# Ведьмино яблоко раздора

Алина Егорова

Санкт-Петербург. Двумя месяцами ранее

Петербург встретил Антониса ледяным дождем с порывистым ветром, пронизывающим насквозь. Дождь хлестал греческого гостя по высокому открытому лбу, и ему казалось, что холод пробирает его до костей. Отправляясь в Россию, Антонис взял с собой теплые вещи: шерстяную шапку, шарф, спортивную куртку на подкладке, зимние перчатки. И все равно замерз. Антонис никогда раньше в Петербурге не был. Он много слышал о том, какой это красивый, элегантный город, сколько в нем памятников архитектуры; слышал и то, что город называют Cеверной Венецией из-за большого количества водоемов и мостов. Перед отправлением полистал путеводитель с яркими фотографиями, представляющими город во всей красе. Мосты, фонтаны, музеи, храмы, фонари – все стоило посмотреть. Мостам в путеводителе уделялось особое внимание. Их в Петербурге много и на любой вкус: величественный Дворцовый, помпезный Троицкий, строгий Петра Великого, уютный Банковский. Больше всего Антонису понравился вид разведенного моста: чуть разбавленное алыми полосками заката темно-синее небо и два огромных крыла, склоненные над шпилем Петропавловской крепости. Он решил, что непременно должен увидеть это великолепие.

В первый же день своего пребывания в Петербурге, когда по какому-то недоразумению выглянуло солнце, Антонис сдуру пошел на набережную. Пока он туда добирался, солнце исчезло. Затянутое низкими тучами серое небо пролилось моросящим дождем. Мост был тот же самый, что и в путеводителе, те же набережная и крепость – все было на месте, только не яркое и красивое, а блеклое и невзрачное. А еще холодный ветер, оказавшийся на набережной ледяным. Его вмиг просквозило; изнеженный южным климатом организм не вынес над собой такого издевательства, и Антонис свалился с простудой.

Лежа в гостиничном номере, Антонис смотрел через оконное стекло на мрачное от дождя небо. Мелкий противный дождь. Казалось, в этом городе он не прекращается никогда. Петербург ему уже не нравился. Посещать музеи расхотелось, чтобы любоваться архитектурой по такой погоде, надо было быть ненормальным. Лучше уж в тепле посидеть, а архитектуры и в Греции хватает.

Культурная программа Антониса завершилась, но возвращаться на родину он не торопился – здесь ему еще предстояло одно дело. Он включил ноутбук, открыл фото, затем файл с данными.

Ярослава Лакришева, двадцать шесть лет, улица Алтайская, дом 24, квартира 16. Кроме нее, в квартире никто не зарегистрирован. Это позволяло надеяться, что девушка живет одна, и может быть, у нее нет бойфренда. Насчет последнего Антонис усомнился: с таким прекрасным лицом – это вряд ли. Одна только ямочка на подбородке чего стоит!

Фотографию Ярославы Лакришевой Антонис скопировал с ее страницы на фейсбуке. К его великому сожалению, девушка оставила там о себе очень мало информации и никогда не бывала онлайн. Паспортные данные Ярославы он добыл, полчаса копания в Интернете – и готово, а вот подробности ее личной жизни там, увы, отсутствовали.

Будучи штурманом, Антонис привык подходить к делу обстоятельно, с хорошо продуманным планом действия, в котором учитывались все детали и различные повороты событий, чтобы при любых обстоятельствах иметь возможность мгновенно сменить курс.

Он приступил к разработке плана, главным пунктом которого являлась цель. Пока, кроме цели, Антонис не знал ничего. Он записал ее отдельно и выделил жирным шрифтом – одно короткое слово, конечный пункт его маршрута. Маршрут может меняться сколько угодно, а конечный пункт – нет. Нужно продумать несколько траекторий движения к нему, с отклонениями и пересадками. Сколько будет отклонений от курса, Антонис не знал, все зависело от обстоятельств. Возможно, в пути придется даже развернуться на сто восемьдесят градусов – в его летной практике бывало и такое, но он точно знал, что в конечном итоге к цели придет. Как скоро это случится – во многом зависело от его мастерства и от точности расчетов. А для расчетов нужны данные, поэтому он решил прежде всего приступить к их сбору.

Ленинградская область, поселок Разметелево. Январь

Дарья Альбертовна с утра крутилась по хозяйству как белка в колесе. Новогодние выходные – хуже будней: в доме становится столько грязи, что только и успевай убирать. А одуревшие от безделья домочадцы постоянно путаются под ногами и мешают. Помощи от них не дождешься, а если что-нибудь и сделают, то так, что лучше бы и не брались вовсе – все равно придется переделывать. И зачем они сюда, на дачу, приехали, спрашивается? Сидели бы в городе: что там телевизор целыми днями смотрели, что тут теперь от экрана не отходят.

В свои пятьдесят шесть лет Дарья Альбертовна была довольно бодрой женщиной, избежавшей многих болячек, которые неминуемо настигают большинство людей, чей возраст перевалил за полтинник. Крепко сбитая, с широкими бабьими бедрами и пышной грудью, с сильными руками бывшей тяжелоатлетки, проницательным взглядом на неожиданно миловидном, круглом лице, Дарья Альбертовна имела репутацию женщины, с которой лучше не спорить, – все равно останешься в дураках, еще и нервы себе испортишь и время потеряешь. Домашние с ее мнением всегда считались и если ей иногда перечили, то только из упрямства, зная, что в любом случае последнее слово останется за ней. Лишь один член семьи Лакришевых позволял себе роскошь поступать по-своему, плюя с высокой колокольни на мнение Дарьи Альбертовны, – ее мать, Аида Серафимовна. Аида Серафимовна в прошлом блистала на сцене Минского драматического театра, а ныне вела скучный образ жизни пенсионерки. Несмотря на свой почтенный возраст, старушка не терпела к себе обращения по имени-отчеству, а также не допускала, чтобы ее называли мамой, бабушкой и уж тем более прабабушкой. Поэтому даже правнук Аиды Серафимовны, восьмилетний Дениска, называл ее Аидой. Выйдя на пенсию, бывшая актриса не переставала давать представления. Окружающие постоянно становились зрителями ее спектаклей. Аида мастерски исполняла роль тяжело больной, а иногда и умершей, которая после приезда бригады «Скорой помощи» чудесным образом воскресала. Аида Лакришева к старости стала слаба на голову, и у нее часто случались провалы в памяти. Или это была всего лишь ее очередная роль – понять было сложно. Во время своих припадков она становилась совершенно невыносимой, чем доводила до белого каления дочь, вынужденную ее опекать. Дарья Альбертовна от ее выходок сама начинала сходить с ума. Она пила успокоительные капли, ругалась, но ничем не могла исправить ситуацию и продолжала нести нелегкий крест – ухаживать за престарелой матерью.

– Опять Богу душу отдала! – вздохнула Дарья Альбертовна. – Когда же все это закончится?! Уже и с декорациями помирать начала, в следующий раз оркестр пригласит!

Она не без раздражения посмотрела на диванчик, где с неподвижным взглядом, направленным в потолок, лежала Аида, в ногах которой небрежно лежали четыре бордовые розы. Дарья Альбертовна подошла к холодильнику, достала оттуда сметану и вернулась в комнату.

Веранда имела отдельный вход; там стоял диван, журнальный столик и старый холодильник, вынесенный из кухни после приобретения нового. На веранду мало кто заходил, только хозяйка дома, когда ей нужно было наведаться к холодильнику. Потенциальных зрителей набралось бы немного, поэтому выбор места для «умирания» Дарье Альбертовне показался странным. Но все равно она не стала беспокоиться по поводу кончины матери. «Голод – не тетка. К ужину оживет», – решила она.

Но ни к ужину, ни к более позднему времени Аида в общество, которое к ночи поредело, не вышла. В доме остались только Дарья Альбертовна и Дениска, а его мать Томила со своей сестрой Ярославой и дядей Русланом уехали в город. Руслан Альбертович откланялся раньше остальных – сразу же после ужина, а Томила и Ярослава немного задержались.

Дарья Альбертовна ничуть не расстроилась отъезду родственников, напротив, это событие ее очень даже порадовало: в доме стало тише, и у нее как у хозяйки убавилось хлопот. Аида не досаждала своими причудами, притихнув на веранде. Вот только Дениска доставлял беспокойство шумными играми. Угомонился бы он – совсем была бы красота. Она давно мечтала приобщить внука к рисованию, лепке, моделированию, пазлам – к любому занятию, предусматривающему тихое сидение на месте. Покупала фломастеры, раскраски и всевозможные настольные игры, но Дениска не проявлял к ним никакого интереса, предпочитая беготню.

– Ты здесь будешь ночевать? – тихо спросила Дарья Альбертовна мать.

Перед тем как улечься в постель, хозяйка обошла дом и заглянула на веранду. Ей никто не ответил, но Дарья Альбертовна этому не удивилась – время было поздним, так что Аида вполне могла уже уснуть. Не включая свет, она подошла к дивану и, отодвинув в сторону цветы, укрыла мать пледом.

Утром Дарья Альбертовна опять принялась хлопотать по хозяйству. Нужно было вымыть рамы и подоконники с внутренней стороны, на которых собралась пыль, выгладить белье и перебрать вещи в комоде, выбросив оттуда старье. В доме заметно похолодало из-за того, что хозяйка на ночь убавила мощность радиаторов. Она считала, что спать нужно в холодном помещении, да и экономия выходила на электричестве приличная. Подрагивая от холодка, она надела поверх сатиновой сорочки в горох махровый халат, сунула ноги в мягкие тапки с озорными собачьими рожицами и пошлепала умываться. За окном падал пушистый снег, покрывая двор новыми сугробами. «Снова дорожки чистить!», – недовольно подумала Дарья Альбертовна. Накануне она их уже чистила, и вот теперь снова придется браться за лопату. Дармоеды (так хозяйка называла свою родню) убирать снег не хотели – им он не мешал, и Дарье Альбертовне ничего не оставалось, как убирать его самой. Она машину не водила, и ей снег мешал меньше остальных – чего там перешагнуть через сугроб? Но Дарья Альбертовна, во-первых, любила порядок, а во-вторых, не допускала, чтобы у кого-нибудь из соседей появился хоть малейший повод отозваться о ней как о плохой хозяйке. Соседей в их дачном поселке зимой было немного, да и те не проявляли особого любопытства до чужих дел – все жили сами по себе. Разве что Сазоновы иногда заглядывали во двор, но и то больше по привычке, чем из интереса.

На завтрак Дарья Альбертовна, как обычно, собиралась приготовить овсяную кашу. Она ее варила на молоке, а не на воде, как рекомендовали диетологи. На молоке каша получалась вкуснее, хоть и более калорийной. Дарья Альбертовна не беспокоилась за свою талию, давно затерявшуюся на ее плотном теле, и предпочитала здоровое питание голодному пайку. Мнение членов семьи не учитывалось. У хозяйки по поводу меню разговор был коротким: кому не нравится, тот может не есть. Она не церемонилась даже с внуком. Впрочем, мальчик в отношении еды был некапризным и ел все подряд, что отражалось на его упитанной мордахе.

На кухне Дарью Альбертовну ждало легкое разочарование – молока в пачке оказалось на самом донышке, и на кашу его явно не хватало. Вспомнив, что в старом холодильнике есть запасы концентрированного молока, она решила приготовить кашу на нем.

Осторожно открыв дверь, чтобы не разбудить мать, Дарья Альбертовна просочилась своим мощным корпусом на веранду. Представившее зрелище ее разозлило. Это было уже слишком! Аида лежала на диване в той же позе, что и накануне, и по-прежнему сверлила стеклянным взглядом потолок.

– Епишкина мышь! Актриса из погорелого театра! – проворчала Дарья Альбертовна, холодея от дурного предчувствия. Она подошла к матери и заглянула ей в лицо. Затем коснулась бледного лба.

– Мама! Ты это что?! Эй, ты на самом деле, что ли… – у нее язык не повернулся произнести слово «умерла».

Дарья Альбертовна бросилась к телефону. Она все еще надеялась, что это очередной дурацкий розыгрыш Аиды. Сейчас, как это уже было не раз, приедет «Скорая», осмотрит «больную» (разговаривая с диспетчером, Дарья Альбертовна в таких случаях всегда говорила, что ее матери плохо с сердцем), и Аида оживет до следующей своей «кончины».

Хорошо знакомый по прошлым вызовам врач-кардиолог Иван Ефимович неторопливо проследовал на веранду. С момента вызова прошло уже больше часа, поэтому, как он рассудил, лишние полторы минуты ничего не решат – если больная ждала все это время, она подождет еще, ну а если не дождалась и отдала концы, то медицина тут бессильна.

– «Скорая помощь» называется. По три года вас ждать приходится! – не удержалась хозяйка от замечания.

Врач ничего не ответил. Он сочувственно посмотрел на Дарью Альбертовну, понимая, как нелегко ей с пожилой матерью.

– Медицина здесь бессильна, – произнес он, взглянув на Аиду. Он ловко проделал какие-то манипуляции и добавил: – Почти сутки прошли. Что же вы зря бригаду гоняете? У меня и без вашей покойницы вызовов хватает.

– Как же это? Она ведь еще вчера… – осеклась Дарья Альбертовна, моргая светлыми, как солома, ресницами. Она вспомнила вчерашний день и поняла, что на этот раз Аида представление не разыгрывала.

– Что с ее шеей? Откуда эта борозда? – спросил кардиолог.

– Какая борозда? – хозяйка изумленно уставилась на расстегнутый ворот домашнего платья Аиды. На шее, там, где раньше висел на шнурке ключ, зияла фиолетовая полоска.

– Наверное, мама за что-нибудь зацепилась, – неуверенно ответила Дарья Альбертовна. Она была неглупой женщиной и сообразила, к чему он клонит. Врач считает, что кто-то поспособствовал появлению борозды на шее матери, и он должен сообщить об этом в полицию. «Этого еще не хватало!» – рассердилась Дарья Альбертовна.

– Зацепилась, говорите? – с сомнением произнес эскулап. – За что, позвольте полюбопытствовать? Может, она на шее носила дорогую подвеску и ее у нее кто-то сорвал?

– Какую там подвеску?! Обыкновенный ключ на шнурке, – сказала Дарья Альбертовна и осеклась – про ключ говорить не стоило.

– Ну вот, выходит, что на ключ позарились. Я вынужден уведомить об этом компетентные органы.

– Ну, послушайте, Иван Ефимович! Мама страдала сердечной недостаточностью. Вы же часто к нам приезжали и сами все знаете. Зачем к смерти старушки привлекать полицию? Нам, ее родственникам, и так плохо, у нас горе, в конце концов, и вот по вашей милости нам еще придется по допросам таскаться. Я всегда знала, что для врачей люди – мусор. Ничего святого у них нет! – сказала с пафосом Дарья Альбертовна, надеясь пронять речами кардиолога, но это ей не удалось.

– Семен! – обратился он к фельдшеру. – Вызывай труповозку. И полицию.

* * *

– Смерть наступила вчера, около четырех часов дня. Причина смерти – сердечный приступ, – сообщил криминалист.

– Вот и чудненько. Значит, труп некриминальный, – не без удовольствия прокомментировал оперативник Леонид Зозуля.

– Я бы не торопился с выводами. На шее у трупа след, оставленный тонким шнуром, вероятнее всего, из капрона. Старушку могли напугать, что спровоцировало инфаркт. Скажем, хотели задушить, но не успели – она скончалась от разрыва сердца.

Леня вздохнул. Этого и стоило ожидать – врач «Скорой помощи», по чьей милости они и приехали в этот дом, сказал то же самое: Аида Серафимовна Лакришева умерла от сердечного приступа, который мог быть спровоцирован испугом. Если бы не сиреневая борозда на шее потерпевшей, то можно было бы списать смерть старушки на ее слабое сердце. Как ни крути, а придется либо искать убийцу, либо доказательства отсутствия состава преступления, что в данном случае не легче.

– Что это был за ключ, о котором упомянул доктор? – спросил Тихомиров у Дарьи Альбертовны, которая нервно переминалась с ноги на ногу. Услышав голос следователя, женщина вздрогнула. Ну, Ефимович! Ну, старый хрыч! И про ключ не забыл милиционерам доложить. Недержание у него – язык за зубами не держится!

– Ключ как ключ, обычный такой ключ, – неопределенно ответила она.

– Почему ваша мать носила его на шее, а не, скажем, в сумке, как все дамы? – допытывался Илья Сергеевич.

– На шее надежнее, а из сумки спереть могли.

– Логично, – хмыкнул следователь, вспоминая, как в детстве сам носил ключи на шее, только не потому, что их могли украсть, а чтобы самому не посеять. – Значит, не исключено, что Аида Серафимовна страдала провалами в памяти или слабоумием, раз вешала ключ на шею, как ребенок, – отметил он про себя. Тихомиров не раз видел таких старушек, как Аида Серафимовна, чтобы сделать надлежащие выводы. – От какой двери был ключ? – спросил он.

– Ни от какой, – буркнула Дарья Альбертовна и уставилась в ясные глаза дотошного следователя. Говорить, от чего этот ключ, ей очень не хотелось, ибо она понимала, во что это может вылиться. Но выхода у нее не было – все равно докопаются. – Это был ключ от сейфа, – обреченно ответила она.

Услышав столь немаловажную подробность, вся следственная группа замерла и обратила внимание на Дарью Альбертовну, отчего той сделалось совсем не по себе.

– И где он теперь? – последовал вопрос Тихомирова после некоторой паузы.

– Не знаю. В доме я нигде ключа не находила.

– Вы хорошо искали?

– Хорошо. У меня в доме всегда порядок и ни одна вещь не на своем месте лежать не будет, даже соринки нигде нет, а вы говорите «ключ», – гордо заявила хозяйка.

Вокруг и в самом деле был идеальный порядок, даже тапки погибшей у кровати стояли ровненько, немного заступая с краешка набивного коврика.

– Аида Серафимовна аккуратно складывала свои вещи? – поинтересовался следователь, обратив внимание на тапки у кровати.

– Угу. Как же! Разбрасывала, где хотела. А ты ходи за ней следом и убирай!

– То есть это вы тапки так ровно поставили? А говорили, что ничего не трогали.

– Я и не трогала. Просто убрала на место, – недовольно заметила Дарья Альбертовна. Ей не понравилось, как с ней разговаривает следователь. Пришел к ней в дом в грязных ботинках и еще диктует, что ей трогать, а что нет.

– Может, вы еще что-нибудь «убрали на место»? Вспоминайте, это важно.

– Да ничего вроде. Мама легла не раздеваясь, поэтому все вещи были на ней. Вот только тапки сбросила. Ну еще, когда вечером я маму укрывала, цветы немного сдвинуть пришлось, чтобы не помять.

– Кстати, откуда розы и почему их четыре? Букет был в доме или его кто-то принес?

– Не знаю. Я сразу даже об этом не подумала. Мама любила цветы, и они часто бывали у нас в доме. Она их сама себе заказывала по телефону, как будто бы от поклонников. Но это обычно происходило в городской квартире, а здесь… А правда, откуда взялись цветы? – спросила Дарья Альбертовна следователя, словно он знал ответ. – Может, мама на дачу заказала себе букет. А что, Разметелево от города недалеко. Приехал курьер и убил ее.

Илья Сергеевич только вздохнул – неизвестно откуда взявшиеся розы своим траурным количеством явно указывали на недобрые намерения дарителя. Вряд ли преступление совершил случайный человек вроде курьера. У него должны были быть какие-то связи с погибшей.

– Услугами какого цветочного салона обычно пользовалась Аида Серафимовна?

– Да разных. Чаще всего «Фанфан-тюльпан» и «Романтик».

– Цветы обычно доставляют в упаковке и оставляют квитанции. Вы их не находили?

– Нет вроде, – помотала головой хозяйка.

– Вот что у нас получается. Вполне возможно, что она не сама легла на диван, а ей помогли. И цветы сверху положили. Вспоминайте, где лежали ее тапки?

– Около кровати валялись. Один тут, другой – там, – указала Дарья Альбертовна в разные места. – Мама всегда так разувалась – небрежно сбрасывая обувь с ног. С одеждой дела обстояли так же. Это из-за того, что она когда-то играла китайскую принцессу, которая раздевалась, а за ней шли слуги и подбирали вещи. Спектакль прошел лет тридцать назад, а я до сих пор вместо прислуги ее шмотье подбираю. Подбирала, – поправила себя Дарья Альбертовна, горестно вздохнув.

– Ясно. Помогли преступнику скрыть улики. Может, вы еще отпечатки пальцев отовсюду стерли? Пыль когда в последний раз протирали? – строго спросил Илья Сергеевич.

– Перед Новым годом, во время генеральной уборки. На веранде чисто обычно, вот я и не протирала.

– Ну слава Богу. Что там с отпечатками? – обратился Тихомиров к эксперту.

– Не густо. Но кое-какие есть, – отозвался тот.

– Где сейф, от которого был ключ у Аиды Серафимовны, и что в нем хранится? Он в этом доме? Нам надо его посмотреть.

– Сейф в нашей квартире, в городе. Обычно мы там живем, только на праздники на дачу приехали. А что хранится? Да как бы это сказать… – замялась хозяйка, прикидывая, во что обойдется ей ложь и во что правда. – Вещица одна семейная. «Яблоко раздора».

* * *

В этой квартире на Песчаной улице кроме Дарьи Альбертовны и Аиды проживали еще трое: Томила со своим сыном Денисом и ее младший брат Владимир. Когда следственная группа вошла в квартиру, там находились все ее жильцы, кроме Дениса и почившей Аиды Серафимовны. Мальчика спешно отправили к тетке, чтобы оградить его нежную психику от общения с полицией. Дарья Альбертовна отвезла Дениса Ярославе, а затем вместе со следственной группой поехала домой показывать сейф. Как только они всей толпой ввалились в просторную прихожую «сталинки», в ней сразу стало тесно. У входа топталась испуганная Томила – ее не предупредили о приезде полиции и она стояла с плохо уложенными волосами и в некрасивом халате из застиранной байки. Утром, еще до приезда на дачу следственной группы, ей позвонила Дарья Альбертовна и сообщила о смерти Аиды. О том, что по этому поводу будет возбуждено уголовное дело, тогда известно еще не было. Сейчас Томила не понимала, что происходит.

– Тихомиров Илья Сергеевич, следователь прокуратуры, – представился один из вошедших, статный породистый мужчина около сорока лет.

– Томила Пеганова, – представилась Тома, смущенно отводя глаза. Мужчина был в ее вкусе, и если бы не его профессия, обещавшая неприятности, ее фантазия тут же нарисовала бы романтическое свидание с этим красавцем, перетекающее в счастливую совместную жизнь. Но, несмотря на то что Тихомиров явился отнюдь не с личным визитом, перед глазами Томы нет-нет да возникал вечер при свечах и просачивались в голову картины последующей семейной идиллии, отчего ей стало совсем неловко и стыдно за свой «разобранный» вид.

– Мам, что же ты не предупредила, что не одна приедешь? А то у нас не убрано…

– Так убрала бы! – перебила ее Дарья Альбертовна. – Целый день дома сидишь, тряпку в руки не возмешь.

– Я сейчас! – ринулась Тома в комнату, обрадовавшись предлогу, но не за тряпкой, а чтобы привести себя в порядок.

– Никуда не уходите, – приказал Илья Сергеевич. – Кто-нибудь еще дома есть?

– Да, брат, – ответила Томила.

Володя, как обычно, сидел за компьютером. Он ничего не слышал в своих наушниках, неотрывно глядя на экран, где разворачивались нешуточные боевые действия. Молодому человеку не было никакого дела ни до преждевременно вернувшейся с дачи матери, ни до кончины бабушки, ни до визитеров, он был занят важнейшим делом – прохождением пятого уровня игры «Покорение Джомолунгмы». Пятый уровень, он же последний, удалось пройти только двум игрокам в городе, двенадцати в России и тридцати четырем в мире. Если он пройдет, то станет тридцать пятым. Тридцать пятый – это очень почетный титул, которым можно гордиться.

Оторваться от игры ему все же пришлось. Вошедший незнакомый мужчина без лишних церемоний отключил питание на сетевом фильтре, отчего экран мгновенно погас. Сколько раз мать пыталась вытащить его из-за компьютера, а все тщетно! Ничего не помогало: ни просьбы, ни угрозы, ни шантаж – что бы ни произошло, Володя продолжал таращиться в экран, на любую просьбу раздраженно отвечая «щас». Оказалось все просто: одно движение – и парень вернулся в реальность, по крайней мере, он отвел взгляд от экрана и был готов слушать.

Володя изумленно уставился на оперативника, пытаясь понять, кто он и чего ему надо, а также почему он чувствует себя хозяином положения. Так жестко дома с ним никто не обращался.

– Капитан Зозуля, – протянул удостоверение Леонид. – Прошу взять паспорт и выйти ко всем в гостиную.

Володя не заставил себя долго ждать. Он давно понял, что выбрасывать коленца можно только перед близкими – никто больше цацкаться с ним не станет, а этот капитан, если начать артачиться, может и по шее дать.

В гостиной на широком диване в ряд сидели Дарья Альбертовна, Томила и соседи из квартиры напротив: Зоя и Петр Суховы. По квартире шныряли чужие люди, один из которых командовал.

– Значит, ключ от сейфа был только один? Вы в этом уверены? – недоверчиво спросил следователь у Дарьи Альбертовны. Та закивала головой.

– Что же, будем вскрывать.

– Но как же?! – привстала с дивана Дарья Альбертовна, пытаясь защитить свое имущество. Она представила, как сейчас вместе с сейфом ей разворотят полстены и намусорят на ковре.

– Андрей, начинай! – велел Тихомиров своему сотруднику, не обращая внимания на протест хозяйки.

Пока Андрей возился с вмонтированным в стену металлическим ящиком, обитатели квартиры и соседи-понятые, затаив дыхание, следили за его действиями. Особенно волнительным момент вскрытия сейфа был для супругов Суховых. До сегодняшнего дня они не знали, что их соседи – богачи, наворовавшие кучу денег. Конечно, они нечто подобное подозревали – даром, что у Дарьи Альбертовны новая шуба из норки, а Аида бриллиантами в ушах щеголяла, да и сын Дарьи – Володя, здоровый бугай, нигде не работает, а его кормить надо. На что же они так широко жили – этот вопрос Зою Сухову мучил давно. А вот, оказывается, на что – на грязные деньжата. К честным людям полиция с обыском не приходит. Теперь-то им хвост прижмут. И поделом!

Дарья Альбертовна сидела как на иголках с застывшей на лице сердитой гримасой. Она уже смирилась с грязью, которую принесли на своей обуви визитеры, и с изуродованной стеной, которую пока что никто и не думал уродовать – Андрей работал аккуратно. Женщина не могла спокойно думать о том, что всю эту малоприятную процедуру наблюдают соседи. А уж они-то по всей округе языками растреплют, такого наговорят – во двор будет неудобно выйти. Дарья Альбертовна искоса посмотрела на довольное лицо Зои и убедилась: как пить дать растреплют!

Томила совсем сникла. Переодеть халат и причесаться ей так и не дали, и теперь приходилось перед чужими людьми пребывать в непотребном виде.

Володя сидел насупившись. Он по-барски вытянул ноги и в знак протеста скрестил руки на груди – проходить пятый уровень теперь придется заново.

– Готово! – сообщил Андрей, открывая сейф.

– Снимите крупным планом, – велел Тихомиров оператору. Следователь заглянул в сейф, но задерживаться около него не стал, давая возможность подойти специалистам.

– Понятые, прошу обратить внимание, – Илья Сергеевич жестом пригласил Суховых приблизиться к сейфу. Услышав команду, соседи с готовностью вскочили с дивана и ринулись к металлическому ящику. К их великому разочарованию, сейф оказался пустым.


– Еще раз вспомните по минутам, что вы делали весь день вчера и сегодня до нашего приезда, – попросил Илья Сергеевич.

Дарья Альбертовна продолжала держаться бодрячком, хотя этот день для нее, как ни для кого другого, уже изрядно затянулся. Казалось, что она двужильная, что было недалеко от истины: чтобы возглавлять их непростую семью, надо быть весьма сильной женщиной – не только морально, но и физически. На вопросы она отвечала коротко и неохотно, но все же отвечала и, как показалось Тихомирову, по мелочам не врала, а по-крупному… Сразу и не поймешь, говорит ли свидетельница правду или нет.

Одновременно были допрошены и другие члены семьи. Картина складывалась следующая. С шеи пожилой женщины был сорван ключ от сейфа, после чего из последнего исчезла фамильная драгоценность – золотое яблоко. Преступление мог совершить любой член семьи, кто был на даче в тот день: Лакришева Дарья Альбертовна, Лакришев Руслан Альбертович, Лакришева Ярослава Руслановна, Пеганова Томила Игоревна. У всех них были ключи от квартиры на Песчаной, хоть Ярослава и Руслан там не жили. Хозяйка квартиры Дарья Альбертовна им доверяла – как-никак родня. Она, может, и не стала бы им оставлять ключи, если бы не Аида – когда в доме пожилой человек, необходимо, чтобы в случае чего родственники имели возможность попасть в квартиру и оказать помощь. Аида умерла днем третьего января. На вскрытие сейфа у преступника были почти сутки. Все фигуранты, кроме Дарьи Альбертовны, уехали с дачи вечером третьего января – Томила с Ярославой вместе, а Руслан уехал один и немного раньше остальных, поэтому ему удобнее всех было забрать драгоценность. Томила вечером покидала квартиру – ходила в магазин, поэтому у Ярославы тоже была возможность незаметно прийти и вскрыть сейф. И Дарья Альбертовна могла приложить руку к преступлению, если не в похищении яблока, то в убийстве матери, а сейф вскрыл ее сообщник, которому она передала ключ. Владимир Лакришев в тот день на дачу не приезжал. По его словам, он все дни сидел дома, изредка выходя за пивом. Его за этим занятием никто не видел, а значит, алиби у него нет. Но то, что родственники не видели его в дачном доме, вовсе не означает, что он там не появлялся. Веранда, на которой было найдено тело Аиды Лакришевой, имеет отдельный вход, и поэтому попасть туда незамеченным находящимися в доме людьми можно. Тогда получается, что круг подозреваемых гораздо шире – проникнуть на веранду и сорвать ключ с шеи Аиды мог кто угодно. Но поскольку дверь городской квартиры открывали только ключами, то человек, вскрывший сейф, не совсем посторонний: либо это тот, у кого есть ключи от квартиры, либо тот, кого впустили хозяева.

Аида Лакришева была хранительницей золотого яблока как самый старший член семьи. Ключ от сейфа был только у нее, и она его упрямо носила на шее. Никто, кроме нее, не дорожил фамильной драгоценностью, все считали блажью владеть дорогой вещью и не получать от этого никакой выгоды – ни моральной, ни материальной. Лежит яблоко, а его ни людям показать, ни самим посмотреть, поскольку Аида не позволяла к нему прикасаться.

Следующим по старшинству был сын Аиды – Руслан Лакришев. Это наталкивало на мысль, что он мог пожелать ускорить приближение того момента, когда станет хранителем. А он нашел бы применение фамильной реликвии, и никто бы ему слова поперек не сказал. А если бы и сказал, то было бы уже поздно. Продал бы яблоко, а чтобы заткнуть рты родственникам, отстегнул им, сколько не жалко – все равно судиться с ним свои не стали бы, так как занятие это хлопотное, и опять же, пришлось бы выносить сор из избы, а это, как понял Тихомиров, у Лакришевых не принято.

Дарья Альбертовна женщина практичная, и, похоже, она тоже была бы не прочь поправить бюджет за счет продажи яблока. Она давно хотела обновить мебель на даче и сделать там хороший ремонт. У нее был дополнительный мотив – как это ни кощунственно звучит, избавиться от матери. У Аиды с возрастом все явственнее стали проявляться признаки старческого маразма. Бывшая актриса и раньше была не подарком, а с годами вовсе стала невыносимой. Кому довелось столкнуться с подобной проблемой, тот знает, как тяжело жить вместе с неуравновешенным пожилым человеком. Такое проживание отравляет жизнь, превращая ее в сущий ад. Капризный старик требует внимания больше, чем младенец, но если младенец вызывает умиление, то старик раздражает и выматывает силы. Порой его хочется задушить или сдать в дом престарелых, но сделать это не позволяет совесть. Стыдясь своих мыслей, родственники втайне надеются, что он скоро умрет, а когда наконец его забирает смерть, искренне горюют и носят траур. Больше всех от капризов Аиды страдала Дарья Альбертовна – она взяла на себя труд ухаживать за матерью, в то время как другие члены семьи – сын и внуки – под различными благовидными предлогами от столь нелегкой обязанности отмежевались. Дарья Альбертовна сама уже немолодая, и у нее нервы не железные – однажды могли подвести. Не выдержав очередного представления, в состоянии аффекта она задушила мать, а теперь пытается отвести от себя подозрения.

Внуки Аиды – Владимир, Ярослава и Томила – тоже не отказались бы обогатиться. Томила одна растит ребенка, и ей деньги нужнее, чем остальным. Владимир – безработный молодой человек двадцати трех лет – находится на иждивении матери и, кажется, ни в чем не нуждается. Его кормят, а новая одежда ему не нужна – зачем она, если он нигде не бывает и ничем не занимается, кроме игры в компьютерные игрушки. Но мальчик растет, и у него наверняка появляются желания, для реализации которых необходимы деньги. Хотя бы для того, чтобы купить новую игровую приставку или гаджет, не говоря уж о более дорогих вещах.

Ярослава, несмотря на молодой возраст, устроена в жизни лучше остальных. У нее хорошая работа, отдельная квартира и автомобиль. Вроде бы она в деньгах не нуждается, но, с другой стороны, чем больше имеешь, тем больше хочется: автомобиль не той марки, квартирка не столь просторная, шубка из старой коллекции. Словом, жемчуг мелковат.

Ярослава – отнюдь не простая личность и производит неоднозначное впечатление. Она удивила Тихомирова одним своим намерением относительно золотого яблока. Следователь задумался, вспоминая беседу с Лакришевой-младшей.

– Зачем так кардинально – сразу в Неву бросать? Может, лучше продать? Деньги, поди, на дороге не валяются, – уговаривал Илья Сергеевич, глядя на свою собеседницу пронзительным взглядом.

– Не валяются, – согласилась она, – но мне таких денег не надо, добра от них не будет. А если понадобятся деньги, я их заработаю.

Эта, пожалуй, заработает, – решил следователь, – на «Ситроен» ведь заработала, и сережки с изумрудами, небось, тоже сама себе купила, – несмотря на то что распущенные по плечам каштановые волосы Яси густой волной скрывали ее уши, Тихомиров разглядел серьги с изумрудами. Он хорошо знал породу женщин, к которой принадлежала Ярослава Лакришева: молодая, хваткая, независимая. Первое образование филолог, второе – экономист. Работает аудитором, живет в отдельной квартире, которую купила сама. И это в двадцать шесть лет! Люди за всю жизнь на комнату скопить не могут, а она квартирой обзавелась. Правда, с первым взносом ей помог отец – Руслан Альбертович. Что и говорить, прыткая девочка. Хотя какая она ему девочка? Сам еще нестарый, чтобы всех девочками и мальчиками считать. Ярослава – дама. Молодая, деловая дама. Неброский макияж на не лишенном красоты лице, изюминкой которого является ямочка на подбородке; аккуратная прическа и маникюр, шерстяное серое платье, на шее стильное украшение из серебра. Речь правильная, лаконичная, без вспомогательных слов вроде: «просто», «ну вот», «вообще», «по ходу» и им подобных. Осанка ровная, взгляд прямой, даже острый, как стрела. Она не смотрит, а бросает вызов. Что же, понятно – привыкла бороться. Чтобы без чьей-либо протекции в жизни устроиться, нужно иметь бойцовский характер.

– А может, все-таки вы его продали? Почто ценностями разбрасываться? Стянули у бабушки ключ и вскрыли сейф, а? Ну, или на самом деле выбросили в Неву, а может быть, в Оккервиль, но это дело не особо меняет, важно, что это сделали вы.

– Еще раз вам повторяю: я ключ не брала и сейф не вскрывала, – твердо произнесла Ярослава и сердито сверкнула глазищами. – Если бы у меня была возможность, то я давно избавила бы нашу семью от этой проклятой фамильной драгоценности, из-за которой были одни ссоры. Золотое яблоко их словно к себе притягивало. Но в данном случае это сделала не я.

В чем было трудно не согласиться с Ярославой, так это в том, что в ее семье была тяжелая атмосфера. Это Илья Сергеевич уже успел понять за то недолгое время, пока общался с Лакришевыми.

О том, что Ярослава хотела швырнуть золотое яблоко в реку, Тихомиров узнал, когда допрашивал ее сестру. Он не понял, нарочно ли Томила это сказала или проговорилась случайно. Особой любви к Ярославе она не питала, как и к другим своим родственникам – это было заметно сразу по ее равнодушному тону. Ненависти она ни к кому тоже не испытывала. Равнодушие и раздражение – вот те чувства, которые вызывала у нее родня. Лишь только когда речь заходила о сыне Денисе, голос Томилы теплел. Но она не была матерью, бесконечно обожающей своего ребенка, – любовь Томилы к Денису была спокойной, больше похожей на обязанность.

Томила Пеганова. Эта женщина казалась уставшей не только от работы, но и от жизни. Она даже за время затяжных рождественских выходных ни капли не отдохнула, напротив, они утомили ее больше работы. Ей бы бросить все и отправиться в путешествие туда, где жаркое солнце и теплое море. Но у нее нет на это ни денег, ни даже желания. Томила производила впечатление особы, не способной к действию. Казалось, она вообще совершенно ни на что не способна, разве что монотонно выполнять заданную программу: дом-работа-дом. Этакая вяленая вобла с унылым взглядом. Поэтому Тихомирову пришлось сделать над собой усилие, чтобы не вычеркнуть Томилу из списка подозреваемых. Внешностью Бог ее не обидел: глубоко посаженные зеленые глаза, длинные ресницы, высокие скулы, пухлые губы, хорошая фигура: пышная грудь, широкие бедра и узкая талия – лет тридцать назад такая фигура считалась идеальной. Похоже, она стеснялась своих женственных форм и прятала их под свободную одежду покроя «унисекс»: ковбойку или свитер навыпуск и джинсы. Томила, как пятиклассница, собирала свои короткие волосы незамысловатой резинкой в жидкий хвостик. Косметикой она не пользовалась, по крайней мере, Илья Сергеевич ни разу не увидел даже следов помады на ее губах. Она будто бы задалась целью сделаться незаметной для мужчин, притворившись одним из них. У Томилы даже походка была какой-то мужской, но все равно Тихомиров сумел разглядеть в ней природную привлекательность. Ему нравились женщины в теле, вроде Томилы, а не ходячие вешалки, улыбающиеся одинаковыми отбеленными улыбками со страниц журналов и с телеэкрана. Томила определенно была красивой, но свою красоту она скрывала неподходящей одеждой, прической и отсутствием макияжа. Но больше всего ее портили глаза – красивые, но совершенно пустые. Томила словно бы отсутствовала в этой жизни.

* * *

Тома закрыла страницу своего любимого форума. Назвать его любимым было бы не правильно, так как она этот форум не любила, как и всех тех, кто на нем общался. Но она каждодневно туда заглядывала и читала все темы и комментарии. Форум назывался «Сообщество успешных и позитивных женщин», о чем свидетельствовала надпись в его профиле, которой противоречила каждая его тема. Участники форума писали о проблемах и ни о чем больше. Одна из дам бросала кость: «Моя знакомая после общения на сайте знакомств пришла к выводу, что мужик нынче обмельчал. Я с ней согласна, мужик действительно обмельчал – нынче у него ни манер, ни денег, ни ума…» Или же: «Тридцатилетняя дочь моей двоюродной тети совершенно не хочет работать. Как заставить ее подняться с дивана?» В комментариях велись горячие споры, щедро раздавались советы, сочувствия. Каждая вспоминала случай из жизни своего окружения. Особенно горячей на форуме была тема про мужчин, о том, что в России они в жутком дефиците, и поэтому женщинам – всем как на подбор умницам и красавицам – приходится куковать в одиночестве.

Томила упивалась чтением и радовалась, что у нее не все так уж и плохо в жизни и она не такая неудачница, как некоторые клуши с форума. Тома, как губка, жадно впитывала негатив и постоянно себя накручивала. «В стране не хватает детских садов, – читала она. – Чтобы устроить ребенка в сад, приходится еще до его рождения занимать очередь, а потом еще платить заведующей». Как плохо мы живем! Какой ужас! И не важно, что у самой сын школьник. Все равно ситуация с детскими садами ее нервировала. «Под Магаданом из-за плохих погодных условий закрыли аэропорт. Люди вторые сутки сидят на чемоданах. У многих уже закончились деньги, а цены в буфетах аэровокзала взлетели втрое». Томила никогда не была в Магадане и не собиралась туда лететь, у нее не было там ни родственников, ни знакомых. Более того, она вообще не собиралась ни в какое путешествие в ближайшее время: ни самолетом, ни поездом. Но задержки рейсов в Магаданском аэропорту ее всерьез обеспокоили. Тома так и представила себя в холодном Магадане, сидящей на сумке и ждущей, когда же объявят посадку на ее рейс. Рядом притих оголодавший Денис. Она подсчитывает оставшиеся рубли и идет в буфет, чтобы купить ему бутерброд, но бутерброды закончились, осталось только печенье, и то за бешеные деньги. Кто-то сетует на нехватку парковочных мест, и Томила туда же: да, парковок не хватает, и это ужасно! А у самой нет и никогда не было автомобиля.

Какие бы неприятности ни случились: семейные неурядицы, лесные пожары, коммунальные бедствия – все они выплескивались на страницы форума. Томина жажда чтения негатива была сродни той, с которой люди внимают новостям о катастрофах. Разбился самолет, и всем интересно, какой урожай собрала смерть. Каждое сообщение о новых жертвах будоражит народное сознание, хочется услышать больше подробностей, и чем они страшнее, тем лучше. Комментаторы стараются: еще одна жертва, и теперь не сто восемь, а сто девять человек погибло! Сто девять человек – какой ужас, смакуют граждане, радуясь, что они не там, на поле в искореженном металле с переломанными костями, а здесь, в комфорте и благополучии, целые и невредимые.

Сегодня на форуме обсуждалась наиболее горячая тема разлучниц. Тема для Томилы была особенно близкой. «Разлучницы и чужие дети», – прочитала она заголовок. «А вы знаете, что ваш ребенок может разрушить семью разлучницы не хуже, чем она в свое время разрушила вашу семью? – писала одна дама. – Подумайте только: живут любовники, не зная ни забот, ни печали, и вдруг как снег на голову им приводят малыша, которому придется уделять внимание. Причина передачи ребенка на время в новую семью отца может быть разной (срочная командировка матери, ее внезапный отъезд и т. д.). Хоть ребенок к любовнице вашего бывшего мужа не имеет никакого отношения, ухаживать за ним придется именно ей. Представляете, как ей это «понравится»? Надо иметь крепкие нервы, чтобы в такой ситуации не устроить скандал. А она его устроит. И тогда ваш благоверный посмотрит на свою белую и пушистую зазнобу новыми глазами и поймет, от какого ангела он ушел».

Совет Томиле показался чудовищным: спекулировать собственными детьми?! Никогда! Но остыв, она свою точку зрения поменяла.

А что, это идея, подумала Тома. Ничего плохого не случится, если Денис некоторое время поживет с отцом. Это будет хорошо со всех сторон. Особенно для Дениса. Не нужно, чтобы он находился в доме, где висит тяжелая атмосфера похорон. Все эти обсуждения смерти и походов к следователю с последующими предположениями о том, что кто-то из своих мог убить Аиду, не для детских ушек. Денис уже в том возрасте, когда все понимает, а если чего и не понимает, то чувствует. Хоть они и стараются при нем не говорить на взрывоопасные темы, все равно общее настроение скрыть не удается.

Коля все время ворчит, что его ограничивают в общении с сыном? Вот и пообщается вдоволь, заодно узнает, как оно – ребенка растить. Дениска – тот еще оболтус – даст прикурить. И тогда Сазоновой жизнь медом не покажется – вмиг с ее личика слащавая маска спадет. Это не раз в неделю полтора часа с ребенком погулять. Видела она однажды эту сладкую парочку: Николай и выдра Светка идут под ручку по парку, а рядом Дениска скачет. Идиллия у них, елки-палки!

Тогда-то Коленька и узнает, с какой змеей он живет. Светка взвоет от Денискиных выпадов, он нервы трепать умеет. А то, ишь, жена у него плохая, а любовница хорошая! Легко быть хорошей, когда никаких забот и хлопот, знай себе фланируй по квартире в рюшах. А попробовала бы она поработать как ломовая лошадь, да еще потом дома опять к станку: белье погладь, в квартире убери, еду приготовь, уроки проверь.

Да, согласна, она, Тома, иногда была не права: иной раз не смогла сдержать эмоции, приходила с работы с кислым лицом. Но ведь не от хорошей жизни она стала такой. Муж, когда он еще был мужем, мог бы быть внимательнее, помогать, заботиться, оградить от неприятностей, и тогда бы она была довольной. Что ему стоило давать ей свою машину? Ну хоть иногда. А то только и слышно было: ты такая нетерпимая, как такой можно быть? Сам бы пересел на метро, тогда узнал бы как.

Ко всему прочему, отправкой Дениса к отцу она решит еще одну задачу, над которой давно ломает голову, – как, не привлекая к себе внимания, проникнуть на вражескую территорию, в квартиру Сазоновой?

Санкт-Петербург. Лето прошлого года

Бывает так, что вокруг много народу, даже слишком много – и дома, и на улице, так, что невозможно уединиться, и при этом ощущаешь одиночество. Близкие не понимают, друзья все вдруг оказываются поглощенными своими делами и не получается даже телефонного разговора. Закрадывается мысль, что и нет никаких друзей, потому что им нет до тебя дела, а есть приятели – люди для чашки чая. Именно так чувствовала себя Томила. Ей казалось, что она никому не нужна и не интересна, в то время, когда ей очень требовалось общение. Не найдя понимания в реальном мире, Тома отправилась на его поиски в мир виртуальный. Начала она с социальных сетей.

С одноклассниками общаться совершенно не хотелось. Ни с кем из них в школьные годы Томила не дружила, поддерживала приятельские отношения, которые были скорее прохладными, чем теплыми. Поэтому надеяться на то, что завяжется дружба, теперь не стоило. Тома стала заглядывать на страницы бывших одноклассников из любопытства, чтобы узнать, кто кем стал и как устроился в жизни. Что бы ни говорили, а социальные сети – очень удобная вещь. Можно справиться о жизни своих знакомых инкогнито, не обнаруживая своего интереса к ним. Сделать это быстро, без вымученного телефонного звонка и разговора ни о чем с брошенными невзначай главными вопросами. Не нужно потом объяснять свой звонок внезапно нахлынувшей ностальгией и желанием поздравить с Новым годом. И никто не спросит: «Почему ты вдруг обо мне вспомнила?» И не придется в ответ говорить, что просто от того, что настроение хорошее. В «Одноклассниках» были почти все ее одноклассники. Замелькали знакомые лица, в памяти стали возникать картины из прошлого. Вот первый красавец школы – бас-гитарист из школьного ансамбля Васька Мухин. По нему вздыхали все девчонки, а Томила со своей заниженной самооценкой не смела о нем даже и мечтать. Теперешний Мухин представлял собой упитанного мужчину с малоприятным лицом любителя алкоголя. Судя по фотографиям, он был женат и имел двух дочерей, но по-прежнему пользовался популярностью – его стена пестрела надписями от подруг. «И что они в нем нашли? – удивилась Тома. – И что я в нем тогда нашла? Спасибо, Господи, что отвел». Ей стало интересно, как сейчас выглядит Лена Мальцева, признанная королева красоты класса. За ней бегали все мальчишки и она победила в районном конкурсе «Мисс улыбка». Тома набрала в поисковике ее имя и уже через минуту листала фотографии Лены. В нынешней Лене признать красавицу уже было сложно. А вот совсем не популярная девочка Рита выглядела привлекательно, даже лучше, чем в шестнадцать лет: лицо, фигурка – все в порядке. Отличница Катя Воробьева смотрелась так себе, но она и раньше красотой не блистала. Судя по тому, что Катя указала место работы, она им очень гордилась – администратор магазина «Одуванчик». Тома не считала свою работу великим достижением, и если не стеснялась ее, то уж точно не хвасталась, ибо, как она рассудила, хвастаться там нечем. Она не указывала в своем профиле никаких подробностей, написала только свое имя и выбрала самую удачную фотографию семилетней давности, на которой выглядела счастливой.

Пересмотрев всех своих знакомых, Томила осталась довольна – завидовать было некому. В полном удовлетворении она хотела уже покинуть сайт, как вспомнила еще про одного человека.

Когда Томе было двенадцать лет, среди ее сверстников была популярна переписка. Нет, не электронная, поскольку тогда мало кто знал о существовании Интернета и электронной почты, а домашние компьютеры были редкостью. Писали друг другу письма на бумаге, запечатывали их в конверты, которые опускали в почтовые ящики, развешенные по городу. В их двор на лето к бабушке приехала Ксюша из Самары, мокнуть под дождем и ходить по музеям. В ее Самаре лето было куда теплее, но все равно девочка очень радовалась поездке в Северную столицу и с блестящими глазами гуляла по городу, а вечером местной детворе взахлеб рассказывала, как много она увидела за день. Они с Томой не то чтобы очень подружились, но часто гуляли вместе. В конце лета Ксюша оставила свой адрес для переписки. Тома ревностно заметила, что Ксюшин адрес записывает не только она, но и еще две девочки из их дворовой компании.

Сначала это были коротенькие записки вроде: «Привет! Как у тебя дела? Какая у вас погода? У нас погода хорошая, только вчера шел дождь. Шлю тебе календарик с цирком и вырезку из журнала. Все, пока! Пиши! Жду ответа, как соловей лета!» Самым ценным в таких письмах были вложенные в конверт календарики. Вырезки ценились меньше, вернее, не ценились совсем, за исключением случаев, когда они представляли собой нечто очень интересное. Томиле было недостаточно написать только про погоду, она разворачивала ответ на формальный вопрос «как дела» на три листа. В них были размышления и переживания обо всем том, чем поделиться, кроме бумаги, было не с кем. И не потому, что Ксюша стала для нее задушевной подругой. Томе казалось, что Ксюша умеет слушать – читает ее письма и отвечает на них. Пусть коротко, как умеет, незначительными фразами о погоде, но все же отвечает. Положа руку на сердце, Томе больше нужно было написать письмо, чем получить на него ответ. Писала она часто – каждую неделю. Ждать письма было приятным занятием. Каждый раз, возвращаясь из школы, она проверяла почтовый ящик и радовалась, когда среди газет находила конвертик, подписанный аккуратным почерком Ксюши. Тома торопливо поднималась на свой четвертый этаж, быстро сбрасывала обувь и верхнюю одежду, спеша уединиться, чтобы никто не помешал вскрыть конверт, чтобы получить удовольствие от извлечения из него исписанного тетрадного листочка и отыскать календарик с цирком. Читая письмо, она представляла, что напишет в ответ, подробно, на три листа распишет, как у нее дела. Хотелось сразу же взяться за ручку и писать. Тома так и поступала и уже вечером шла к дому на углу, где висел почтовый ящик. Ее пальчики опускали в щель толстый конверт, при этом Тома, оглянувшись, шепотом приговаривала: «Лети быстрее, найди адресата точнее». Отправление письма тоже было своего рода удовольствием, и чтобы ощутить его наиболее полно, в процесс не должны были вмешиваться посторонние – ни домашние, оказавшиеся рядом во время запечатывания конверта, ни случайные прохожие на улице возле ящика.

Переписка с Ксюшей продолжалась около двух лет, потом постепенно стала угасать и прекратилась совсем. За это время Томила успела рассказать обо всем: о непростых отношениях в семье и в школе, о своих мечтах и девичьих тайнах.

Ксюшу Тома видела всего два лета. Потом ее бабушка умерла, и девочка больше никогда к ним в город не приезжала. Она запомнила Ксюшу худенькой, с двумя рыжими косичками, одетую всегда в аккуратные платьица. Какой она стала теперь, Тому не особо интересовало, но она все равно стала ее искать. Набрала в строке поиска «Ксения Логунова, Самара». Такая нашлась одна, только «Логунова» стояло в скобках, Ксюша стала Морозовой. Замуж вышла – заключила Томила. Открыв ее страницу, она сразу нашла подтверждение своим домыслам – статус Ксении был обозначен как «замужем». Ксюша была по-прежнему худышкой, только уже без кос. Немного фотографий, немного друзей и все женского пола, информации минимум – Ксюша, как и раньше, откровенностью не отличалась. Ксюша, безобидная Ксюша, доверенное лицо ее детства. Она не была потенциальной соперницей в эстафете жизни, в отличие от одноклассников, при встрече с которыми неизбежно возникает желание спрятать свои неудачи и выставить напоказ достижения. Ксюша оставалась все той же заочной подругой, которой, как железнодорожному попутчику, можно доверить сокровенное.

Томила написала короткое сообщение: «Привет! Как дела? Это Тома Лакришева». Она назвала свою девичью фамилию, потому что как Пеганову Ксюша ее не знала. Уже через час Тома получила ответ. «Привет, Тома! Я тебя помню. Как хорошо, что ты меня нашла. У меня все хорошо, у меня есть муж и дочка двух лет. Как ты?»

На мгновение Томе почудилось, что ей снова двенадцать лет и она держит конверт с письмом из Самары. В нем лежит календарик, но ее он не интересует, самое важное впереди – прямо сейчас она начнет писать ответ, делиться накопившимися мыслями и переживаниями.

Подумав, Томила написала: «У меня все нормально. Сын в третий класс пошел». Нет, не сможет она быть такой же откровенной, как в детстве. Как бы ни хотелось участия, а душа стала уязвимой, и она больше не открывается нараспашку.

Самара

Третий год четыре стены, двор, детская поликлиника и продуктовый магазин. Муж Дима все время пропадает на работе, поэтому помощи от него, кроме материальной, никакой. Все, что он делает, так это купает Дашку. Эти несколько минут, пока дочка плескалась в ванне, Ксюша ценила больше всего на свете. За это время можно было быстренько подпилить ногти, сделать эпиляцию или нанести на волосы репейное масло. Все вместе сделать не получалось, купального времени хватало только на что-то одно. Такой порядок в их семье был заведен по умолчанию изначально: он – добытчик, она – хранительница домашнего очага. Поэтому все, что касалось дома и ребенка, ложилось на ее хрупкие плечи. Не успеваешь управляться – твоя проблема, значит, ты плохая хозяйка, жена и мать. Пока не было Дашки, Ксюша успевала все: и дома прибрать, и ужин из разносолов приготовить, и себя в порядок привести – сходить в салон на маникюр и в солярий. При этом она еще и работала. Правда, работа была недалеко от дома, поэтому времени на дорогу уходило мало. Эти времена Ксюша вспоминала как самые счастливые из своей семейной жизни. Нет, было еще свадебное путешествие в Геленджик, но оно было настолько давно и таким чудесным, что казалось какой-то другой параллельной реальностью.

На последних месяцах, когда она носила Дашу, ей было тяжело ходить и нагибаться. Неуклюжее беспомощное состояние ужасно надоело и хотелось поскорее разрешиться. Окружающие умудренные опытом женщины говорили, чтобы она радовалась и отдыхала, пока есть возможность, иначе потом, когда дитя появится на свет, не будет свободной минутки. Ксюша не верила. Раньше у нее энергии было хоть отбавляй, это беременность ее превратила в сонную муху. Так что стоит только родить, как она вновь станет энергичной и все-все успеет. В роддоме Ксюша смотрела на подаренный подругой на Восьмое марта шелковый халатик и мечтала скорее его надеть. Халатик стал еще одним стимулом скорее обрести прежние формы.

Первые полгода пролетели как один день. Ксюша могла пересчитать по пальцам, сколько раз за это время смогла вымыть голову. И то на бегу, не успевая как следует выдержать на волосах бальзам. Мама болела, поэтому рассчитывать на ее помощь не приходилось. Свекровь была бодрой и еще довольно-таки молодой женщиной. Но она принципиально не возилась с внучкой. «Сами родили, сами и воспитывайте!» – заявляла она, собираясь на вечерний спектакль. Ксюша не обижалась – как ни крути, а свекровь права. Она свое отработала. Свекрови пришлось куда тяжелее – без одноразовых подгузников, стиральной машины и даже без горячей воды. Когда родился Дима, его родители жили в старом доме, где не было горячей воды. Чтобы постирать или помыться, нужно было согреть воду в чайнике на плите и расходовать ее экономно: сначала стирать светлое и не слишком грязное, затем в той же воде темное. В оставшейся воде, пока она не остыла, нужно было вымыть посуду. И все в тазиках на кухонном столе – в старом доме не было ванной комнаты, но зато кухня была хорошая. Не огромная, конечно, но и не малюсенькая, а хорошая, десятиметровая. На этой кухне под потолком от стены до стены были натянуты веревки, на которых сушилось белье. Чтобы с него не натекло на пол и потом не прибежали со скандалом соседи, белье нужно было тщательно отжать. Конечно же, вручную. Если это были мелкие вещи вроде маек или колготок, то Димина мама справлялась одна. Постельное белье отжать ей помогал муж. Его сильные руки ловко справлялись с двуспальными пододеяльниками и простынями, он умудрялся отжимать их почти досуха, чем очень гордился. А мать стояла рядом и приговаривала: «Ну, хватит, хватит, а то треснет». Уже не раз случалось, что он, увлекшись, рвал белье.

Свекровь любила рассказывать про свою тяжелую жизнь, и поэтому Ксюша знала ее во всех подробностях. Свекровь была родом из Кабардино-Балкарии и как истинная восточная женщина с детства была приучена к труду, выполняла работу по дому и никогда не роптала на неустроенность быта. «В наше время никаких блендеров, микроволновок и посудомоечных машин не было. Мы все делали руками, это ваше поколение избалованное, ничего не умеете и не хотите. Стонете, если горячую воду на неделю отключат. Да у нас отродясь горячей воды не было, только в тридцать лет узнали, что это такое», – с пафосом говорила свекровь. Дима был солидарен со своей матерью. Он хоть и считал обустроенный быт благом, но слова матери были хорошим аргументом в пользу того, что с покупкой посудомоечной машины можно повременить. Мать без нее обходилась и жена обойдется.

Дима всегда был ревнивым. До свадьбы он старался прятать свою ревность, но она все равно вылезала наружу. Ксюше это нравилось. Она считала это проявлением любви и втайне радовалась, что ее так сильно любят. Подруги ее предупреждали: ревность – признак потенциальной измены. Только человек, способный на измену, подозревает в своих грехах других. Ксюша только отмахивалась: ее Дима не такой! Как ни странно, Дима продолжал ревновать ее, даже когда она ходила беременная с пузом до подбородка. И когда выходила на прогулку с Дашей, укорял в том, что она слишком фривольно одета. А уж проверить телефон и заглянуть через плечо, когда она открывала электронную почту, – это святое. Без контроля Дима не мог.

Ксюша очень обрадовалась, когда объявилась Тома. Дима оказался тут как тут. Он не мог оставить жену наедине, когда она открывала сайт «Одноклассники».

– Кто тебе пишет? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Томила из Питера. Мы с ней в детстве переписывались. Ты еще скандал устроил, когда нашел коробку с ее письмами. Помнишь?

Конечно, Дима помнил – еще бы ему не помнить. Он искал убранный за ненадобностью на верх шкафа технический справочник и наткнулся на стопку писем, адресованных жене. Письма были двадцатилетней давности и подписаны детским почерком, но это не помешало ему устроить сцену ревности. Еще не разобравшись, что к чему, Дима вспылил и обвинил Ксюшу во всех смертных грехах, но потом остыл и в знак примирения сходил в магазин за пирожными.

– А что, эта Томила по-прежнему живет в Петербурге? – равнодушно спросил он.

– Да. Она никуда не уезжала. А что ей оттуда уезжать? Она даже из своего двора никуда не переехала – район больно хороший: дома в нем по большей части сталинские, которые тогда считались самыми лучшими.

– Жалко, что квартира твоей бабушки не приватизированная была. А то бы мы тоже могли в Питере жить. Ты с Томилой связь не теряй, может, приютит на ночь, если в Питер поедем. У нее, кстати, квартира большая?

– Не знаю. Наверное. У бабули большая была, значит, и у Томилы такая же, раз жили друг над другом, – ответила Ксюша задумчиво. – Только как-то неудобно в гости заваливаться. Она мне едва успела «привет» написать, а я ее сразу огорошу, чтобы в гости ждала.

– Да брось ты. Я же пошутил, – усмехнулся Дима.

Санкт-Петербург. Январь

После очередного допроса Ярослава вышла из кабинета следователя опустошенная и потерянная. «Господи! Да когда же все это закончится?!» – мысленно взмолилась она. Руки тряслись мелкой дрожью. Она с трудом сумела подписать протокол. Подпись получилась состоящей из нескольких штрихов, а не монолитной, как обычно, – отводила руку, чтобы следователь не заметил дрожи. Это она на людях умеет держать лицо, чтобы выглядеть хладнокровной и сильной, из-за чего окружающие думают, что ей все нипочем. А на душе… да кому какое дело, что у нее на душе?! Это и хорошо, что никто не может туда заглянуть. Пусть лучше считают ее толстокожей, железной, несгибаемой – какой угодно, только не слабой, иначе вмиг проглотят. У нас народ очень любит несчастных: посочувствуют, пожалеют, приголубят, сопли утрут и считаться перестанут. А чего считаться с убогой? Она за себя постоять не может, и поэтому ее мнением можно пренебречь. А попробуй упомянуть о своих успехах, что тогда начнется! Очень немного найдется людей, которые искренне за тебя порадуются. Успешных не любят, они раздражают и вызывают желание найти у них изъян. Радоваться твоим успехам могут только успешные люди и те, которые тебя любят, а таких немного – это Яся усвоила крепко, была возможность.

Ярославе не нравилось, что следователь так дотошно копает. Она считала, что бабушка умерла от сердечного приступа, а полоса на ее шее – совпадение. Мало ли от чего она могла образоваться. И ключ она могла сама снять и где-нибудь спрятать. Зачем вообще она его на шее носила, он отнюдь не маленький и не такой уж легкий. Полиции будто бы заняться нечем, закрыли бы дело и успокоились – ни им хлопот, ни семье нервотрепки. И так среди родственников царит вражда, а теперь и вовсе все перегрызутся. Вот уж поистине яблоко раздора.

Она посмотрела на часы – полпятого. Возвращаться на работу не имело смысла. Это и хорошо, так как надо еще встретиться с Томой, – подумала Яся. У Томилы сегодня был выходной, поэтому она должна быть дома. Но ехать к ней на Песчаную Ясе не хотелось. Неприятно там было находиться: вроде чисто всюду и уютно – коврики, салфетки лежат, мебель хорошая, ремонт сделан, а вот атмосфера в доме плохая, неприятно там. Она набрала номер Томы и предложила встретиться в кафе. Сестра согласилась неохотно. Это рядом с твоим домом, добавила Яся, и Томила уступила.

Ярослава пришла в кафе пораньше. Она быстро доехала до места и не стала сидеть в машине. В это время было много свободных столиков, Яся выбрала место около окна за столиком с мягкими диванчиками. С Томилой предстояло обсудить сороковины бабушки, и разговор обещал быть тяжелым. Мероприятием занималась Дарья Альбертовна – она распределила обязанности между членами семьи. Обязанности достались не всем – только тем, на кого можно положиться и с кого спросить. Володя к таковым не относился. Им с Томой досталась организация стола. До сороковин оставалось еще достаточно времени, но Дарья Альбертовна предпочитала подходить к делу основательно, чтобы перед людьми не ударить в грязь лицом и чтобы они потом не отзывались о ней как о плохой хозяйке. Сейчас Яся старалась об этом не думать, заказала себе кофе по-венски и яблочный штрудель. Штрудель был не таким, какой она ела в Вене, но Яся попыталась представить, будто бы она вновь оказалась в австрийской столице. Тихая европейская страна ее очаровала сразу, едва она спустилась с трапа самолета два года назад. Чистота и уют улиц, торжественный облик фасадов и всюду уважение к людям, позволяющее ощущать себя человеком, а не никому не нужной, беззащитной букашкой. Она пила кофе и думала, что когда-нибудь непременно переберется за рубеж, потому что жизнь одна и следует прожить ее в достойных условиях, которых, увы, никогда не будет у нее в России.

Пришла Томила. Бледная и замученная, с наспех собранными в школьный хвостик волосами, облупившимся маникюром, который из-за светлого тона в глаза не бросался, но все равно выглядел неряшливо. Яся с сожалением отметила, что сестра перестает следить за собой, еще не окончательно махнула на себя рукой, но, похоже, все к этому идет.

Тома, ссутулившись, уселась на диванчик, сложив перед собой в замок кисти рук. Подумала и принялась листать меню.

– И выбрать нечего. Все либо дорогое, либо невкусное, – посетовала она. – За какой-то кофейный напиток двести рублей!

– Это совсем не дорого. Выбирай, что тебе нравится. Я угощаю.

– Нет, я ничего не буду, – заупрямилась Тома.

– Напрасно. Здесь неплохие пирожные и кофе. Мне премию дали, так что считай, я проставляюсь.

Премию Ярославе дали две недели назад и она была плановой, но нужно было найти повод, чтобы заплатить за сестру и тем самым ее не обидеть.

Все равно Томила сопротивлялась, но уже вяло. Ей казалось нелепым выкладывать за кофе с пирожными пятьсот рублей, когда дома можно попить кофе бесплатно. Она иногда позволяла себе походы в кафе с подругой. Но то с подругой. Посиделки с ней, кроме всего прочего, имели терапевтическое действие – излить душу – это святое, а с сестрой с этой целью в кафе сидеть без толку, у нее другие взгляды на жизнь и поэтому она не поймет, рассказывай – не рассказывай.

Сошлись на лате с корицей и малиновом десерте. Тома отложила в сторону меню и повертела головой по сторонам в поисках официанта.

– Официанты как вымерли. Здесь всегда так?

– Сейчас подойдут, – пообещала ей Яся. – Что ты такая взвинченная?

– Посмотрела бы я на тебя, если бы тебе приходилось ездить в общественном транспорте.

– Я раньше ездила – и ничего, живая. Что такого в нем страшного?

– А то. Там приходится находиться рядом с чужими людьми, а они в большинстве своем как на подбор – бомжи бомжами. Все нормальные люди машины понакупили, в метро ездят одни нищеброды и я.

Яся поежилась: от этого «понакупили» сквозило пренебрежением и обидой. Слова с такими приставками относятся к чему-либо, чего много и оно плохого качества или само по себе плохое: понастроили, понаехали… Она, Яся, тоже «понакупила», раз на личном автомобиле ездит, а не на трамвае.

– Не надо огульно всех равнять под одну гребенку. В метро далеко не нищие ездят, бывает, что вполне состоятельные люди, чтобы не стоять в пробках, тоже в подземку спускаются.

– Угу. Оно и видно, какие они состоятельные по их ширпотребовским пуховикам и сумкам из дерматина. Нищеброды, и повадки у них нищебродские! Забегают в вагон, распихивая всех локтями, и садятся на свободные места. А ты стой всю дорогу. Толпа около эскалатора – это вообще зоопарк на выезде! Все бегут, обгоняя и отталкивая друг друга, словно эскалатор вот-вот закроют. Особенно бесят мужичонки, которые протискиваются вперед. Умрет он, если не встанет на ступеньку раньше. В каком хлеву они воспитывались? У меня к таким одно сплошное отвращение. А ведь они чьи-то мужья. Расталкивают всех в метро, а потом приходят домой к своим женам. Я бы не смогла с такими жить.

– Тебя никто и не заставляет с ними жить, – заметила Яся. – Нельзя быть такой нетерпимой к людям.

Ярослава поразилась, какой злой стала ее сестра. Надо же, как жизнь ее побила: повернулась своей темной стороной, и Томила в ответ сделала то же самое и теперь людям демонстрирует преимущественно плохие стороны своего характера. А ведь она была совсем другой: мягкой, доброй, открытой. Или же это только казалось, ведь люди не меняются?

– Легко быть терпимой к людям, когда с ними не приходится соприкасаться рукавами! Когда видишь их лишь из-за стекла автомобиля и не слышишь ни издаваемого ими шума, ни запахов! Ты можешь сколько угодно обвинять меня в нелюбви к людям, но прежде поинтересуйся у автовладельцев, почему они не пользуются общественным транспортом, даже если времени на дорогу придется потратить гораздо больше? А я тебе отвечу почему. Потому что там люди! Они толкают, лезут под ноги, дышат в лицо. Мне неприятно, когда чужие люди ко мне прикасаются и дышат мне в лицо! Мне неприятна смесь запахов: чужие дезодоранты, перегар, табачный дым. Почему всем этим я должна ежедневно дышать? И я ненавижу всех, кто создает мне неудобства. Да, я нетерпимая. А почему я должна терпеть?

Ярослава молчала – возразить ей было нечего. Конечно, сестра сгущает краски и реагирует на все слишком нервно, но в чем-то она права. Яся и сама, после того как купила автомобиль, стала тяжело переносить метро. И причина тому, как верно заметила Тома, люди. Да, она не была такой нервной и обозленной на весь мир, как ее сестра. Но попади она в те же условия, кто знает, какой бы стала. Может быть, еще более склочной и агрессивной. Сказать, что Томила сама виновата, легче всего. Мол, каждый выбирает свою судьбу. Выбирает, конечно, но только отчасти, в пределах данных ему возможностей, а эти возможности у всех ох какие разные.

Ясина учительница в пятом классе любила повторять, что все люди рождаются одинаковыми, все агукают. То есть из ее рассуждений следовало, что у всех одинаковые шансы на достижение успеха. В пятом классе Яся в это верила, но, повзрослев, поняла, что учительница была не права. Кого-то Бог одаривает красотой, кого-то умом, здоровьем, кому-то везет на богатую родню, а кто-то рождается в бедности с плохим здоровьем и без мало-мальской возможности выбиться в люди. У иных нет ни упорного характера, ни мозгов, и они в этом не виноваты. Вот Томила, например, сидит сложа руки и киснет, вместо того чтобы действовать. А что она может предпринять, чтобы изменить ситуацию? Она же не лентяйка – пашет с утра до вечера на своем складе как проклятая и получает копейки. Да еще Дениса растить надо. Пойти в институт на заочное? Можно, конечно, но она же не двужильная, и память уже не та, чтобы учиться. Получит она диплом через годы, но без опыта по специальности сможет устроиться только на низкооплачиваемую работу, настолько низкооплачиваемую, что с ребенком на нее не прожить. Раньше надо было думать, скажут некоторые – и будут правы. Только где они были со своими советами, когда Тома оканчивала школу и слушать не хотела ни о каких институтах. Скорее за прилавок торговать бижутерией, чтобы быть самостоятельной. Поработав продавщицей в холодном павильоне, Тома решила пойти учиться в колледж, но, не доучившись, бросила. Семнадцать лет – это не тот возраст, чтобы четко представлять, чем заниматься в жизни. После окончания школы Тома умела строить планы не далее чем на ближайшее лето. Тогда не помешало бы вмешаться матери, чтобы вправить мозги глупой дочери, но Дарья Альбертовна решила, что Томилу должна научить жизнь.

– Я, кажется, знаю, кто забрал из сейфа яблоко, – произнесла Тома. – Это мой бывший.

– Ты уверена? – с сомнением спросила Яся. Томила была очень обижена на бывшего мужа и не упускала возможности выставить его в черном цвете.

– Он приходил к нам в тот вечер, когда мы с дачи приехали, чтобы передать деньги на Дениса. У меня зазвонил телефон, и я вышла на кухню поговорить. Это Любка с работы звонила, а она баба трепливая, если начнет болтать, то это надолго. Пока я Любку слушала, мой Коленька мог три раза сейф обчистить. Точно говорю, это он, больше некому!

– Может, ты ошибаешься. Все-таки он отец твоего ребенка.

– Ну и что, что отец. В гробу я видела такого отца. Он и на дачу приезжал к этой своей выдре Сазоновой. Ко мне зашел, не постеснялся. Якобы для того, чтобы уточнить, когда я буду в городе, чтобы деньги мне занести. А то он не знал, когда буду! Все сходится: Колька сорвал с шеи Аиды ключ, а затем обчистил сейф.

– Ты это следователю рассказала?

– Нет. Я только теперь до этого додумалась, сразу не сообразила.

* * *

Они пришли почти одновременно с небольшим отрывом друг от друга. Тихомирову позвонил дежурный и сообщил, что явилась Лакришева и желает срочно ему что-то сказать. Затем, спустя полчаса, когда Дарья Альбертовна уже покинула его кабинет, дежурный позвонил снова и сказал, что к нему рвется Пеганова и тоже по срочному делу.

– Здрасте, – коротко поздоровалась Дарья Альбертовна, появившись в дверном проеме. Она вмиг оценила пыльные окна кабинета и творческий беспорядок на столе следователя, отчего Илья Сергеевич, сидевший за этим столом, слегка смутился.

– Здравствуйте. Проходите, пожалуйста, – пригласил он, указывая на стул.

– Я вот почему пришла, – перешла сразу к делу Дарья Альбертовна. – Вы сказали, что, если я что-нибудь вспомню, немедленно вам сообщить. Я вспомнила. В тот день, когда мама умерла, на заднем дворе я видела следы. Следы были большими, мужскими, и я тогда еще подумала, что это Руслан ходил в лавку за сигаретами через задний двор. Но Руслан сказал, что он в тот день никуда не ходил и сигареты у него не заканчивались – он их с запасом взял, так что еще назад, в город увез. К тому же зачем ему по сугробам бродить, когда я дорожки почистила? Через передний вход до лавки чуть дальше получается, но это когда снега нет, а по сугробам через задний вход гораздо дольше. Я подумала, что это убийца наследил. Через задний двор можно незаметно зайти на веранду. Окна дома на ту сторону не выходят.

Тихомиров задумался: видел ли кто-нибудь следы на заднем дворе, когда выезжали на труп? Вроде нет, иначе бы этот факт был отражен в протоколе. Вечером и всю ночь падал снег, так что к утру следы наверняка замело. Если, конечно, они там были и Лакришева ничего не сочиняет. А то ведь с нее станется, соврет – не дорого возьмет, лишь бы среди ее родни преступника не искали.

– Что же вы сразу нам об этом не рассказали?

– Так я ж не подумала. У меня мать умерла, а вы хотите, чтобы я о каких-то следах помнила! – с пафосом произнесла Дарья Альбертовна, театрально одарив Тихомирова презрительным взглядом. Мол, черствые люди эти милиционеры – не понять им чувств убитых горем родственников.

«Не подумала, как же! Все-то ты подумала и прежде, чем сюда явиться, прозондировала почву, не братец ли это во дворе потоптался?»

– Что же, как говорится, лучше поздно, чем никогда. В какую сторону вели следы: к дому или, наоборот, из дома?

– Так это… не знаю даже, – Лакришева стала соображать, что ответить, да так напряженно, что следователю почудился треск шестеренок ее мозга, которые просчитывают ситуацию. – И в ту, и в другую, – выдала она ответ.

– Какие следы были отчетливее? – задал очередной вопрос Илья Сергеевич, хитро сощурив глаза. Он уже знал, что скажет женщина. Если голова у нее варит, то с этой задачкой для пятого класса она справится.

– Отчетливее были следы, которые вели от дома, – довольно быстро ответила Дарья Альбертовна.

– Выходит, преступник пришел с улицы, убил Аиду Серафимовну, а затем убрался прочь тем же маршрутом, – заключил Тихомиров.

– Возможно. Делать выводы – это ваша работа.

– Наша, наша, – согласился Тихомиров, протягивая ей протокол на подпись.

Илья Сергеевич не успел переварить информацию, полученную от визита Лакришевой-старшей, как в дверь его кабинета снова постучались, а точнее, поскреблись.

– Можно? – робко спросила Томила, переступая порог.

Илья Сергеевич отметил явный прогресс – на губах женщины появилась перламутровая помада, но одежда по-прежнему оставалась безвкусной.

Томила присела на краешек стула перед столом следователя, не зная, с чего начать.

– Что вы хотели рассказать? Я вас слушаю, – подбодрил Тихомиров.

– Я знаю, кто преступник, – выпалила она и покраснела. Илья Сергеевич был привлекательным мужчиной, и это вгоняло ее в смущение, несмотря на то что она находится в казенных стенах и он при исполнении. Она и губы сегодня подкрасила из-за него, и он наверняка это заметил. Думая об этом, Томила засмущалась еще больше.

– И кто же он? – полюбопытствовал следователь. Дело начинало приобретать занятный оборот: сначала все всё отрицали, а теперь начинают находить виноватых.

– Это мой бывший муж, Николай. Он приходил к нам домой, на Песчаную, вечером третьего числа, чтобы деньги на сына отдать. У меня телефон зазвонил, и я вышла на кухню, а Коля в это время остался один, и у него было время, чтобы залезть в сейф. Я думаю, что он так и сделал. Сами посудите, кто бы это мог быть, если не он?

– Логично, – усмехнулся Тихомиров. – Что же вы сразу не сказали, что приходил ваш бывший муж?

Ответ на этот вопрос следователь знал – потому что Томиле, как и ее матери, нужно было подумать, прежде чем давать показания. А думали обе женщины медленно.

– Из головы вылетело, – потупила взор Тома. – Смерть бабушки, столько событий… Не до того было. Да. И кстати, днем, когда бабушка умерла, Коля был в Разметелеве. Он заходил, чтобы договориться насчет денег. Но тогда он был на виду, так что он не убивал. Я думаю, бабушка ключ где-нибудь обронила, а Колька и подобрал.

– У кого на виду он был? Кроме вас, кто-нибудь видел, как Николай приходил и уходил из вашего дачного дома?

– Даже не знаю. Мама в это время на кухне тестом для пирогов занималась. Из кухни вход не виден, только пятачок двора и гараж, дядя Руслан хоккей смотрел, Яся в магазин за маслом вышла – мама попросила, у нее оно закончилось, Дениска спал после беготни на горке. Да Коля всего на минутку зашел.

Отпустив Пеганову, Илья Сергеевич стал перелистывать дело. Сегодня в нем появился еще один фигурант – бывший муж Томилы. Ключевое слово этого словосочетания – «бывший». Поэтому Тихомиров особо не обольщался насчет объективности показаний Томилы, ибо знал, что женщиной могут двигать обида и желание насолить. Но оставить без внимания ее показания следователь не мог. Тихомиров снял трубку и набрал номер оперативного отдела, чтобы поручить оперативникам взять в разработку Николая Пеганова.

* * *

Оперативную группу, прибывшую по адресу проживания бывшего мужа Томилы, встретила хозяйка квартиры, Светлана Сазонова. Миниатюрная пышечка с трогательной челкой и удивленно приоткрытым малиновым ртом смотрела в дверной проем на раскрытое милицейское удостоверение, но цепочку снимать не спешила.

– Что вам надо? – подозрительно поинтересовалась она.

Капитан Зозуля объяснил, насколько ему позволяло деревенское воспитание – вежливо, но строго:

– Открывайте, дамочка. Обыск.

– Какой такой обыск? – упало у Светланы сердце. Не веря в происходящее, которое должно было быть ошибкой, она впустила представителей власти.

Предъявив хозяйке ордер, вошедшие без лишних церемоний приступили к своим служебным обязанностям. Светлана не смогла спокойно наблюдать, как посторонние люди копаются в ее вещах. Придя в себя от замешательства, она попыталась возмутиться, но это не возымело никакого действия – сотрудники милиции выполняли свою работу и не собирались церемониться с хозяйкой.

Сообразив, что сила на стороне визитеров, Светлана сменить тактику.

– Послушайте, может, договоримся. Мы же не преступники какие-нибудь, а нормальные люди, – все это Светлана произнесла с интонацией маленькой девочки, уговаривающей родителей купить ей новую куклу. Она часто придавала своему голосу детские нотки, а своему образу притворную наивность – это был ее любимый способ добиться расположения. Свете казалось, что так она выглядит трогательной и мягкой, но на самом деле ее спектакль смотрелся фальшиво. На некоторых ее сюсюканья действовали, но в данном случае они не помогли.

– Вы бы лучше не мешали, дамочка, а то мы так до вечера не управимся, – порекомендовал ей Леонид.

Света сложила губки бантиком и обиженно отвернулась к окну. Пусть делают что хотят, – махнула она рукой. В конце концов, это дела Николая, пусть с ним и разбираются.

Николая дома не было – это оперативники выяснили заранее. За ним отправили машину в НПО, где он работал.

Светлану нервировало положение, в котором она оказалась: она собиралась сделать маску для лица, принять ванну, перебрать шкаф с нарядами, чтобы отсортировать вещи и выбросить старье, а тут явились какие-то люди и нарушили все ее планы. Да еще понятых притащили – бабулек с лавочки во дворе. И все это по милости Кольки! Какого черта он ушел на работу в то время, когда он нужен здесь?! Это Колька должен сейчас разбираться с милицией, а не она. Свете очень хотелось высказать свое негодование Николаю, с этой целью она три раза набирала его номер, но тот был вне сети.

– Если вы звоните своему сожителю, то напрасно – он вам ответить не сможет, – пояснил Светлане капитан, подразумевая, что Николаем заняты его коллеги.

Свету покоробило это казенное определение «сожитель». Как в притоне каком-то. Ну и что, что они не расписаны. Он ей муж, любимый человек, а не сожитель! Сазонова одарила оперативника презрительным взглядом, но ничего говорить не стала – что с ним разговаривать, с этим неотесанным ментом?! Привык иметь дело с уголовниками и теперь и с приличными людьми точно так же обращается.

Между тем у сыщиков наметился прогресс. Один из сотрудников, производивших обыск, добрался до верхней полки кухонного пенала, где обычно хранятся милые, но ненужные вещицы вроде вазочек и статуэток. В одной из таких вазочек ловкая полицейская рука кое-что обнаружила.

– Есть! – сообщил один из сотрудников полиции, осторожно извлекая на свет ювелирное изделие – золотое яблоко семьи Лакришевых.

– Что это значит? – удивленно захлопала ресницами Светлана, когда ей дали подписать протокол.

Света не понимала, что происходит: в ее квартире устроили обыск, который, судя по найденной ценной вещи, был отнюдь не ошибкой.

Когда служители закона ушли, с Сазоновой случилась истерика. Что теперь будет и чем это грозит ей лично?! «Колька украл яблоко, и теперь его посадят», – вертелась у нее в голове мысль. И надо же ему было спрятать украденное у нее в доме. Теперь у нее из-за этого будут неприятности.

– Вот урод! – ругнулась Света, раздраженно думая о Николае. – А ведь яблоко, должно быть, очень дорогое. Там чистого золота небось на полкило потянет. Если бы дело провернуть грамотно, то можно было бы неплохо заработать. На Мальдивы съездить на месяц и шубу купить.

Она очень живо представила себе шубку из серебристой норки и ультрамарин океана.

– Даже украсть по-человечески не может, неудачник! – с сожалением констатировала Светлана. Ей вдруг стало себя очень жалко, что у нее так непутево сложилась личная жизнь: мало того, что пришлось подобрать мужика – секонд-хенд, так он еще оказался ни на что не способным придурком, подкинувшим ей напоследок проблем.

Светлана недовольно обозрела беспорядок, устроенный сыщиками. Ее взгляд наткнулся на вытащенную из комода коробку с вещами Дениса: его конструктором и учебниками. От злости щеки ее покраснели. Это уж слишком! Зачем, спрашивается, этот недоумок привел в ее квартиру своего отпрыска?! Мальчику, видите ли, вредно находиться в атмосфере похорон и судебной тяжбы. А ей не вредно обслуживать чужого ребенка?! Готовить ему, собирать в школу, вытирать за ним грязь? Ну все, с нее достаточно. Чтобы она еще раз хоть пальцем пошевелила ради этой семейки – никогда! Дудки вам! Света с остервенением стала собирать детские вещи. Покидав в кучу Денискино барахло, она набрала номер Томилы, чтобы сдать ей ее сына.

– Ты в курсе, что Коля сейчас в милиции и он не сможет забрать Дениса из школы? – вместо приветствия раздраженно сказала она, услышав удивленный голос Томы. – Как ты понимаешь, я за твоим чадом не поеду – не нанималась. И забери его вещи из моего дома!

Светлана мечтала быть домохозяйкой, чтобы сидеть дома и ничего не делать. То есть выполнять несложную домашнюю работу вроде протирания пыли и готовки еды. Она и до появления в доме мужчины этим занималась, но тратила больше сил, так как в доме не было бытовой техники, а также приходилось самой ходить за продуктами, выносить мусор и отвозить вещи в химчистку. При всем при этом она ежедневно ходила на работу, которую терпеть не могла. Ее должность называлась «помощник руководителя», звучала громко, а по сути – простая секретарша, коих в ее ОАО насчитывалось восемь штук.

Если правильно подойти к делу, то домашний труд не станет в тягость, рассуждала Сазонова. Чай, не каменный век, чтобы горбатиться, сейчас полно бытовой техники: посуду вымоет машина, а еду из полуфабрикатов готовить – милое дело: поставил в микроволновку – и готово. Это только дуры вроде Томилки на себя все взваливают, поэтому и превращаются в загнанных лошадей, на которых без слез не взглянешь. На таких, как Томила, мужики не раскошеливаются. Не станет мужик обустраивать ее быт, если она все делает сама – моет посуду и не жалуется, что маникюр страдает, значит, ей это занятие нравится и никакой посудомоечной машины покупать не нужно.

Николай подвернулся кстати. Она его заприметила в дачном поселке, куда приехала к родителям на выходные. На дачу Светлана ездить не любила, поэтому бывала там редко. Она не знала, как обратить на себя внимание, но все оказалось проще – соседка по даче Тома, с которой они водили шапочное знакомство, сама представила ей своего мужа. Движимая обычной бабьей глупостью Тома хотела пофорсить: смотрите, как у меня все хорошо, муж ладный, работящий, и ребенок – картиночка. Светлана с ней согласилась, а сама подумала, что ей тоже такой не помешал бы. Уже на следующий день она «случайно» встретила Николая по пути из продуктовой лавки. У нее вдруг оказался непомерно тяжелый пакет с овощами, который к тому же еще и порвался. Внезапно Света оступилась и «подвернула ногу». Николаю ничего не оставалось, как оказать помощь недавней знакомой и заглянуть к ней «на минуточку» в гости. Слово за слово, к месту сказанная похвала, кокетливая стрельба глазами, случайные прикосновения – Николай почувствовал себя мачо. А дома замотанная делами жена, ребенок то болеет и капризничает, то озорничает, накопившиеся мелкие проблемы, ссоры. Коля сам не заметил, как под любым предлогом стал стремиться наведаться к соседке, в дом, где от него ничего не требуют, а только хвалят, хвалят и хвалят.

Их встречи давно уже переместились в город. Света была для него глотком свежего воздуха, позабытым эхом беспечной юности. С ней он снова почувствовал себя тем разбитным парнем, которым был когда-то. Они ходили в рестораны, кино, катались на речных трамвайчиках и гуляли по набережным. Это было даже лучше, чем в юности, потому что теперь не было финансовых ограничений, а тогда на ресторан, даже на самый дешевый, приходилось подолгу копить. Он дарил ей охапки роз, а она радовалась, как дитя. Разве Томка умеет так радоваться цветам? Нет! Она каждую копейку считает и тратит прежде всего на ребенка и на питание и откладывает на отдых и на ремонт. Да так вся жизнь пройдет в этой экономии.

Вернувшись после очередной «сверхурочной работы», Николай с брезгливостью посмотрел на жену, такую усталую, с собранным в хвостик давно не крашенными волосами и потухшими глазами.

– Ужинать будешь? Я суп приготовила, твой любимый.

– Нет, спасибо. Я на работе поел, – сказал он, торопясь скрыться в ванной. Там опять был бардак: сваленные в кучу нестиранные вещи Дениса, развешенные на змеевике некрасивые Томкины лифчики из хлопка вперемешку с его носками. Коля вспомнил красное шелковое белье Светланы, которое сам подарил ей на Восьмое марта, и глубоко вздохнул. Если еще днем он колебался в принятии решения – какую из двух женщин выбрать, то эти лифчики его добили. Выбор стал очевиден.

* * *

Высокий, эффектный, важный. Но суетливый. Движения в два раза быстрее, чем требуется.

Нервничает, сделал вывод Тихомиров, оценивая своего подопечного. Николай Пеганов сидел в его кабинете, вальяжно закинув ногу на ногу и сутуло округлив спину. Впечатление он производил двоякое: внешний лоск при внутренней зажатости.

– Вы приходили третьего января в дом Лакришевых? – спросил следователь.

– Приходил, – не стал отрицать Пеганов. При этом он сложил ладони перед собой, как в молитве. – Я видел, что Томила приехала на дачу. Я пришел к ней, чтобы договориться о передаче денег. У меня в мобильнике сел аккумулятор, зарядки не было. У нас с Томкой уговор – в начале каждого месяца я передаю ей деньги на Дениса. Я подумал, что она все равно на даче, а дома рядом, так почему бы не сходить? Зашел, договорились о том, что я приеду в город и принесу ей деньги. Так и сделал.

– И заодно вскрыли сейф и забрали оттуда фамильную драгоценность.

– Какую драгоценность? – изумился Николай.

– Золотое яблоко. Его нашли при обыске в квартире вашей сожительницы Светланы Сазоновой.

– Не знаю, откуда оно там могло взяться! Да и не нужно оно мне! Я не раз слышал о нем, пока был женат на Томиле. В ее семье все на нем были помешаны. Особенно их бабушка, Аида Серафимовна. Никому его не позволяла трогать, только постоянно всем твердила, что она хранительница и поэтому главная. С ней-то все понятно, у старушки были не все дома, а остальные-то чего устроили ажиотаж? Я не раз слышал, как Томкина родня спорила, как выгоднее распорядиться яблоком. За спиной у Аиды Серафимовны, разумеется. Так что если яблоко украли, то это дело рук членов «дружной» семейки.

– Тем не менее пропажу обнаружили у вас.

– Вот тут мне ответить вам нечего. Сам теряюсь в догадках. Я нормальный законопослушный гражданин, и я не стал бы заниматься воровством. Потому что мне это чуждо и идет вразрез с моими моральными принципами! Посудите сами. Допустим, это действительно сделал я. Я не говорю, что это «сделал» я. Я говорю, «допустим». Так вот, если бы это сделал я, неужели я бы стал держать у себя дома украденную вещь?

– Всякое бывает. Иные преступники рассуждают точно так же, в надежде, что у них в доме искать не будут.

– Так рассуждают полные идиоты, а я, как вы видите, в здравом уме. Я, на минуточку, высокооплачиваемый специалист с высшим образованием, – гордо заявил Пеганов.

Он постоянно «якал», и это тоже не ускользнуло от следователя. Считает себя центром вселенной районного масштаба – дотянуть до городского мешают комплексы, – заметил Тихомиров.

Николай явно считал собственную востребованность на рынке труда неоспоримым плюсом. Илья Сергеевич читал досье на Пеганова и знал, что тот окончил институт тяжелой промышленности и работал менеджером проектов в научно-производственном объединении, занимающемся обработкой металлов. Среди его контингента преимущественно встречались необразованные, антисоциальные элементы, но и интеллигентов тоже хватало. Все-таки Пеганов отчасти был прав – суд всегда при вынесении приговора принимает во внимание характеристику личности, и ему, следователю, не помешает с этим считаться.

Дарья Альбертовна вспомнила, что вечером видела припорошенные снегом следы, ведущие к веранде. Следы, как ей показалось, были, судя по размеру, мужскими. К сожалению, про следы она сообщила слишком поздно для того, чтобы их идентифицировать. Да к тому же еще неизвестно, были ли они там, или это только плод воображения хозяйки дома. Если следы действительно имели место быть, то они служат косвенной уликой против Николая, что вроде бы логично: Пеганов зашел с парадного входа, осмотрелся. А во второй раз пришел огородами.

Николай версию о том, что он приходил в дачный дом Лакришевых через огород и там наследил, отверг на корню.

– Чушь какая! Я что, похож на идиота, чтобы лезть в сугроб, когда рядом есть короткая расчищенная дорожка?! – вскочил с места допрашиваемый. В голосе его пробудился тигр, который вот-вот зарычит.

Вопрос был риторическим. Илья Сергеевич в своем кабинете подобные выпады наблюдал постоянно. Обычно их демонстрировали люди, замазанные по самые уши.

Таврическая губерния. 1836 г.

– Возьму сердце раба божьего Елисея, понесу на остуду в ледяное царство, в остудное государство. Чтоб раб Елисей рабу Анастасию не любил, сердце свое остудил, в сердце ее не носил. В ледяном царстве, в остудном государстве стоит ледяная изба, в избе ледяная стена, ледяное окно, ледяная печь. Черт с чертовкой дерутся, щипаются, кровью обливаются, думу не думают, советы не советуют. Так бы раб божий Елисей с рабой божьей Анастасией дрался и щипался, злился и ругался, думы бы не думал, советы не советовал. Век по веку отныне до веку.

Произнеся эти слова, Алкмена вернулась в избу и тихо, чтобы не разбудить дочь, легла спать. Ночь выдалась ясная, с убывающей луной – подходящая для отворота. По мнению Алкмены, отворот был необязательным, потому как граф и так был холоден со своей женой, никогда между ними согласия не было. Но чтобы задуманное удалось наверняка, ритуал нужно было начинать с отворота. Уж слишком долго она ждала этого часа, чтобы все испортить какой-то мелочью. Ждать Алкмена умела, и чем дольше ждала, тем изощренней становился ее замысел. Ее месть выдерживалась годами, как драгоценное вино. Теперь настало время откупорить бочку и угостить напитком врага.

– Ишь, бусами решил откупиться! Сунул, как публичной девке, – негодовала Алкмена.

– Они красивые. Камни яркие, как кровью налитые.

– Красивые. Только цена им – медный грош в базарный день! Он заплатит, за все заплатит!

– Может, не стоит? Уж очень высока плата получается, – усомнилась Аполония.

– Такое нельзя прощать! Или ты считаешь иначе? – при этом темные глаза Алкмены полыхнули дьявольским огнем.

– Нет, я не считаю. Сердце врага должно быть растоптано! Но я сомневаюсь, враг ли он мне?

– Он мне враг, а значит, и тебе.

– Хорошо, я сделаю все, как ты скажешь.

Аполония сняла с головы ленту, и ее тяжелые волосы цвета горького шоколада упали на смуглые плечи. Не торопясь Аполония расстегнула сорочку, обнажив словно высеченное из темного мрамора юное тело. Острые ключицы, изящные щиколотки, колени, напоминающие лица детей-близнецов, небольшая высокая грудь с темными ореолами вокруг сосков, тонкая до невозможности талия, узкие бедра и манящие ямочки на упругих ягодицах. Даже Алкмена не смогла отвести взгляда от прекрасных пропорций, а она-то видела это тело постоянно.

– Совсем как я в юности, – удовлетворенно произнесла она. – Никуда не денется, как пес цепной будет служить. И никакого приворота не надо.

– Так, может, тогда не будем ворожить?

– Дело надо довести до конца. Луна нынче растущая – то, что надо. Возьми вот это и это. Натрешь себя три раза, повторяя заговор.

– Что это? – удивилась Аполония, глядя на жидкость. – Это не повредит моей коже?

– Нет, напротив. Это вода – морская, с медом диких пчел, и чистая родниковая. От такой воды кожа станет мягкой и бархатистой, еще краше, хоть краше, чем есть, уже некуда.

– Тогда ладно, – рассмеялась девушка. – Буду краше дальше некуда.

Аполония зачерпнула из первой крынки приготовленную воду, попробовала на вкус – сладко. Опустила ладонь и стала натирать ею тело, приговаривая:

Тело мое бумажное, кожа бела,
Кровь солена, любовь к рабу божьему Елисею сладка.
Я грудью вздохну, головой буйной встряхну,
Босой ногой по сердцу раба божьего Елисея пойду.
Чтоб ему ни одной темной ночи не спать,
Не лежать, матери, отца не вспоминать,
Друзей не окликать, подруг не зазывать,
Чтоб меня, рабу божью Аполонию, двенадцать лет
не забывать.
Будьте, мои слова, крепки и лепки.
Двенадцать лет держитесь, двенадцать лет лепитесь.
Ключ, замок, язык. Аминь.

Затем девушка проделала то же самое с водами из двух других крынок. После натирания тела родниковой водой Аполония нагая вышла из избы и стала сушиться, кружась в лунном свете.

– Теперь никуда не денется. Только сама не забывай, кто он для тебя, – предупредила Алкмена, но девушка ее уже не слушала. Она побежала по дорожке к склону, откуда открывался вид на море.

– Какая волшебная ночь! Звезды, как горошины. А море, море какое! Спокойное, словно оно уснуло! Э-ге-гей! Просыпайся! – закричала Аполония и бросила со скалы камень. Камень исчез в темноте, отозвавшись глухим всплеском.

Санкт-Петербург. Наши дни

Половина дела сделана – в стан врага нанесен сокрушительный удар, который вывел его из равновесия. Сегодня Томиле позвонила взбешенная Сазонова и потребовала немедленно забрать Дениса. Она шипела, как змея, назвала ее кукушкой, а Николая козлом, от которого, кроме проблем, ничего не дождаться.

До окончания продленки оставалось еще три часа, поэтому можно было пока заняться своими делами. Суп надо сварить и дыру в кармане куртки сына зашить. Мать постоянно ворчит, что она по дому ничего не делает. Как же «не делает»! Еще как делает, пашет как лошадь. Мать ей сразу условие поставила, что ни ее, взрослую кобылу, ни ее семью она обслуживать не собирается. Один раз ужин не приготовила, потому что сил не хватило после работы идти в магазин, так теперь постоянно вспоминает.

Идти к Сазоновой забирать детские вещи? Очень надо! Сама принесет. А если не принесет, можно потом за ними сходить. Денис без лишней пары носков обойдется, дома у него шмотья и всяких игрушек-книжек полно, а Светку его вещи будут нервировать. Вот так вот! Противника надо добивать до конца и делать это всеми возможными способами.

Сазоновой Колька был нужен, только когда у него дела шли хорошо, а как только он попал в беду, так все – пошел вон. Тома ее сразу раскусила, как только увидела. Первое впечатление – оно самое верное, в этом Томила убеждалась не раз. Только всегда считала, что не нужно отвергать человека, если он с первого взгляда не понравился, и всегда за это расплачивалась. Так вышло и с Сазоновой. При знакомстве Светка показалась ей хищной и расчетливой. Но, как обычно, Тома из-за своего «не надо сразу отвергать человека, пусть он раскроется» со Светой стала общаться.

«И по гороскопу она Рыба – скользкая и противная. Настоящая щучка», – подумала Тома, вспомнив, как в марте Николай ушел к ней на день рождения вместо обещанного Денису похода в ТЮЗ.

То, что бывшего мужа посадили, Томилу ничуть не печалило. Уж лучше пусть за решеткой, чем с этой выдрой, рассудила она. Оно и полезно – посидит, подумает над своим поведением. Будет знать, как по потаскухам шляться.

А она ему передачку соберет с пирогами домашними, какие до свадьбы ему пекла. Глядишь, и наладится у них все.

Все шло, как надо. Томила впервые за последнее время стала улыбаться. Она взглянула на себя в зеркало, придирчиво изучая свое лицо. В детстве она дружила с одной хвастливой девочкой, Верой. Та все время чем-нибудь хвастала, ненавязчиво внушала окружающим мысль о своей исключительности. И платье у нее красивое, и через скакалку умеет прыгать без остановки, и даже парадная у нее самая лучшая, потому что первая от угла. Томка так не умела. Она понимала, что Веркина парадная ничем не лучше ее, а напротив, хуже, поскольку Веркин дом более старый, но Вера о нем так отзывается, что он предстает не иначе как дворцом. Платье на ней тоже самое обыкновенное – ситцевое в ромашку. Но у Томы-то на платье этих ромашек нет! И ни у кого больше их нет. Скачет Вера и в самом деле долго – тут возразить нечего, но уж не лучше всех – это точно. Юлька, которая на втором этаже живет, на три года их младше, совсем мелюзга, а со скакалкой такие штуки вытворять умеет, что Верке даже не снилось. Юля этому на гимнастике научилась, куда с четырех лет ходит. Только Юлька с ними играет редко, у нее всегда то занятия, то соревнования. Томиле, конечно же, тоже хотелось быть в чем-нибудь особенной, она даже могла придумать себе такую особенность, но вот беда – преподнести ее не умела. Поэтому, слыша очередное Верино: «К нам вчера гости приходили, и они сказали, что у меня красивые глаза. Мне все говорят, что у меня красивые глаза», – Томила могла сказать только: у меня тоже! «У меня тоже красивые глаза», – повторила Тома. Вера хмыкнула и ничего не ответила, будто бы и не услышала. «У меня красивые глаза», – внушала Томила, придя вечером с прогулки. Тогда, в десять лет, Тома не могла определить, красивые ли у нее глаза или нет. Она смотрелась в зеркало совсем не так, как смотрится взрослая женщина. Все, что зеркало ей могло тогда сообщить – это чистое ли у нее лицо или нет, а уж насколько оно привлекательно, отвечать на этот вопрос зеркало не торопилось. «У меня красивые глаза! – повторила девочка. – У меня будут самые красивые глаза!»

– У меня красивые глаза, – заключила Томила. – Губы тоже ничего. Только бледные слишком. Волосы тусклые, посеченные, нужно ими заняться, – она сняла с них резинку и, словно гребнем, расчесала их пятерней. А что, может, сделать асимметричную модную стрижку и покраситься? В какой-нибудь атомный цвет. Например, в рыжий. Что-то ей подсказывало, что на рыжий она не отважится, в крайнем случае, на ореховый, но помечтать было можно, хоть о рыжем, хоть о сиреневом.

Тома достала из ящика коробку с косметикой, пользовалась которой редко – все некогда, все на бегу, так и привыкла обходиться без макияжа. Глядя на образец в журнале, нанесла на веки тени. Ей было стыдно перед самой собой за то, что она дожила до тридцати с лишним лет, а грамотно подкрашивать глаза не научилась. Получилось кривовато, поэтому Тома старательно растушевала. Как ни хотелось придать глазам выразительности с помощью подводки, она не стала этого делать. Подводка ей никак не давалась, чтобы ею пользоваться, нужно набить руку, иначе ровных линий не добиться. Но и так вышло вроде неплохо – глаза стали ярче. Томила обозначила румянами скулы и взяла свою привычную перламутровую помаду, чтобы накрасить губы, потом взяла другую, более яркого кирпичного цвета. Она в Томиной косметичке появилась случайно. Однажды, придя в торговый центр за спортивными штанами для Дениса, Тома забрела на презентацию косметики, где визажисты сделали ей макияж. «Все у вас светло-коричневое: и пальто, и волосы, и помада. В этом цвете вы теряетесь, и вашей индивидуальности совершенно не видно. Вам нужно добавить яркости, вот взгляните, что получится, если сменить цветовую гамму». Визажист сделал ей дерзкий макияж, который Тома на своем лице даже представить не могла. Щедро накрашенные глаза стали огромными, губы призывными. Это была уже не она, а женщина-вамп. «Это вечерний вариант, – пояснил визажист. – Дневной – более спокойный». Сняв косметику, ее снова накрасили, но уже не столь ярко, и Томе предложенный имидж даже понравился. Ей очень захотелось купить косметику, которой ее красили: серые, белые, серебристые, розовые и даже вечерние лиловые тени, но на все сразу денег не хватало – сыну нужны были новые кроссовки, а мужу хотелось купить синий галстук, который очень шел к его костюму. Но все-таки от кирпичной помады Томила тогда отказаться не смогла. Она ею пользовалась два дня, но, как ей казалось, без нужных теней это было уже не то. Да и тени надо наносить тщательно – ее в магазине целый час красили, а времени у нее на это нет. «И без макияжа сойдет», – решила она.

Тома старательно подкрасила губы кирпичной помадой, затем откопала в комоде щипцы для завивки волос. Красота должна быть во всем, решила она. Волосы у Томы были хоть и короткими, но густыми, и с ними пришлось повозиться. Терпения на завивку не хватало. Она накрутила только пряди спереди, а сзади завила их лишь слегка. Все равно никто не видит, малодушно оправдала она собственную лень. Томила сменила халат на старые джинсы и домашний свитер, который был еще не совсем домашним, поскольку не слишком заносился, и Тома иногда надевала его в люди.

– Не хуже этой мымры Сазоновой, – заключила она, глядя в зеркало.

Вспомнив о Светлане, Томила помрачнела. Мысли о разлучнице портили ей настроение всегда. На этот раз Тома предпочла унынию действие. Она полезла в письменный стол за тетрадкой, между страниц которой лежала распечатка с форума «позитивных женщин», там было описание ворожбы. Одна дама, по ее словам, таким образом накрепко привязала к себе возлюбленного, несмотря на то что до приворота он был к ней совершенно равнодушен. Это был очень сильный приворот, старинный – от потомственной ведьмы.

«Надо натереть себя три раза: первый раз – водой с медом, второй раз водой с солью, третий раз чистой водой. Все три раза воду наговаривают приворотными словами:

Тело мое бумажное, кожа бела,
Кровь солена, любовь к рабу божьему (имя) сладка.
Я грудью вздохну, головой буйной встряхну,
Босой ногой по сердцу раба божьего (имя) пойду.
Чтоб ему не одной темной ночи не спать,
Не лежать, матери, отца не вспоминать,
Друзей не окликать, подруг не зазывать,
Чтоб меня, рабу божью (имя), двенадцать лет не забывать.
Будьте, мои слова, крепки и лепки.
Двенадцать лет держитесь, двенадцать лет лепитесь.
Ключ, замок, язык. Аминь.

Перед ритуалом, как и полагается, Томила зажгла свечу, сняла с шеи цепочку, волосы же у нее и так были распущенными. Двенадцать лет, на взгляд Томы, было недостаточно. Она дальновидно прикинула, что по истечении этого срока в их отношениях с Николаем снова может возникнуть трещина. Но ничего, хотя бы на двенадцать, а там приворот можно будет повторить, – приободрилась она, подготавливая миски с водой. Эта ворожба была еще хороша и с технической точки зрения – она не требовала никаких сложных атрибутов вроде крови жаб и земли с кладбища. Соль найдется в любом доме, и мед, в общем-то, тоже. Тома задумалась, а есть ли у них мед? Его в их семье никто не ел, и вполне может быть, что меда не окажется, и тогда задуманное придется отложить. К счастью, мама была женщиной домовитой и любила, чтобы холодильник и продуктовые полки были заполнены, так что банка отличного таежного меда нашлась.

Тело мое бумажное, кожа бела,
Кровь солена, любовь к рабу божьему Николаю сладка, —

заговорила она над водой. —

Я грудью вздохну, головой буйной встряхну,
Босой ногой по сердцу раба божьего Николая пойду…

– Лучше бы пол подмела вместо того, чтобы дурью маяться. Четвертый десяток пошел, а все как дитя, – раздался громкий голос Дарьи Альбертовны.

Томила вздрогнула, расплескав приворотную воду. Как же она не услышала звука отпираемой входной двери? Мать, как всегда, все испортила. Теперь еще и насмехаться будет. За что такая невезуха? У всех матери как матери, всегда поддержат и утешат, а у нее все наоборот – никакой поддержки, одни упреки. Так было всегда, с самого ее детства. И теперь уже не изменится.

– Ты никак на Кольку ворожить вздумала? – оценила мать непривычно парадный вид дочери, произнесенные ею ритуальные слова и горящую среди бела дня свечу. – Вот дурында! Мало тебе унижений, продолжения захотела?

– Ну, мам! Не начинай.

– А я не начинаю! Раз мужик стал ходить налево, так и будет продолжать. Горбатого могила исправит! За каким чертом тебе такой муж?!

– А у тебя никакого нет! – вспыхнула Тома. – Почему ты отца выгнала?

– Сама знаешь почему. Таким же кобелем был, как и твой. Только мой бывший не уголовник, в отличие от твоего. Спасибо, доченька, хорошего отца моему внуку ты выбрала – мать мою угробил и нас обобрал.

– Это еще не доказано.

– Ничего, докажут – дело нехитрое. Просто так не арестовывают. Будет сидеть как миленький!

Когда Дарья Альбертовна узнала об аресте бывшего зятя, она этому факту очень обрадовалась, хоть и стала Томилу поедом есть, упрекая в неразборчивости. С арестом Николая, по ее мнению, дело должно было прекратиться вместе с нервотрепкой и неприятностями, которые приносило их семье общение с милицией.

Томила знала, что Коля никого не убивал. И еще она знала, что он к ней вернется и они будут жить вместе долго и счастливо, но спорить с матерью у нее не было ни сил, ни желания, и она, как обычно, предпочла промолчать.

С приходом матери на душе стало паршиво. А ведь совсем недавно настроение было приподнятым. И надо было матери так не вовремя явиться и все испортить своими язвительными замечаниями! Тома с тоской посмотрела на себя в зеркало: прическа, макияж, освежающей расцветки свитер – достаточно ли хороша? Ей захотелось услышать слова поддержки, чтобы кто-то сказал, что она еще ничего и Коля обязательно ее оценит и вернется. Тома достала телефон. Кому позвонить? Алла в отъезде, а больше близких подруг у нее нет. Разве что только сестра.

Ярослава, как всегда, оказалась занята, но, понимая, что сестре сейчас несладко и нужна поддержка, согласилась прийти в кафе.


– Ты все ждешь возвращения Кольки?! – изумилась Яся, выслушав получасовой монолог Томилы, в котором она, как всегда, жалела себя, проклинала разлучницу и восхваляла бывшего мужа. Тома даже кофе не выпила – все говорила и говорила. Ее чашка так и осталась полной в то время, как Яся уже свою опустошила. – Вот дурында! Ты меня, конечно, извини, но это уже ни в какие рамки не лезет. Я больше всего боялась, что он к тебе вернется и ты его примешь. О том, что он так и будет вытирать о тебя ноги, я даже не говорю. Помнишь, как он к тебе относился в самые лучшие годы вашего брака? Только будь с собой честной и сними розовые очки. Уже тогда он относился к тебе потребительски, но ты не хотела этого замечать, пребывая в наркотическом сне любовной эйфории. Он в тебе видел инструмент для совместной жизни, но никак не личность. Ты должна была соответствовать его представлениям о хорошей жене: работящей, жаждущей детей, живущей заботами о доме. Твои цели и желания Коленьку не интересовали.

– Он всегда у меня спрашивал, чего я хочу на день рождения, – попыталась защитить бывшего мужа Томила.

– Дарил подарки и считал, что этого вполне достаточно, чтобы ты была счастлива, – усмехнулась Яся. – Это напоминает мне отношение родителей к малолетнему ребенку, которые считают, что, кроме новых кубиков и кукол, ему желать нечего – у него и так все есть. Твой драгоценный Коля хоть раз поинтересовался, чего ты хочешь добиться в жизни, кем стать, чем заниматься? Нет! Потому что он сам за тебя все решил. Ты, по его мнению, должна была быть милым существом, сосредоточенным на доме и детях, ну и на нем, разумеется, тоже. Поначалу так и было: очарованная ролью жены, ты с радостью расшибалась в лепешку, обеспечивая ему комфорт, и вила гнездо. Но потом тебе захотелось чего-то еще. И это чего-то называлось собственные желания. Ты вспомнила, что до встречи с Николаем у тебя тоже была жизнь со своими интересами. Тогда у вас с Колей и произошла первая размолвка. Его программа дала сбой: как это так, жена заявила о своих интересах? Помню, как ты на кухне сидела вся в слезах, заедая обиду пирожными. А когда Дениска появился, на кого ты стала похожа! Да тебе голову вымыть за счастье было, какие уж там желания и цели. Круглые сутки к ребенку как привязанная. А Коля твой придет с работы, сделает ему «козу рогатую» и на диван – он устал. Твоя работа кладовщицы, прямо скажем, – не сахар, но как ты туда рвалась! Вышла, когда очень деньги нужны были, так вернулась со смены, как с отдыха. Ты с энтузиазмом принималась за мытье полов, с радостью готовила, когда было кому с ребенком посидеть. А Коля только физиономию кривил: жена у него собственное дите не любит, так и мечтает кому-нибудь спихнуть. Попробовал бы он сам пожить в таком режиме: два года нон-стопом только ребенок, ребенок, ребенок. Когда ты заикнулась о няне, что у вас началось! Коля стал в позу: не хочу, говорит, чтобы при живой матери ребенка воспитывала чужая женщина! А своя, значит, обязана пахать как лошадь. Няня – это же тяжелая работа, даже когда воспитанник – собственный ребенок. Вот что я тебе скажу, сестренка, твой Коля неудачник и жлоб. Был бы нормальным мужиком, заработал бы денег, чтобы нанять няню. А если не может заработать, помогал бы сам или хотя бы не упрекал! И ты еще сожалеешь, что рассталась с этим недоразумением? Он тебя не любит, слышишь, не любит! Тебе нужен нормальный мужчина, который будет относиться к тебе достойно.

– Нужен, – вздохнула Тома, – только где его взять?

– В мире миллиарды мужчин, неужели среди них для тебя ни одного нет? Так не бывает!

– Тоже сказала, в мире. Уже выезжаю первой электричкой в Эфиопию.

– Хорошо, иностранцев в расчет брать не будем. Но и в России тоже народа полно. И в нашем с тобой городе не полтора человека живет. Миллионный город – это не тайга и не хутор. Захочешь, найдешь себе пару и будешь счастлива.

– Найти-то не проблема, только нужна я им всем.

– От того, что ты так считаешь, ты действительно становишься ненужной. Скажи лучше, ты сама себе нужна?

– Не знаю. Я точно знаю, что нужна Дениске, а себе – об этом я не задумывалась.

– Себе ты не нужна, – констатировала Яся. – Типичное отношение к себе многих мам. Поэтому и мужики в твою сторону не смотрят.

– Много ты понимаешь! – обиженно огрызнулась Тома. – У самой ни мужа, ни детей! У меня хоть сын есть, а у тебя никого! И все ты неправильно себе представляешь. Коля у меня не такой, и мы с ним жили счастливо. Это выдра Сазонова во всем виновата, если бы не она, все у нас с Колей было бы хорошо.

– Да уж, куда там мне понять ваше семейное счастье. Если тебя устраивает быть тряпкой, продолжай в том же духе – молись на своего Коленьку и станешь еще счастливее.

На этом разговор сестер закончился. Ярослава расплатилась и встала из-за стола.

– Мне пора идти. Пока! – сдержанно произнесла она на прощание и растворилась в вестибюле.

Чтобы не задерживаться лишние секунды, Яся не стала застегивать полушубок. Она быстро вышла на улицу, где ее сразу окатила волна холодного воздуха. В свете фонарей, ложась под ноги, искрился снег. Темнело рано – сумерки начинались уже с половины пятого, а к семи часам становилось совсем темно. С каких-то пор Яся стала не любить затяжную зиму с ее темнотой, морозами, снегом, который лежит вплоть до мая. Она родилась в Петербурге и поэтому всегда воспринимала такой климат как должное, не задумываясь о том, что зима может быть короче и теплее, а то ее и вовсе можно избежать. Например, уехать куда-нибудь в теплые страны. Яся не понимала, что ее больше расстроило в разговоре с сестрой: нежелание Томы взглянуть на вещи трезво и наконец понять, что Николай не стоит того, чтобы за него цепляться и ждать его как манны небесной, или сказанные ею слова о том, что Яся сама незамужняя и бездетная, что было в понимании Томилы – несчастная и скорее всего глупая. Скорее всего – потому что у Томы хватало деликатности не говорить об этом прямо. Но этого и не требовалось – из ее рассуждений и так все было понятно: не сумела обзавестись мужиком, значит, дура.

* * *

Никто ее не понимает: ни сестра, ни подруга. Никто. Яське легко, ей всего-то двадцать шесть лет, у нее нет проблем, нет «бонуса» в виде ребенка. Конечно, ей стоит только свистнуть – и толпа поклонников штабелями ляжет к ее ногам. Алке тоже в этом плане несложно. У нее нет принципов. Для нее кольцо на безымянном пальце мужчины не помеха для того, чтобы закрутить с ним роман. Жена не стена, отодвинется, – заявляет Алка. Может, жена и не стена, только не хочет она, Тома, никого двигать. И не из каких-то там благородных порывов души, вовсе нет, а потому, что противное это занятие – встречаться с женатым. Противное и бесперспективное. Ей даже просто общаться с женатыми не хотелось. А зачем оно нужно, это общение, если все равно ни к чему не приведет, лишь морально вымотает, если, не дай Бог, угораздит в такого влюбиться.

Один ее знакомый после того, как женился, сказал: девушки, видя на моем пальце обручальное кольцо, стали смотреть на меня так, словно у меня нет ноги. Это он очень верно заметил, только Томила была еще более категоричной. Женатых мужчин она воспринимала не так, будто бы они инвалиды, – она их не воспринимала вообще. И дело не в том, что эти мужчины не представляли для нее матримониального интереса. Будь они свободными, у нее, может, и мысли не возникло бы связать с ними свою жизнь. Дело было в другом. Общение с женатым мужчиной совершенно не такое, как со свободным. Глаза у него пустые, как зеркало, потому что мысленно он всегда далеко. В голове у него ипотека, ремонт, покупка подгузников или нового холодильника, поиск ответа на вопросы: куда поехать с семьей в отпуск и где взять на это деньги. Общаться с ним возможно только в строго ограниченных пространстве и времени, за пределами которых начинает маячить супруга. От этих ограничений общение становится ущербным. Женатые мужчины стараются не выходить за свои пространственно-временные рамки, а если и выходят, то ведут себя как воры, пробравшиеся в чужой сад за черешней, – постоянно пребывают в напряжении, готовые сорваться с места. Если пойдешь с таким в ресторан, то он весь вечер будет украдкой поглядывать на часы и по сторонам: не видит ли его кто-нибудь из знакомых и успеет ли он домой к определенному часу, после которого лучше там не появляться во избежание скандала. Он будет нервно реагировать на звонки мобильного, не смея его отключить. Виновато улыбаясь, выходить в холл, чтобы сказать жене, что он задерживается на работе по случаю совещания или дня рождения сослуживца.

От этой его лжи становится противно, в воздухе словно повисает грязь, хотя между ними ничего и не было. Флирт, который теоретически мог зародиться, умирает на корню вместе с уважением и прочими добрыми чувствами к женатому приятелю.

Ладно, Алка ее не поняла. С ней все ясно. Но Яся тоже ее точку зрения разделять не стала.

Сестра со свойственной ей прямотой назвала ее дурой и объяснила почему.

– Если ты решила не общаться с женатыми мужчинами, то уж будь последовательна, не общайся и с женщинами. Причем как с замужними, так и с незамужними. Они ведь тоже мысленно должны быть далеко. У одних в голове семья и дети, у других какие-то другие интересы. С таким настроем ты останешься в вакууме. Может, женатый познакомит тебя со своим холостым другом.

Но Тома упрямо продолжала гнуть свою линию. Она что-то ни разу не встречала мужчин, жаждущих ее с кем-нибудь познакомить. Ей всегда попадались исключительно собаки на сене, которые ни себе ни людям – сами не торопились роман заводить и с друзьями не знакомили. То ли из вредности, то ли оттого, что приберегали ее для себя, на всякий случай, то ли чтобы, если у друга отношения не сложатся, не быть виноватыми.

* * *

С неба падали белые пушистые снежинки. Они белой фатой укрывали город и освежали его, как освежает перезрелую невесту подвенечный наряд. Прикрытая снегом грязь становилась незаметной, неровности асфальта сглаживались, улицы делались шире и светлее. Кое-где раздавались одиночные взрывы не взорванных в новогоднюю ночь петард. С наступившим! – продолжали поздравлять подвыпившие граждане прохожих. И вас, – отвечали им прохожие и шли дальше.

– С Новым годом! – раздалось у него над ухом.

Какой, к черту, Новый год?! Прошел уже давно, будь он неладен!

– Слышь, мужик, с наступившим, говорю, – не отставал замызганного вида тип с бутылкой пива в посиневших от мороза руках. – Давай вздрогнем за праздник?

– Угу, – пробурчал он, торопясь исчезнуть. Не хватало еще пить с этим хануриком – и так засветился где не надо. Ну на фиг, быстрее нужно отсюда уносить ноги. И подальше, в какую-нибудь жаркую страну с теплым морем и нестабильностью во внешней политике. Залечь под пальму на месяц-другой, пока проблемы не улягутся. А они будут, он это спинным мозгом чувствует. Родственники старухи наверняка шум подняли из-за ее смерти. Он вспомнил, как Аида схватилась за сердце, а потом ее тело обмякло. Ему ничего не оставалось, как положить ее на диван. Вот и хорошо, что старуха померла от сердечного приступа, – подумал он тогда. Хоть старуха и сумасшедшая и ее показания мало что значили бы, но все же она была свидетелем. А мертвый свидетель, как известно, гораздо лучше живого. Но все равно пакостно-то как получилось. И надо было тащиться сюда, за тридевять земель, затратить столько сил на подготовку, чтобы открыть сейф и обнаружить в нем кукиш! Когда он его открыл, до него не сразу дошло, что сейф пустой. То есть он увидел, что там пусто, – не слепой. Но осознал это спустя несколько секунд. Он ожидал любые преграды: невозможность проникновения в квартиру, появление в ней хозяев, какой-нибудь финт ушами от этого инфантила Володи, но никак не рассчитывал на пустой сейф.

Как так могло получиться? Куда делось это хреново яблоко? – думал он. А может, его прибрал к рукам тот пижон, что явился к старухе раньше него? Он так внезапно появился на заднем дворе, что чуть не нарушил все планы. Первая мысль была, что пижон – член семьи Лакришевых или их близкий друг. Но нет, раньше он около Лакришевых не появлялся, и еще смущало то, что он пришел в дом украдкой, с заднего двора. Тем не менее в доме по поводу его визита шуметь не стали, и это приободрило наблюдателя. Вскоре гость вышел и отправился назад тем же маршрутом – огородом. Он решил проникнуть на веранду, как только пижон скрылся из виду, чтобы старуха подумала, что тот что-то забыл и вернулся назад.

Нет, пижон тут ни при чем. Не мог он забрать яблоко – ключ-то остался у старухи. То, что яблоко хранилось в сейфе, сомнений не вызывало – не зря же старуха так в ключ вцепилась. Тогда куда же оно подевалось – вот в чем вопрос.

Это удивительно, сколько информации о себе и о своих близких люди оставляют в Интернете. Володя Лакришев на сайте в порядке трепа выдал всю подноготную своей семьи: где бывают, чем занимаются. По его описанию, он живет с ограниченными, меркантильными существами, при этом его сестра-клуша, мать-диктаторша, бабка-умалишенная.

Он следил за Лакришевыми давно. Старуха, у которой был ключ, выходила на улицу редко и всегда в чьем-нибудь сопровождении. Он не знал, как к ней подступиться, и тут удача – ее вывезли на дачу.

* * *

Арест Николая вызвал у Ярославы вздох облегчения: наконец-то нашли преступника и теперь оставят их семью в покое. Было неприятно, что им оказался бывший муж Томилы. Все-таки он не посторонний человек, а отец Дениса – каково ребенку будет узнать такое о своем отце? А он ведь узнает, как ни скрывай. Рано или поздно найдутся добрые люди, расскажут. И все же пойманный преступник Николай Пеганов устраивал ее больше, нежели не пойманный вообще.

Когда Яся уже перевела дух и мысленно подбирала слова утешения для Томилы, радуясь, что наконец-то все завершилось, раздался телефонный звонок. Звонил Тихомиров. Он поинтересовался, не видела ли она следов на снегу там, на даче, накануне гибели бабушки? Яся следов не видела или попросту не обратила на них внимания. Она обычно такие мелочи не замечала. Так следователю и сказала. Яся повесила трубку и задумалась: чьи это могли быть следы? Вряд ли они принадлежат Николаю. Какого лешего ему топать через заваленный снегом огород, когда можно зайти с парадного входа? Даже если он хотел подойти к дому незамеченным, он мог бы это сделать, не прибегая к хождению по задворкам. Он долго был членом их семьи, часто бывал на даче и хорошо знал, как подобраться с парадного входа, чтобы никто не увидел. В том, что к смерти Аиды причастен Николай, Яся сомневалась – не той породы этот человек. Да, он ей не нравится – что есть, то есть. Он эгоистичный и непорядочный – оставил ее сестру и ребенка ради другой женщины, но это не повод считать его преступником.

У Яси из головы не выходил Антон. Брошенная им фраза, которой она тогда не придала особого значения: «Главное – это цель».

– А средства? – спросила Яся.

– Средства – это маршрут. Маршрут не столь важен, важно прийти в пункт назначения.

Тогда ее сбил с толку этот маршрут. Антон жил за границей – это чувствовалось по его акценту и манерам, а раз так, то он мог неправильно сформулировать свою мысль. Яся тогда решила, что Антон вовсе не имеет в виду, что для достижения цели все средства хороши.

Теперь, после гибели бабушки, когда вокруг подозревают всех и вся, ей пришлось думать по-другому.

«Неразборчив в средствах! А вдруг это он наследил в огороде? И Аиду убил тоже он».

Про Антона плохо думать не хотелось, но логика ей подсказывала, что ее предположение вполне может быть правдой. Сколько она знает этого человека? Всего месяц! И что она о нем знает? Да практически ничего! Даже его фамилия ей не известна.

– Целых четыре дня! Так долго! А я так бы хотел встретить Новый год с тобой, – сказал он с грустью в голосе при расставании.

– Это семейный праздник, и я должна быть в кругу семьи.

– Я все понимаю. Но можно я приеду к тебе на дачу? Разметелево совсем близко от города, и мне не составит труда туда съездить. Даже если бы оно было далеко, все равно приехать к тебе было бы для меня радостью. Я готов мчаться за тобой на край Земли, – признался Антон с темпераментом южанина. При этом у него был такой неподдельно искренний взгляд, что у Яси дрогнуло сердце, но она не сдалась.

– Думаю, что это будет неуместно. Подожди немножко, я приеду в город, и мы сможем с тобой встретиться.

Ясе очень не хотелось представлять своего друга семье. Вернее, ему представлять семью. Она не хотела, чтобы Антон раньше времени увидел взбалмошную Аиду, властную Дарью Альбертовну и вечно всем недовольную Томилу. Милая же предстала бы перед его взором картинка!

Ее семья – это ее беда. А в свои беды посторонних посвящать не надо. Открываться можно только близким, проверенным людям, а Антон для нее пока таковым не стал. Для этого нужно, чтобы прошло время, которое ни в коем случае нельзя торопить. Иначе вместо близких, доверительных отношений может не получиться никаких. Сейчас их с Антоном отношения напоминают едва проклюнувшийся из почвы росток. И она не станет вытягивать его пальцами, чтобы тот скорее рос и расцвел пышным цветом, – быстрей он все равно не вырастет, зато погибнет запросто.

Антон Ясе нравился, можно сказать, она была в него влюблена. Совсем немножечко, не настолько, чтобы со всех ног бежать на свидания с ним. И не бежала, хотя иногда такое желание у нее возникало.

Таврическая губерния. 1836 г.

– Боже праведный! Когда это закончится?!

Опять яшма и опять с буквой. Граф присмотрелся и разглядел выцарапанную на красном камешке заглавную букву Л.

Красный и маленький, как капля крови, камешек лежал на подоконнике. Чтобы его туда подложить, нужно было пролезть через форточку. Но это невозможно! Форточка была на фиксаторе и открывалась только в пределах небольшой щели, через которую могла пролезть разве что кошка, и то не каждая, а только очень худая. «А если это сделал кто-нибудь из своих?!» – закралась в голову Елисея мысль. Несмотря на то что мысль была бредовая, граф от нее отмахиваться не стал – при сложившихся обстоятельствах ничего исключать было нельзя, даже чертовщину. Особенно чертовщину.

Граф достал из ящика стола кисет с такими же кроваво-красными камнями. Он пересчитал камни, хотя и так отлично знал их количество, их вместе с сегодняшним получилось семнадцать. Каждый год в этот день – восьмого июня – он находил яшму с заглавной буквой. Найдя у себя на обеденном столе яшму первый раз шестнадцать лет назад, он не придал этому событию никакого значения и хотел было выбросить полудрагоценный камень, как что-то его остановило. Яшма была со сквозным отверстием для нити и буквой «Н». На следующий год сюрприз повторился, и на камешке на этот раз была буква «П». Ему явно хотели что-то сказать, и он с ужасом догадался, чьих это рук дело. В другой бы раз он, граф Елисей Смолин, приказал расправиться с негодяем, посмевшим своими выходками тревожить его покой и покой его семьи, но только не в этом случае, и на то были причины.

Выложив камни на стол, граф принялся решать нелегкую задачу. Нужно было сложить из них слово. Были буквы: ИНПЕИОЕЗАОЯМДЛНА.

Он перекладывал яшму с места на место, тасовал ее и так, и этак, но ничего не получалось – выходила какая-та белиберда.

– Взгляните, папенька, какие мне тетушка ленты прислала! – в кабинет влетела дочь, десятилетняя Натали. На ней было голубое в белую полоску платье, а в косах новые ленты.

От неожиданности Елисей рассыпал сложенную конфигурацию букв, которая показалась ему наиболее осмысленной.

– Сколько раз можно повторять, Натали, – не врываться в мой кабинет! Изволь выйти и зайти, как положено! – строго приказал он.

– Но папенька! Я только на минутку.

– И не спорить, невоспитанное дитя! – Граф со вздохом посмотрел на исчезающую за дверью дочь. Уже сейчас было ясно, что красавицей ей не быть. Неуклюжая походка, не по годам тучная фигурка и простое, как у крестьянки, лицо.

– Вся в мать, – сокрушенно произнес он.

В дверь поскреблись, затем, дождавшись ответа, на пороге появилась Натали. Она сделала книксен и вымолвила:

– Доброе утро, папенька!

– Доброе, дочка. Ленты я уже видел. У тебя что-нибудь еще?

– Дядя Михаил сказал, что приедет к нам на следующей неделе, но без тетушки, потому что она нездорова.

– Спасибо, я знаю.

– Папенька, а что это такое красивое на столе? – полюбопытствовала девочка и подошла ближе.

– Ничего особенного. Это камни, – ответил граф неохотно. Не нужно, чтобы дочь знала о яшме, но она уже увидела камни, и лучше ответить на ее вопрос что-то неопределенное, нежели не отвечать вообще.

– Это чьи-то бусы? – догадалась Натали. Она скорее утверждала, чем спрашивала.

– Иди, дочка, не мешай. У меня много работы.

Девочка не стала упрямиться. Она еще раз сделала книксен и исчезла за дверью.

Елисей собрал в кисет яшму и убрал ее в стол, подумал и переложил кисет в сейф, который запер на ключ. Дочь у него хоть и нескладная, но сообразительная. Господь поскупился на красоту, зато разумом ее наделил сполна.

ЛОЗА, ПОМЕЯ, – вертелось в голове у Смолина, – дьявол разберет, что это может быть! – злился он.

– Блюм-билюмбум! – пропели куранты, нарушая ход мыслей графа. Маленькая стрелка стенных часов незаметно подкралась к восьмерке, оповещая о том, что пора выходить в столовую на завтрак.

– Дьявол побери! – выругался Елисей. Мало того что за завтраком придется видеть супругу Анастасию Ивановну, говорить ей предписанные этикетом любезности и слушать ее болтовню, так ведь еще и аппетит с утра напрочь пропал.

– Доброе утро, Елисей Петрович! – поприветствовал его дворецкий Степан, когда Смолин спускался по лестнице. – Что-то вы неважно выглядите. Не случилось ли чего, барин?

– Доброе утро, Степан. Все в порядке, тебе показалось.

Он окинул взглядом беззаботную физиономию дворецкого и ничего подозрительного на ней не разглядел. Уж не Степан ли принес в его дом яшму? Служит он в поместье долго и вхож всюду, так что, пожалуй, мог. Вот только зачем ему это? Относятся к нему здесь хорошо, рублем не обижают. Где он еще такое место сыщет, если прогонят? А ведь он, граф Смолин, прогонит, если о предательстве узнает, и Степан это знает. Нерасторопность простит, лень, даже воровство, но только не предательство. Два года назад он выгнал взашей садовника Тимура. Хороший был садовник, дело свое отлично знал – розы у него цвели буйным цветом и стояли долго. А уж какими красивыми были – ни у кого таких роз не было, один куст «Зари Востока» чего стоил! Ему этот сорт привез из Ашхабада помещик Гольштейн. Соседка Анна Тихоновна Голанова глаз от этих роз отвести не могла. Она тоже разводила в своем поместье цветы и очень хотела заполучить «Зарю Востока» в свой сад. И так, и эдак подходила к Смолину и цену высокую назначала, но Елисей не сдавался – держался кремнем. Его забавляли настойчивость и изобретательность соседки, одержимой целью во что бы то ни стало заполучить розовый куст. Потом внезапно Анна Тихоновна угомонилась и прекратила всякие разговоры на тему вожделенных роз. Когда Смолин сам заговаривал о розах, соседка, потупив серые глазки, переводила тему. Наведавшись в свой сад, Елисей не досчитался в нем «Зари Востока».

– Виноват, барин, недоглядел, щитовка цвет сожрала, – бухнулся в ноги Тимур.

– Что же ты молчал, сукин сын?

– Гнева вашего боялся, – признался садовник, понурив голову. – Не погуби, барин.

– Бес с тобой, живи, – махнул рукой граф. Ему вдруг стало все равно – есть в его саду редкий сорт роз, нет его.

Потом случайно Елисей узнал, что его розы растут во дворе у Анны Тихоновны. Соседка извивалась ужом, но все-таки призналась, что, отчаявшись купить розы у графа, купила их у садовника.

«Пожалуй, яшму принес не Степан», – пришел к выводу Елисей, мысленно сравнивая дворецкого с бывшим садовником. Тот был хитер, как лиса, а этот лапоть лаптем.

Елисей вошел в столовую, где уже собралась вся семья: теща Янина Дмитриевна, жена Анастасия Ивановна и дочь Наталия. Никто не приступал к трапезе, ожидая главу семейства.

– Доброго утречка, Елисей Петрович! – произнесла теща, явно желая обратного. Ей никогда не нравился зять, но отдать за него замуж Анастасию была воля ныне покойного графа Ветлугина. После смерти тестя Елисей, по ее мнению, вконец распоясался. Он и раньше не отличался высокой нравственностью – без стыда миловался со всеми девками в округе, а уж как старый барин помер, так и вовсе пустился во все тяжкие – ничто его больше не сдерживало.

– Что-то нонче у вас, Елисей Петрович, зенки красные. Небось опять вчерась до полночи не ложились, в карты с Голановым дулись. И так долгов как шелков, скоро по миру нас пустите.

– Маменька, что вы такое говорите, – одернула мать Анастасия. – Елисей Петрович в карты вовсе не дулись, ибо месье Голанов второй день как в поместье отсутствует. А что зенки у него красные, так это, должно быть, давление. Возраст, знаете ли, – чай, уже не юноша.

От такой поддержки Елисея передернуло. Вот дура! На себя бы посмотрела, «молодуха», прежде чем ему на возраст указывать. Граф зло заправил за воротник белоснежную салфетку, взял в руки нож, чтобы намазать на румяный рогалик масло, и внезапно ощутил в пальцах предательскую дрожь. Он сам не мог разобрать, отчего его трясет: от злости или от волнения. Елисей очень не хотел, чтобы дотошная Янина Дмитриевна его раскусила и прознала про яшму. А теща – не жена, с мозгами у нее полный порядок, понятно, в кого Натали такой головастой уродилась.

– Мне и вправду нездоровится. Пойду воздухом подышу, – сообщил граф и поспешил убраться из столовой.

– Ой, батюшки! Заболел! Я же говорю, давление! – запричитала Анастасия. – Надо за доктором послать. Степан!

– Не надо доктора, – строго сказал Елисей. – Само пройдет.

– Звали, барыня? – дворецкий уже был на месте.

– Седлай Воина да харчей мне собери.

– Как же, Елисей Петрович, а давление?! – встревожилась жена. Она обычно не перечила мужу, но когда дело касалось его здоровья, превращалась в наседку, защищающую несмышленого птенца. – Степан, ступай за доктором!

– Седлай коня, Степан! – рявкнул граф, и дворецкий, зная, кто в доме хозяин, отправился выполнять распоряжение Елисея.

– По миру пойдем, как пить дать пойдем, – сказала вслед зятю Янина Дмитриевна, подозревая недоброе.

– Эко вы наговариваете, маменька. Мы во всей губернии всегда самыми богатыми были.

– Именно, что были. Пока Смолин все наше состояние не промотал. Пока папенька был жив, он не позволял твоему мужу транжирить, а тепереча управы на него нет.

– А как же алмаз? – вступила в разговор Натали. При этом слове обе барыни чуть не поперхнулись чаем. Они обернулись и посмотрели на девочку, будто бы до этого ее в столовой не было и тут вдруг она материализовалась. Натали они считали ребенком, ничего не смыслящим во взрослых разговорах, а значит, словно бы и не слышащим их.

– Какой такой алмаз?

– Откуда тебе про него известно? – всполошились барыни.

– От деда. Он сам мне про него рассказывал. Говорил, вот заневестишься – будет тебе приданое.

Про то, что в их семье хранится алмаз размером с абрикосовую косточку, Ветлугины-Смолины старались помалкивать, чтобы лихие люди на него не позарились. Дед Натальи, Иван Ильич, скончался четыре года назад, когда девочка была совсем ребенком и, по разумению родни, ничего с тех пор помнить была не должна, а уж понимать произошедшее в минувшие времена – тем более.

– Никакого алмаза нет. Это шутка такая, – ласково произнесла Янина Дмитриевна, сомневаясь, что Натали ей поверила. – Ты вот что. Шутка – не шутка, а зазря о ней не болтай. И так скоро по миру пойдем.

– Не извольте беспокоиться, болтать не буду – дед не велел. Я согласна отдать алмаз на поправку дел. Пусть я буду бесприданницей, но по миру нам всем пойти не дам.

– Вот чего удумала. Бесприданницей она будет! – заворчала барыня, не зная, что возразить на неожиданно разумные доводы внучки. – Мала еще о приданом думать! Ишь, от горшка два вершка, а уже в невесты метит. Поела? Все, ступай из-за стола.

Когда Натали вышла, Янина Дмитриевна, проверив, не подслушивает ли кто под дверью, зашептала:

– Как бы Елисей Петрович до алмаза не добрался.

– Но маменька…

– Не перебивай, я знаю, что говорю! С твоего мужа станется, ни перед чем не остановится, окаянный. Я придумала, как алмаз спрятать понадежнее, – она еще раз оглянулась и зашептала совсем уже тихо, посвящая дочь в свой хитроумный план.

– А девка-то у нас уже подросла, скоро и вправду придется приданое собирать, – сказала Янина Дмитриевна в полный голос, – давая понять Анастасии, что разговор об алмазе закончен.


Воин – сильный, умный, вороной красавец-трехлетка, его дорогой друг и самое близкое существо – уверенно шел по лесной дорожке, унося его в чащу. Елисей пребывал в глубокой задумчивости, и ему было все равно, куда ехать, лишь бы подальше от дома, где ядовитая и острая на язык теща и заботливая до тошноты жена. Воину он доверял, конь отлично знал окрестности, но почему-то направился в лес вместо того, чтобы идти по полю. Эти места граф знал хорошо – здесь он родился и с юности вместе с дядей ходил на охоту. Заблудиться в этих лесах было сложно, так как рядом шумело море. Сбившись с пути, всегда можно выйти к нему, а у моря берег один – куда-нибудь да выведет. Главное, не увязнуть в топях. Графу также было хорошо известно, насколько коварен здешний лес. Вокруг болота, того и гляди засосет, поэтому глубоко в лес он старался все же не забираться.

Из головы Елисея не выходила яшма и буквы, написанные на ней. Кто ему их присылает, он догадывался. Ведьма – больше некому. Как она это проделывает, для графа оставалось загадкой. С тех пор как много лет назад она явилась в его дом, он приказал больше и близко ее не подпускать к имению. Но она как-то проникала. Одно слово – ведьма. В чертовщину Елисей верил неохотно, а вот в слабость человеческой души, в ее подлость и жадность верил. Скорее всего у нее в доме сообщник, который ежегодно подсовывает ему камни, да не абы куда, а в самые труднодоступные для посторонних места. Однажды, например, он обнаружил яшму у себя в головах в опочивальне. Проснулся, а она уже там лежит.

«ЛОЗАНА, ПОЛОНИЯ…» – решал он мысленно ребус.

Его размышления прервал внезапно остановившийся Воин. Конь взбрыкнул, да так, что граф подался вперед, уткнувшись носом в гриву. Елисей услышал шорох и треск, после которых из кустов показалась мохнатая спина медведя. Конь учуял зверя раньше, чем тот себя обнаружил. Услышав протяжный медвежий рев, Воин понесся вперед.

– Стой, стой! – пытался удержать коня наездник, но тщетно – напуганное животное, каким бы разумным оно ни было, подчинялось прежде всего инстинктам.

Дальше лежал бурелом, а Воин продолжал скакать, ничуть не снижая скорость. Коня не остановил лежащий на пути широкий ствол платана. Он одним прыжком перемахнул преграду. Смолин не удержался в седле и кубарем полетел на землю. В глазах графа вмиг потемнело.

Голова гудит, спина ноет, при дыхании ощущается боль. Деревянная изба, стол, печь, на стене медвежья шкура с надрезом над правым глазом. Кажется, он это уже видел. У Елисея возникло ощущение, что время пошло вспять.

Санкт-Петербург. Декабрь

– Почему у меня все так паршиво? – задала свой любимый вопрос Томила сразу после приветствия и поцелуев в щеки. Ее нос учуял тонкий аромат духов подруги. Новые – завистливо отметила Тома.

Они с Аллой давно не виделись и теперь встретились в кафе, чтобы поболтать. Выговориться требовалось Томиле, так что она начала сразу, как только они приземлились за столик.

– А ведь все так хорошо было раньше, пока эта выдра Сазонова не появилась. Откуда она только взялась, Алусик?

Вопрос был риторическим. Откуда взялась Сазонова, было известно – их дачи в Разметелеве находились рядом. Там Светка с Колей и познакомились. Вернее, Тома сама их познакомила. Дура.

– Зеленый чай и десерт с черносливом. Ты что будешь? – спросила Алла, обращаясь к Томиле, когда подошла официантка.

– Мне то же самое, – не задумываясь ответила она. – Помнишь, я тебе говорила про золотое яблоко, которое хранится в нашей семье?

– Да, помню. Как же не помнить про ваше яблоко раздора, – насмешливо произнесла Алла. Она не раз слышала от подруги про реликвию семьи Лакришевых.

– Вот именно, что раздора. Сколько себя помню, в нашей семье никогда согласия не было. Вот если бы это яблоко Сазоновой в дом попало, они бы с Колькой разругались и тогда бы он от нее ушел. Нет, серьезно. Я много думала об этом. Знаешь, какая аура у этого яблока? Оно способно разрушить любую идиллию. Я так и вижу, как они грызутся, а потом со скандалом разбегаются. Вот только Аида все портит – к яблоку никому не дает прикасаться, – вздохнула Тома.

– Не беспокойся, он и так Сазонову бросит, – заверила Алла.

– Это почему же?

– Потому что бросил тебя. Иначе не бывает. Если мужик с гнильцой, эта гнильца непременно вылезет наружу, и не однажды. Из-за чего он от тебя ушел?

– Ты же знаешь, я рассказывала, – поморщилась Тома. Когда они с Николаем расстались, она со всеми только это и обсуждала. А уж Алусику достался наиболее полный поток ее слез и жалоб. Тома выговорилась два года назад, и теперь вспоминать подробности ей не хотелось.

– Да, я помню. Из-за того, что, по его мнению, ты стерва, махровая эгоистка и вообще змея подколодная, а Сазонова вся в белом. Только это все – бред его трусливой душонки, мечущейся в поисках оправдания собственной низменности. Сегодня ты у него змея, завтра Сазонова таковой окажется. И пойдет наш Коленька искать новую пассию. И так по кругу: поигрался – бросил, поигрался – бросил, поигрался – бросил… Могу поспорить, что качество его девок с каждым разом будет хуже и хуже.

– С чего ты взяла? – недоверчиво спросила Тома.

– Из личных наблюдений. Ну и опираясь на логику, разумеется. С возрастом человек привередливым становится, характер у него портится, гибкость теряется. Встретит он, допустим, нимфетку – свеженькую, смазливенькую, может, даже при мозгах. Сначала сюсю-масю, цветочки, мишки-зайки плюшевые… А потом на тебе, деточка, мои условия: я такой, какой есть, со всем своим дерьмом, кушай да не подавись, а если чего не нравится, так я не навязываюсь, вон вас сколько вдоль дорог стоит, найду другую. На такие условия не каждая согласится, а только та, у которой особого выбора нет. Деточка мозгами раскинет: мужик не первой свежести и вдобавок с багажом в виде малолетнего сына, которого обеспечивать надо, что, несомненно, жирный минус, к тому же с кучей нажитых тараканов, но, пока другого не предвидится, сойдет и такой. И будут они жить не в любви и согласии, а в компромиссе и взаимной выгоде, с вечно обращенными на сторону взглядами в поисках лучших вариантов.

– Циничная ты, Алка! Ты не допускаешь, что он однажды встретит свою любовь, с которой будет жить долго и счастливо? – спросила Тома для того, чтобы услышать подтверждение: нет, не встретит!

– Он уже ее встречал, кажется. И не однажды. Ты ведь тоже была его любовью – единственной и неповторимой? Или я что-то путаю, и жениться на тебе он вовсе не собирался, а в загс его палкой загнали? Да и до тебя у него бывали любови. И каждая одна и на всю жизнь. Скажи лучше, у тебя есть кто-нибудь на примете или так и сидишь одна-одинешенька?

– Да как сказать… Познакомилась тут с одним недавно, Пашей зовут. Он клиент с моей работы, там мы и познакомились. Телефон ему свой оставила, но он пока не звонил.

– Ты ждешь звонка? – удивленно приподняла Алла свои четко очерченные брови. – И как давно?

– Ну… где-то с неделю, – неуверенно ответила Тома. Ей стало неловко от того, что Павел так долго не звонит. Его молчание заставляло чувствовать собственную невостребованность. Но одно дело, когда с невостребованностью остаешься наедине, и совсем другое, когда приходится ее выносить на люди. – У него работы много. Вот разберется с делами, тогда позвонит.

– Работы много? – усмехнулась Алка. – Так много, что некогда набрать твой номер? Перетрудился, бедняжка, пальчики не сгибаются – даже эсэмэску ему не накропать. Прекрати придумывать ему оправдания! Если мужчина не звонит, на это есть только две причины. Первая – он не хочет. Вторая – он умер. Лично я всегда предпочитаю думать, что причина вторая.

– Хорошо, я согласна, что для того, чтобы позвонить, много времени не надо. Но ведь бывают разные обстоятельства. Например, он потерял мобильник вместе со всеми контактами. Или вот, допустим, он и правда очень занят и не может со мной встретиться, а звонить и никуда не приглашать ему не комильфо.

– Если он вдруг потерял твой номер, то если захочет, найдет и твой номер, и тебя. Уж не сомневайся. А то, что работа может помешать свиданиям, так это разговоры в пользу бедных. Если он сейчас не может выкроить на тебя пару часов, то потом не сможет и подавно. Был у меня в академии один мальчик, Виталик. Он на пятом курсе учился, а я на третьем. Так вот, он жил без родителей, снимал комнату, и ему приходилось работать и учиться. Работал он много – в двух местах и учился на дневном. Тем не менее он находил время, чтобы встретиться со мной. Часто Виталик освобождался совсем поздно. Тогда он приезжал в мой дом и, чтобы меня не беспокоить, оставлял в почтовом ящике для меня шоколад. Или же ставил в банку перед дверью цветы. И все это при том, что тогда между нами еще ничего не было. Виталик таким образом добивался моего расположения. Полтора месяца добивался. Какие были времена, какие нравы! И это всего каких-то десять лет назад. А нынче некоторые мужики хотят уже на первом свидании все получить, максимум – на третьем. Иначе они исчезают. Ну, туда им и дорога. Впрочем, таких всегда было полно. Нам они ни к чему, их и обсуждать не стоит. Этим я хочу сказать, что, если мужчина действительно хочет с тобой встретиться, он этого добьется, несмотря ни на что. Скажи, подруга, оно тебе надо, чтобы тебя отодвигали на последнее место?

– Зачем же Паша просил у меня номер телефона?

– По привычке. У некоторых мужчин это что-то вроде «пока» при прощании. Или еще хуже – таким образом они набирают себе скамейку запасных.

– А если он все-таки позвонит? – не хотела терять надежду Тома.

– Пошли его в сад, если не хочешь быть запасным вариантом. Если мужчина в тебе заинтересован, он звонит сразу, а если нет, то либо не звонит вообще, либо звонит тогда, когда подошла твоя очередь в его списке. Или же он звонит, чтобы скоротать время в твоем обществе. Когда разладилась компания для распития пива, сидеть в Интернете надоело и по телевизору нет футбольного матча, он вспоминает, что когда-то записал номер одной девушки. Она не его мечта, но симпатичная, так что в качестве развлечения на вечер вполне сойдет. И он набирает ее номер, ничуть не беспокоясь, что она откажется, потому что в этом случае ничего страшного не произойдет, ибо не очень-то и хотелось. Она для него альтернатива футбольному матчу или пивному бару. Понимаю, что тебе это слышать неприятно, но извини, подруга, надо снять розовые очки и смотреть на вещи трезво. Кто еще тебе скажет правду, кроме меня?

Алла с удовольствием отпила коктейль. Делала она это красиво: изящно взяла бокал тонкой рукой с аккуратным красным маникюром, второй рукой небрежно поправила русый локон, демонстрируя сережку с этническим рисунком.

– Я никогда не жду звонка, – продолжала Алла. – Ни от кого: ни от работодателя, ни от подруги и уж тем более от мужчины. Если мне надо, я звоню сама. А если это неуместно, то, значит, это не те места и не те люди, которыми нужно дорожить. Если работодатель во мне заинтересован, он позвонит, а если нет, то и он мне не больно-то и нужен. Подруге я могу звонить, а если нет – то не такая уж она мне и подруга. Ну а про мужиков я уже говорила – им я не звоню, чтобы не возомнили себя ценными призами.

Томила завистливо вздохнула. С Алкиным образованием и опытом можно себе позволить выбирать работу на свой вкус, а не держаться за место.

– Хорошо тебе, Алусик. У тебя поклонников толпа – очередь змейкой извивается из желающих провести с тобой вечер. А я? Не уродина ведь, а рядом никого. Я и Павла-то с трудом нашла, несмотря на то что он далеко не идеал.

– Тем более, чего о нем думать? Выбрось из головы этого прохвоста. Ты же красотка: лицо, фигура – все на месте. Только взгляд у тебя какой-то пришибленный – вот-вот заплачешь. Тебе срочно надо привести себя в порядок. На отдых съезди, что ли. Ну и приодеться не помешает, – оценила Алла неприглядный свитер подруги вкупе с мешковатыми брюками. – Не переживай, одна не останешься. Ты думаешь, почему за мной мужики бегают? Я же не Мэрилин Монро и даже не Лиза Боярская.

– Да уж, – не без удовольствия согласилась Томила. Если объективно, Алла была на любителя: небольшие – меньше средней величины, близко посаженные глаза, откровенная кривизна зубов, которые она не стеснялась демонстрировать в широкой улыбке, нулевого размера грудь, компенсируемая излишне крупными бедрами.

– Все дело в уверенности. Надо уметь себя подать. Вот у меня зубы кривые. Так и что? Если я стану зажиматься и прятать их, то все непременно будут воспринимать это как изъян. А я преподношу их как свою особенность. И ты знаешь, работает.

Здесь Тома не согласиться не могла. Что правда, то правда – Алка умела себя подать, обращая свои недостатки в достоинства. Она гордо выпячивала свой нулевой размер, словно он был четвертым, носила дерзкие юбки, которые открывали далеко не самые стройные ноги, и одаривала благосклонным взглядом царицы любого мужчину, даже если он сам Мистер Вселенная.


Бойтесь своих желаний, они могут исполниться, – это философское высказывание Томила вспомнила, когда в ее руках оказалось золотое яблоко. Раньше ей доводилось на него только смотреть со стороны. Когда она была маленькой, а Аида еще не впала в старческий маразм и не запрещала членам семьи прикасаться к яблоку, Томила его боялась. В формирование чувства страха перед семейной драгоценностью внесла свою лепту бабушка. Она рассказывала таинственным голосом ведьмы про это яблоко всякие страсти. Говорила, что оно хранит в себе астральную информацию обо всех, кто к нему прикасался, а потом накликает на них беду. Стереть себя из памяти яблока невозможно, поэтому лучше его не трогать. Аида разыгрывала целый спектакль и рассказывала так, что замирало сердце. «Почему же ты его держишь в руках? Ты его не боишься?» – спрашивала Тома. «Яблоко мне ничего дурного не сделает, потому что я его хранительница, то есть хозяйка. Где ты видела, чтобы собаки вредили своим хозяевам? То-то же». Тома знала о случаях, когда собаки вредили своим хозяевам. Взять хотя бы Валерку с их двора – его же Дружок его и покусал. Но Тома с бабушкой спорить не стала – в целом она была права, и ее рассказ звучал достаточно убедительно, особенно усиливала эффект театральная импровизация.

Детство давно прошло, в сказки Тома больше не верила, но впечатление о них в память врезалось крепко. Недаром Аида была актрисой: так образно представить историю, чтобы зритель в нее поверил и запомнил, – это еще суметь надо.

Томила взяла в руки яблоко и ощутила нечто странное. Этот кусочек металла словно был одушевлен. Ладошка Томилы затряслась, ее бросило в жар. Она рефлекторно дернула рукой и выронила яблоко. Оно хлопнулось на мягкий ковер. Томила замерла на месте.

Повзрослев, Томила поняла, что Аида про необыкновенные свойства яблока выдумала, а теперь ей показалось, что бабушка была не так уж не права.

Стряхнув наваждение, Томила принялась приводить в порядок куклу. Дениска на продленке, мать с Аидой уехала в поликлинику на физиотерапию, брат, как обычно, сидит в своей комнате, увлеченный компьютерной игрой. Нужно было поторопиться и вернуть все, как было, – одеть куклу и положить в нее яблоко, чтобы бабушка не заметила, что она его нашла.

– Я видел, как Аида спрятала в куклу золотое яблоко! – на днях поделился с ней секретом сын.

– В какую куклу? – не поняла Томила.

– В ее куклу, которую нельзя трогать.

У Аиды была ручной работы кукла, которую ей привезли из Китая. Лицо и руки куклы были фарфоровыми, остальное – тряпичным. Кукла в их доме появилась давно, когда Тома родилась, она уже сидела на верхней полке серванта. Томиле никогда не разрешали с ней играть. «Это память о моей юности», – говорила бабушка с манерным придыханием. Хотя Аиде было тридцать лет, когда поклонник преподнес ей китайскую куклу, она называла то время своей юностью. В десять лет Тома все же не удержалась и, когда никто не видел, достала ее с полки. В тот самый момент, когда девочка стояла на табуретке и разглядывала шитье на подоле кукольного платья, клацнул дверной замок и послышались шаги. От испуга Тома выронила игрушку, и та шмякнулась на пол, издав звук грядущего скандала. Лицо куклы, слава Богу, уцелело, а вот пальцы на ее левой руке отбились.

Аида была великолепна в роли разъяренной фурии. Она вещала страшным голосом и пророчила Томе беды за непослушание. За проступок девочку ограничили в сладостях на неделю. Из сладкого ей давали только каплю повидла на ужин и все – никаких пряников и конфет, которые она так любила.

Жить без сладостей было невыносимо только первые три дня, а потом Тома привыкла и уже не грезила карамелью, как прежде, а вот выволочку она запомнила надолго и больше никогда не прикасалась к «памяти о бабушкиной юности».

Когда Дениска рассказал про то, что Аида прячет золотое яблоко в китайской кукле, Томила не поверила – ее сын был мастером выдумывать всякие небылицы. Он в последнее время зачитывался книжками про юных следопытов, после чего примерял их роли на себя; за всеми следил и сочинял истории про объекты своих наблюдений.

Тома только отмахнулась, услышав от сына подробности его слежки за Аидой, но Дениска не отставал.

– Я точно видел, честно-пречестно!

– А ты сам в руки куклу не брал? – строго спросила Томила.

– Конечно же, нет! Я что, сумасшедший, по-твоему, чтобы Аида потом меня съела? – деловито сказал Денис.

– И больше никому об этом не рассказывал?

– Нет! Это же секрет.

– Хорошо, сына. Никому не говори.

И вот, когда все ушли, Томила решила второй раз в жизни взять в руки бабушкину куклу. Она бережно достала ее из серванта, провела пальцем по поврежденному кукольному запястью, потрогала подол платья… и почувствовала себя шкодливым ребенком, опасающимся быть застигнутым на месте преступления. Все было как тогда, двадцать четыре года назад. Томила с сожалением поймала себя на мысли, что детский страх перед бабушкой сидит в ней до сих пор. Только страх стал сильнее, поскольку раньше Аида была нормальной, а теперь вот выжила из ума, и ее реакция на взятую куклу может оказаться куда серьезнее, чем много лет назад, особенно если учитывать то обстоятельство, что в кукле спрятано золотое яблоко.

Тома приподняла многочисленные одежки и на туловище куклы обнаружила застежку-молнию. Чтобы ее расстегнуть, нужно было освободить куклу от плотно сидящего платья. Маленькие пуговки расстегивались с трудом, но Тома с ними справилась. На платье надевался еще жилет со шнуровкой, так что пришлось потрудиться. Ее усилия были вознаграждены – расстегнув молнию, Томила увидела золотое яблоко. Это было то самое, фамильное яблоко раздора. Вот и сбылось ее желание – яблоко на ее ладони и никто об этом не знает. «А может, забрать его по-тихому? Прямо сейчас, пока есть возможность», – закралась в ее голову крамольная мысль. Продать эту чертову безделушку и уехать куда-нибудь далеко-далеко в теплые страны. Чтобы круто изменить свою жизнь и раскрасить ее в яркие краски. А то так она и пройдет серо и уныло, на пыльном складе и дома между плитой и пылесосом. А ведь совсем еще недавно она мечтала о насыщенной и интересной жизни, такой, о какой теперь и подумать не смеет.

Томила вспомнила, как когда-то в детстве хотела скорее вырасти, чтобы стать самостоятельной, есть мороженое в любых количествах и не спрашивать разрешения, чтобы пойти на ночную дискотеку, по выходным валяться в постели, пока не надоест, а не пока мама не поднимет в десять утра, каждый день кататься на аттракционах и прыгнуть с парашютом. Какая же она была наивная! Если бы она знала, что взрослая жизнь совсем не такая, какой ей представлялась, то наслаждалась бы детством и ценила его. Время пролетело мгновенно, и ей уже тридцать четыре. Уже страшно прыгать с парашютом, с которым она так ни разу и не прыгнула, а от аттракционов кружится голова и делается дурно. А еще приходится вкалывать, потому что никто не даст денег на мороженое, да и мороженого нельзя, потому что надо похудеть. Сыну нужно удалить аденоиды и заплатить за бассейн. И в субботу не поспишь до обеда, ибо кто этот обед приготовит? Идти ночью на дискотеку – вы спятили?! И усталость, усталость, усталость…