Елена Арсеньева
В тумане времени

Солнце свирепое, солнце горящее,

Бога, в пространствах идущего,

Лицо сумасшедшее,

Солнце, сожги настоящее

Во имя грядущего,

Но помилуй прошедшее!

Н. Гумилев

Часть первая. Жертва богу меча

Пахло дымом и кровью…

Пахло дымом и кровью, и это было первое, что он ощутил, еще не открывая глаз. И сразу заломило грубо вывернутые, связанные руки. Саднило горло, будто он долго кричал или звал кого-то. Горели сожженные солнцем лицо и плечи. Родившись из блаженной тьмы небытия, он рухнул в омут боли, судорожно глотая воздух иссохшими губами, все еще жмуря глаза в надежде, что это лишь морок…

Жалобный, крик рядом! Истошный вой!

Окатило таким ужасом, что он поспешно распахнул глаза – и увидел наконец-то окружающий мир, и взмолился богам о слепоте, чтобы не видеть больше ничего, ничего!

Гигантская куча хворосту была навалена неподалеку – этакая рукотворная гора. Чудилось, люди задумали сравняться по силе с твореньями богов, да утомились, но все же груда поднялась много выше человеческого роста. А на самой ее вершине был водружен огромный меч.

Меч назывался акинак, он откуда-то знал это. Ветер клонил к земле черные струи дымов, струившихся от разложенных неподалеку костров, и меч возвышался над ними, так сверкая на солнце, что слепил глаза всякому, кто только осмеливался посмотреть на него, – словно свирепый взор божества, не терпевшего даже самого робкого человеческого взгляда.

На кострах клокотали огромные, закопченные до черноты котлы. Вокруг царила людская суматоха; далеко разносилось ржание коней, рев волов. Их подгоняли, подтаскивали к кострам, и тут же люди, залитые с ног до головы свежей, еще курящейся кровью, валили их наземь, проворно перерезали глотки, точными ударами разрубали туши, отделяли мясо от костей и опускали в тяжело булькающие котлы, а сырые кости бросали в огонь вместо дров – от них-то и валил тот зловонный, жирный дым, выедающий глаза и выворачивающий нутро.

Он мучительно закашлялся, задыхаясь; извернулся, чтобы хоть плечом смахнуть жгучие слезы, и, полуослепленный, только теперь увидел и осознал, что стоит в толпе полуголых, а то и вовсе обнаженных, крепко связанных мужчин со следами ран и побоев на грязных телах. И в эти беспомощные тела были направлены копья стражников, во множестве стоящих вокруг и одетых тяжелыми кольчужными сетками.

«В плену! – ожгла догадка. – Я пленный! Но кто я такой?!»

Он опустил глаза. Увидел свое загорелое мускулистое тело, чуть прикрытое по чреслам обрывком серой шкуры, покрытые пылью ноги в мягких сыромятных сапогах до колен, перетянутых ремешками.

«А лицо? – мелькнула мысль. – Какое у меня лицо?!»

Он не знал, не помнил. Мотнул головой, отбрасывая длинные русые волосы…

Кольцо стражи меж тем разомкнулось, пропустив пятерых богатырей в шлемах, увенчанных пышными султанами из конских хвостов, окрашенных красным. Наплечники и наколенники блистали золотом и серебром.

Кольчуги были сплетены из мельчайших колец с особым тщанием. Лица наполовину скрывались под защитными пластинами, и солнце высекало из них то же беспощадное сверканье, что исходило от меча на вершине рукотворной горы. Но у каждого из вновь пришедших был и свой акинак – длинный, тяжелый, обоюдоострый, – и все они вдруг взметнулись враз и обрушились на пленных!

Люди взревели, словно буйволы, почуявшие смерть, заметались, забились, толкаясь, и каждый пытался за спиной соседа найти спасенье от неминучей гибели, но длинные копья стражей своими острыми наконечниками сдавили их со всех сторон, сбили в кучу, заставили стоять недвижимо. И недвижимо глядеть, как то одного, то другого выхватывают из толпы, окропляют его голову вином из кубков, а потом мгновенным, неуловимым движением меча закалывают. Движения были точны – так, чтобы кровь стекала в роскошные бронзовые сосуды. И пока одни воины обезглавливали труп и насаживали его голову на кол – такими кольями была огорожена вся площадка для жертвоприношений, – другие возносили сосуды с кровью на самый верх горы из хвороста и окропляли акинак, воздвигнутый там. Вволю поили жестокого Бога бойни!

А потом они отрубали у мертвых правые руки и швыряли к основанию горы, словно к изножию гигантского жертвенника. Больше никогда, никогда, даже в царстве мертвых, не поднимут эти люди меча против победителей!..

Пахло дымом и кровью.

Он очнулся от оцепенелого созерцания, когда могучая рука вцепилась в его волосы и выволокла из обезумевшей толпы пленных. Близко, у самых глаз, он увидел тяжелый пояс с пластинами, которыми крепился меч, – теперь они были пусты. Увидел множество бляшек-амулетов, серебряную застежку из двух крючков: один изображал человека, другой – какого-то зверя, а вместе они казались сцепившимися в страшной схватке. Обостренный близостью смерти взор видел все это необычайно четко и ясно!

Дрожащие ноги заскользили в луже крови, разъехались, и он упал, вырвавшись из рук своего палача. И тут… стоило лишь коснуться земли – сырой, обильно политой кровью, – как он внезапно обрел ясность мысли и новую, возбуждающую силу мышц. И сообразил, где оказался в плену.

Это – скифы. А он? Он сам – кто?!

Скиф склонился, занося меч, но пленник, подтянув ноги, резко распрямился и сильным толчком отшвырнул врага. Тот рухнул наземь.

Взлетели рядом сразу два меча и… вонзились в землю, потому что пленник, перевернувшись через голову, откатился в сторону. Здесь его тоже готовилось встретить безжалостное лезвие, но он увернулся, зацепив ногой врага под колено и повалив его рядом с собой. С воина скатился шлем, и пленник, крутнувшись, обрушил пятку на его затылок. И ухитрился вскочить прежде, чем поднялись и вновь упали мечи других воинов: охотились за ним пока лениво, без особой ярости, почти насмешливо, – и отпрыгнул, уклонившись от копья, спевшего над ухом свою грозную песнь.

К нему кинулся еще один воин, на ходу выхватывая меч, и пленник, оскалясь, ринулся вперед, как будто возжаждал гибели, но совсем рядом с врагом подпрыгнул, извернулся – лезвие взвизгнуло как раз за его спиной. Он даже взвыл от острой боли, потому что задело кожу на лопатках, но расчет оказался верным: стражник сам рассек пленнику ременные путы и освободил его руки!

Однако они еще висели плетьми, еще не подчинялись, так крепко застоялась кровь. Приходилось обороняться ногами. С хрипом взвившись в воздух, пленник угодил пяткой прямо в нос бросившегося к нему стражника. Лицо того, не защищенное пластиною шлема, тотчас залилось кровью. Утробно хлюпнув, стражник свалился наземь, и пленник, успевший перехватить его копье еще слабыми руками, бросился прямо на воинов, устремившихся к нему.

Уперев конец копья в землю, он вознесся над врагами и опустился за их спинами! Но копье вонзилось слишком глубоко, вырвалось из рук, и он опять оказался безоружен.

Метнувшись туда-сюда, чтобы сбить нацеливших в него копья стражников, он пал плашмя, перекатился, а потом вдруг вскочил и, перекидываясь с ног на обретшие силу руки, прокатился мимо врагов, и впустую пролетело копье, и злобно сверкнул не нашедший добычи меч, и вгорячах пущенная стрела вонзилась в плечо какого-то стражника…

Пленный резко крутнулся, неистово выбросив вперед ногу, и, ударив в горло слишком близко оказавшегося воина, подхватил акинак, выпавший из его руки.

Глаза скифа были полны ужаса и изумления: прыжки и броски были ему в новинку, словно он это впервые видел. «Тогда откуда я это знаю? Почему умею? – спросил себя пленный. – Кто меня научил?»

Впрочем, это было неважно. Главное, другое: теперь он был вооружен! И, ухватив тяжелый меч за рукоять в виде головы грифа с золотым гребнем, он испустил грозное и торжествующее рычание, словно зверь, измученный, но не побежденный, готовый к новой схватке с другим зверем, – пусть могучим, пусть сильным, но не убившим, не победившим его!

Меч напряженно сторожил каждое движение сгрудившихся напротив врагов, а незащищенную спину, чудилось, леденил ветер опасности.

И не зря! Раздалась четкая команда, и несколько лучников встали по сторонам. На земле, плотно прикрывая их снизу и давая опору руке, были нагромождены сомкнутые щиты – саки, а над ними выгнулись луки, натянулись тетивы, навострили свои бронзовые жала готовые к полету стрелы.

Значит, всё кончено?…

Внезапно, раздвинув строй лучников, вперед вышел высокий чернобородый скиф. Пленнику почудилось что-то знакомое в его облике. В глаза бросилась серебряная пряжка пояса: сцепившиеся человек и зверь, – и пленник узнал того, кто первым хотел убить его.

Воин оперся на меч и стоял недвижимо, не то готовясь вызвать его на бой, не то – на разговор.

Сверкали золотые фигурки, украшавшие кожаные наплечники и наколенники. Виден был блеск зубов из-под пластины шлема – воин усмехался, глядя на пленника, изготовившегося дорого продать свою жизнь.

– Эй ты, гелон[1]! – наконец звучно крикнул воин, и пленник не сразу догадался, что это слово имеет отношение к нему.

– Ты храбро дрался! Я рад видеть среди рабов такого, как ты. Удивляюсь только, почему ты оказался с этими ничтожествами. – Он кивнул на толпу пленных: – Дикари! А ведь гелоны сроду не воевали против скифов. Против братьев! Я готов был увидеть здесь песиглавца или одноглазого аримаспу[2], даже деву-воительницу, только не гелона. Но сразу видно, что ты хорошего рода! Твое боевое искусство хитро и неожиданно. Ты удивил меня, гелон! А теперь скажи – чего ты хочешь? Да стой смирно, иначе от стрел, вонзившихся в твое тело, сделаешься подобен ежу!

Пленник замер от неожиданности.

Чего он хочет?…

Жить! Жить, чтобы вспомнить, кто он и откуда, чтобы вспомнить свою землю, свой род, свое прошлое! Не сгинуть подобно бессловесной скотине, вспомнить свое имя!

– Я хочу жизни! – выкрикнул он. – И… жизни для этих людей!

Почему он решил спасти тех, кто уже смирился с неизбежностью смерти? И подумал бы он об этих людях, если бы они несколько мгновений назад не жались к нему, ловя последний глоток воздуха, ожидая общей погибели?

Скиф расхохотался:

– Ты слишком многого хочешь, гелон! Это ведь жертвы богу меча! После вчерашнего сражения мы выбрали каждого сотого пленника, чтобы его кровью вволю напоить того, кого эллины называют Аресом, а мы, скифы-воины, Акинаком. И ты хочешь лишить бога того, что принадлежит ему по праву? Не боишься его гнева, гелон?

– Бог далеко, – еле слышно произнес упрямец, с трудом разжимая искаженные судорогой губы. – Бог далеко, а смерть близко.

– Ну что же, гелон. Будь по-твоему! Но… не взыщи, коли алчущий бог все же покарает тебя.

Скиф с величавым жестом обратился к страже:

– Слушайте меня! Я, царский воин Хорэй, объявляю свободными этих рабов. Всех!

После некоторого замешательства зазвенели мечи, вложенные в ножны, стрелы, спрятанные в колчаны. Словно бы медный ветер прошумел над полем! Опустились головы копий. Но пленные все еще стояли на месте, тесно прижавшись друг к другу, не веря в спасение.

Хорэй вновь махнул рукой, и два молодых босоногих скифа в простых сыромятных одеждах поднесли к нему бронзовый котел, а затем опорожнили туда несколько бурдюков с вином. Третий же с низким поклоном подал воину охапку стрел, обернутых овчиной.

– Да брось ты свой меч, гелон! – сказал Хорэй миролюбиво. – Опасность позади. Ты видишь, я даже приглашаю тебя и твоих сотоварищей выпить в честь вашего освобождения. Ну а чтобы отвести гнев Акинака, мы принесем ему жертвы иначе… возлиянием вина!

Улыбаясь, он захватил пук стрел и наконечники в котел с вином.

Тихий вскрик раздался неподалеку, и гелон краем глаза заметил, что какой-то молодой воин вдруг резко побледнел, прижал к губам подвеску с изображением змееногой богини, а потом бочком выбрался из группы стражников и бросился прочь.

Этого никто не заметил. Стражники стояли молча, лица их хранили хмурое, настороженное выражение, и они не сразу повиновались приказу Хорэя наполнять вином чаши и рога и подносить их обессиленным пленникам.

Те еще не пришли в себя от внезапности спасения и пили так же молча и покорно, как только что принимали смерть.

Хорэй снял с пояса золоченый ритон[3], украшенный изображением гиппокамфа[4], велел служителю наполнить его, а потом сам, аккуратно, стараясь не расплескать ни капли, подал рог гелону, который так и не выпустил из рук меча.

– Все еще боишься? – вкрадчиво спросил Хорэй. – А, гелон? Трусишь, да? Ну ничего, пройдет. Ты пока выпей. Это хорошее вино. Крепкое! Знаешь, эллины считают нас, скифов, варварами за то, что мы не разбавляем вино водой. Э-э! Вода портит вино, как любовь к женщине портит сердце воина… Пей, гелон! Это вино не разбавленное, и я сделал его еще крепче, омочив в нем свои боевые стрелы. Оно даст тебе радость. Оно закружит тебе голову. Пей же!

Гелон настороженно принял сосуд и слегка пригубил, но тут рука скифа резко наклонила ритон, сильно прижала его к губам, так что пленник едва не захлебнулся – и был вынужден сделать несколько судорожных глотков.

Кроваво-красное вино было великолепным… Медово-сладкое, но с привкусом терпкой горечи, остающейся во рту, оно ударило в голову, зажгло кровь!

Гелон огляделся. Да, напиток живо завладел пленными! Они хохотали, обнимались и пели, а некоторые, ослабев от счастья и выпивки, уже валились без сил на землю.

– Хорошее вино, а, гелон? – Голос воина донесся словно бы издалека. – То-то! Едва ли тебе доведется еще когда-нибудь отведать такого вина!

Странная слабость охватила пленника. Пальцы разжались, меч выпал. Ноги подгибались.

– А теперь скажи мне свое имя, слышишь? О, да ты совсем пьян, бедняга! Как твое имя?

– Имя? Мое имя?…

Он не знал, что ответить, и умолк в тягостной растерянности. Чудилось, брел сквозь разноцветный туман хмеля, но тот все сгущался и сгущался.

Гелон рванулся сквозь этот туман, и вдруг из дальних далей памяти что-то сверкнуло… какие-то желтые огоньки, напоминавшие звериные глаза. Это светилось слово, он не понимал его значения, однако без раздумий выпалил:

– Ягуар! Мое имя – Ягуар!

От этого звука пьяный морок тотчас схлынул, и пленник снова увидел лицо скифа, который смотрел пристально, уже не улыбаясь:

– Ягуар?… Диковинное имя. Что оно значит? Никогда не встречал я гелона, которого бы так звали. Ну что же, пусть. Пусть так… Передай же поклон Салмокису[5], о Ягуар! Ты скоро встретишься с ним! Передай поклон Салмокису!

Лютой ненавистью сверкнули его глаза из-под защитной пластины шлема, и Ягуар вновь ощутил всем телом, всем существом своим ледяное дыхание опасности.

Он огляделся. Пленные валялись вокруг котла с вином, но оцепенение, сковавшее их, не напоминало оцепенение пьяного сна или похмельной усталости…

Стражники подходили к ним, хватали за ноги и грубо волокли к подножию жертвенника ненасытному богу меча.

Служители подняли котел с остатками вина и взвалили его на костер. Туда же, в огонь, швыряли рога и чаши, из которых пили пленные.

Не веря ужасной догадке, Ягуар повернулся к Хорэю. Воин только что метким броском отправил в костер свой золоченый ритон и теперь смотрел на противника с несказанным недоумением.

– А ты очень крепкий парень, Ягуар, – пробормотал он. – Как еще держишься на ногах?…

– Ты убил их? – теряя голос, крикнул Ягуар. – Ты убил их?!

– Я отвел от них гнев бога! – веско заявил Хорэй, и пальцы его сжались на рукояти меча. – А теперь отведу и от тебя!

– Остановись, Хорэй! – вдруг мощно зазвучал невдалеке чей-то голос. – Брось меч!

Все невольно склонились под властной тяжестью этого голоса, и только Хорэй стоял прямо.

– Нет, это тебя покарает Акинак, слышишь, Дандамис! – злобно выкрикнул он. – Он алчет крови гелона!

– Акинак насытился. Разве ты не видишь, что он отверг эту жертву, отверг пленника? Гелон выпил твоего яду, но остался жив, тогда как остальные мертвы…

– А я хочу исправить ошибку! – прорычал Хорэй.

– Ты имеешь в виду – ошибку бога? Ты хочешь превзойти волю бога? – медленно, раздельно произнес голос, и Ягуар увидел наконец, кому он принадлежит.

К ним приближался человек в белом одеянии. Полы его длинного плаща волочились по кровавым лужам, и казалось, что плащ подбит красной тканью.

Что-то шевельнулось в памяти Ягуара, какие-то слова… Нет, не вспомнить, не поймать мысль!

Был этот человек очень высокого роста, с бритой головой, загорелым, словно у воина или землепашца, лицом и напряженным ртом. Из-под низких бровей сурово смотрели темно-серые глаза. На его шее висели тяжелые ожерелья из когтей и зубов птиц и мелких зверьков – обереги и амулеты, и множество крошечных, мелодично распевающих бубенчиков, звон которых, как догадался Ягуар, должен отпугивать злых духов. Длинными, сильными пальцами он потирал маленький желтый шарик.

В облике этого человека была не только властность ума, не только ощущалась сила могучего воина, но и еще что-то: вещее, непонятное – и ужасающее, подавляющее именно этой непостижимостью.

Следом за хозяином шел белый конь, белая попона которого тоже была увешана колокольцами. Странный, потусторонний звон плыл над полем жертвоприношений…

Коня осторожно, даже почтительно вел в поводу молодой воин, и Ягуар признал в нем того юношу, который убежал прочь, увидев, как Хорэй омывает в вине свои отравленные – теперь это ясно! – смазанные быстродействующим ядом стрелы. Так вот, значит, куда он устремился, этот юноша…

И только сейчас Ягуар ощутил озноб запоздалого страха и восторг: «А я жив! Я опять жив!»

– Убирайся к своим бесполым энареям[6], Дандамис! – прокричал Хорэй, содрогаясь от ненависти. – Тебе, авхату[7], нечего делать на поле брани, среди настоящих мужчин и воинов!

– Может быть, ты дашь меч и мне, о храбрый Хорэй, чтобы я в поединке мог доказать, кто из нас мужчина и воин? – учтиво проговорил верховный жрец Дандамис, слегка приподняв тяжелые брови. – Ну, хотя бы так, как это было месяц назад, когда ты привел своих перепившихся соратников на разграбление святилища змееногой крылатой Апи[8] в Ардавде?

– Победа далась тебе лишь потому, что энареи носят крупные адамасы! Известно, что в битве побеждает та сторона, которая владеет более тяжеловесным адамасом! – запальчиво выкрикнул Хорэй.

– Конечно, адамас влияет на судьбу и счастье человека, но не он же, в конце концов, был вынужден тогда сражаться с тобою на мечах? – развел руками Дандамис.

Еле слышный смешок вспорхнул над полем. Хорэй ударил в землю ногой, и Ягуар понял, что за этими намеками скрывается нечто весьма оскорбительное для коварного скифа.

– Тогда я даровал тебе пощаду, – продолжал жрец, – вовсе не для того, чтобы ты сегодня указывал мне, что делать, а чего не делать.

Теперь Хорэй стоял понурясь так же, как и остальные, бросив, наконец, меч.

– Но я здесь не для того, чтобы пререкаться с тобою, Хорэй, – продолжал Дандамиса. – Я здесь по велению царя.

Мечи и копья взлетели в салюте, десятки глоток исторгли хриплое приветствие владыке и его посланцу.

– И царь наш, – продолжал Дандамис, – немедленно требует к себе этого бессмертного… гелона.

Запинка была почти незаметной, однако ягуар почувствовал ее.

Повинуясь жесту Дандамиса, Ягуар приблизился.

Жрец некоторое время смотрел в его глаза, а потом быстрым, легким движением коснулся лба, правого плеча и груди слева – там, где сердце.

– Теперь успокойся, пленник, – сказал Дандамис негромко, и тот ощутил, что сердце его и впрямь утишает свой растревоженный бег. – Твое имя Ягуар? Суровое слово… В храме Диониса на острове Делос я видел фрески с изображением этого удивительного зверя из дальних стран. Тихий, но стремительный. И беспощадный к врагам! Я буду молить богов за тебя, Ягуар. А теперь идем. Не станем заставлять царя ждать. А вы, – обратился он к служителям и страже, – сожгите трупы. Не надо оставлять злой поживы воронью!

Дандамис взял Ягуара за локоть, повлек за собой, и тот с изумлением ощутил силу и твердость руки, которая только что показалась ему такой мягкой.

Они прошли несколько шагов, когда жрец вдруг бросил, не оборачиваясь:

– Опусти лук, Хорэй. Да, это молодой Иалмен поведал царю о том, что ты сделал. И если с этим воином что-то вдруг случится, ответишь только ты!

Ягуар оглянулся. Хорэй стоял с натянутым луком в руках, и стрела нацелена была в спину тому самому юноше, который держал под уздцы белого коня…

Хорэй отшвырнул лук и, злобно плюнув, пошел прочь. Дандамис слегка улыбнулся побледневшему молодому воину и легко вскочил на своего скакуна.

– Постой, – озадаченно проговорил Ягуар. – Но ведь этот юноша исчез, как только Хорэй омочил стрелы в вине. Он не мог видеть того, что за этим последовало! Откуда же царь узнал, что я остался жив?

Дандамис пристально взглянул на него, и во взоре его мелькнуло одобрение.

– О, да ты весьма приметлив! Думаю, глаз твой не менее остер, чем глаз настоящего ягуара! Разумеется, Иалмен, хоть он и быстрый наездник, не успел бы за столь ничтожное время отмерить добрых сорок стадий до царского шатра и обратно. Он встретил меня в пути и все рассказал. Надеюсь, боги простят мне ту ложь, с помощью которой я отнял добычу у неистового Хорэя.

– Благодарю тебя! – горячо произнес пленник.

Дандамис чуть пожал плечами:

– Но за что? Все равно ведь царь пожелает видеть тебя и говорить с тобою!

– Откуда ты это знаешь?!

Дандамис чуть улыбался.

– Знаю! Но об этом мы еще поговорим с тобою – позже. А пока – возьми вот это, – он протянул Ягуару свой желтый шарик. – Ты ослаб, утомился. Электрон[9] потирая, силы свои укрепишь.

По его знаку Ягуару подвели вороного жеребца, и тогда Дандамис пустил своего белого вскачь с такой быстротой, что сразу опередил и Ягуара, и Иалмена.

Ягуар осмотрелся. С Иалменом он бы справился, конечно, а что делать с легковооруженными конниками, не меньше двух десятков которых сопровождало их? Да и куда ехать, даже если и вырвешься на свободу? Незнакомая степь кругом – и всё как на ладони…

Ягуар оглянулся в последний раз и увидел, что по знаку Хорэя стражники начали подбирать тела отравленных и громоздить их на повозки, запряженные волами, которые мычат и заводят в страхе глаза.

«Он ослушался жреца. Почему? – подумал Ягуар, и вдруг какая-то мысль словно бы просвистела в мозгу: – Скрыть следы преступления… следы преступления…»

Но эти странные слова не растревожив темных глубин памяти. Итак, он по-прежнему ничего не знал о себе.

Но все-таки он жив. Кто хранил его от яда? Боги? Судьба? Он жив, это главное.

Ягуар глубоко вздохнул, закидывая голову.

Ветер утих, костры догорали. Уже не черные, а стройные серо-белые дымы тянулись к небу, словно мраморные колонны, подпиравшие его необъятный, прозрачно-синий свод.

Что ж, вперед! И, стиснув коленями бока своего коня, Ягуар пустил его мерной иноходью, надеясь по пути хоть как-то собраться с мыслями.

* * *

– Хорэй очень богат. Царь Зирин благоволит к нему, ибо никто не приносит в казну таких щедрых даров, как Хорэй.

Иалмен скакал стремя в стремя с Ягуаром и говорил, говорил… Он держал себя так, словно Ягуар не пленник, чудом избавленный от смерти, а его давний друг, нуждающийся в защите и заботе. Это озадачивало Ягуара – ведь Иалмен казался ему сущим юнцом, несмотря на свое богатое вооружение и звание воина. Себя же он ощущал бесконечно усталым и старым.

«Хотя, – подумал Ягуар, – я же до сих пор не видел своего лица. Может быть, я такой же мальчишка, как Иалмен?»

И печально усмехнулся: у молодых не болит душа, их не гнетет тоска по чему-то давнему, забытому… или неведомому?

Иалмен продолжал свой рассказ, и, чтобы не обижать доброго человека, Ягуар продолжал молча слушать, кивать, соглашаясь, – и запоминать, и размышлять.

– Наш богоданный властитель – пусть продлит державная покровительница скифов Табити[10] его светлые дни! – больше всего на свете любит золото. В народе, в войсках его кличут только Зирин – золото, а вовсе не Фиарсод, как нарекли при рождении. Наш царь – достойный потомок Колоксая, ведь золото такое же сверкающее и желтое, как солнце…

– И что же Хорэй? – покачиваясь в седле, лениво спросил Ягуар – и сам поразился, как сдавило у него горло при звуке этого имени: не произнес его, а то ли прохрипел, то ли прорычал: «Х-хорр-эй!..»

Иалмен успокаивающе коснулся его руки:

– Ненависть – плохой советчик. Знай, что Хорэй – один из тех великих воинов, царских скифов, которые держат в своих руках всю торговлю с Боспором.

В обмен на зерно и скот они получают драгоценности, золото и серебро, дивные изделия элиннских ювелиров и торевтов, оружейников. И от всего этого – щедрые дары Зирину. Ведь даже воинская добыча не всегда бывает богатой – раз на раз не приходится, – а торговцы всегда в выигрыше!

– Ты не по годам рассудителен, Иалмен! – рассмеялся Ягуар, оглаживая своего вороного конька, который забавно поводил головой, словно соглашался с юношей.

– Я просто хочу подготовить тебя ко всяким неожиданностям. Знаешь, когда я понял, что Хорэй задумал отравить тебя и других пленников – я ведь сразу заметил, что бронзовые наконечники стрел слишком темные, а это означает, что они смазаны ядом, – так вот, тогда меня погнало за помощью сердце, а не рассудок. Никогда и ни за что не поссорится царь с Хорэем дольше чем на час! Тем более, из-за какого-то пленника! И я готов был уже в растерянности повернуть обратно, когда вдруг увидел летящего по степи во весь опор Херфинуса.

– Кто это? – перебил Ягуар, который все еще путался в непривычных именах.

Иалмен с опаской глянул вперед, где вдали виднелся белый всадник на белом скакуне.

– Так зовут коня жреца Дандамиса.

Ягуар кивнул: мол, все понятно, – однако страх из глаз Иалмена не исчез.

– А что, у гелонов путь в царство мертвых пролегает по другой реке? – наконец спросил он, быстро поднеся к губам оберег с изображением змееногой Апи.

В царство мертвых? Через реку?

Ягуар так растерялся, что даже мог ничего соврать.

Уставился на шарик электрона, подаренный Дандамисом, словно ждал подсказки. Но тот, понятное дело, молчал.

– Ну да, ты не гелон, – кивнул Иалмен. – Ясно! И здесь он оказался прав.

– Кто?! – уже с раздражением на все эти загадки воскликнул Ягуар.

– Да кто ж иной, как не Дандамис! – обреченно воскликнул молодой воин. – Это он не побоялся назвать своего коня именем мертвой реки[11]! И то сказать, его конь вполне может быть посланцем загробного мира. Ты же видел – он белый, как перья, которые сыплются с небес в стране блаженных гипербореев, а глаза его светятся во тьме, будто расплавленное серебро… А уж быстроходен! А свиреп! А умен! Он послушен только Дандамису, и даже Хорэй не осмеливается подступиться к этому коню великого мага.

Ягуар вздрогнул. Он сам не знал, почему это непонятное слово внушило ему разом трепет – и ненависть.

– Дандамис – великий маг и волшебник!

Круглое юное лицо Иалмена разгорелось румянцем.

– Разве простой человек мог бы, едва встретившись со мною в поле, тотчас рассказать не только о том, что заставило меня пуститься за подмогой, но и описать, что произошло во время моего отсутствия… Ну как, как это можно изведать?! – воскликнул юноша чуть ли не в отчаянии. – Ни за что не поверю, что жалкий камушек, какой-то псиф-сардион[12] мог рассказать ему, что ты не гелон, а пришелец из дальних стран, лежащих севернее Рифейских гор, почти у самых Венедских морей, никому не доступных, кроме птиц. Тут нужно владеть тайнами жизни и смерти, прошлого и будущего! Может быть, и более страшными тайнами… А еще он посулил, что царь непременно захочет видеть тебя – и заставит его Хорэй!

– Да ну?! – недоверчиво присвистнул Ягуар. – Он ведь желал моей смерти. Какая во мне польза Хорэю?

– Здесь какая-то тайна! – простодушно расширив глаза, шепнул Иалмен. – Скажу лишь, что никогда не слышал о воинах-магах, однако Хорэй, хоть и не ведает жалости к людям, обладает необычайной властью над животными. Однажды он укротил взбесившегося боевого верблюда, которого доставили в подарок царю из каких-то дальних стран, где вся земля покрыта желтым, будто чистое золото, песком. Ты можешь себе представить? Везде, куда глаз хватает, песок! Тамошние жители строят из него дворцы и крепости, едят его и даже пьют. Один песок, на множество стадий один только песок!

– Пустыня Сахара, – неожиданно для себя самого пробормотал Ягуар и тут же испугался: а вдруг Иалмен спросит, что означают эти бессмысленные слова? Что ему ответить, когда Ягуар и сам не знает?!

Но Иалмен, наверное, не расслышал и продолжал болтать:

– Правда, укрощенный Хорэем грозный верблюд через два дня сдох, но все два дня он был покорен и робок, как теленок. Он даже преклонил колена перед Зирином! И этого добился Хорэй своею диковинною силою. Никому не известно, в чем она кроется. Говорят, он готовит какое-то усыпляющее питье. Впрочем, не знаю. Я не очень-то доверяю Хорэю. В нем есть что-то такое жестокое…

– Да уж! – глухо обронил Ягуар. – Да!

– Я воин, – сказал Иалмен негромко. – Я видел смерть. Я вкусил крови. Я пил на царском пиру из черепа врага, а это большая честь! Но я не пьянею от запаха и вкуса смерти. Ты понимаешь, Ягуар? После битвы я тороплюсь поскорее смыть с себя кровь, пот и слезы. А вот Хорэй… Никто не помнит, когда и как появился он в царском стане. Но никто не знает также, откуда явился Дандамис. А спросить боятся. Я вот думаю… Ты слышал когда-нибудь про Абариса?

Ягуар задумался. Напрасно стараться вспомнить. Ничего-то он не знает!

– Жрец Абарис в незапамятные времена прибыл к скифам из страны гипербореев на стреле, которую ему подарил сам Аполлон. По воздуху он перебрался через реки, горы и непроходимые леса. Он изгонял моровые поветрия и очищал от болезней, он усмирял речные и морские волнения, он успокаивал бурные ветры и предупреждал о землетрясениях. И я думаю: а что если Дандамис – это и есть сам Абарис, решивший сокрыть свое имя?… Может быть и другое. Всем известна вражда Дандамиса и Хорэя. Между ними не прекращаются разногласия! В баснословные века на земле скифов жили два племени киммерийских колдунов. Одно творило свои тайнодействия при луне, а другое – при солнце. И оба племени ненавидели друг друга, как день ненавидит ночь. Это было давно, давно! Однако, возможно, Дандамис и Хорэй, колдуны из тех враждующих племен, и впрямь приплыли сюда по реке Херфинус? Может быть, они оба – посланцы загробного царства? Но тогда, значит, в ином мире тоже есть воины и жрецы? Убийцы и утешители?…

– Есть, – раздался рядом голос Дандамиса. – Ты прав, Иалмен.

Они оба были уверены, что авхат умчался далеко вперед, а он вот он!

Иалмен покраснел.

– Я рассказывал Ягуару, что не могу понять, как ты умеешь провидеть будущее, – пробормотал он смущенно.

– Ты прав: сардион и другие камни – здесь невеликие помощники, – лукаво улыбнулся Дандамис. – По учению эллинских мудрецов существуют три пути предвидения. Один – это собственная природа человеческой души, родственная природе богов. Твое тело, Ягуар, наполненное страхом смерти, послало мне призыв о помощи. Жертвоприношение Акинаку так напугало тебя, что мне чудилось, я слышу крик твоего сердца, твоего мозга! И я ринулся на этот зов. О, не благодари меня! – вскинул он руку, останавливая Ягуара. – Придет время – и я попрошу подмоги у тебя, друг мой… Второй путь предвидения – это откровения богов своим избранным: те советы, которым авхаты и энареи внимают в тиши своих святилищ. А третий – соприкосновение наших душ с бесчисленным множеством бессмертных духов, которые наполняют собою весь воздух и проникают в прошлое, настоящее и будущее, давая нам возможность провидеть и предвидеть. Вот эти-то незримые советчики, вернувшиеся из будущего, сейчас трепещут своими легкими крылышками рядом со мною и наперебой нашептывают мне в уши, что через несколько мгновений из-за того холма покажется облако пыли, а в нем скоро станет различим царский гонец, который призовет меня в Ардавду. Туда вчера прибыл царь Зирин поклониться всем семи богам, в честь которых наименован город, но его настиг приступ внезапной и странной болезни.

Иалмен тихо ахнул, а Дандамис продолжал:

– Мы узнаем, что царь ожидает меня в святилище Апи, подвластном мне, и мои помощники не ведают, как одолеть его болезнь. Тогда мы с вами направим наших коней в стремительный бег, чтобы засветло прибыть во храм.

– И ты сам будешь лечить царя? – спросил Ягуар.

– Прежде всего я велю его уложить на мягком солнечном свету, возле священного дерева, вокруг которого расставлены черепа жертвенных животных, и дам ему в руки камень солнца – гелиодор, чтобы могучее светило обратило на царя свой милостивый жизнетворящий взор. Затем я напою Зирина теплым молоком и подведу к нему своего Херфинуса. Если больного можно вылечить, то конь благосклонно обнюхает его, а вот если Херфинус в гневе ускачет прочь – значит, он учуял запах близкой смерти.

Иалмен вцепился в луку его седла:

– Разве царь столь тяжко болен?!

Лицо Дандамиса омрачилось.

– Да, он тяжко болен… Однако смерть придет за ним куда позже, чем за иными людьми, – пусть даже сейчас они вполне здоровы и благополучны!

– Ты говоришь загадками… – несмело молвил Иалмен.

Ягуар же молчал, глядя на идущего рядом Херфинуса.

Конь настороженно прядал ушами и раздувал ноздри. Глаза у него были удивительные, светлые, прозрачные, словно хризопрас… И вдруг нахлынуло странное ощущение! Ягуар показался себе абсолютно чужим этой степи, этим людям, этому разговору – и вовсе не потому, что они скифы, а он – безродный пленник.

Суть была в том, что он – причем не Ягуар, а он сам, тот, кем был он раньше, до плена, до того, как беспамятство овладело им, – словно бы стоял сейчас в стороне и глядел на Дандамиса, на Иалмена, на замедливших свой скок коней, на отряд стражи, который держался на почтительном расстоянии, даже на того измученного человека, который чудом избегнул смерти, потом назвался Ягуаром, а сейчас покачивался в седле и глядел на происходящее словно бы со стороны, – словно бы наблюдал все это в огромном зеркале: заглянул туда и замер, увидев, что его отражение живет своей собственной, иной жизнью, и он, Ягуар, оценивает каждое слово, каждый жест не только постольку, поскольку это имеет к нему отношение, а как бы проверяет достоверность, правдивость, искренность каждого слова и жеста – своего и чужого.

И, чтобы вырваться из этого заколдованного круговращения, Ягуар резко спросил:

– Так что же случится дальше с царем?

Дандамис успокаивающе кивнул:

– С царем пока все обойдется.

– Спеши, авхат! – внезапно долетел до них задыхающийся голос, и всадники резко обернулись.

К ним во весь опор мчался заморенный бешеной скачкой гнедой жеребец, а седок махал жезлом – знаком царских гонцов – и кричал что есть мочи:

– Спеши в Ардавду! Царь Зирин ожидает авхата Дандамиса в святилище бессмертной Апи!..

* * *

Почему-то Ягуар, толком и не ведая, что такое город, представлял его себе иначе. Тем более – Ардавду, о которой столько наслышался по пути. Он думал, что увидит широкие мостовые, белые здания с колоннами и длинными лестницами и, конечно, статуи Гойситора, Аргимпасы, Тагимасада[13] и всех остальных богов, в честь которых, как рассказывал Дандамис, и был назван город. Правда, святилище Апи, где с ними простился авхат, и впрямь было прекрасным, хоть и небольшим, беломраморным храмом, стоявшим на холме; однако в остальном этот город напоминал случайное нагромождение построек: каменных, деревянных, глинобитных, огороженных высоким бревенчатым заплотом, со сторожевыми вышками над ним.

Ягуар не скрыл разочарования, рассказав Иалмену о своих мечтах, и тот поглядел на него недоуменно:

– О, так ты бывал в Гиллее?!

– Нет, – честно сказал Ягуар. – С чего ты это взял?

– Но ведь ты ее описываешь! Гиллею-то! – засмеялся Иалмен. – Я сам, правда, не видел, однако, по слухам, там все в точности так: колонны, изваяния богов, мраморные мостовые… Гиллея – богатый город! Когда-то она была вся деревянной, выстроенной из леса: ведь слово «гиллея» и означает лес. Но однажды весь город сгорел. И тогда гиллеяне начали торговать с каллипидами[14]. В обмен на дерево драгоценных пород те привозили им мрамор из Ольвии и Херсонеса, и вот, пожалуйста: Гиллея во всем стала подобной эллинским городам. Ею восхищаются даже гости из самой Эллады!

– А в Гиллее есть амфитеатр? – неожиданно спросил Ягуар.

Иалмен озадаченно пожал плечами:

– Говорю, я ведь там не бывал. А что это такое – амфитеатр?

– Не знаю, – неохотно признался Ягуар. – Но мне кажется, он непременно должен быть во всех эллинских городах.

Иалмен смотрел на него с жалостью:

– Ты все-таки странный. Дандамис уверяет, что ты и не гелон вовсе, а северянин, – значит, варвар. Но иногда ты говоришь такое, что я вообще сомневаюсь в здравости твоего рассудка. Возможно, ты просто безумец? Ведь безумие, как и смерть, делает людей всех племен совсем одинаковыми, будь то нирк, аримаспа, гипербореец или скиф.

– Возможно… – рассеянно произнес Ягуар.

Безумец он или нет, но что же это случилось с памятью?!

Увидев его понурую голову, Иалмен преисполнился раскаяния:

– Не думай ты об этом, Ягуар. Не думай ни о варварах, ни об эллинах, ни о Гиллее, ни о статуях богов. Ну чем плохо жить так, как живем мы?

Больше всего в Ардавде было полуземлянок. Над их котлованами сооружались надстройки из сырца, глины и дерева. Из крыш тянулись дымки: внутри, на глинобитных полах, горели очаги. Вокруг жилищ были вырыты зерновые ямы, ямы для хранения продуктов. Так обустраивались оседлые скифы, но скотоводы-кочевники и воины предпочитали кибитки, покрытые войлоком и поставленные на многоколесные повозки. В них было запряжено несколько пар волов.

Изредка войлочная завеса отодвигалась, и на белый свет выглядывала какая-нибудь любопытная женщина в длинном платье из шерсти или конопляной ткани, в тонкой кожаной накидке, со множеством звонко играющих номисм[15] на груди. Волосы были спрятаны под покрывала.

Ягуар понял, что женщины живут в кибитках, а их мужья проводят время в седлах.

Да уж, коней он тут увидел множество! Глаза разбегались любоваться! И все же ни мастью, ни статью, ни прытью, ни даже богатством упряжи никто не мог превзойти Херфинуса.

Пока Ягуар с Иалменом болтали, толстый энарей в белом хитоне вывел из ворот святилища Херфинуса и передал просьбу Дандамиса приглядеть за конем. Наверное, таинственный скакун уже исполнил свою роль – определил, что исцеление царя Зирина возможно.

Ягуар первым протянул руку и принял повод. Да, Иалмен, кажется, не очень-то и рвался приблизиться к Херфинусу… И вот теперь, поглядывая в прозрачные, зеленоватые глаза, Ягуар мысленно соглашался с Иалменом, что конь этот ох какой не простой!

Так и чудится, что спросишь его – а он что-нибудь скажет в ответ. Скажет человеческим голосом! Уж неведомо ли ему (пожалуй, и впрямь – существу из мира иного), кем был Ягуар до того, как однажды открыл глаза – и осознал себя связанной жертвой богу меча? Или, еще того пуще, не знает ли Херфинус, как и его хозяин, что произойдет потом, в будущем?

– Не молчи, не молчи! – пробормотал Ягуар, щекой прижимаясь к морде коня.

Тот шумно вздохнул, дрожь пробежала по его телу, но он не взбрыкнул, не попятился, а положил голову на плечо Ягуара и замер, изредка взмахивая пышным, длинным хвостом, в котором кое-где проблескивали рыжеватые пряди, а оттого чудилось, что перевиты серебряные нити с золотыми.

Херфинус тихонько пофыркивал, тепло дышал в шею Ягуара, а тот вдруг задумался, что с тех пор, как оказался здесь, он существует, только подчиняясь обстоятельствам, – даже когда спасает свою жизнь. А теперь его привезли в Ардавду и предоставили самому себе, и не значит ли это, что отныне он сам должен обращать обстоятельства или во вред себе, или на пользу – но сам, сам должен владеть обстоятельствами, будто и они – всего лишь декорации, в которых ему предстоит играть, – как эти кибитки, землянки, чахлые, редкие деревца…

«Декорации, – мысленно повторил он чужое слово, мелькнувшее в мозгу, и содрогнулся от внезапного ужаса: – Декорации! Играть! Что это? Что со мною?»

Даже сам образ его мыслей, чувствовал Ягуар, был чужд гелону, пленнику, да и скифу, воину, – всем здесь. За исключением разве что авхата Дандамиса.

Но его нет рядом. Только этот конь…

Словно в поисках утешения, он еще крепче обнял Херфинуса, так что белый скакун коротко заржал и быстро переступил точеными ногами.

– Он не ошибся! Он опять угадал! – раздался рядом вопль Иалмена, и Ягуар даже вздрогнул от неожиданности.

Оказывается, он так задумался, что не слышал, как глашатай возвестил царскую волю: в прославление милосердной Апи и в честь выздоровления Зирина учинить многолюдные ристания. Победителям царь не пожалеет золотой казны, а вечером позовет в свой шатер на пир.

И впрямь – авхат Дандамис угадал и это!

– Ристания… Будешь сражаться? – спросил Ягуар, преисполняясь зависти к Иалмену и всем этим скифам, которые, нахлестывая коней, предвкушая потеху, радостно мчались на глинобитную площадку перед царскими шатрами.

Кровь закипела! Вспомнилось, как дрался сегодня с теми, кто замышлял погубить его, – и рука невольно потянулась к поясу за мечом, которого у него не было.

Где там! Он по-прежнему полуголый безоружный пленник, каким осознал себя утром.

Ягуар закинул голову, поглядел в небо. Солнце вроде бы и не собиралось клониться к закату. И день пылал нескончаемо – лился, лился, как расплавленное золото… Какой долгий, какой мучительный день!

Ягуар с трудом отвел зачарованный взор от небес.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гелоны – племя, которое, согласно Геродоту, происходило от греческих колонистов, изгнанных из приморских поселений, осевших севернее скифских земель и говоривших на смеси скифского и греческого языка.

Вернуться

2

Аримаспы – мифический народ на крайнем северо-востоке древнего мира. Эти одноглазые люди постоянно сражались с грифонами, чтобы отнять у них золото, которое они охраняют.

Вернуться

3

Ритон – рог для питья.

Вернуться

4

Гиппокамф – мифическое морское чудовище, наполовину конь, наполовину рыба или дельфин.

Вернуться

5

Салмокис – бог смерти у некоторых народов Древнего Причерноморья.

Вернуться

6

Энареи – так назывались у скифов прорицатели, гадатели.

Вернуться

7

Авхаты – клан жрецов у скифов.

Вернуться

8

Апи – скифская богиня земли, супруга громовержца Папая. Вместе они прародители людей и создатели всего земного мира.

Вернуться

9

Электрон – янтарь (греч.).

Вернуться

10

Табити – скифская богиня домашнего очага, огня.

Вернуться

11

Херфинус – «господина река» – водная система в верховьях Аракса (Волги), по которой, как считали скифы, пролегал путь в потусторонний мир.

Вернуться

12

Псиф – сердолик (сардион) в форме яичка, который употреблялся при гадании на камнях – псифомантии.

Вернуться

13

Скифские божества, равные Аполлону, Афродите, Посейдону.

Вернуться

14

Каллипиды – эллины, жившие в Северном Причерноморье, рядом со скифами.

Вернуться

15

Номисма – украшение из монет, то же, что монисто.

Вернуться