# Ученик Удава

Евгений Жироухов

У героя повести «Ученик Удава», молодого аспиранта, «московского бамбука», ставшего невольно подручным подпольного миллионера, жизнь напоминает две параллельные прямые, которые стремятся к пересечению в перспективе дальнейших размышлений о смысле бытия.

## Глава первая. Начало баллады

1.

На рынке рабов было пусто. Петька прошёлся по вытоптанной площадке среди кустов чепышника, похлёстывая веточкой по голенищам своих кирзачей с блатными отворотами. Что ж, в этот сезон приехал поздновато. Степную братву разобрали уже другие чилижные бригадиры, капитаны степных пиратских команд.

И тут из кустов хриплый, спитой голос возопил с восторгом: – Петруха! Я же говорил, что не зря дожидаемся… Вылазь, братва! Навстречу Петру выбрались из кустарника, радушно раскинув нараспашку руки, парочка «гвардейцев» из его прошлогодней бригады – Утюг и Ильяс. – Хе-е! – громко хмыкнул Утюг. – А мы только тебя и ждали. Другим не продались – ждали, что ты приедешь.

Петька стоял, похлопывая прутиком, тоже широко улыбался во весь рот и покачивал головой в ковбойской шляпе. – Расценки те же? – по-деловому спросил Ильяс. – А для моих гвардейцев – даже с решпектом, – смеясь, ответил Петька, радуясь появлению этих двух чумазых мужиков, как встреченным внезапно родственникам. – Где стоим? – улыбаясь своей мощной, как у каменной бабы, физиономией, спросил Утюг. – Пока ищу. Пока не нашел. – ответил Петька. – Полную бригаду потом наберу… Пока будете со мной по среднему тарифу – этак тюков десять за день… – О-о-о, – сразу разочарованно заохал Утюг. – Такой деньга – ищи другой рабочий. – Согласны, что там! – твёрдо объявил Ильяс, и Утюг после этих слов тоже соглашающее закивал кудлатой башкой, коротко сказал: «Якши!».

Утюг вдарил своей пятернёй по ладони Петра. Обернувшись, позвал ещё кого-то из кустов чепышника. Из кустов, сильно покачиваясь, выбрался изрядно тощий, фитилястого роста парень европейской наружности. Пётр взглядом военного вербовщика оценил кандидата и решил, что кандидат этот больше трёх дней на чилижных плантациях не выдержит – но для первичных хозяйственных работ на первое время подойдёт. – Лёлик, – представил парня Ильяс. – Хороший пацан. Возьмёшь?.. Он, конечно, новичок. Но, может, сгодиться на подхвате? Ему совсем в жизни плохо… Знаю я твой капитализм – но Лёлику совсем в жизни плохо. А? – Поехали, – согласился Петька.

Ильяс слыл умницей и к его словам следовало прислушиваться. В этом Пётр убедился ещё в прошлый сезон. Ильяс, интеллигентный лицом и щупловатой фигурой, тем не менее, мог работать ударно, выдавать двойную от установленных стандартов норму. Из разных разговоров в бригаде Петр был осведомлён, что Ильяс несколько лет назад работал инженером в областном автосервисе, чуть ли даже не главным инженером. Но по непонятным причинам взял и «ушёл в бичи».

На потрёпанных «Жигулях» Петька гнал по трассе, обдуваемый горячим воздухом казахстанских степей. В салоне мирно похрапывали его навербованные работяги. Полтораста километров от областного центра, потом – ещё шестьдесят просёлком до разбитого в степи лагеря бригады, состоявшего пока из одной палатки.

2.

У палатки с грустным видом верной собаки, оставленной надолго без хозяина, сидел Алик-тракторист и что-то варил в котелке на убогом костерке из веток чилижного кустарника. именно этого кустарника и предстояло Петьке найти в таком промышленном масштабе, чтобы хватило бригаде на пятимесячный объём работы, или, хотя бы, на двухмесячный, или, хотя бы, на месячный – а потом перекочёвывать в другую местность всем лагерем, точно цыганским табором, в поисках удачи, которой всегда больше там, где ещё не были. От найденных бригадиром чилижных «кулиг» зависел заработок бригады, собственно рентабельность этого степного дела, похвала «шефа» и, в конечном итоге, «расчёт по конечному результату» самого бригадира и его «верного пса», тракториста Алика.

Тоже обрадовавшись старым знакомым, Алик радушно полез с ними обниматься. Потом критически покосился на фигуру незнакомца Лёлика, хотел сразу же вслух его забраковать, но бригадир цыкнул, и Алик привычно заткнул свой фонтан самоуверенности.

Бригадир Алика так и воспитывал: чтобы тракторист, собирающий у братвы дневную выручку и определяющий стандарт качества, был как палач – а сам Петька – как судья для всей бригады, символ честности и справедливости. Именно этому и учил самого Петра «великий и мудрый Шеф». – Вон там, – сказал утомлённым голосом Петька и ткнул пальцем в направлении трёх куч различного барахла, выгруженного вчера с двух Камазов. – Берите одну большую палатку на всех, одеяла, спальники ну и всю другую требуху, что найдёте… Короче, пока тут располагаемся, а завтра поеду рыскать фронт работ. Ваш тариф – десять тюков с завтрашнего дня и пойдёт… Хотя и работы особой пока вам и не будет. Копите силы для трудовых рекордов.

Роясь в куче «имущества», выбирая что получше, Утюг критически ворчал, как Попандопало над сундуком награбленного барахла. Потом мужики небрежно, «на время, пока» растянули палатку с провисающим пологом, заползли внутрь и буквально через минуту раздался знаменитый храп Утюга, от которого, говорили, разбегались в страхе степные волки.

Петр со своим трактористом посидели ещё чуток у затухающего костерка и тоже полезли в палатку. Уткнулись носами в тряпьё, сохранившееся с прошлых сезонов, пахнущее плесенью, мышами и тараканами.

Вокруг всю ночь прыгали тушканчики и цвыркали одуревшие от весны чеканы.

3.

Утром Пётр вылез из палатки совсем не отдохнувшим, с онемевшими мышцами и хрустом в суставах. «Отвык, – подумал он, морщась, – Скоро привыкну к этой треклятой степной романтике…». Он потянулся всем телом, втянул в лёгкие запахи степи и оглянулся вокруг.

Вот она – опять степь… В первый свой сезон, пять лет назад она показалась ему прекрасной в своей необъятности, пахнущей коктейлем степных экзотических запахов, этакой ласковой природной натурой, точнее, натуральной природой, а не как с телеэкрана «Клуба кинопутешественников». Ну разве учуешь такой первозданный дикий воздух на московских улицах-проспектах… Да, поначалу она, степь показалась «московскому бамбуку» прелестной экзотикой – но уже через месяц она, степь, обернулась злобной фурией. Завывала по ночам в, казалось бы, полной тишине в периоды новолуния необъяснимыми наукой ультразвуками. И эти звуки унисонили с паническим воем шакалов. Она, степь, таилась своими суховеями, несущими порывами секущий стеклянный песок, сдирающий наждаком краску с автомобильной поверхности и обтачивающей за два-три года телеграфные столбы, точно карандаши. Она, степь, выглядела вечной, как космос в своей первоначальной дикости. Её, степь, нельзя покорить, ей можно только подчиняться. Как древнему шаману, которого считаешь шарлатаном – но всё равно боишься.

В этот сезон – пятый на боевом счету Петра – выехали позднее обычного, аж в начале июня. Что-то не ладилось у шефа с финансами. Как, впрочем, и во всей стране в этот период истории. Шеф изредка появлялся перед своими «шестёрками» с глазами, выпученными, как у рака, опущенного в кипяток. Орал, не объясняя причины своей злости, швырялся со своего стола разными канцелярскими принадлежностями, самого верного из своих «шестерных», лысого Толяна, пнул ботинком в задницу, чтобы тот не торчал на «маршруте бешенства». Пётр, в статусе козырной «шестёрки» сидел молча в углу кабинета в позе мыслителя, которому вообще не хочется ни во что вмешиваться, который очень устал и которому абсолютно наплевать на грядущие «большие миллионы». Пропал у него этакий жизненный азарт – и стало всё неинтересно.

Уже почти месяц. После того как развёлся с женой. Развёлся вмиг, по секундному решению, под психом от очевидных фактов. Сказал: «Развод!». Жена – без психа, но также под тяжестью очевидных фактов – сказала тихо: «Ладно».

И Петьке не хотелось в степь до изжоги в сердце. Как она, степь, уже высосала и выжгла соки организма, будто почву, на которой только что буйствовали жёлто-красные поля тюльпанов – и вдруг превратилась в безжизненный песок.

Но Петькин участок в делах шефа приносил основной доход бюджету фирмы. Хотя сам шеф таких показателей вслух не констатировал, и даже, наоборот, утверждал, что незаменимых не бывает. Однако, как-то раз убедился в обратном, поставив параллельно в Петькиной степи ещё одну бригаду под бригадирством лысого Толяна. Четыреста процентов выигрыша от вложенного капитала не получилось – получилось чуть-чуть покрыть рентабельность эксперимента.

Шеф тогда, после своих подсчётов на обрывках бумаги, посмотрел на Петра, как удав на не подчиняющего гипнозу кролика. «Удав» был не тупой – но что-то не укладывалось привычной схемой в голове «удава». Шеф не верил в честность как существующую категорию в денежных делах. Честность для шефа, как аннигилятор, как клавиша «стереть», для всех его жизненных принципов. Честность для «удава» непонятна – а всё непонятное для «удава» опасно.

Вот когда лысый Толян хвалился каким-нибудь своим финансовым манёвром, в котором он «чисто хитростью» добыл несколько нулей в копилку шефа, тогда шеф благосклонно шлёпал Толяна по лысине и говорил с утробным смешком: «Ой, молодчага!».

Петьке шеф не говорил «Ой, молодчага!» и даже ни разу не хвалил. Но никогда и не орал на него в бешенстве. Когда шеф злился на Петьку за какую-нибудь промашку или самоуправство, он только шипяще молчал, таращил прозрачные глаза и вертел головой.

## Глава вторая. Знакомство с Удавом

4.

С шефом жизнь познакомила случайно. Как говорится – пить меньше надо. По пьянке всякий там метаморфоз личности и происходит.

Будучи не очень примерным аспирантом в институте народного хозяйства, именуемый в народе «плешкой», Пётр в тот период своей жизни вымучивал диссертацию под громким заголовком «Хозрасчёт – как рычаг социалистической экономики». Внутри Петькиной души мыслящий свободно экономист называл диссертацию иначе – «Хозрасчёт – как основа экономических отношений».

Какой уж там «рычаг» – так это и половой инстинкт можно назвать рычагом развития цивилизации. Запутавший экономическую логику Адама Смита фантазирующий от безделья Карл Маркс своими «классовыми противоречиями» мог и таблицу умножения Пифагора превратить в манифест пролетариата. Бездельники по жизни, страдающие избытком фантазии от излишков свободного времени, всегда ищут какие-нибудь «противоречия» для оправдания собственной лени. А потом ещё и потомки такого лентяя Гением и Пророком назовут и такого натворят… что у «первоисточника» и фантазии бы не хватило представить «конечный результат».

Иногда, в недолги минуты размышления над диссертацией Петру казалось, что он формулирует и доказывает неминуемую гибель плановой системы экономики социализма, которая возможно уже и до него доказана кем-то там, на «Западе». Возможно такие работы и есть в закрытых фондах научных библиотек, но к которым допускают лишь с профессорским званием, когда индивидууму с уютом в жизни уже не хочется «ломать устои».

Остерегаясь от возникающей в мозгах крамолы, Петька чуть ли уже не кричал своим мыслям «чур-чур меня», забрасывал свои черновики в стол и шёл общаться с конкретными могильщиками капитализма на «Москва-Товарная». Тем более, что аспирантских ста рублей катастрофически не хватало даже на молоко годовалой дочке.

Могильщики капитализма, уставшие от своей исторической роли и тяжёлого физического труда, после каждого разгруженного вагона солидарно скидывались в общий котёл из заработанного и наворованного. Потом дома ругалась жена, ночью ныли натруженные мышцы, а диссертация вызывала отвращение, как лозунги «Слава КПСС».

Научные руководители, видимо, сделав выводы из визуальных наблюдений и представляемых изредка анонсов о движении в работе над диссертацией, предложили Петру научную командировку на Уралвагонзавод. Там, мол, говорили ему на кафедре, один коллектив одной бригады одного цеха уже практикует хозрасчётные отношения.

На режимном заводе, в цехе ширпотреба, в каптёрке бригадира хозрасчётной бригады Петька пропьянствовал целый месяц. А напоследок, уже сидя с бригадиром в ресторане, этот бригадир всучил «исследователю» пакет с деньгами, сумма которых, когда Пётр их пересчитал в гостинице, равнялась его годовой аспирантской стипендии.

Петька понял, что это взятка – за то, чтобы «исследователь» не раскрывал перед широкой общественностью конкретные «рычаги» хозрасчёта. Практика подтвердила теоретические мысли аспиранта. Если народу не мешать со стороны государства, народ и себя обогатит, и ресурсы сохранит, и государству кое-что достанется. Только жадным не надо быть. И народу, и государству.

А вот что надо сделать, чтобы «не быть жадным», Петька размышлял на обратном пути уже сидя в полупустом вагоне-ресторане. Заканчивая поллитру «Армянского», Петька спросил добродушно, в тяге к общению проходившего мимо мужика, даже не всматриваясь в его внешность: – А вы знаете, что хозрасчёт – смерть социализма? Во-о-обще…

Тот остановился, потом присел за столик, уставившись на Петра взглядом голодного удава. Тут же щёлкнул пальцами, подзывая официанта. Без слов, ткнув в стоявшую на столе бутылку, показал официанту этот же палец, затем этим же пальцем обозначил жест «мигом».

Заплетающимся языком Петька долго рассказывал ему про своё видение социалистической экономики, а незнакомец слушал его, не перебивая, и глаза его туманились, как у сытого удава.