Александр Афанасьев
Подлецы и герои

И мы знаем, что так было всегда,

Что судьбою больше любим,

Кто живет по законам другим

И кому умирать молодым.

Он не знает слова «да» и слова «нет»,

Он не помнит ни чинов, ни имен

И способен дотянуться до звезд,

Не считая, что это – сон.

И упасть, опаленный звездой

По имени Солнце.

Виктор Цой

«Звезда по имени Солнце»

9 июня 2002 года
Окрестности Варшавы, Царство Польское
Константиновский дворец

Царство Польское…

Эта территория, не составляющая и десяти процентов российской земли, головной боли доставляла – как половина, если не больше. Одних восстаний сколько – считайте: восстание (по сути, война) 1831 года, восстания 1863–1864 и 1905 годов, варшавский мятеж 1916 года, массовые беспорядки 1931, 1933 и 1951 годов, большое восстание 1964 года, вооруженный мятеж и беспорядки 1981–1982 годов. Польский гонор в сочетании с рецидивами польской державности давних времен, когда не русские брали Варшаву, а поляки – Москву, в сочетании с огромным влиянием масонства, в сочетании с враждебной пропагандой католической церкви, которую Государь так и не запретил, хотя его об этом просили, давали такую взрывоопасную смесь, что в Польше спокойно не было никогда. В Польше не было стабильной власти, впрочем, польский народ никогда и не принимал стабильной власти. С давних времен в Польше властвовала шляхта. Сложно даже дать определение, что такое шляхта. Это военное дворянство, но дворянство, которое не служило государству и престолу – наоборот, это престол служил шляхтичам. Шляхта избирала короля – в Польше не было понятия «престолонаследие». Шляхта собирала свой орган управления – сейм, и по многим вопросам король должен был обращаться за разрешением в сейм. Шляхтичей было аномально много – если в Российской империи к дворянам относилось два-три процента населения, то шляхтичи в Польше составляли не менее десяти процентов. До развала Польши шляхта не имела воинской повинности, почти не платила налогов, никому и ничему не подчинялась. Стоит ли удивляться тому, что Польша – государство слабое и анархическое – прекратила свое существование, а его части поделили между собой Россия и Австро-Венгрия?

Надо сказать, что в Австро-Венгрии положение поляков было более тяжелым, чем в Российской империи. Только в тридцать седьмом, когда опасно пошатнулся трон венских кесарей, когда Россия едва не вторглась в Австро-Венгрию, было отменено уложение о том, что поляки не имеют права говорить по-польски. Только за одно слово, сказанное по-польски, полагалось пятьдесят плетей. Прошелся по полякам и адвокат Павелич, имевший большое влияние в государстве, – огнем и мечом. Тогда было сожжено больше двухсот костелов, а ксендзов и капелланов недолго думая бросали в огонь. Вот так адвокат Павелич поступал с поляками – и ни Британия, ни Североамериканские Соединенные Штаты, ни Священная Римская империя не сказали по тому случаю ни единого слова.

В Российской империи Польша представляла собой особую автономную область, называвшуюся Царство Польское, а во главе Царства Польского стоял царь династии Романовых. Варшава была столичным городом и центром особой территории, называвшейся Варшавским военным округом. Был еще Виленский военный округ со штабом в Вильно, туда входила часть польской территории. Польша имела собственную монету – злотый, чеканившуюся в Санкт-Петербурге на монетном дворе, свой бюджет с бо́льшими, чем у других областей, бюджетными привилегиями, свою конституцию. Кстати, Царство Польское было единственным субъектом Российской империи, имевшим собственную конституцию. В самой Российской империи конституции не было, ее заменял ряд царских манифестов о даровании подданным тех или иных прав и свобод (эти права и свободы даровались Его Величеством всем подданным по рождению и были неотчуждаемыми) и об учреждении тех или иных органов власти. Польские гонористые шляхтичи были приравнены к дворянам Российской империи, но радости от этого не испытывали, потому что в России дворянство – это труд и служение, а не вечный раскол и стремление к бунту.

Особым был и порядок управления Царством Польским. Главой государства – а Польша являлась государством, состоящим в вечной унии с Российской империей, – был Царь Польский, на сей день царь Константин Романов из старой ветви династии, прервавшейся на Алексее. Однако часть государственных функций отправлял генерал-губернатор Варшавы, чья власть распространялась исключительно на Варшаву, и Генеральный Прокурор, следивший за соблюдением законов Российской империи и за соответствием польских законов законам российским. Каждый из них имел собственный штат, набранный в основном из местной шляхты – просто чтобы занять ее делом. Шляхетскими же были некоторые военные части, расположенные на территории Польши, но не все, большая часть была исключительно русской. Вся пограничная зона по Берлинскому мирному договору была поделена на сектора и охранялась казаками и полициянтами. И Австро-Венгрию, и Священную Римскую империю не устраивало наличие крупных сил казаков на границе, они неоднократно поднимали вопрос о точном соблюдении Берлинского мирного договора и вводе в пятидесятикилометровую зону частей местного ополчения, но Российская империя категорически отказывалась от такой трактовки. Государя можно было понять – контрабанды в стране и без этого хватало…

Положение Царя Польского в стране было двусмысленным. С одной стороны, по конституции он был главой государства и неограниченным монархом. С другой стороны, каждый Царь Польский при вступлении на трон подписывал унию с Россией, где добровольно уступал большую часть своих прав и привилегий, а также обязывался во всем следовать российским законам. Поэтому часть подданных считала его предателем и чужаком, другая часть считала, что лучше такой царь, чем никакой, и с удовольствием исполняла придворные обязанности при польском дворе. А такие, как молодой граф Ежи Комаровский, и вовсе служили в русской лейб-гвардии и были вхожи в Александровский дворец. После вековечного величия русского самодержавия польское как-то… не впечатляло.

Кстати, про молодого графа Ежи.

После нелегкого разговора с отцом он едва не порвал пригласительный билет на бал. Вовремя одумался, спрятал подальше – на случай, если опять накатит. На графа Ежи иногда и в самом деле «накатывало», и он терял рассудок, готов был на любое безумство. Это была не болезнь. Это было польское шляхетство, которое, как считали некоторые русские острословы и карикатуристы, само по себе являлось болезнью.

За четыре дня до бала граф Ежи заказал себе новую форму. Бал был не костюмированный; подумав, он решил, что лучшим одеянием для бала будет форма поручика Его Императорского Величества Лейб-Гвардии Польского гусарского полка. В конце концов, допускают же на балы в Александровском дворце в военной форме, какой бы она ни была. Почему же здесь не должны впустить?

Всю глубину своей ошибки граф Ежи осознал уже на стоянке, где он приткнул свой красный «Мазератти». Автомобиль его, весьма приметный на улицах Варшавы, здесь был… среднего уровня. Были здесь и «Майбахи», и «Роллс-ройсы», и «Руссо-балты». Был «Кадиллак» североамериканского посла, чересчур помпезный и чересчур дешевый для такого размера. А вот людей, любящих Россию, здесь не было.

Русскую гвардейскую форму здесь не уважали. Уже на ступенях недавно построенного – по Версальским калькам – дворца понесся, мечась между разряженными придворными, поганенький шепоток:

Москаль!

Перекатывая каменные желваки, гордо подняв непокорную голову, граф Ежи пошел вперед. Нет, он не москаль, он шляхтич и сам выбирает себе службу. Его отец выбрал службу – и он выбрал. Он служит огромной империи, простирающейся на тысячи верст во все стороны, он служит величайшему самодержцу в истории, чей титул не умещается на странице бумаги, чьи земли не знают края, чья армия не знает равного ей врага. Нигде и никогда на Земле не возникало империи, равной по мощи Российской, никогда и не возникнет. Он был принят в Александровском дворце, лично знал Цесаревича и видел Государя Александра. И не дело местечковой шляхте перешептываться по углам…

Царь Константин, уже пожилой, но все еще неутомимый ходок по прекрасным паненкам, герой варшавских остряков, почувствовал что-то неладное, какое-то напряжение. Он стоял в окружении придворных – танцы еще не начались, и он коротал время за анекдотами и сплетнями, перемывая кости представителям местного дипломатического корпуса[1]. Ходили недобрые слухи про царя и молодую супругу посла Североамериканских Соединенных Штатов… и если Император Александр сделал бы все, чтобы не измазать грязью ни свое имя, ни имя дамы, то царь Константин не только не пресекал слухи, но и сам не упускал возможности плеснуть масла в огонь…

– Что там? – тихо спросил он.

Граф Священной Римской империи[2] Валериан Сапега скользнул в толпу, незаметно, как он умел это делать – все выяснит, все доложит…

– Возможно, явился кто-то, удаленный от двора, – негромко предложил еще один достойный представитель польского магнатства, князь Священной Римской империи Людвиг Радзивилл. При польском дворе он служил казначеем не один год и ударными темпами поправлял личное благосостояние, несколько промотанное своими предшественниками. Злые языки говорили, что Радзивилл поставил спиртзаводы чуть ли не в своих ординатских замках, в подвалах, где ранее хранились более благородные и тонкого вкуса напитки[3].

– Не хотелось бы. Скандал был бы сейчас некстати…

Все те, кто сейчас собрался на балу, были поляками Нового времени – новыми поляками. Из тех, кто ненавидит Россию, но кроме громких речей и какого-то количества денег не готов сам лично сделать ничего, дабы сбросить москальское иго с Польши. Все они – Жолкевские, Зборовские, Потоцкие, Радзивиллы, Сапеги – удивительным образом вписались в жизнь новой, восстановленной после мятежа и массовых беспорядков 1981 года Польши. Понимая, что недалеко и до новых беспорядков, после восемьдесят первого власть сделала иезуитски хитрый ход – расколола сопротивление. Это как чайник: если его поставить на огонь и не давать выхода пару, рано или поздно он взорвется. Ежели выход пару давать – весь пар уйдет через свисток, никакого взрыва не будет.

Вот и шляхта была тем самым паром, который уходил в свисток. Они собирались при дворе, произносили дерзкие речи, грозили москалям неисчислимыми несчастьями, фрондировали как могли. В Варшаве выходили несколько подпольных антироссийских газет с возмутительными материалами и карикатурами, в том числе и на Высочайшее имя, – типографии их никто особо не искал. Этим и заканчивалась «освободительная борьба» большей части поляков – чтением запрещенных газет и возмутительными, бунтарскими высказываниями. Со шляхтой было еще проще – ибо каждый нашел свое место в этой жизни и терять его не хотел. Поводов для уголовной ответственности было более чем достаточно – подпольное винокурение, участие в контрабанде, скупка краденого, подделка ассигнаций и гербовых бумаг. Уклонение от уплаты пошлин, сборов и податей – любимая статья Уголовного Уложения. Поэтому подавляющая доля шляхты перешла от реального насилия к очень жесткому условному – демонстративная фронда и произнесение возмутительных речей.

И бал был их территорией. А появление на балу москаля грозило стать искрой, способной поджечь бочку с порохом.

– Не пора, Ваше Величество? – спросил третий придворный, стоящий рядом с королем, невысокий, толстенький Ян Потоцкий, главный церемониймейстер при дворе.

Царь мельком мазнул взглядом по золотым часам «Вашерон Константин», которые он носил на иноземный манер – циферблатом вниз, а не вверх. «Павел Буре»[4] был при этом дворе явно не в фаворе…

– Немного подождем. И Борис где-то шляется…

– Их Высочество цесаревич Борис изволили телефонировать, что задерживаются.

– Хорошо хоть телефонировать додумался…

Из толпы вынырнул Сапега.

– Ваше Величество… на пару слов.

Государь кивнул, они сдвинулись чуть в сторону, к стене, придворные демонстративно отвернулись, хотя не стоило сомневаться в том, что уши они навострили до предела.

– Ваше Величество, здесь москаль, – негромко доложил Сапега.

Царь недоуменно поднял выщипанные по польской моде брови. Хорошо хоть голову не обрил[5]…

– Москаль?

– Именно, Ваше Величество, москаль! Молодой человек в форме одного из русских гвардейских полков.

– У кого хватило ума на столь дерзкую выходку?

Сапега немного замялся.

– Говорите же, Валериан, – подбодрил его царь.

– Ваше Величество, я этого молодого человека никогда раньше не видел, – сказал Сапега.

Царь провел рукой по короткой, «мушкетерской» бородке.

– У него был пригласительный билет? – иронично спросил он.

– Не могу знать, Ваше Величество.

– Извольте выяснить это, спросите у стражи, как москаль сюда попал. Переговорите, узнайте, кто он такой и что ему здесь надо.

– Слушаюсь, Ваше Величество… – Сапега снова канул в людское море.

Царь посмотрел на часы. Как некстати… Надо объявлять контрданс[6]… иначе не миновать драки…

– Господин Потоцкий!

– Я здесь, Ваше Величество.

– Извольте начинать. Бориса ждать не будем.

– Слушаюсь!

Главный церемониймейстер двора отвернулся и начал бешено жестикулировать перед оркестром, давая указания. Первые звуки венского вальса, величавые и плавные, поплыли над людским морем…

Графиня Елена в ожидании начала танцев «тусовалась» с подругами в одном из углов просторного бального зала, нетерпеливо постукивая каблучком о паркет и не слишком обращая внимание на снующих вокруг шляхтичей. Ей было скучно – убийственно скучно, и на бал она пошла только по настоянию родителей, дабы подбодрить «предков». Ей не нравилось здесь – ни начищенный до блеска дорогой наборный паркет, ни ароматизированные свечи, дававшие тяжелый, какой-то удушающий аромат, ни вьющиеся вокруг хлыщи. Как ни странно, нрав графини Елены был далеко не шляхетский, и она сейчас с куда большим удовольствием оказалась бы… например, в «Летающей тарелке» на Маршалковской, где можно курнуть конопли веселья ради и где почти у всех посетителей волосы раскрашены во все цвета радуги. Она знала и то, для чего послали ее сюда родители – подыскивать жениха. Род Ягодзинских был ни богат ни беден, у них имелись деньги, но не было собственных земель, на что так обращала внимание шляхта при определении знатности той или иной фамилии. Однако графиня Елена была потрясающе красивой (по-польски красота, как ни странно, – «урода»), и можно было надеяться на хорошую партию с кем-нибудь из придворной шляхты…

Сейчас она, прикрывшись веером, вела скучный и ни к чему не обязывающий разговор с подругами. «Сольную партию» в разговоре вела некая Анна Выжелковская, не красивая, но и не дурнушка, любительница сплетен, осведомленная о любовных страстях доброй половины варшавского высшего света…

– Так вот… – Анна на этом месте непристойно хихикнула, – князь Ян и решил проследить, куда это ходит его благоверная, понимаете. Ну и проследил…

– И что?

– Выломал дверь… а там его невеста… с одним старичком…

– В коленно-локтевой позе!

Дамы непристойно захихикали, обмахиваясь веерами. Историю эту уже более-менее знали все – некая дама из довольно благородного рода… решила подзаработать немного денег. Старик этот был владельцем доброго десятка отелей в одной только Варшаве, и деньги у него водились. Теперь сия дама, известная в варшавском свете как Натали, была беременна и не знала от кого. Кости тут перемывать… хватит недели на две точно.

– Князь Ян такой милашка… – мечтательно проговорила графиня Кристина, уже длительное время о нем мечтавшая и теперь готовая ринуться в бой, ибо путь был свободен.

– Хелен?

Графиня Ягодзинская недоуменно посмотрела на сплетницу Выжелковскую.

– А расскажи нам, как дела у тебя с цесаревичем?

– С цесаревичем?

– О, Хелен, не говори, что ты ничего не поняла… – при этих словах сплетница плотоядно улыбнулась, – об этом знает пол-Варшавы. Как он на тебя смотрит…

– Ты, должно быть, ошиблась. Ему больше нравится смотреть на мальчиков из «Голубой лагуны»…

– Да брось. Ему надо жениться, он ведь не глупец и понимает, что без супруги не сможет унаследовать польский престол.

– Жениться? – графиня Елена недобро улыбнулась. – Или выйти замуж?

Увы, это было чистой правдой. Цесаревич Борис был мужеложцем, и об этом перешептывалась половина Варшавы. К мужеложству (истинной мужской любви, как тут иногда говорили) его пристрастил один из придворных: при польском дворе содомиты вообще чувствовали себя очень вольготно и в полном праве. Странно, но никто из шляхты не взбунтовался и не потребовал лишить цесаревича Бориса права на престолонаследие. Польша всегда была более свободной и прогрессивной страной, чем «немытая Россия», и к различным «меньшинствам» здесь относились с пониманием. Нравится заниматься мужеложством – твое личное дело. Собственно говоря, в среде польской молодежи мужеложство давно считалось не смертным, содомским грехом, караемым публичной поркой, заключением и отлучением от церкви, а неким элитарным развлечением. Среди студентов Варшавского политеха ходила поговорка, что каждый мужчина должен хоть раз в жизни посетить гей-клуб. Зная о такой вольности нравов, в Варшаву нередко переселялись подданные «альтернативной ориентации», или попросту – содомиты, из Москвы, Санкт-Петербурга и других русских городов.

Полагать, что русская аристократия с пониманием отнесется к претендующему на престол мужеложцу, было бы глупо.

– Ах, ну какая тебе разница, тем более, по слухам, он бисексуал… Лично я бы не раздумывала. Тем более брак с геем хорош тем, что он не станет тебя ревновать к твоим мужчинам и у тебя появится возможность немного погулять.

– Зато ты будешь ревновать его к своим друзьям. И еще заразишься от него какой-нибудь дурной болезнью.

– Панночки…

Графиня Кристина, еще одна из красавиц польского света, заметила что-то неладное…

– Что там?

– Какой-то скандал…

Выжелковская мгновенно растворилась в толпе – разнюхивать…

– Укоротить бы ей язык…

– Да брось. С ней весело, это лучше, чем выслушивать нудные признания какого-нибудь придурка…

Выжелковская вернулась быстрее, чем это можно было бы ожидать…

– Панночки… москаль!

– Какой москаль?

– Настоящий москаль! В русской форме!

– Скандал…

– Панночки, он идет сюда…

К москалю, да еще в форме русской гвардии, польские паненки проявили куда больший интерес, чем к увивающимся рядом с ними местным, польским хлыщам. Хлыщи эти уже надоели вусмерть…

Тем более что москаль и в самом деле был хорош – несмотря на то что москаль.

Подойдя к целомудренно прикрывшимся веерами дамам, москаль коротко поклонился. Графиня Елена тоже прикрылась веером, чтобы никто не заметил ее растерянности…

– Пани… разрешите представиться… граф Ежи Комаровский, поручик лейб-гвардии Его Императорского Величества Польского гусарского полка.

– О… очень приятно… граф… – первой опомнилась Выжелковская. – Вы ведь не откажете дамам составить нам компанию и защитить нас от несносных нахалов и приставал?

– Почту за честь, сударыня…

Выжелковская полоснула взглядом по своим товаркам и сразу все поняла. Но на сей раз… против своего обычая, пока ничего не сказала…

Объявили контрданс, уже все сообразившие подруги нарочно встали так, что графиня Елена оказалась как раз напротив москаля. И делать тут было нечего – ее жалкая попытка протиснуться на какое-нибудь другое место была немедленно и безжалостно пресечена…

– Рад вас видеть, графиня… – спокойно произнес граф Комаровский, когда они оказались рядом, негромко, чтобы никто не услышал.

– Не могу сказать то же самое о себе… Как вы сюда прошли?

– По пригласительному. Показать?

– Не надо… Вижу, русская разведка не теряет времени даром.

– Да бросьте. Какая такая разведка…

– Та, на которую вы работаете.

– Я не работаю, я служу, и место моей службы вы знаете. А привела меня сюда память о ваших бездонных глазах.

Графиня Елена фыркнула, как кошка.

– Придумайте что-нибудь получше. Это я уже слышала много раз.

– Увы, но правду не скроешь…

Несмотря на вспыхнувшую ненависть, графиня Елена была вынуждена признать, что москаль неплохо танцует, где-то он этому изрядно научился. И когда один из расфранченных местных хлыщей попытался ее отбить, одним только взглядом она дала ему понять, куда ему следует идти с его попытками…

Граф Валериан Сапега пробился к интересовавшему его молодому человеку лишь в перерыве между первым и вторым турами вальса. К его великому облегчению, драку еще никто не затеял… по крайней мере, пока Борис не появился со своей свитой. Как только появится… драки не миновать, хотя бы из-за прелестной пани Ягодзинской.

Надо было что-то предпринимать…

– Молодой человек… – шепнул он москалю почти в ухо, – на пару слов.

Они отошли, подговоренный Сапегой лакей встал между ними и залом, чтобы не плодить новые сплетни…

– Молодой человек… – Валериан Сапега говорил негромко, но внушительно, – ваша дерзость делает вам честь… но, появляясь в первый раз при дворе… вам не мешало бы представиться вашему Государю.

Молодой человек ожег его взглядом, как хлыстом.

– Сударь. Наш род имеет своим сюзереном единственно Императора Российского, коему я имел честь быть представленным. Честь имею.

Опытный царедворец, велеречивый оратор, граф Валериан Сапега непроизвольно вздрогнул. Нужно было иметь немалое мужество, чтобы прийти на бал в костюме русской лейб-гвардии, но еще большее мужество понадобилось, чтобы произнести те слова, которые молодой человек произнес. В этом месте девять присутствующих из десяти, услышав такие слова, начали бы искать повод для дуэли.

Кто этот человек? Провокатор? Не похож, да и молод слишком. Безумец? Но все варшавские безумцы, способные предпринять такую возмутительную выходку, давно известны, а этот молодой человек не был известен никому из придворных особ.

Но слова были сказаны – и теперь следовало подобрать ответ.

– Ваша верность престолу делает вам честь, молодой человек, – нейтральным голосом проговорил Сапега, – но ваше воспитание должно подсказать вам, что невежливо являться незнакомцем на бал, не представившись его хозяину.

Молодой человек размышлял какое-то время, потом кивнул.

– Вы правы, сударь. Не соблаговолите ли оказать мне честь и представить меня хозяину сего бала?

– Охотно. Как вас представить?

– Граф Ежи Комаровский, поручик лейб-гвардии Его Императорского Величества Польского гусарского полка.

На лице Сапеги не дрогнул ни один мускул, хотя фамилия Комаровский, безусловно, была ему хорошо знакома.

– Извольте следовать за мной, граф…

Придворные тихо расступились перед ними, дали дорогу. Все ждали продолжения спектакля, ибо из таких вот спектаклей и складывается придворная жизнь.

Царь Константин повернулся к ним, протянул руку с недопитым бокалом шампанского, и лакей ловко поймал его на свой серебряный поднос.

– Ваше Величество, – замогильным, довольно громким голосом провозгласил Сапега, – позвольте представить вам графа Ежи Комаровского, поручика лейб-гвардии Его Императорского Величества Польского гусарского полка.

На какое-то мгновение в зале воцарилась тишина – муха пролетит и то будет слышно.

– Рад вас видеть, граф. – Царь шагнул вперед и по-простецки протянул руку для рукопожатия. – Добро пожаловать в мой дом.

– Благодарю, Ваше Величество… – граф Комаровский пожал протянутую ему руку, склонил голову.

Одной грозы удалось миновать…

Когда граф Комаровский оказался рядом с царем Константином – царь решился. Шагнул ближе…

– Господин граф…

В шуме бала Комаровский его услышал, обернулся.

– Ваше Величество…

– Император Александр ничего не просил мне передать? – закинул удочку царь Константин.

Комаровский отрицательно качнул головой.

– Увы, Ваше Величество, я еще не в тех званиях, чтобы служить конфидентом у Его Императорского Величества Александра.

Царь кивнул головой и отвернулся к своим придворным.

…Если собираются на горизонте тучи – следует ждать грозы. Увы, но по-другому не бывает, и глупец тот, кто, увидев тучи, собирается в дальнюю дорогу без зонта или плаща.

Цесаревич Борис появился лишь к окончанию второго тура вальса. Увы, то ли пьяный, то ли уже взбодрившийся дозой кокаина, которую в этой среде тоже не считали за грех, а единственно – за развлечение. С ним были семь или восемь человек – его свита, такие же, как он, дерзкие и распутные хлыщи, не имеющие ни малейшего представления о нормах этикета. Вернее, представление-то они имели, но, взбодрившись абсентом[7] или понюшкой кокаина, о них, увы, забывали. На время.

Свою «даму сердца», вернее, ту, которую он считал дамой сердца, цесаревич Борис увидел сразу. И москаля рядом с ней – тоже увидел…

– Это москаль, – озвучил свое наблюдение один из придворных «молодого двора»[8].

Борис недобро выругался.

– Кто-нибудь его знает?

– Нет.

– Нет…

– Нет, милорд…

– Сделать его? – недобро спросил еще один.

– Не надо. Не надо устраивать публичный скандал. Как только он будет уходить или куда-нибудь выйдет, скажите мне. А пока – следите за ним…

«Вышел» москаль после третьего тура вальса – на самом деле танцевать вальс, правильно и в переполненном зале, было не так-то просто. Это почти физическое упражнение, пот льет градом, тем более что в зале душно. В общем – освежиться на террасе, заодно и покурить, ежели кто курит, – самое то…

Граф Ежи не сразу заметил, как терраса вдруг опустела. А заметив, не придал этому никакого значения. Докурив – курил он мало, максимум по две-три сигареты в день, не обычных, а японских, соусированных[9], пристрастился в свое время и отвыкнуть не мог, – щелчком отправил бычок за массивные перила ограды, повернулся…

– Стой!

Человек, торопливо вышедший из темноты, не был ему знаком.

– Ты кто такой?

От человека пахло какой-то мутной дрянью… не иначе, конопля.

Что за хам…

– Сударь? – недоуменно спросил граф Ежи, отличавшийся достойным русского, лейб-гвардии офицера воспитанием.

– Ты кто такой? – вновь спросил человек, подходя ближе.

– Сударь, прежде чем подходить к благородным людям с таким вопросом, не мешало бы представиться самому…

Человек остановился – резко.

– Ты меня не знаешь?

– Не имею чести, – холодно ответил Комаровский, раздумывая, как такого возмутительного хама вообще пустили в общество.

– Я цесаревич Борис, наследник этого проклятого царства!

Он что – идиот?!

– Сударь. Извольте представиться своим настоящим именем, ибо столь возмутительное и непристойное хамство никак не может исходить из уст наследника престола!

– Ах ты…

Графу Ежи даже не пришлось особо ничего делать. Он просто шагнул в последний момент в сторону, пропуская цесаревича мимо себя, и подтолкнул его, придавая дополнительное ускорение. С коротким криком наследник польского престола врезался грудной клеткой в ограждение террасы, едва не перевалившись через него на ступени внизу, и бессильно осел, хватая ртом воздух, как вытащенная из воды рыба.

– Честь имею.

Граф Ежи повернулся, чтобы уйти, – и столкнулся с уже тремя юнцами.

– Ты… ты что сделал?!

По воспитанию юнцы (бывшие одного с ним возраста, но совершенно возмутительного воспитания) ничуть не уступали своему предводителю, осмелившемуся утверждать, что он – наследник престола.

Один из юнцов вытащил что-то из кармана…

– Господа, вам лучше уйти с моей дороги… – сказал граф Комаровский, незаметно делая шаг назад и чуть в сторону, принимая устойчивую позицию для рукопашного боя.

– Граф Мишковский!!!

Внезапно появившийся на террасе граф Валериан Сапега взял юнца, вытащившего что-то из кармана, за плечи, повернул лицом к себе, с размаху хлестнул по щеке. Раз, другой, третий. Двое оставшихся отступили, тот, кого назвали графом Мишковским, покорно переносил экзекуцию, голова его моталась из стороны в сторону.

– Что вы здесь удумали?! Вон из дворца! Вон, песьи дети!

Не говоря ни слова, троица задир исчезла с террасы. Граф Сапега подошел к еще не пришедшему в себя горе-драчуну, с усилием поставил его на ноги…

– Вы нажили себе немало опасных врагов за один вечер, граф Комаровский… – иронически заметил граф Сапега.

– Сударь. Тот человек, которого вы пытаетесь сейчас привести в себя, сказал совершенно возмутительные вещи. Он заявил, что именно он является наследником польского престола, а потом попытался напасть на меня!

Сапега покачал головой.

– Это и есть наследник польского престола, цесаревич Борис. С его дамой сердца вы протанцевали три тура вальса, и, видимо, он не нашел другого способа выказать вам свое возмущение этим фактом. И на вашем месте я бы немедленно покинул бал, не дожидаясь еще бо́льших неприятностей. Его Величество царь Константин хорошо принял вас, но у всего есть пределы, и надевать русскую гвардейскую форму все же не следует, появляясь в обществе.

Непостижимо уму!

– Господин Сапега, я имею честь служить Его Величеству Императору Александру в Его Императорского Величества лейб-гвардии Польском гусарском полку, и ничто на свете не заставит меня стыдиться своей формы и принадлежности к русской армии, снискавшей себе немало побед на бранном поле!

Царедворец пожал плечами.

– Воля ваша, граф. По крайней мере, я вас предупредил.

– Благодарю.

– Поехали отсюда…

Графиня Елена шепнула эти слова ему на ухо, прижавшись на один миг в танце. Как же мало надо, чтобы сердце мужчины пустилось в пляс. В мазурку, например.

– Как?

– Я выйду минут через десять после вас.

– Красный «Мазератти», дальний угол стоянки. Тот же самый.

– Хорошо. Жди меня, мой герой…

На стоянке его, конечно же, ждали. Не могли не ждать, ибо такую породу людей – подлую и коварную – граф Ежи хорошо знал. Такие встречались в кадетском корпусе, и их по ночам били. Кто-то исправился. Кто-то нет.

Тогда, под мостом, он действовал инстинктивно, обороняясь. Сейчас же он был готов ко всему. А победить готового к бою офицера лейб-гвардии, тем более, если противники его либо пьяны, либо обкурены, – невозможно…

Первый ждал, спрятавшись за массивным, угловатым «Роллс-ройсом» с заказным кузовом от Маллинера – размеры его были таковы, что за ним и пригибаться особо не приходилось. Затаившийся сосредоточил все свое внимание на том, что происходит у входа на стоянку, – и не услышал, не заметил, как позади, за его спиной, расступились кусты. Граф Ежи просто приложил его головой о кузов «Роллс-ройса», подхватил выпавшую из враз ослабевшей руки железяку, помешав ей стукнуться об асфальт и привлечь тем самым внимание сообщников.

Граф Ежи был удивлен – это еще мягко сказано. Он был лично знаком с цесаревичем Николаем, входил в патронируемый им «Клуб молодых офицеров» и просто не мог себе представить, чтобы цесаревич, набравшись спиртного, нападал на людей, а Россию называл «чертовым государством»… или как там выразился этот хам. Да, конечно, все они были молодыми и иногда устраивали выходки, в том числе и цесаревич. И пили, такое тоже бывало, и бедокурили – не без этого. Но сразу за этим следовало суровое наказание, обычно удаление от двора и ссылка в армию. Действовало.

А тут? Что же это за наследник такой, куда он приведет Польшу? Он ведет себя не как наследник, а как разбойник с большой дороги или набравшийся крепкого пива хулиган из какой-нибудь пиварни. И видимо, все считают подобное возмутительное, недостойное наследника поведение само собой разумеющимся!

Пригнувшись, граф крался между машинами, через каждые несколько шагов останавливаясь и прислушиваясь.

Где же он?

У машины! Прямо у «Мазератти», машина низкая, и спрятаться за ней невозможно. Вот мерзавец…

Шаг… Еще шаг…

В последний момент негодяй резко обернулся, распрямляясь…

– Сполох!

Больше ничего он крикнуть не успел – граф Ежи простецки угодил носком сапога прямо в промежность, а когда противник, шипя от боли, согнулся, – добавил еще и по голове…

Сзади!

О том, что он упустил из виду еще одного противника, граф убедился через мгновение. От удара по голове он уклонился, но пространства между машинами не было, и удар чем-то тяжелым, металлическим пришелся по плечу. Преодолевая вспышку боли, граф прыгнул вперед, разрывая дистанцию, следующий удар пришелся вскользь, по спине…

Пся крев…

Этот противник… то ли он был не такой пьяный, как остальные, то ли просто крупнее прочих, но граф сразу же расценил его как весьма опасного. И впрямь большой – метра под два…

Шаг в сторону. Еще шаг. По кругу, почти так же, как в учебнике с фиолетовым штампом «Совершенно секретно» на каждой странице, где на сером листе сходятся две человеческие фигурки, черная и белая. Кстати, еще дешево отделался: будь у противника нож, сейчас бы он уже засадил ему в почку или печень.

Противник тоже медленно перемещался по кругу, каждый ждал, пока ошибется другой.

– Ну что, москалина, – внезапно заговорил третий, – вставай на колени, так и быть, помилую тебя…

– Русский никогда не встанет на колени.

Это не было рисовкой, трудно в это поверить, но граф Ежи Комаровский, давно считавший себя русским польского происхождения, действительно так думал. Он не стыдился ни того, что он русский, ни своего польского происхождения – и нечему было тут стыдиться.

Более того – большинство русских, попав в такую же ситуацию, не задумываясь сказали бы то же самое.

Русский никогда не встанет на колени.

– Ну, смотри…

– Ежи!

Появившаяся на стоянке Елена своим криком отвлекла противника на долю секунды, но графу Ежи хватило и этого. Рванувшись вперед, мгновенно сократив дистанцию, он угостил третьего прямым в подбородок, отбил несущуюся к нему железную палку, ударил еще раз и еще. Противник неуклюже осел на асфальт, совсем рядом истерически взвыла сигнализация. Отлетевшая палка ударила по одной из машин, да так, что треснуло лобовое стекло.

Елена подбежала к нему, граф судорожно нащупал в кармане ключи, протянул ей.

– Заводи! Умеешь?!

– Да…

Совсем рядом утробно взревел двигатель «Мазератти», не с визгом, как обычный итальянский мотор, а солидно, с достоинством и скрытой мощью. За это ценители и уважали «Мазератти», итальянский спорткар с берлинскими нотками в голосе.

Граф Ежи оттащил своего надежно выключенного соперника с дороги, посадил его, прислонив спиной к машине. Надо было сматываться – противоугонная сирена выла не переставая, и через пару минут здесь соберется все местное быдло. Иначе граф Комаровский местное «общество» охарактеризовать не мог.

Едва не задев начальственного вида «Майбах», графиня Елена вырулила из ряда машин, затормозила рядом…

– Садись!

Графа Ежи долго упрашивать не пришлось.

Почти сразу граф пожалел, что пустил даму за руль. По его шовинистическим взглядам, женщине вообще не место за рулем. Тем более такой. Такой в том смысле, что графиня вела машину рискованно, летала с полосы на полосу и жала на газ как сумасшедшая. Так недалеко было и до аварии…

– Осторожнее! – крикнул граф, когда они едва не слетели в кювет, на скорости километров на тридцать большей, чем стоило бы…

Елена в ответ только засмеялась, истерично и неприятно.

– Здорово! – крикнула она, и ревущий поток воздуха унес ее слова.

Графу Ежи в этот момент было совсем даже не здорово.

– Поиграем в корриду?! – предложила графиня Елена и прежде, чем граф успел сообразить, что это означает, – резко повернула руль, вылетая прямо на встречную полосу. Истерично взревел клаксон идущего в лоб многотонного грузовика.

Матка боска…

Сворачивать было уже поздно, огненные шары фар грузовика стремительно неслись навстречу. Выход был один – смертельно рискуя, граф Ежи перехватил руль, рывком довернул его дальше, и машина, разминувшись с неминуемой смертью, вылетела на обочину противоположной стороны дороги.

– Тормози!

Графиня по-прежнему давила на газ, «Мазератти» рвался вперед, словно необъезженный жеребец, рыская по обочине, посыпанной гравием, и поднимая из-под колес каменные фонтаны. Поняв, что нет смысла разговаривать с этой психопаткой, граф сумел каким-то немыслимым движением, удерживая руль, перегнуться и давануть на тормоз рукой. На какой-то момент мелькнула мысль, что эта психопатка сейчас вывернет руль и они снова выйдут в лоб какому-нибудь самосвалу. Но нет – знакомо застрекотала АБС, и машина, пройдя еще под сотню метров, остановилась…

– Йезус Мария! Ты что, совсем больная?!

Елена снова захохотала.

– Здорово, правда?

Граф Ежи залепил ей пощечину, такую, что голова красотки дернулась.

– Курва матка!

Не в силах сдерживаться, граф выдернул ключи из замка зажигания, выскочил из машины, прошел несколько метров по гравию, дыша выхлопными газами, потом попытался достать сигарету из пачки, но не смог. Руки тряслись…

– Курва зварьована!

Совсем больная… Это же надо додуматься – выйти в лоб грузовику. Ненормальная, лечиться надо. До добра не доведет – то в губернатора стрелять собралась, то на встречную полосу нарочно вырулила. Лечиться надо.

Бросил измятую в пальцах сигарету на обочину дороги, сплюнул. Ну Збаражский, ну козел… Подсунул…

И что делать теперь?

Так ничего и не решив, граф Ежи направился к своей машине. Гравий хрустел под ногами, сердце немного улеглось, уже не стучало как сумасшедшее…

– Что с тобой?

Уткнувшись в руль, графиня Елена горько плакала.

– Что с тобой? Почему ты плачешь?

– Ты меня ударил…

Господи…

– Меня никто так не бил. Меня вообще никто не бил.

А может, и не помешало бы…

– Ну извини… Извини…

Елена продолжала всхлипывать.

– Почему ты так сделала? Тебе что, не хочется жить?

– А зачем?

Вопрос этот, простой и бесхитростный, поставил графа Ежи Комаровского в совершеннейший тупик. Он просто не знал, что на него ответить, и сам не задавался никогда подобным вопросом.

Вопрос этот, с его точки зрения, был безумен сам по себе, он просто не имел права на существование. Как это: зачем жить? Человек просто живет. Он живет, чтобы исполнить свой долг, чтобы продолжить свой род, чтобы принести пользу окружающим и Отечеству своему. Да и в жизни есть немало чего интересного помимо Отечества и долга, стоит только глаза пошире раскрыть. Да, есть люди, которые кончают с собой, есть те, кто упорно ищет смысл жизни, считая, что в смысле этом кроется какая-то непостижимая тайна. Граф Ежи считал таких людей опасными идиотами, смущающими других людей своим бредом.

Но вопрос был задан, и ему надо было что-то ответить. А отвечать не хотелось.

– Подвинься, – нарочито грубо, стараясь скрыть свои чувства, процедил он. – Скажи, куда тебя отвезти?

– Поехали на мост.

На какой – уточнять не стоило…

Движение на мосту, несмотря на то что уже наступила ночь, ночь летняя, светлая и обманчивая, ничуть не ослабело. Для графа, привычного к петербургской жизни, это было дико. В Санкт-Петербурге до сих пор по ночам разводили мосты. Несмотря на множество проектов, под Невой так и не построили тоннель. Видимо, берегли своеобразие этого удивительного города, русской столицы. Поэтому в Питере по ночам не принято было ездить на автомобиле и вообще находиться на улице. Разве что прогуляться по набережной Невы, проехать на неспешном речном трамвайчике, ходящем и ночью, почитать Пушкина, Лермонтова, Есенина… Летом в Санкт-Петербурге были удивительные ночи, видно все, как днем. А тут… ночь, а поток машин по набережной – с моста этот поток казался этакой блестящей, фосфоресцирующей желтой змеей, не имеющей ни начала ни конца, – стал едва ли не больше, чем днем… Где-то в районе Маршалковской в небо били светящиеся столбы прожекторов – один из ночных клубов именно так привлекал посетителей.

Подняв тент и заперев свою натерпевшуюся за этот день машину, граф неспешно пошел вслед за дамой сердца, которая уже взбиралась по довольно узкой стальной лестнице. Мало кто знал про эту смотровую площадку чуть ли не в сотне метров над неспешно текущей Вислой. Да и забираться туда было нелегко.

На мгновение мелькнула мысль, что у прекрасной и необузданной пани хватит ума броситься оттуда в Вислу, поэтому граф поднажал, догоняя ее. Но не успел – она уже забралась на площадку и сейчас задумчиво смотрела куда-то вдаль.

– Здорово здесь, правда? – мечтательно выдохнула она.

Граф Ежи никак не мог понять – когда она бывает нормальной, а когда ей в голову взбредают всякие безумства…

– Здесь холодно…

Граф снял свой китель, набросил на плечи девушки. Та не пошевелилась – она стояла, словно статуя.

– Что ты там видишь, вдали?

– Там? Жизнь…

Граф решил, что настало время действовать, но форсировать события не торопился. Для начала достаточно просто обнять, что он и сделал.

– Не надо… – сказала девушка.

– Почему же?..

– Потому, что будет больно.

– Кому?

– Тебе. Мне. Мне, наверное, больнее.

– Почему? Ты неравнодушна к этому…

– Глупец.

По тону, каким сказаны были эти слова, граф понял, что он и в самом деле полный глупец.

– Тогда почему?

– Потому что у нас нет будущего.

– Будущее творим мы сами. – Граф искренне так считал, и сложно было найти русского, который считал бы по-другому.

– Ну вот. Ты говоришь как москаль.

– Господи… Ты можешь раз и навсегда забыть это слово! – Комаровский по-настоящему разозлился: москаль! – Что это слово означает?! Какой смысл в нем заложен?! Какую Польшу ты хочешь? Чего ты добиваешься? Свободы? Кто из нас не свободен? Ты или я? По-моему, больше ты, у тебя в голове полно всяких глупостей, и от них ты не свободна! Не москали делают тебя несвободной – ты сама делаешь себя несвободной! Черт бы тебя побрал!

Граф Ежи отошел в самый угол смотровой площадки, на которой в этот час никого не было. На сей раз прикурить удалось. Так он и курил, сбрасывая пепел в текущую метрах в ста ниже воду, пока не почувствовал легкое прикосновение.

– Извини…

Граф не обернулся.

– Ну извини… Правда… я не хотела.

– Я москаль.

– Ты… хороший, правда…

Йезус Мария…

Поцелуй был просто ошеломляющим – иного слова не подберешь…

Парой часов позже, когда была уже глубокая ночь, граф Ежи подъехал к одной из высоток в районе Мокотув – там жила его дама сердца. Елена спала на сиденье…

– Елена…

В ответ раздалось только сопение…

Делать нечего – граф осторожно освободил ее от ремней безопасности, подхватил на руки…

– Как приятно…

– Ты не спала?!

– Конечно, нет.

Вот чертовка…

– Куда я должен доставить шановну пани?

– Шестой этаж. Апартаменты номер восемнадцать…

Скоро сказка сказывается, а дело делается еще скорее…

У самой двери граф осторожно поставил даму на пол.

– Честь имею, сударыня…

Графиня Елена раздосадованно покачала головой.

– Все москали такие идиоты или только ты?

– Сударыня?

– Я что, сама должна приглашать тебя на чашку чая?

Вы бы отказались? Вот-вот. И я тоже – нет. А молодому графу Ежи Комаровскому, после всего им пережитого за день, и вовсе отказываться было бы глупо.

9 июня 2002 года
Вашингтон, округ Колумбия

Времена Шерлока Холмса ушли в прошлое. Безвозвратно.

Сложно даже представить, какими возможностями обладают полицейские следователи в начале двадцать первого века. Что там отпечатки пальцев, что там простенькие экспертизы середины века! А например, тотальное слежение с помощью сети камер, не хотите? Или экспертиза, в ходе которой всего по паре клеток устанавливают примерное описание подозреваемого. Бывало, конечно, всякое – так, в некоторых подразделениях ФБР, занимавшихся пропавшими детьми и маньяками, в штат взяли экстрасенсов. Но в основном движение шло в правильном направлении, и для хитрого преступника оставалось все меньше и меньше лазеек.

А для облеченного властью?

Весь остаток дня лейтенант Мантино был сам не свой – и это еще мягко сказано. После того как прошла информация о гибели в автомобильной катастрофе заместителя госсекретаря САСШ – все как с цепи сорвались. Почти сразу прибыли три машины с сотрудниками ФБР – они квартировали совсем рядом, в Баззард Пойнтс, – и ринулись на вызов сразу же, прихватив с собой мобильную лабораторию. Как известно любому офицеру правоохранительных органов САСШ, агенты ФБР – «социальные животные»[10], и в этом их сила. Но Мантино, как и подобает потомственному полицейскому офицеру – его отец дослужился в полиции до капитана[11], а дед был шерифом в небольшом городке в Калифорнии, – относился к агентам ФБР с плохо скрываемым презрением. Ну и что – вот приехали они на трех машинах, всех опросили, лазали зачем-то по склону, по которому уже, считай, стадо слонов прошло, сняли почти всю кору с бедного дерева, и так покалеченного врезавшимся в него «Кадиллаком». Весь улов – объявление в розыск синего автомобиля с повреждениями на левом борту. Экспресс-анализ частичек синей краски, найденных на борту черного «Кадиллака», в мобильной лаборатории показал, что это довольно распространенная краска «Итальянский синий», используемая всеми четырьмя основными автопроизводителями САСШ[12]. То есть этот анализ не дал почти ничего, розыск автомобиля тоже вряд ли бы принес результат – по мнению лейтенанта Мантино, его уже давно угнали и разобрали на запасные части (в этом он был прав, но не совсем – машину только перекрасили и перебили номера).

Следом прибыли представители Госдепартамента – эти только совали всюду свои любопытные носы и пытались командовать профессионалами. Своей настырностью они довели даже агентов ФБР до того, что старший группы приказал им убираться за линию оцепления, если они не хотят провести ночь в участке.

Следом навалилась бумажная волокита. Лейтенант Мантино как старший из детективов, которые первыми обнаружили место автомобильной аварии, вместо того чтобы заниматься охраной закона, был вынужден поехать в участок и заполнить три большие бумаги. На это, считая дорогу, у него ушло не меньше двух часов – а тут уже и рабочий день кончился…

Ночью лейтенант спал плохо – мешали одолевавшие его мысли. Он не мог понять, что ему не понравилось на месте происшествия. Лейтенант был опытным полицейским: он начинал патрульным, потом пошел в академию, стал детективом третьего класса и так, ступенька за ступенькой, прошел всю карьерную лестницу, прежде чем стать лейтенантом и начальником детективов. Он отправил на электрический стул шестерых злодеев и даже был награжден – за поимку одного… существа, охотившегося на маленьких мальчиков. Он видел то, на что не обращают внимания девяносто девять из ста обычных граждан, – и именно за это он получал свое жалованье. И тут он на что-то обратил внимание – но пока не мог понять, на что именно.

Понял он это только к утру…

Утром он первым делом отправился в офис «Додсон Секьюрити». Это была частная фирма, которую основал непонятно кто и которая заполучила чертовски выгодный подряд. За государственный счет эта фирма установила на улицах сотни камер наружного наблюдения и получала от государства деньги за их обслуживание. Потом кто-то в мэрии смекнул, что этой фирме можно отдать и подряд на установку автоматических измерителей скорости на дорогах. Все просто, без полицейских и взяток – ты едешь по дороге со скоростью, превышающей разрешенную, камера тебя фотографирует, и через несколько дней тебе по почте приходит фотография и квитанция на уплату штрафа. Хочешь обжаловать – твое право, обращайся в суд. Но почти все – платили.

Основной офис «Додсон Секьюрити» располагался в довольно дорогом пригороде Вашингтона – в Арлингтоне и представлял собой обычное пятиэтажное офисное здание, обнесенное забором, на котором были установлены видеокамеры. На воротах был знак – треугольник и око, почти точная копия масонского знака. Лейтенант этого не знал, он просто подъехал к закрытым воротам, посигналил, и полотно ворот плавно поехало в сторону, пропуская его на стоянку…

Вид холла офисного здания заставил лейтенанта покачать головой от зависти – микрофибра, дорогие обои, какая-то инсталляция в углу. Приглушенный свет из утопленных в потолок ламп. Было видно, что фирма не бедствует – и все за государственный счет. В их полицейском участке даже у него, лейтенанта, был деревянный стул и небольшой грубо сделанный стол, которые изготовили заключенные федеральной тюрьмы.

В одной из стен открылась почти невидимая дверь – и в холл шагнул молодой человек в строгом черном костюме.

– Меня зовут Ник. Чем я могу вам помочь, сэр? – заученно произнес он.

– Лейтенант полиции Рикардо Мантино. – Лейтенант привычно продемонстрировал бляху. – Мне нужны кое-какие данные с видеокамер на дорогах. Я думаю, что они у вас имеются.

– Сэр, у вас есть ордер или что-то в этом роде?

Лейтенант улыбнулся.

– Сынок, ордера у меня нет. Но зато у меня хорошие отношения с бюджетным управлением мэрии, и я лично знаю одного из заместителей мэра. Думаю, это заменит ордер. Позови кого-нибудь из старших, они тебе объяснят.

Заданная лейтенантом задача для привратника была почти неразрешимой…

– Сэр, прошу подождать здесь, – привратник показал рукой на удобные кресла в углу холла, разделенные журнальным столиком.

– Я подожду. Но недолго.

На столике лежал свежий выпуск «Уолл Стрит Джорнал» – ему лейтенант не уделил ни малейшего внимания – и свежий номер «Коп магазин» – а вот это чтиво было в самый раз. Видимо, компанию посещали самые разные люди, и отдел внешнего пиара – не стоило сомневаться, что он здесь есть, – продумывал все до мельчайших подробностей. Подкрепился лейтенант и свежевыжатым апельсиновым соком, стоящим здесь же в большом хрустальном графине. День обещал быть жарким, и сок был в самый раз. Перед тем как выпить, лейтенант жизнерадостно отсалютовал бокалом уставившейся на него видеокамере.

Ожидать пришлось минут пятнадцать – зато ожидание было вознаграждено. Снова бесшумно открылась замаскированная в стене дверь, и в холл шагнули сразу двое. Уже знакомый привратник и очаровательная дама лет тридцати в строгом сером костюме.

– Сэр, меня зовут Джейн, – тем же заученно-любезным тоном сказала она, – прошу следовать за мной.

– За вами – хоть на край света…

Лейтенант хотел вызвать ответную реакцию – в Вашингтоне было полно лесбиянок и еще больше феминисток, и, по его мнению, эта дама как раз относилась к одной из этих категорий. Но никакой реакции не последовало, дама продолжала улыбаться, как кукла Барби в витрине дорогого магазина.

Поняв, что для шуток здесь нет места, лейтенант пошел за очаровательной проводницей.

Коридоры офисного здания, в котором квартировала «Додсон Секьюрити», были не такими шикарно отделанными, как холл, – но все-таки чистыми и опрятными. Это, кстати, типично в духе частных фирм – шикарный фронт-офис и экономия на бэк-офисе. Экономия, экономия и еще раз экономия…

– Я так понимаю, что мне предоставят данные…

Дама даже не сбилась с ноги.

– Да, сэр. Нам нужно было просто удостовериться в том, что вы тот, за кого себя выдаете. Мы сотрудничаем с полицией…

– Рад это слышать… – проворчал лейтенант.

Народ стал другим – основные изменения произошли в семидесятые и восьмидесятые. В старые добрые времена, если ты показывал бляху, то любой законопослушный североамериканец отвечал: «Да, сэр, чем я могу помочь вам, сэр?» Сейчас же ты предъявлял бляху – и законопослушный североамериканец спрашивал: «А у вас есть ордер или что-то в этом роде?» – и хватался за трубку мобильного, чтобы позвонить своему адвокату. По мнению лейтенанта, виноваты в этом были фильмы и передачи по телевидению – там полицейских как только не поливали грязью, называли садистами и бандитами.

Но они все равно работали…

– Прошу сюда, сэр…

В кабинете, в который они зашли, на одной стене был большой монитор на восемьдесят один дюйм, а вся другая стена представляла собой своего рода фасеточный глаз, с пятьюдесятью или шестьюдесятью мониторами меньшего размера. Здесь же было несколько выдвижных столиков с клавиатурами, а хозяйничал здесь некий молодой человек, лихо разъезжавший по кабинету на стуле с колесиками. Волосы его были покрашены в фиолетовый цвет, а в ухе вызывающе раскачивалось большое кольцо.

– Том, это лейтенант Мантино, – представила лейтенанта дама, – постарайся вести себя с ним повежливее.

Лейтенант был опытным человеком и в голосе приведшей его в комнату дамы уловил еще кое-что помимо обычной вежливости. Несмотря на богатое воображение, лейтенант просто не мог представить себе парой эту дамочку в деловом костюме и этого панка. Впрочем, женщины – странные существа, и лейтенант, прошедший в позапрошлом году через развод, решительно отказывался их понимать.

– Все о’кей, Марси… – жизнерадостно ответил панк.

– Тогда оставляю вас наедине…

Лейтенант глубоко вдохнул кондиционированный воздух – здесь, в царстве компьютеров, особенно сухой. У него была двойная проблема – он не дружил с компьютерами и понятия не имел, как ему вести себя с этим молодым человеком. В семье лейтенанта было два сына – мало, по итальянским меркам, и, если бы хоть один из них заявился в дом в таком виде, не миновать бы ему взбучки.

– Сэр, меня зовут Том. Или Томас Крилл Третий, но я все-таки предпочитаю Том. А вы, лейтенант…

– Рикардо. Но все зовут Рики.

– Великолепно. Итак, полиции потребовалась помощь Тома. В чем же она должна заключаться?

– Э… мне надо посмотреть записи с камер.

– С камер? Городских?

– Нет. На дороге. Там ведь есть камеры.

Том улыбнулся.

– Нет. Там нет камер. Там есть устройства, записывающие автомобили и регистрирующие их номера – но только те, которые превышают скорость. Сейчас я бьюсь над тем, чтобы система одновременно отслеживала номера и сверяла их с базой данных на угнанный транспорт, но пока мне не хватает мощности системы. Вернее, пока не так – я хочу добиться того, чтобы, если система регистрирует превышение скорости, она одновременно сверяла бы полученный номер с базой данных на угнанный транспорт и, если номера совпадают, била бы тревогу. А сравнение базы данных по всему транспортному потоку с базой угнанных автомобилей – это дело далекого будущего, для этого нужен компьютер на порядок более мощный, чем тот, что есть у меня. Неплохо было бы закупить «Крей», но на это никто не выделит деньги. Вы понимаете меня, сэр?

Лейтенант ни черта не понял. Но признаваться в этом ему не хотелось.

– Э… извини, сынок, но это редко будет срабатывать. Угонщик может просто снять номер и заменить его другим, они часто так делают.

Панк задумался всего лишь на несколько секунд.

– Тогда поступим по-другому, сэр! В базе данных есть не только данные по номерам, но и по марке машины. Сделаем дополнительную подпроверку и будем сверять номера, обнаруженные компьютером, и соответствие марки. Для этого, конечно, нужно произвести… распознание моделей машин, хотя бы примитивное… но я это сделаю! Правда, для этого потребуется еще больше мощности. Но все равно сделаю!

Лейтенанту вдруг пришло в голову, что слова пацана действительно имеют смысл – возможно, он и сам не догадывается, какой именно. То, что он предлагает, позволит лишить преступников «колес» – а это очень важно. Ведь дело не исчерпывается одними лишь угонами. Предположим, несколько парней решили ограбить банк. Что они сделают? Им нужны будут «колеса», автомобиль, чтобы сматываться с места преступления. Они его угонят и сменят номера – на пару дней этого бывает достаточно, а больше им и не надо. Но если система даст сигнал тревоги – то можно будет направить полицейский автомобиль и проверить подозрительную машину, прежде чем она достигнет банка. Да, они будут считать, что это простой угон, возможно, патрульный полицейский не будет готов к тому, чтобы столкнуться в проверяемой машине с командой грабителей банков, вооруженной обрезами и автоматическим оружием. Но это же их работа, не так ли?! Возможно, патрульный погибнет – но он предотвратит ограбление банка и не погибнет какой-нибудь бедняга, просто зашедший в банк обналичить чек. Кроме того, операцию по задержанию подозрительного фургона тоже можно организовать как следует – и никто не погибнет, кроме, возможно, самих несостоявшихся грабителей. Угнанным транспортом пользуются идущие на дело наемные убийцы, могут воспользоваться и террористы.

Дельные мысли, дельные. Так у бедных копов и работы не останется. Хотя нет, работы-то как раз прибавится: проверять подозрительных. А потом плохие парни поймут, что в Вашингтоне надо вести себя прилично.

– Знаешь, сынок… Я упомяну о тебе в рапорте. Не знаю, поможет ли тебе это, но упомяну. А теперь давай посмотрим кое-что. Ты говоришь, что система фиксирует только нарушителей, превышающих скорость?

– Совершенно верно.

– Хорошо. Тогда проверь, не выписывался ли штраф на парня, ездившего на автомобиле с номерами Вашингтон, браво-один-три-четыре-виски-зулу. Это должно было происходить вчера, примерно в полдень.

– Есть, сэр!

Лихо, по-армейски ответив, панк прокатился по кабинету на своем стуле, лихо развернулся, застучал пальцами по клавиатуре, напевая что-то себе под нос. На большом экране замелькали какие-то фотографии.

– Та-а-ак… Есть! Было, сэр!

– Где? Когда?

– Сейчас… Вот! Его засекли сразу четыре камеры, но штраф мы можем выписать только один, извините.

– Не извиняйся! Где и когда это было?!

– На Кастис Мемориал. Вчера, первая засечка в тринадцать ноль две.

– Где?

– Вот здесь, сэр, – панк вызвал на экран карту, пощелкал клавишами, и на силуэте дороги загорелись сразу четыре точки.

– Вот оно как…

Лейтенант задумался. Если заместитель госсекретаря гнал по Кастис Мемориал как сумасшедший, то следует предположить, что он так гнал все время, пока ехал по трассе. Это значит, что он выехал туда недалеко от того места, где была первая засечка.

– Э… а где находилась первая камера?

– Вот она, сэр.

– Ты не понял, Том. Вот у нас первая камера, где произошла засечка, – система опознала номер и выписала штраф за превышение скорости. А я хочу знать, где стоит камера, которая установлена перед той, первой.

– Вот здесь, сэр.

Лейтенант примерно прикинул. Между этой камерой и первой, которая выписала штраф, была только одна большая дорога – Норт Глеб Роад. Значит, с большой долей вероятности погибший ехал именно отсюда – съехал на трассу и погнал как сумасшедший. Интересно, куда он так торопился, – ведь его должность, пусть и высокая, не освобождала от обязанности уплатить штраф за превышение установленного скоростного режима.

Все? Нет, не все…

– Э… Том, а можно еще один вопрос?

– Конечно, сэр.

– А вы… отслеживаете и полицейские машины?

Том улыбнулся.

– Вообще-то нет, сэр, но… Видите ли, у нас есть список полицейских автомобилей. Для простоты сделано так – камера отслеживает и их тоже, делает снимок, выписывает квитанцию, но уже потом, на отсылке, ее сверяют со списком и, если это полицейская машина, квитанцию просто отправляют в мусорную корзину. Видите ли…

– Нормально, сынок. Не надо больше объяснений. Проверь еще одну машину. Вашингтон, дельта-один-один-семь-альфа-виски. То же самое время. На нее есть что-нибудь?

– Сейчас, сэр… посмотрим… есть! Да еще как!..

– Где? Когда?

– Пять засветок. Та же Кастис Мемориал, а начались они еще в Арлингтоне.

– Когда?

– Первая – двенадцать пятьдесят две, последняя – тринадцать семнадцать.

– Точно? Ты уверен?

– Уверен, сэр.

– Распечатку мне сделать сможешь?

– Конечно, сэр. Одну минуту…

Почти бесшумно заработал новомодный лазерный принтер, выплевывая листки в лоток-держатель.

– Вот так вот… все.

– Спасибо, сынок…

Уже на стоянке лейтенант Мантино еще раз достал из кармана распечатки, еще раз взглянул. Сверил время…

– Ну и куда же ты так спешил, детектив Мюллер? – тихо, одними губами проговорил лейтенант…

Примерно через десять минут после того, как автомобиль лейтенанта вырулил за ворота, к воротам «Додсон Секьюрити» подрулила еще одна машина – черный «Крайслер 300». Двое мужчин – неприметных, в черных очках, быстро прошли в здание – в отличие от шефа полицейских детективов, им не пришлось ждать, и Марси встретила их сразу.

Том, воспользовавшись минуткой затишья, решил перекусить, когда в кабинет сразу вошли Марси и эти двое. Они были здесь уже не раз, и Том звал их «мистер Бим и мистер Бом».

– Что на этот раз?

– Нам нужны данные по движению на Кастис Мемориал вчера, примерно в полдень. Все данные.

– Опять?

Том получил истинное наслаждение от того, как эти двое переглянулись. Он не раз пытался вывести их на эмоции, как он это делал со всеми людьми, кто к нему приходил, – и это ему не удавалось. А вот сейчас он с наслаждением видел и наблюдал – получилось! Совсем неожиданно – получилось!

– Что вы хотите этим сказать, сэр? – вежливо спросил мистер Бом.

– А то, что ко мне только что приходил полицейский лейтенант. За теми же данными. И я их ему дал…

Мистер Бим повернулся к девушке.

– Мисс Марси?

– Лейтенант Рикардо Мантино из полицейского управления округа Колумбии. Восемнадцатый участок, начальник детективов.

– Вы его впустили?

– Сэр, мы работаем с полицией и не могли его не впустить.

– Какие данные он забрал?

– Его интересовали две машины, – злорадно произнес Том, – номера Вашингтон, браво-один-три-четыре-виски-зулу и Вашингтон, дельта-один-один-семь-альфа-виски.

Том заметил, что если первый номер не вызвал особых эмоций, то при произнесении второго мистер Бом побледнел.

– Вы дали ему данные?

– Нет, сэр.

– Заверенные?

– Нет, сэр, просто распечатку из системы.

Мистер Бом – он был старшим – повернулся к мистеру Биму.

– Сообщи!

– Есть!

Мистер Бим покинул комнату.

– Вот что. Нам нужен массив данных, как раз тот, что по Кастис Мемориал. Прямо сейчас. И нам нужны данные с ваших мониторов слежения по этому лейтенанту полиции.

– Хорошо, сэр… – кивнула Марси.

В отличие от полицейских, у сотрудников АНБ доступ в этом здании был всюду, и Марси это знала. Потому что фирма «Додсон Секьюрити» как раз и была незаконным филиалом АНБ, осуществляющим слежку за североамериканскими гражданами – пока в ограниченном масштабе. Но все было готово и для более масштабных проектов – и Том мог рассчитывать на новенький «Крей» в любом случае. Хотя пока он и сам не знал об этом.

Ближе к вечеру лейтенант Мантино заметил за собой слежку. Отрываться не стал…

Картинки из прошлого
Лето 2000 года
Герат, Афганистан

Располагающийся на стыке трех границ – Афганистана, Персии и принадлежащего Российской империи Туркестана – город Герат не мог не стать крупным центром торговли. В Российской империи он бы еще стал крупным производственным центром, рассчитанным на нужды соседней страны, но в Афганистане этого не произошло. В Афганистане вообще не производилось ничего, что заинтересовало бы соседние страны, за исключением одного. Белой смерти. Героина.

Но Герат, как можно было того ожидать, не стал крупным центром торговли героином. Дело заключалось в том, что здесь невыгодно было его транспортировать. Если смотреть на эту часть Афганистана, то путей транспортировки открывалось два: на Персию и на Туркестан. При этом в Персии человека, пойманного с героином, ждали узаконенные пытки, чтобы узнать сообщников, – а потом обезглавливание, если наркоторговец до этого не умирал от пыток. В Туркестане на границе стояли русские войска, и тех, кто не был убит в скоротечном бою в пограничной зоне, ждало двадцать пять лет каторги. Поэтому желающих испытать судьбу находилось немного. Играло свою роль и то, что в этой местности шиитов, приверженцев «течения изгоев» в исламе, было намного больше, чем в среднем по стране – сказывалась близость Персии, мирового центра шиизма. Король Гази-шах, наполовину пуштун, наполовину хазареец, да к тому же и суннит, знал это – и демонстративно притеснял северо-западные провинции Афганистана в угоду югу и востоку, населенному пуштунами. Армия Афганистана, слабая и жестокая, целиком держалась на пуштунах, и, если бы король посмел вести какую-то другую политику, на своем троне он продержался бы недолго. Поэтому основные центры производства и оптовой торговли наркотиками были в Кабуле, Кандагаре и Джелалабаде, а в последнем держал ставку Джелалабадский синдикат, возглавляемый губернатором провинции и братом короля[13]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В Варшаве были размещены не консульства, а посольства, потому что Польша считалась отдельным государством.

Вернуться

2

В польской шляхте ценились именно звания Священной Римской империи – и никто особо и не замечал, что речь тут идет не о Священной Римской империи германской нации, а о павшей под натиском варваров Римской империи со столицей в Риме. Цезарем Рима был русский император, но он простодушно не пользовался этим, считая неразумным и ненормальным присваивать кому-либо дворянство несуществующего государства. Хотя в умелых и циничных руках это могло стать страшным оружием! Однако титулы Священной Римской империи, полученные польской шляхтой ранее, сохранялись и передавались по наследству. А ценились они потому, что не обязывали служить в армии и вроде как не имели никакого отношения к ненавистной России.

Вернуться

3

Ординат, ординация – принятая в Польско-Литовском государстве форма майората, при котором земельные владения были неотчуждаемыми и неотделимыми и переходили от отца к старшему сыну по наследству. В пределах своей ординации магнат обладал чуть ли не суверенными правами. У богатейших родов Польши в ординации были целые города. На текущее время прав таких уже не было, и ординациями владели на основании обычных вещных прав, как землей и недвижимым имуществом.

Вернуться

4

Павел Буре – придворный часовщик, поставщик двора ЕИВ. Весьма известная фирма, по качеству превосходящая даже швейцарские бренды. Помимо придворных часов выпускала и обычные, но очень дорогие часы, с корпусами из титановых сплавов и спецсталей.

Вернуться

5

В обычаях поляков было брить голову. На Руси такая «прическа» считалась ненормальной.

Вернуться

6

Контрданс – начальная часть бала, в этой части подбираются пары для танцев.

Вернуться

7

Абсент – полынный ликер, крепость 70 градусов. Принимая его часто, можно и свихнуться.

Вернуться

8

Молодой двор – то есть двор наследника престола. Бытовало такое выражение.

Вернуться

9

Соусированных – то есть сигареты вымачивают в «соусе», а потом заново высушивают. Это дает своеобразный вкус и ароматный дым.

Вернуться

10

Social animal – распространенное в английском языке выражение; социальное животное – то есть компанейский, испытывающий нужду в общении человек.

Вернуться

11

Это высокое звание соответствует начальнику РОВД.

Вернуться

12

В этом мире American motors не обанкротилась.

Вернуться

13

Существует и в нашем мире. Возглавляется братом президента Хамида Карзая – Ахмедом Карзаем. Так что войска НАТО, находящиеся в стране, крышуют наркомафию. –Прим. автора.

Вернуться