Пятая жизнь
Сергей Дубянский

© Сергей Дубянский, 2017

ISBN 978-5-4483-9718-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая

– Я устал, брат, – сказал невысокий худощавый мужчина, развязывая верёвку. Края сутаны разошлись, демонстрируя тонкую белую рубаху и бледное тело, – скоро полночь, а мы с шести утра не можем выбить её признание. Может, нет на ней той вины, о которой сообщили наши денунцианты?

Стоявший у узкого тёмного окна человек обернулся. Его глаза смотрели пристально, словно забираясь внутрь собеседника и пытаясь докопаться до самого сокровенного, однако чувствовалось, что он тоже устал, хотя и не собирается в этом признаваться. Движения его были медлительны, а веки слегка припухли и покраснели.

– Брат, что за странные речи слышу я из твоих уст? Неужели ты забыл слова Отца нашего: «Выступи на сие дело и сражайся ради Господа нашего с чумной заразой ереси, пока не истребишь её до последнего»?

– Всё я помню, – вздохнул худощавый. Отхлебнул вина из большой деревянной кружки и сунул в рот кусок хлеба, – неужели этому не будет конца?

– Конца?.. – инквизитор, присланный Апостольским Советом, грузно опустился на лавку, – в то время, как Господь скрыт от нас завесой божественной тайны, Сатана – эта Божья обезьяна, с успехом приобретает всё новых сторонников. О каком конце ты говоришь, брат? В Библии сказано: «Они оставили Господа Бога своего, Который вывел отцов их из земли Египетской, и приняли других богов, и служили им – за это навёл на них Господь бедствия». Так вот, брат епископ, «бедствия» – это мы. Только мы стоим на страже Божьего слова и дела. О каком конце ты говоришь? Если б не твой сан и не моя уверенность в твоей преданности Господу нашему, клянусь, я мог бы тебя самого заподозрить в ереси, – инквизитор усмехнулся.

Епископ подумал, что если и дальше продолжать начатый разговор, то уверенность инквизитора может поколебаться, а сан, вообще, в этом случае не будет ничего значить. Зная достаточно подобных примеров, епископ представил себя стоящим в железной клетке, в ожидании, когда вчерашние «братья» определят ему вид пытки. Картинка получилась очень правдоподобной. За год участия в Святом суде он уже мог представить на этом месте, кого угодно, даже самого Папу Римского, поэтому снова затянул веревку и вопросительно посмотрел на инквизитора.

– Идём, брат, – сказал инквизитор, – мужайся. Сатана силён и коварен, но не дано ему сравниться силой с Господом нашим. Как говорится в Евангелии, «я видел Сатану, спадавшего с неба, как молния…»

Они прошли по коридору, освещённому двумя коптящими факелами и отворив небольшую дверь, оказались в тесном, но гораздо более светлом помещении. Здесь из стен торчало целых четыре факела. Их багровый отблеск весьма соответствовал обстановке.

У стены стоял широкий стол со свечами, за который им предстояло вернуться, а остальное пространство… Епископ взглянул туда лишь мельком, сосредоточив взгляд на человеческой фигуре, которую уже с трудом можно было назвать «человеческой». Вывернутые за спину руки, связанные верёвкой, подтянутой к потолку, заняли совершенно невозможное для живого организма положение. Видимо, суставы выскочили со своих мест, разорвав хрящи и ткани, но человек уже не чувствовал боли. Его голова с опалёнными волосами безжизненно склонилась на грудь, скрывая то, что когда-то являлось лицом. Всё тело, покрытое кровавыми рубцами и шрамами, с засохшей коричневой коркой, вызывало брезгливое отвращение. Сейчас даже трудно было определить, мужчина перед ним или женщина, хотя епископ знал, что её зовут Эллис Куппель, и всего неделю назад она была женой простолюдина Гейнца Куппеля.

Основная вина её складывалась из показаний двух свидетелей – денунциантов. Один сообщил, что после встречи с Эллис у его коровы пропало молоко. На второго она, якобы, посмотрела слишком пристально, после чего с ним приключились боли в животе. Окончательно решил вопрос муж обвиняемой, маленький лысый человечек с бегающими глазками, который будучи приведён к клятве на Библии и четырёх книгах Евангелия, подтвердил, что неоднократно видел, как жена вечером натирает тело какими-то снадобьями и после этого исчезает, видимо, отправляясь на шабаш. Последний раз подобное случилось в ночь на третье мая, аккурат, в канун великого праздника Обретения честного креста Господня.

Епископ опустился на стул, безразлично ожидая продолжения допроса. Он до мелочей знал всю процедуру, отклонений от которой произойти не могло в силу правоты Господа нашего.

– А где нотариус? – спросил инквизитор, оглядывая помещение, – куда делась эта жирная свинья?

– Ты видел, брат, как его рвало, когда ведьма извивалась под плетью и рычала собакой, являя свою бесовскую сущность? Я полагаю, он со страха выпил много вина и спит где-нибудь.

– Клянусь Господом, это можно расценить, как пособничество еретикам. Ведь так, брат?

– Так, – согласился епископ. Он ничуть не жалел нотариуса, который, чтоб заслужить право заседать в Святом суде, сам написал денунциации на троих соседей. Двое из них уже были сожжены, а последнему предстояло пройти Испытание, поскольку он с дьявольской извращённостью пытается оспорить праведные обвинения. Совершив подобную услугу, нотариус посчитал себя полностью защищённым, но не тут-то было…

…Сатана с успехом приобретает новых сторонников… – вспомнил епископ с трепетным ужасом истинного христианина, непонимающего, почему столько людей (а с каждым днём всё больше и больше, если судить по количеству процессов), шло в услужение к Сатане. Неужели все они не видят, где истинный свет, а где обман, ведущий в преисподнюю? Зачем они делают это? Что им дает Сатана такого, от чего они не могут отказаться?

Насколько епископ мог заметить, далеко не все они богаты, многие немолоды и не слишком красивы, не блещут здоровьем… Если на одной чаше весов лежали муки ада, то, что такое бесценное должно незримо лежать на второй?..

– Брат, – инквизитор прервал его мысли, – не сочтёшь ли ты за труд сам вести протокол допроса, чтоб не нарушать Инструкции. Не хотелось, чтобы члены Совета потом обвинили нас в несправедливости приговоров и смерти невиновных.

– Но согласно Инструкции, мы не можем вести дознание без нотариуса или двух надёжных свидетелей, – возразил епископ.

– Во имя Господа, этот боров подпишет завтра всё, что мы ему принесём. Согласно Инструкции, мы также не можем прерывать разбирательство, не добившись признаний и не вынеся приговора.

Епископ молча придвинул к себе бумагу и чернильницу с торчащим из неё пером, а инквизитор, озарив себя крестным знамением, подошёл к безжизненно висевшему телу. Смотрел долго и внимательно, отыскивая признаки жизни. Потом, не спеша, отвязал веревку, и тело упало на пол, неестественно вывернув голову и раскинув в стороны руки. Шаги инквизитора, направившегося в угол камеры, гулко ухали по каменному полу. Епископ смотрел, как он набирает воду из бочки и возвращается обратно.

…Неужели она ещё жива, – подумал епископ, – от таких мук она б должна давно умереть, если только сам Сатана не поддерживает её силы, насмехаясь над нами…

Инквизитор с размаху выплеснул воду. Тело, будто вздрогнуло. Прозрачные брызги разлетелись в разные стороны, но собираясь в струйки, они окрашивались в грязно бурый цвет крови и текли по неровному полу к стене, где стоял кузнечный горн, использовавшийся при пытках каленым железом.

Тело, действительно, зашевелилось. Руки напряглись, но не смогли сдвинуться с места. При этом лицо исказила гримаса боли. И епископ, и инквизитор, видя такое чудо фактического воскрешения, одновременно перекрестились.

– Как давно ты находишься под проклятой властью дьявола? – спросил инквизитор, в очередной раз начиная повторять с самого начала все восемьдесят шесть вопросов обвиняемым, содержащиеся в Инструкции.

Запекшиеся, окровавленные губы лишь чуть разжались, но инквизитор расценил её ответ, как отрицательный.

– Почему ты отрицаешь, что ведьма, ведь трое денунциантов, включая твоего мужа, подтвердили обратное? Отрекись от дьявольского семени и принеси покаяние….

Рот обвиняемой, наконец, открылся, и она вымолвила тихо:

– Я не виновна…. Как я могу брать на себя грех ложного оговора, если не совершала ничего?

Епископ исправно записал её ответ и вновь поднял голову.

…Нет, это не человек, – подумал он, – это действительно сам Сатана. Наверное, её тело плохо осматривали, когда брили волосы, и не заметили «дьявольской метки». Она ведь может быть совсем крошечная, как родинка. Через неё теперь она получает свою нечистую силу…

– Отрицаешь ли ты Бога и в каких словах, какими действиями?..

– Нет, – прошептала обвиняемая, не дав закончить вопрос.

– Ты состоишь в союзе с дьяволом на основании договора или клятвы? – продолжал инквизитор, как ни в чём не бывало.

– Нет….

– Как приготавливается волшебная мазь, которой ты натирала тело, отправляясь на шабаш? Какой она имела цвет?..

– Нет….

Инквизитор, видя бессмысленность всех попыток, повернулся к епископу.

– Святой отец, её преступления очевидны, но извращенность дьявольских замыслов мешает несчастной признаться в содеянном. Я хочу испросить Вашего согласия на новое дознание, выражающееся в использовании «деревянной кобылы».

Епископ смотрел на обвиняемую и думал, что если дьявол засел в женщине так прочно, то он всё равно не позволит ей принести покаяние. Но вырвать её признание необходимо, иначе дьявольское отродье восторжествует, укрепив неверных в своих начинаниях, и перестанут Святые суды творить справедливость, а вынуждены будут отпускать еретиков, тем самым плодя зло.

– Я не возражаю, – сказал он, проклиная отсутствие нотариуса, ведь теперь ему, вместе с инквизитором, придётся тащить жертву к треугольной перекладине с острым углом, усаживать её верхом на этот угол и привязывать к ногам грузы. А это значит, потребуется прикасаться руками к липкой отвратительной массе, вдыхать запах крови и гниющего мяса.

– Посмотри, несчастная, «деревянная кобыла» ждёт тебя.

Эллис Куппель с трудом повернула голову и сразу поняла нехитрый принцип действия механизма, когда острый угол входит в тебя снизу, между ног, раздирая тело пополам. Неизвестно, какой сдвиг при этом произошёл в её сознании, но она вдруг сказала достаточно внятно:

– Я признаюсь….

– Где и при каких обстоятельствах встречался тебе дьявол? – быстро спросил инквизитор.

– Я не знаю…

– Где и при каких обстоятельствах встречался тебе дьявол?..

– В образе мужчины….

– Как он был одет?

– В коричневое платье и шляпу… кажется….

Епископ еле успевал записывать показания, содрогаясь от открывшейся вдруг бездны мерзости. Всё сплелось в единый ядовитый клубок: и полёты на шабаш, и раскапывание могил некрещёных младенцев, и приготовление зелья и мазей, и порча, наводимая на соседей, и потрава скота… Он отвлёкся лишь на секунду, чтоб поднять голову и ещё раз взглянув на это исчадие ада, поразиться, как подобное существо могло столько времени топтать землю, созданную Господом нашим.

Наконец, вопросы закончились. Инквизитор перевёл дыхание и посмотрел на епископа. Последнее слово всегда оставалось за официальным представителем духовенства, поэтому епископ встал, обдёрнув сутану, будто собирался торжественно выступать перед большим скоплением народа.

– Дабы ты сохранила свою душу от адских мук, – начал он, – мы пытались обратить тебя, Эллис Куппель, на путь спасения и использовали для этого различные приёмы и способы. Однако ты не вняла нашим милостивым заботам и благочестивым внушениям. Влекомая злым духом, который понудил тебя отказаться от раскаяния и обуреваемая нечестивыми мыслями о верности врагу рода человеческого, ты предпочла навсегда остаться в своём еретичестве. О чём мы бесконечно сожалеем. Но мы не можем и не хотим отстраниться от справедливости и терпеть столь великое упорство против Божьей церкви, поэтому отнимаем тебя сим приговором как нераскаявшегося еретика от нашего духовного суда и передаем тебя светской власти для исполнения воли Господа, заключающейся в сожжении тебя на костре.

Закончив произнесение этого стандартного текста, епископ поднял голову и с ужасом увидел, что на лице приговорённой появилось некое подобие улыбки. Ничего более кощунственного перед лицом суда Господня и вообразить было невозможно.

– Приговор должен быть приведен в исполнение не позднее последнего воскресенья сего месяца, 1572 года от Рождества Христова.

Эти последние слова не имели никакого значения, так как все трое знали, что приговор исполнят уже завтра. Благочестивый человек – городской голова уже заготовил вязанки хвороста и вкопал на площади столбы, ожидая только окончания процесса.

Инквизитор и епископ оттащили осуждённую в камеру, где ждали своей участи ещё шестеро подозреваемых. Они сидели вдоль стены, закованные в тяжёлые колодки, и молчали. Лишь одна, заслышав скрежет ключа в замке, принялась неистово кричать, моля о пощаде, но, видимо, Бог не слышит, предавших его, потому что, ни епископ, ни инквизитор не почувствовали ни капли жалости.

Дверь захлопнулась, заглушив крики женщины.

– Господь всегда сумеет исторгнуть правду из нечестивых уст, – сказал инквизитор довольным голосом, когда они вернулись в комнату с узкими окнами и наконец смогли расслабиться, опустившись на лавку.

Епископ снова отпил вина, чтоб немного взбодриться. Он чувствовал, как глаза его закрываются, но требовалось ещё дойти до комнат, в которых благородный городской голова оборудовал им ночлег на всё время пребывания в его городе.

Правда, существовало ещё одно тайное место, именуемое «сераль», о котором не знал никто, даже голова. Инквизитор создавал нечто подобное везде, где ему приходилось работать, и епископ не препятствовал этому, как, впрочем, и многому другому, допускавшему двоякое толкование с точки зрения Инструкции. Однако сам он, почитая более строгое отношение к христианской морали, не считал возможным не только посещать сераль, но старался даже не интересоваться, что там происходит.

– Ты знаешь, брат, – инквизитор налил вина, разложил на столе брынзу и куски вареного мяса, – что у ведьмы есть дочь? – он отломил изрядный кусок.

– Нет, – епископ уже забыл о ведьме и думал о том, как бы быстрее добраться до постели.

– Полагаю, необходимо завтра же доставить её на допрос. Я не допускаю мысли, что она также не является ведьмой. Ядовитое семя должно быть искоренено полностью.

Епископ посмотрел на него осоловелым взглядом. Ему было всё равно, что произойдёт завтра – главное, на сегодня все их богоугодные дела завершены с честью.

– Брат, не обессудь, если я пойду, отдохну, – сказал он, – а завтра мы решим и этот вопрос.

– Во истину, праведные слова. После трудов во имя Господа нам всем положен отдых. Да благословит тебя Господь.

– Аминь, – епископ осенил крестным знамением себя, затем брата-инквизитора и поплёлся в свою комнату, чтоб попытаться спокойно проспать хотя бы остаток ночи. Завтрашний день обещал быть не менее напряженным.

Инквизитор же убрал остатки пищи и сладко потянулся. Несмотря на то, что время близилось к трём, он всё-таки решил заглянуть к Марте. Дела сераля волновали его не меньше, чем выявление виновности ведьм.

Осторожно пройдя по знакомому полутёмному коридору, он свернул совсем в другую дверь и оказался, вроде, в ином мире с ковром на полу, тяжёлыми шторами и мягкими креслами. На стене висела картина, изображавшая Мадонну с младенцем, но её не удавалось рассмотреть в темноте. Инквизитор просто знал, что она существует. На ощупь прошёл через тёмную гостиную и тихонько открыл незапертую дверь.

– Марта… – позвал он, – ты здесь?

– Да, Ваша милость, – ответил женский голос так быстро, словно Марта не спала, ожидая хозяина.

– Я ненадолго, – инквизитор нащупал стул, который всегда стоял на одном и том же месте, – хотел узнать, как там наша маленькая Грета? Водила ли ты её в камеру пыток, как я тебе приказывал?

– Да, Ваша милость. Я водила её вчера вечером, когда Вы с монсеньером епископом изволили отдыхать.

– А рассказала ли ты ей то, что я велел тебе рассказать?

– Да, Ваша милость. Я сказала ей, что против неё имеются неопровержимые улики, касающиеся её высказываний, порочащих имя Господа нашего, а также подозрения, касающиеся её связи с дьяволом. Чтоб достоверно выяснить все обстоятельства дела, она должна быть подвергнута Испытанию. Я показала ей «испанский сапог», инструменты для клеймения калёным железом и «дыбу», рассказав, как всё это применяется.

– А что она?

– Она плакала….

– Может, она размазывала слюни по щекам, как делают все ведьмы? – перебил инквизитор строго, – ибо, как сказано в пятнадцатом основании Инструкции: «…коли ты невиновна, пролила бы слёзы. Если же ты виновна, то слёз не лей».

– Я не знаю доподлинно… – пролепетала Марта, поняв, что сболтнула не то.

– Хорошо, рассказывай дальше.

– Тогда я сказала ей, что Вы своей милостью из уважения к её семье и жалости к ней самой готовы, если не снять совсем, то задержать приведение в исполнение надлежащего приговора. Она сказала, что готова всё отдать в благодарность за эту услугу, но у неё ничего нет, ибо она ещё не перешагнула порог совершеннолетия. Тогда я сказала, что кое-что у неё всё-таки есть и, если за этим придёт господин, спасающий её от костра, готова ли она отдать ему это?..

– Надеюсь, она поняла, что речь идёт не о лавке её отца? – усмехнулся инквизитор.

– Ваша милость, – сказала Марта, – завтра, если Вы не будете работать столь усердно, как сегодня, и закончите пораньше, я снова отведу её в камеру и более подробно расскажу об устройстве машин, даже покажу, как они действуют, не вкладывая, правда, туда человеческих органов. Думаю, после этого она готова будет исполнить все Ваши желания, потому что, в любом случае, они окажутся более приятными, чем противоположный вариант.

– Что значит, «в любом случае»?! – воскликнул инквизитор, – не забывай, Марта, кто ты и, кто я! Как ты смеешь подозревать, что я могу совершить с ней нечто непотребное? Или забыла, как тебя собирались высечь на площади за кражу зерна? И кто тебя спас? При желании я могу всё вернуть назад…

– Я помню, Ваша милость. Простите, помутнение нашло…

– То-то же, – инквизитор смягчился, – завтра мы закончим пораньше. Можешь отвести её в камеру и исполнить задуманное, а ближе к полуночи я навещу её. Надеюсь, она будет уже готова.

– Ваша милость, Агнесс и Катрин ожидают…

– Чего они ожидают?.. – перебил инквизитор, – уж не думаешь ли ты, глупая, что я в обществе этих девиц придаюсь греховным утехам? Я провожу «тихое» дознание и выведываю их потаённое, пока Сатана торжествует, думая, что усыпил мой разум и заставил впасть в грех с прислужницами своими. Я всегда служу Господу нашему, даже когда другим кажется, что я предаюсь греху. В Инструкции сказано – обман, есть оружие Сатаны и его надлежит использовать против него самого!..

– Да, Ваша милость…

– Так вот, Агнесс уже раскрыла свою богомерзкую сущность и поведала, как дьявол являлся к ней в образе юноши с черными волосами и ублажал своими ласками. Хотя она призналась мне наедине и свидетелей тому нет, но, согласно третьего основания Инструкции по проведению дознания, я уже сейчас могу зачитать ей приговор. Мне пока некогда с нею заниматься, потому что ересь плодится и множится за стенами сей обители.

Марта молчала, понимая, что любое её слово может быть истолковано против неё, а в отношениях с инквизитором, это чревато серьёзными последствиями. Её вполне устраивало нынешнее положение служанки при двух уважаемых господах и одновременно надсмотрщицы за обвиняемыми. В её обязанности входило не только подготовка испытуемых «тихим» дознанием, но и кормление остальных заключенных, раздевание их, «бритье» интимных мест перед началом первого допроса и осмотр тела в поисках «дьявольской метки». Все эти обязанности её несильно утомляли, зато она получала бесплатную еду и деньги, на которые можно будет достойно жить после того, как Святой суд закончит работу и переберется в следующий город.

– Завтра утром ты мне понадобишься, – произнес инквизитор миролюбиво, словно забыв всё, сказанное только что, – приведут новую подозреваемую. С ней надо будет выполнить обычную процедуру, – не прощаясь, инквизитор вышел.

*

За окном уже брезжил рассвет. Спать оставалось не более двух часов, но святое дело не должно считаться со временем. Господь творил без сна и отдыха, и чадам своим наказал бороться за Его правду с тем же рвением и неистовством. Поэтому, когда Марта постучала в дверь епископа, принеся завтрак, инквизитор уже находился у городского головы, не менее него обеспокоенного процветанием ереси во вверенном ему городе.

*

К полудню Святой суд собрался в полном составе, включая нотариуса, который молча подписал протоколы вчерашнего дознания и важно уселся за стол, готовый к дальнейшей работе.

– Брат, – сказал инквизитор, поворачиваясь к епископу, – я велел привести сюда дочь ведьмы, которая вчера созналась в своих грехах.

– У нас есть и на неё денунциация?

– Нет, но мы можем допросить её по третьему основанию Инструкции, как обвинение именем инквизиции. Поверь, брат, то, в чём призналась ведьма не могло не отразиться на её потомстве. Я полагаю, что девица, есть отродье демона, а не того тупого горожанина.

Последний довод убедил епископа в правильности принятого инквизитором решения.

– Её уже доставили? – спросил он.

– С минуты на минуту…

Словно услышав его слова, два здоровых хмурых мужика внесли в камеру девушку. Внесли, будто куль с мукой. Один держал её поперёк живота, другой за плечи. Ноги её раскачивались в полуметре от земли, а головы совсем не было видно. Девушка всхлипывала, издавая странные булькающие звуки. Видимо, рыдать сил у неё уже не осталось.

Конвоиры опустили её на землю и молча удалились, довольные, что удалось так легко покинуть это мрачное место. Подозреваемую они поставили лицом к двери, спиной к столу, как положено по Инструкции – такова мера безопасности до того, как судьи прочтут молитву и сотворят крестное знамение. До этого дьявол через свою приспешницу мог легко соблазнить их посредствам голоса, взгляда или нечистого дыхания.

Когда дверь закрылась, девушка подняла руки к лицу. Плечи её затряслись от сдавленного плача; потом ноги вдруг подкосились, и она, скорчившись, упала на бок. Длинные волосы разметались по грязному полу. Все это противоречило Инструкции, но предпринимать что-либо было поздно, потому что девушка открыла глаза.

Епископ поперхнулся и замер на полуслове, не дочитав до конца слова обращенные к Господу, а нотариус судорожно, словно боясь опоздать, перекрестился. Лишь инквизитор, самый невпечатлительный изо всех, продолжал беззвучно шевелить губами, хотя, какие слова он мысленно произносил при этом, никто не знал.

Епископ видел перед собой не лицо, а лик, подобного которому, он не встречал ни на одной иконе. Нечеловеческое притяжение наполненных слезами глаз не поддавалось вразумительному объяснению, а бледное лицо в обрамлении темных густых волос казалось неестественно вытянутым и узким. Покрасневшие веки с влажными ресницами, тонкие, по-детски приоткрытые губы…. Нет, всё-таки главное – глаза. Оторвать взгляд от этих расширенных зрачков за дрожащей прозрачной пеленой Бог не дал силы простому смертному, даже, если тот являлся членом Святого суда.

Один инквизитор сохранил присутствие духа. Закончив читать молитву, он широко перекрестился три раза и сел, в то время, как остальные продолжали стоять, заворожено глядя на подозреваемую.

– Марта! – крикнул инквизитор.

Женщина, дожидавшаяся за дверью уже около получаса, появилась незамедлительно. Она прекрасно знала, что должна сделать, ибо подозреваемая обязана выслушать обвинение непременно стоя. Это закон.

Она подхватила девушку под мышки своими толстыми руками и легко поставила на ноги.

– Во имя Господне. Аминь, – начал инквизитор заученный текст, – в год 1572 от Рождества Христова, шестого дня месяца июля до слуха Святого суда дошло, что о девице Анне Куппель, дочери Эллис и Гейнца из Мидгейма идет дурная молва, касающаяся её частых отлучек в лес, что само по себе подозрительно для молодой девушки. А также участие в шабашах, для чего, используя колдовство, она перемещалась в пространстве в указанное место. Тому имеются надёжные свидетели. Кроме того, используя колдовские снадобья, она насылала недуги на добропорядочных жителей Мидгейма. Тому также имеются надёжные свидетели. Кроме того, она совершала многое другое, что станет известно в процессе дознания. Вышеперечисленные действия идут против веры и служат во вред государству. Записано седьмого дня месяца июля 1572 года в присутствии свидетелей…

Девушка, наверное, снова повалилась бы на пол, если б Марта не держала её заведённые за спину руки. Глаза её погасли, унеся ощущение бесконечной глубины и страдания. Они будто наполнились тёмным туманом, но епископ продолжал видеть перед собой странное сияние, сравнимое, разве что, с нимбом.

– Для проведения справедливого дознания и определения истинной вины подозреваемой закон предписывает нам отделить её от дьявола, оказывающего ей покровительство при помощи амулетов, вшитых под кожу, либо «дьявольских меток». Марта, можешь приступать к обнажению подозреваемой.

Алая волна, поднимаясь снизу, проявилась сначала на шее, постепенно залив лицо девушки. Марта же, перестав удерживать её руки, бесстрастно распустила пояс на юбке, которая тут же медленно сползла на пол, надувшись пузырем. Та же участь постигла блузку. Девушка не сопротивлялась и не пыталась протестовать, стоя с низко опущенной головой и поникшими плечами. То ли из-за этой позы, выражавшей полную покорность, то ли от белизны исподнего, но на фоне мрачных стен и отблесков факелов она показалась епископу святой.

Марта не восприняла эту святость, выполняя лишь приказания инквизитора. Её руки продолжали действовать уверенно и чётко, а на лице не проявлялось никаких эмоций.

Когда белые одежды мнимой святой превратились в кучу тряпья на грязном полу, девушка подняла голову. Её рот приоткрылся, словно она хотела о чём-то спросить, и епископ с ужасом ощутил, что перед ним уже совершенно другая женщина. Теперь это была… прародительница Ева. Именно такая, какой изображают её на картинах, манящая и в то же время стыдливо прикрывающая свои женские прелести.

Епископ мельком взглянул на инквизитора. Тот сглотнул слюну так громко, что она булькнула где-то внутри него. А взгляд «Евы» звал, причём, его сила казалась настолько могучей, что епископ схватился за край стола, опасаясь подняться в воздух и поплыть к ней безо всяких волшебных мазей. Такого с ним не случалось никогда. Его смирённая соответствующим духовным саном плоть никогда не давала знать о себе столь явно, несмотря на то, что каждый день, выполняя работу в Святом суде, он видел сотни обнаженных женщин.

Марта знала, какое приказание должно последовать дальше. Она уже сделала шаг, чтоб снять со стены факел и опалить презренной ведьме все волосы, имевшиеся на теле, а потом заняться тщательным поиском «дьявольских меток», но приказания почему-то не следовало. Она повернулась к инквизитору, не понимая, почему тот медлит.

Епископ представил, как огонь, потрескивая, коснётся тёмных локонов, и комната наполнится мерзким запахом палёных волос и мяса. Совершенство, явившееся ему единственный раз в жизни, превратится в такого же урода, какие заполняли «ночлежную» камеру.

Даже не сознавая того, что он собирается сделать, епископ повернулся к инквизитору.

– Брат, – прошептал он, – нам надо поговорить наедине.

Инквизитор почему-то не удивился. Видимо, его тоже что-то смущало – что-то происходило не так, как всегда.

– Анна Куппель, – сказал он, – сейчас тебя ознакомят со средствами дознания, которые будут применены к тебе в случае, если ты добровольно не сознаешься в ереси и нанесении ущерба Господу нашему, – он кивнул, вверяя обвиняемую власти Марты и нотариуса, а сам поднялся и первым направился к двери.

По коридору шли молча. Епископ смотрел на чёрную спину в мешковатой сутане и вдруг поймал себя на мысли, что готов вонзить в неё нож, если б таковой у него имелся. Это привело его в такое смятение, что он начал в ужасе креститься, беззвучно шепча слова молитвы.

Наваждение отступило, только когда они оказались в комнате, предназначенной для отдыха, и инквизитор сел, повернувшись к епископу лицом. В узкие окна заглядывало яркое летнее солнце и всего лишь в нескольких метрах весело шелестели деревья. Возникшие столь странным образом мысли сразу показались надуманным кошмаром, рожденным атмосферой мрачного подвала с хитроумными машинами смерти и коптящими факелами… Мир, созданный Господом, существует! Он прекрасен и незыблем, а всё остальное, действительно, является ересью. Но та девушка непременно должна представлять собой часть светлого и божественного…

– Что ты хотел, брат? – спросил инквизитор, хотя по взгляду было ясно, что он прекрасно понимает, о чём пойдёт речь.

– Она не может быть ведьмой, она – святая, – произнёс епископ твёрдо.

– О, брат, – инквизитор усмехнулся, – нельзя употреблять таких слов всуе. Не нам решать вопросы святости. Мы призваны только бороться с ересью, а каждая женщина предрасположена к дьяволу. Вопрос лишь в том, как скоро сумеют демоны укрепить в ней эту предрасположенность.

– А дева Мария? Как говорит Иероним: «Всё, что грех Евы принёс злого, то благо Марии подвергло уничтожению». Значит, граница между добром и злом проходит в женщине, как и в остальном созданном Господом нашим, где-то по середине.

– Ты неверно толкуешь слова Писания, брат, что крайне удивительно для столь образованного духовника. Мы ведь рассуждаем не о Марии, как о явлении уникальном, созданном и выпестованном Господом нашим Иисусом Христом, а о сущности женского естества. А оно таково, как говорится в Библии. Помнишь ли, брат, кого выбрала Ева, стоя перед древом познания? Она выбрала искушения змея, отторгнув тем самым праведные поучения Божьи. Женщина мерзка по своей природе, ибо её отрицание истинной веры рано или поздно приводит к Сатане. Демоны пытаются воздействовать на людей исключительно посредствам женщин, как существ низших, подверженных соблазнам, ставящих свои ощущения выше Божьих помыслов.

Что ты можешь возразить на это, брат? Если у тебя есть такие слова, то я буду убеждать тебя дальше, чтоб ты сам не впал в ересь. Вспомни Адама и Еву, Самсона и Далилу, Мириам и Моисея, Сихема и Дину… Вспомни, что Валерий писал Руфину: «Женщина – это химера. Её вид красив, прикосновение противно, а сношение с ней приносит смерть». Но он сказал слишком мягко. Женщина страшнее смерти, так как смерть, есть данность Божия, созданная для уничтожения лишь бренного тела, а грех, являющийся из женщины, растлевает и убивает душу. Скажи, разве могут такие деяния совершаться без помощи дьявола?

– Хорошо, – епископ согласился скорее не из-за того, что ему нечего было ответить, а потому что знал, насколько опасно вступать в полемику с инквизитором. Денунциация в Совет, подписанная столь уважаемым лицом, неминуемо приведёт, в лучшем случае, к лишению его сана, а в худшем… Об этом не хотелось даже думать.

– Значит, брат, мне удалось рассеять твои сомнения и спасти твою душу от проклятой ереси? – спросил инквизитор, глядя в глаза епископа и пытаясь прочитать там всё, скрытое глубоко под словами.

– Брат, ты убедил меня, – епископ интуитивно опустил взгляд, – я и не собирался оспаривать греховную сущность женщин, ясно определённую в Библии, и возводить их в один ряд с истинными столпами веры, но у меня возникла мысль. Я тоже хочу создать сераль и пусть эта заблудшая будет там первой.

Инквизитор хитро прищурился. Правый уголок его губ поднялся, складываясь в усмешку, но она получилась такой зловещей, что можно было и без слов догадаться о сути ответа. Тем не менее, инквизитор сказал:

– Об этом Екклесиаст говорит следующее: «Женщина – петля охотника. Её сердце – тенета, а её руки – оковы. Кто угождает Богу, тот её избегает. Грешник же будет уловлен ею». А Яков в своём послании говорит: «Каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью. Похоть же, зачавши, рождает грех, а содеянный грех рождает смерть».

Епископ почувствовал, как шаткие мостки, на которых он, вроде, стоял, ускользают из-под ног. Требовалось ухватиться за что-то основательное, способное противостоять этому праведному напору, и он нашёл аргумент, который, как казалось, должен заставить инквизитора по-другому оценить ситуацию.

– Брат, – сказал епископ, – а если мы применим эти справедливые изречения к тебе? Разве то, что делаешь ты…

– Не надо путать понятия, – перебил инквизитор, – это, брат, дьявольское наущение, внушаемое тебе через ведьму. Я веду выявление скрытой ереси в душах тех грешниц, которые ещё сами могут не знать, что уже подпали под воздействие дьявола. Я должен выявить это и довести дело до справедливого суда. Ты же желаешь обрести связь с ведьмой, чья сущность уже практически доказана. Это грех, брат, и тяжкий грех.

– Каким же образом доказана её вина?

– А разве недостаточно того, кем являлась её мать? И разве не она, обратив своё лицо до назначенного срока, околдовала тебя дьявольскими чарами?

– Она не могла меня околдовать…

– Ты не замечаешь этого, брат. Ведьмы могут воздействовать на наши внутренние чувства, изменяя восприятие. Путём магических манипуляций они создают в задней части головы, где расположена память, некий близкий нам образ. Затем, посредствам способности к перемещению, направляют его в среднюю часть головы, где находятся клетки силы воображения, которые видоизменяют его до придания такого вида, который необходим ведьме. И наконец доводят его до общего чувства, расположенного в передней части. Пойдём, брат. Нам пора вернуться к делам. Закончим этот разговор, вовлекающий нас в полемику, неугодную Богу. Нам дана сила искренне верить в его Божескую правоту, и только она убережёт нас от соблазнов, постоянно чинимых нам Сатаной.

– Подожди, брат, – епископ аккуратно придержал инквизитора за рукав сутаны, судорожно соображая, что же собирался ему возразить. Но потом понял, что это лишь жалкая попытка выиграть время, которая, в конечном итоге, не сможет ничего изменить.

Инквизитор решительно вышел. Епископ же взялся обеими руками за серебряный крест, висевший поверх сутаны, но благость не наступила. Словно Бог молчал, своим попущением подталкивая его к собственному выбору. И епископ испугался, вспомнив слова мыслителя: «С Божьего попущения больше всего порчи наводится именно на плотские соития, через которые распространился первый грех».

…Я должен справиться с искушением. Пусть ведьма сгинет в преисподнюю, как дьявольское наваждение. И это будет истина, заложенная в нас Господом и им же из нас исторгнутая… В камеру епископ вошел, когда инквизитор уже сидел за столом рядом с нотариусом, а обвиняемая стояла перед ним со связанными за спиной руками во всём своём чарующем естестве, склонив голову. Марта держала факел, готовая приступить к «бритью».

Епископ опустился на своё место, но тут же вновь почувствовал непреодолимое желание воспрепятствовать уничтожению чуда, столь ласкавшего его взор и будоражащего фантазии. Причём, он не знал, как сумеет это совершить, но какая-то внутренняя сила заставила его встать, нарушая традиционный ритуал допроса, в соответствии с которым за ним оставалось лишь последнее слово при вынесении приговора.

Инквизитор посмотрел с удивлением, но промолчал.

– Обвиняемая Анна, – начал епископ, – готова ли ты отвечать на вопросы Святого суда добровольно, не подвергаясь испытаниям, ибо сам факт испытаний неминуемо ужесточает приговор? Признание поможет тебе сохранить жизнь, если суд сочтёт его чистосердечным, а грехи не настолько великими, чтоб карать их смертью. При этом ты должна будешь публично отречься от дьявола и вернуться в лоно истинной веры под благое начало Господа нашего. Готова ли ты к этому?

Обвиняемая молчала, ни словом, ни жестом, не выражая своего отношения к вопросу. Епископ испугался, что инквизитор расценит это, как отказ, поэтому быстро задал вопрос, с которого всегда начинался любой процесс:

– Веришь ли ты в существование ведьм и их способность наводить порчу на людей и животных, устраивать молнии и градобитие, совершать перемещения по воздуху и другие богомерзкие деяния?

Обвиняемая подняла голову, обводя камеру отсутствующим взглядом. Епископ подумал, что Сатана, видимо, тоже оставил её, как и Бог, от которого она отказалась сама. Теперь она осталась, покинутая всеми покровителями, чтоб в полной мере ощутить ничтожество человеческого существа. Сейчас, наверное, самый удобный момент, чтоб вернуть в её душу Бога…

– Верю, – ответила Анна, прерывая эти, вселявшие в епископа надежду, мысли, – иначе б Святой суд не занимался их выявлением и наказанием.

Инквизитор удивленно вскинул голову, а Марта, уставшая бесцельно держать факел, вставила его на место и вышла, так как знала, что на самом допросе не может присутствовать никто, кроме членов суда. Да и не хотелось ей этого, потому что иногда, проходя по коридору в течение дня, она слышала ужасные звуки, доносившиеся из-за двери, а также видела последствия допросов, принося обвиняемым пищу.

Когда дверь за Мартой закрылась, епископ облегченно вздохнул, хотя прекрасно знал, что облегчение это временное. К каким бы ухищрениям он не прибегал, конечный результат уже определил инквизитор во время их приватной беседы.

Обвиняемая ждала следующих вопросов, но под её взглядом все они перемешались в голове епископа.

– Брат, позволь мне вернуться к своим обязанностям, – сказал инквизитор, видя его замешательство. Он открыл Инструкцию, отступать от которой Святой суд не имел права, – обвиняемая Анна, признаешь ли ты, что не чтила Бога в своих помыслах?..

– Чтила, – ответила она растерянно.

– …и ты готова отречься от Сатаны и принести покаяние на всенародной исповеди?

– Отречься от Сатаны? – девушка удивилась, казалось, очень искренне, – я не поклоняюсь Сатане. Я не знаю, кто это…

Ответ настолько озадачил инквизитора, что он на минуту задумался. Нет, не о том, существует ли Сатана в действительности (это не может подлежать сомнению), а над тем, безумно это существо в своей наивности или такова очередная дьявольская уловка, разрушающая стройную систему допроса и уводящая его в сторону от основной темы?

– Как же ты можешь знать о Боге и не знать о Сатане? – спросил инквизитор, – отрицание Сатаны ведёт к отрицанию Бога. А это самая тяжкая ересь, трактуемая Инструкцией, как «подозрение третьей ступени».

Обвиняемая продолжала молчать. В глазах её не появилось ни страха, ни раскаяния.

– Откуда же тогда берётся зло, от которого пришёл спасти мир Господь наш Иисус Христос? – инквизитор говорил теперь спокойно, даже самодовольно, потому что одной предыдущей фразы было достаточно, чтоб отправить обвиняемую на костёр.

– Спасти мир?.. – переспросила она, – как странно… – видимо, она не догадывалась о своей участи и с полной непосредственностью радовалась тому, что к ней не стали применять все те страшные орудия, причиняющие боль, а просто разговаривают о Боге, – разве мир надо спасать? Бабушка говорила, что он прекрасен в своём единстве и многообразии, ибо Божественное рассеяно по нему…

– Что?! – инквизитор даже привстал. Согласно Инструкции, он не имел права перебивать обвиняемую, потому что, чем больше она произносит слов, тем легче уловить в её речах ересь, но не выдержал такого богохульства, – Господь – Создатель! Как он может быть «рассеян» в своих собственных творениях!

Обвиняемая удивленно хлопала глазами, не понимая, почему на неё вдруг стали кричать.

– Ты знакома с Библией?

– Это книга о Боге? Да, мне читал её отец. У нас дома есть Библия. Но зачем мне понимать Бога так, как его понимают другие? Я могу сама каждый день общаться с ним. Он везде…

– Она язычница, – заключил инквизитор, – а это страшная ересь. Ты согласен, брат?

– Я придерживаюсь мнения, что отчасти, это заблуждение, брат, – ответил епископ, – она просто не познала Бога и не виновата в этом. А я, как пастырь, обязан направить её на путь истинный…

– Святой Амвросий Медиоланский говорил: «Ты тяжко грешишь, если очень многого не знаешь. Поэтому мы хотим, придя в момент опасности на помощь душам, рассеять незнание, но иметь перед глазами суровейший суд, который препятствует тому, чтоб гордое незнание взяло над нами верх». Слова эти следует трактовать однозначно – не познавший истинного Бога должен быть подвергнут самому суровому наказанию через справедливый суд. Разве не так, брат?

– Нет. Иисус собирал «заблудших овец», и мы должны делать то же самое. Обвиняемая Анна, готова ли ты отказаться от своих лживых воззрений и принять подлинную веру в Господа нашего? Это единственный и вернейший путь к спасению твоей души. Вступи на него… (он чуть не добавил «дочь моя»).

– Познакомьте меня с Вашим Богом, и я полюблю его так же, как своих…

– Это демоны! – воскликнул инквизитор, – не поминай имя Господа всуе! Бог – это только Господь наш Иисус Христос!

– А бабушка рассказывала мне, что Бог везде: в цветах, в деревьях, в животных и птицах, – обвиняемая мечтательно глядела в сторону, – если б она не умерла, мы б до сих пор жили в хижине на берегу ручья, бродили по лесам, собирая травы и разговаривая с деревьями… Ваша милость! – она на секунду воодушевилась, – её не боялись даже дикие звери! Лисы брали еду у неё из рук!..

– Ваша милость, – подал голос нотариус, – разрешите заметить, что преступлений уже накопилось в избытке для вынесения справедливого приговора.

Инквизитор посмотрел на епископа. Оснований для продолжения процесса, действительно, не осталось. То, в чём сейчас добровольно и, наверное, неосознанно призналась обвиняемая, уничтожало все возможности её спасения.

Епископ, чтоб не видеть её лица, сосредоточил взгляд на самом ярком факеле.

– Обвиняемая Анна, – начал он, – мы, епископ и судья веры, проводящие расследование в городе Мидгейм, указываем на то, что в настоящем процессе о Вере порядок судопроизводства не был нарушен. Мы принимаем во внимание, что ты добровольно, без применения пыток произнесла признание по всем пунктам, предъявленных тебе обвинений, но отказалась раскаяться, желая навсегда остаться в своих заблуждениях, о чём мы сожалеем безмерно. Однако мы не можем и не хотим отстраниться от справедливости и терпеть столь великое непослушание и упорство против Божьей церкви. Призывая имя Господа нашего Иисуса Христа, стараясь возвеличить католическую веру, и искоренить еретическое нечестие, нашим окончательным приговором мы предоставляем тебя светской власти для сожжения на костре…

После произнесения этих слов епископ, наконец, оторвал взгляд от факела, исторгавшего багровое, совсем как адское, пламя. Обвиняемая смотрела расширившимися от удивления, полными слез глазами и молчала. Епископ тоже замолчал. Он прекрасно понимал, что уже бессмысленно апеллировать к святому Бернарду, говорившему: «Смиренная слеза возносится к небу и побеждает непобедимых», ибо заранее знал ответ инквизитора: «…с Божьего попущения судьбы человеческие неисповедимы». Тем более, приговор уже произнесен и назван «окончательным».

Епископ вздохнул, возвращаясь к тексту.

– …Приговор должен быть приведён в исполнение не позднее последнего воскресения сего месяца, 1572 года от Рождества Христова.

– Марта! – крикнул инквизитор.

Мучительные минуты до того момента, когда та появилась в дверях, епископ чувствовал, как медленно погружается в прозрачно зеленоватые, как речная вода, глаза обвиняемой. Он вдруг вспомнил, что уже несколько лет, служа Господу во имя спасения своей души, перед которой Тот когда-нибудь откроет небесные врата, не видел настоящей живой воды, так же, как и не слышал птиц, кроме каркающих ворон над монастырским кладбищем и голубей на городской площади…

Голос инквизитора вернул его в привычную обстановку.

– Марта, уведи осуждённую в камеру для приговоренных… хотя нет, лучше найди ей отдельную. Она крайне опасна и не стоит заключать её вместе с остальными.

Марта с удивлением посмотрела на подсудимую, на теле которой не было ни одного следа от пыток, но, тем не менее, её признали самым опасным еретиком. А, может, в том и дело, что Сатана уже успел залечить все раны?.. Но, в конце концов, не её дело, разбираться в таких тонкостях. Она развернула девушку лицом к двери и слегка подтолкнула в спину.

Епископ мысленно умолял Анну обернуться, но она так и вышла с низко склоненной головой. Он почувствовал, что без её взгляда в нем, вроде, оборвался какой-то жизненно важный орган и дальнейшее существование сделается неполноценным. Пытаясь избавиться от наваждения, воздел глаза к небу. …Господи, укрепи мою веру и дай силы справиться с искушением, насылаемом дьяволом по твоему Божьему попущению. Не дай помутиться моему рассудку… Аминь.

Успокоенный, он снова перевёл взгляд на дверь, в которую уже втащили визжащую и упирающуюся женщину. Её плечи, спину, ягодицы покрывали кровавые рубцы, а кисть левой руки распухла и почернела.

Как только конвоиры оставили её, женщина повалилась на колени со словами:

– Я ни в чём не виновата! Господь наш, за что ты покинул меня и наслал испытания, коих я не в силах выдержать?!..

– Обвиняемая Катерина Брамс, – произнёс инквизитор, будто не слыша её, – ты подозреваешься по тяжкому подозрению в умертвлении некрещёного младенца мужского пола, украденного у досточтимого господина Иоганна Вальда, жителя города Мидгейма; также в наведении порчи на его жену и корову, о чём имеется достоверная денунциация господина Вальда и другие веские доказательства.

Вчерашнего дня ты была подвергнута лёгкому испытанию пятьюдесятью ударами плети и пыткой «испанским сапогом» без нанесения кровопролития, однако не подтвердила, выдвинутые против тебя правдивые обвинения, как и не смогла опровергнуть их. На основании этого Святой суд принимает следующее решение… – инквизитор вопросительно посмотрел на епископа, но мысли того, опутанные тяжёлым туманом, застряли в средней части головы, где располагались клетки силы воображения. Он представлял, что до завтрашнего утра, когда Анну повезут на площадь, он ещё имеет шанс…

– Брат, какое решение примет Святой суд в отношении обвиняемой Катерины Брамс?..

Епископ очнулся; безразлично посмотрел на стоящую на коленях женщину, в мольбе протягивавшую руки, и сказал:

– Мы, епископ и судья веры, седьмого июля 1572 года от Рождества Христова назначаем для тебя, Катерина Брамс, продолжение допроса под пыткой средней степени, чтобы правда была произнесена из твоих собственных уст…

Далее дело вновь переходило в руки инквизитора, и он снова мог отрешиться от происходящего.

*

Епископ отворил дверь и остановился. В камере было абсолютно темно. При тусклом свете одинокого факела, еле пробивавшемся из коридора, он не сразу смог разглядеть узницу, лежавшую на полу, поджав ноги. Епископ сначала даже подумал, что она спит. Но как можно спокойно уснуть, зная, что утром тебя сожгут на костре?! Это противоречит самой человеческой натуре, судорожно хватающейся за любой кусочек жизни!..

Весь остаток дня епископ провёл в размышлениях, пытаясь понять, что могло притягивать его в еретичке, вина которой полностью доказана? Казалось, наоборот, нелепые языческие суждения должны настраивать на ещё более непримиримый лад. А в отношении плотских прелестей, ему встречались и более привлекательные ведьмы, похотливые и греховные, но ни разу не возбудившие в нём каких-либо реальных желаний, кроме одного – продолжения беспрестанной борьбы со скверной.

Если это дьявольские козни, то в чём они заключаются? Ведь приговор уже вынесен и обжаловать его невозможно. На какое же чувственное состояние пытается воздействовать Сатана в этот раз?.. Епископ не понимал, а, чтоб оградить себя и других от посягательств несметных полчищ демонов в дальнейшем, это необходимо было выяснить немедленно, иначе завтра будет поздно. А если не понять сути дьявольских козней, то не долго самому впасть в ересь.

Епископ осторожно вошёл. Видимо, его силуэт достаточно чётко возник на фоне двери, потому что узница пошевелилась и чуть приподняла голову.

– Анна Куппель, – произнёс он властно, – я хотел бы исповедовать тебя, чтоб облегчить твои страдания в аду, куда ты непременно попадёшь, уличённая во многих мерзостях.

Девушка села. Глаза епископа привыкли к темноте и теперь он видел, что на ней длинная грубая рубаха, которые выдавали всем заключенным. После казни они переходили следующим, и так, пока совсем не пропитывались кровью и не становились непригодными для использования. Девушка дрожала от холода, пролежав столько времени на голых камнях, и епископу стало настолько жаль её, что по-человечески, безотносительно к конкретным поступкам, он чуть не предложил ей сутану, чтоб согреться, но сдержал порыв, оставшись неподвижно стоять посреди камеры. У инквизитора, хоть он и находился сейчас в серале, везде имелись глаза и уши. Так откровенно рисковать епископ просто не мог.

– Дочь моя, – епископ перешёл на шепот, – я пришёл облегчить твою душу, сняв с неё камень лжи. Признайся, неразумное дитя, перед лицом Господа нашего, что оговорила себя, чтоб избежать пыток. Господь простит тебе этот вынужденный грех, а я попытаюсь добиться пересмотра приговора, хотя сделать это будет весьма непросто.

Епископ не видел лица девушки, но по голосу понял, что она удивлена.

– Ваша милость, я говорила истинную правду. Мне незачем лгать, потому что я не сделала ничего дурного. Среди богов, которых я знаю, нет повелителя зла, именуемого Сатаной, и нет ада, где мучаются души после смерти.

– А что же там есть? – спросил епископ в недоумении.

– Моя бабушка смогла бы Вам объяснить, а я нет. Я могу только чувствовать.

– И что ты чувствуешь?

– Я чувствую Бога, – сказала она с нежностью, – его божественное присутствие…

– Это не может быть Бог, – заметил епископ, – Бог являет людям знамения, которые надлежит истолковать, чтоб не оказаться во власти дьявола. Сам же Бог не является простым смертным – его могут лицезреть лишь святые.

– Значит, я святая….

– Не кощунствуй, дочь моя. Ты заблуждаешься. Это демон. Демоны имеют свойства производить обман чувств, проникая в тело человека.

– Может, и демон… Но если демон сеет безграничную любовь, то, что плохого в таком демоне?

– Любовь?!

– Да. И это ни любовь к матери или мужчине, которые возникают из наших помыслов и питаются за счёт них. Эта любовь, словно утренний туман, источается лесами, реками и горами. Любовь, которая укрывает тебя; потом проникает внутрь, делая своей частью. Это дар и благословение, излучаемое всем сущим, и ты растворяешься в нём, ощутив великий смысл сострадания…

Она замолчала, а епископ, видимо, от звуков её нежного голоса, почувствовал удивительный прилив теплоты, столь не соответствующий окружавшим их сырым холодным стенам. Это было не только странно, но и страшно, потому что он никогда не ощущал ничего подобного, воздавая молитвы Господу или осеняя себя крестным знамением. …Боже, помоги мне, – мысленно произнес он, – по твоему попущению дьявол снова искушает меня, и я слаб, чтоб сопротивляться ему…

Но Бог не ответил. Даже в душе епископа ничего не шевельнулось, хотя он чутко пытался уловить эфирные флюиды, исходящие свыше. Наоборот, ему показалось, что по мере того, как бесконечно тянется молчание, благостное тепло постепенно уходит, и от этого вся прошедшая жизнь начинает представляться бессмысленной.

– У нас нет святой книги, где бы описывались деяния божьи, – сказала вдруг узница, словно беседуя сама с собой, – у нас нет храмов и служб, в которых Вы славите Бога. Мы просто зовём его, и он приходит.

– А как же вы его зовёте, если не произносите молитв?

– Никак. Как можно позвать то, что находится внутри тебя? Поэтому сначала мы ищем его в себе, а найдя, непременно ощущаем и вокруг. Бабушка говорила, что в этом смысл жизни. Когда любовь, рождённая тобой, изливается на тебя же, увеличенная во сто крат….

– Безгранична лишь любовь Иисуса Христа. Он принял страдания и смерть, искупая людские грехи. Что может быть превыше этого?

– Любовь всегда превыше страданий. Любовь рождает любовь, а страдания рождают только страдания.

– Ты хочешь сказать, дитя моё, что для тебя нет страданий? Тогда ты наивна в своих заблуждениях. Страдания – это искупление. А мир не может существовать без искупления, ибо в нём существует Сатана.

– Страдания не насылаются ни Богом, ни Сатаной. Они происходят от людей, неспособных впитывать и отражать любовь… Ваша милость, когда луч солнца падает на реку, он возвращается обратно в небо таким же ярким и горячим, несмотря на то, что при этом вода нагревается. Это мне бабушка рассказывала… Так и любовь. Она согревает тебя самого и при этом с такой же силой возвращается к другим. Если Бог добр, он не может мучить свои создания только затем, чтоб испытать и укрепить их веру. Он должен просто любить их…

– В этом главное твое заблуждение, – сказал епископ, – Бог любит своих детей, но не слепо. Он наказывает их за грехи, начиная с первородного греха Евы. Если он не будет так поступать, в мире наступит хаос и восторжествует зло.

– Зачем же Бог создал такой плохой и несовершенный мир?

– Не богохульствуй!.. Бог создал совершенный мир, но люди, по Божьему попущению, соблазняемые дьяволом…

– Я не понимаю «попущения». Выходит, он сам даёт дьяволу возможность испортить людей? Зачем? Почему он не хочет уничтожить его раз и навсегда?

– Ты должна внимательно прочесть Библию, дочь моя, эту Святую книгу, и тебе всё станет ясно.

– Когда отец читал мне Библию, я спросила, кто написал эту книгу и откуда он мог знать все желания бога? Но отец побил меня, ответив, что это не моё дело, и я должна только свято верить в то, что там написано… А вдруг там написана неправда? Что если тот, кто написал её, был плохим человеком?..

Епископ в ужасе отшатнулся, призывая Господа простить своё неразумное создание. В то же время он чувствовал, что в рассуждениях этой еретички есть удивительная притягательная сила, которая совершенно не вяжется с такой субстанцией, как дьявол. Это было нечто совсем другое, не укладывающееся в рамки библейских заповедей, не подпадающее под христианские каноны добра и зла, ложного и истинного, стоящее выше этого…

Епископ сам испугался собственных мыслей. Выше этого мог стоять только Бог! Он прикрыл глаза. В подступившей темноте ему явственно привиделось возникшее ниоткуда пламя. …Это адский огонь!.. Он ждёт меня. Так Господь даёт мне знамение…

– Ты видишь его? – раздался ласковый голос, а совсем не грозный, трубный глас.

– Да… – епископ перекрестился, – Господи, прости меня и сохрани мою грешную душу… – он не закончил фразу, потому что тот же голос продолжал:

– Это сам Бог. Ему не надо молиться и не надо ни о чём просить. Он сам согреет тебя своим теплом.

Епископ вытаращил глаза. Видение пропало. Узница сидела в той же позе и ему показалось, что она улыбается.

– Ты, во истину, ведьма, – прошептал епископ, – иначе, как бы ты проникла в мои мысли, если не при помощи дьявола?

– Я не хотела этого. Я вызвала Его в себе, но Он приходит ко всем, вне зависимости, верят в него или нет. Бог всем дарит любовь, только не все умеют принимать её.

Епископ вдруг подумал, что пламя, действительно, не казалось испепеляющим огнём, разящим неверных своей десницей – оно пыталось согреть их обоих, продрогших в сырой камере, и это состояние всеобъемлющего тепла упорно не желало уходить из памяти. Подчиняясь неведомому душевному порыву, епископ сделал шаг в сторону.

– Выходи, – сказал он тихо, – я открою и остальные двери.

Узница не двинулась с места, видимо, не до конца понимая, что ей предлагают.

– Иди, – повторил епископ настойчивее, – завтра утром камера окажется пуста, и все решат, что тебя унёс дьявол, спасая от кары небесной. Только я один буду знать, что это неправда…

– Мне некуда идти. Отец приведёт меня обратно, бабушка давно умерла, а мать три дня назад ушла из дома и не вернулась. Больше у меня никого нет.

– Ты можешь бежать в другой город.

– Зачем? Разве смерть так страшна? Ведь умирая, человек оставляет своё тело, но не покидает этот мир. Я останусь в каком-нибудь другом обличье. Пусть я, может быть, не смогу вспомнить эту жизнь, но она всё равно останется во мне. В этом сущность смерти. Она – передышка перед другой жизнью. Зачем бояться её? Это, как сбежать в другой город…

В дальнем конце коридора послышался посторонний звук. Епископ замер, потому что в такое время проходить здесь мог только инквизитор, возвращавшийся из сераля.

Тяжёлые шаги прогромыхали мимо, даже не задержавшись возле камеры. Хлопнула дверь в другом конце. Епископ подумал, что инквизитор не преминет зайти к нему поделиться впечатлениями, и не обнаружит его в комнате. При желании это вполне можно отнести на счёт колдовства…

…А как объяснить ему, где я был? К тому же, если он прознает, какие беседы я вёл с узницей, как впитывал ложное тепло, подпав под власть её чар и какие крамольные мысли посещали меня в это время, не говоря уже о подстрекательстве к побегу!.. Епископ не разделял воззрений узницы на смерть, поэтому боялся, как самого ухода из жизни (тем более, посредствам «очистительного костра»), так и адского пламени, непременно ожидавшего его в искупление сегодняшней ночи…

– Мне пора идти, – сказал он тихо, – пусть Господь спасёт твою душу и укрепит тебя в истинной вере, дочь моя…

– Спасибо, Ваша милость. Вы добрый человек. Я знаю, что только благодаря Вам меня не пытали и не заставляли признаваться в том, чего я не совершала. А смерть… это начало новой жизни, так же, как на смену зиме приходит весна, а на смену ночи, утро…

Епископ неслышно вышел из камеры и повернул ключ. Возникшая, в виде двери, преграда, вызвала в нём такой прилив тоски и отчаяния, что всё существо, словно рванулось вверх, затрудняя дыхание и внося сумятицу в мысли. Ноги сами сделали шаг назад. Ключ всё ещё находился в руках…

…Господи, дай мне силы совладать с собой!.. – взмолился епископ, – выведи меня на твёрдую дорогу истины и огради от греха, которому я чуть не поддался. Укрепи мою веру, и я клянусь, что завтра я сам зажгу костёр под ведьмой!.. При этом он схватил холодный крест, болтавшийся у него на шее и прижал к губам. Почувствовал во рту противный привкус металла и больше ничего. Тем не менее, сосредоточившись на этом тусклом куске серебра, он начал пятиться к выходу, закрыв глаза и представляя огромный, освещенный тысячей свечей, иконостас.

По мере удаления от камеры, колдовские чары ослабевали; тепло исчезло совсем, заставив епископа несколько раз вздрогнуть от промозглой сырости подземелья.

…Хвала Господу нашему!!.. – епископ возликовал, чувствуя явное облегчение и просветление в мозгах. Теперь оставалось лишь исполнить данный обет, поднеся факел к вязанке с хворостом, и Бог простит его окончательно…

Часть вторая

Над головой лениво шелестела старая ива. Солнечные лучики, каким-то чудом пробиваясь сквозь густую листву, рисовали яркие камуфляжные пятна. Правда, они были живыми, ползая по скамейке в такт движениям кроны, и казалось, что скамейка раскачивается. Юля наблюдала за ними, пока не начала кружиться голова; тогда она подняла взгляд и невольно зажмурилась – отражавшееся в стёклах кафе солнце ослепило её. Она надела чёрные очки, и сразу на небо, вроде, наползла туча.

Впрочем, люди, пившие пиво и евшие мороженное под огромными красно-белыми зонтиками, ничего не заметили. Значит, в природе ничего не изменилось, и Юля подумала, что туча – это её личное, сиюминутное впечатление. Скорее, от скуки, чем от желания курить, она достала длинную тонкую сигарету, чиркнула зажигалкой. Она специально покупала самые легкие сигареты – от остальных во рту появлялась горечь, и слюна становилась тягучей, а эту было просто приятно держать в руке, почти не ощущая вкус дыма.

Юля отвернулась от столиков. Их созерцание вызывало зависть, переходившую в раздражение, ведь у большинства сидевших там людей в кошельках наверняка не было столько денег, сколько она могла сейчас легко истратить, не отчитываясь ни перед кем; да и столько свободного времени у них тоже, скорее всего, не было. Так почему они могли беззаботно смеяться, рассказывать о чём-то, бурно жестикулируя, а она маялась рядом со старушкой, отдыхавшей перед очередным «броском» до магазина? А потому, что если пересесть за столик, волей-неволей придётся вникать в весёлый, беззаботный трёп, и от этого чувство зависти сделается ещё сильнее – Юля уже пробовала не раз…

…И почему всё происходит так неправильно? Разве я какая-то глупая «страхолюдина» или мне не хочется общения? Очень даже хочется!.. Только где его взять, если человек нигде не работает, а старых друзей почти не осталось – разбрелись по жизни в неизвестных направлениях…

Если б Паша относился к жене хоть чуточку по-другому, то, возможно, жизнь не выглядела такой беспросветной, но, с другой стороны, в чём Юля могла упрекнуть его? В деньгах муж её не ограничивал, не закатывал сцен ревности, не устраивал пьяных дебошей, в день рождения являлся с цветами и подарком – идеал, короче. И неважно, что всякой золотой мишуры, которую некуда надеть, скопилась уже целая шкатулка (иногда Юле начинало казаться, что «поздравительные мероприятия» записаны у него в ежедневнике, наряду с деловыми встречами и переговорами, а за подарками он посылает секретаршу, если таковая имелась).

«А, как думаешь, зарабатываются серьезные деньги?» – любил повторять он абсолютно спокойно; на этом Юля стыдливо умолкала и уходила в другую комнату, понимая, что полностью не права – деньги, к которым она давно привыкла, достаются именно тем, что ни на что другое места в жизни не остаётся. Юля перестала даже намекать, что неплохо б сходить в театр или ресторан, не говоря о том, чтоб куда-нибудь уехать и просто побыть вдвоем – подобная химера уже не будоражила воображение.

Пару лет назад ощущение «бесплатного приложения» достигло критической точки, и она попыталась вырваться из клетки. Правда, походило это, скорее, на восстание декабристов, чем на настоящую революцию – уходить от Паши она не собиралась, а решила всего лишь построить собственную, параллельную жизнь. Для этого Юля закончила бухгалтерские курсы, но Паша поставил условие, либо она начинает жить на свои деньги, либо он готов повысить ей довольствие, но жена по-прежнему сидит дома. Она три дня думала и сдалась – даже не потому, что боялась остаться без средств, а не смогла представить, как они будут жить вместе, но каждый на свои деньги. Ей показалось, что при такой независимости семья распадется не только в финансовом, но и в самом прямом смысле, и они быстро окажутся каждый сам по себе.

Возможно, если б у них были дети, всё б складывалось по-иному, но… Чью вину тут считать большей, по негласному договору, они старались не выяснять. К тому же, при трезвом анализе, Юля прекрасно понимала, что никакой ребёнок ей уже не нужен; это лишь абстрактная соломинка, которую придумывает себе каждый, заблудившийся по жизни, человек. Как только фантазия рисовала это орущее ночи напролет, писающее, какающее в кроватку и при этом постоянно требующее еды, существо, Юлю охватывал панический ужас; потом он проходил, сменяясь вполне корректной формулировкой – всё надо делать вовремя. Причём, «вовремя» относилось не к возрасту (тридцать два года – это вообще не возраст!), а к психологическому состоянию. Но вовремя не получилось…

Тогда у них не было не только трёхкомнатной квартиры, а даже своего угла, и от «макаронной диеты» спасала лишь помощь Пашиных родителей. Как в таких условиях оставлять ребенка, возникшего совершенно нежданно?.. А никак – это Паша доказал очень грамотно, и она согласилась, решив, что всё ещё получится потом, но то ли гинекологи сделали что-то не так, то ли Юлин организм оказался излишне капризным, но потом ничего не получалось.

Юля бросила окурок в стоявшую рядом урну и уставилась вглубь парка. Она ещё помнила ностальгическую фигуру пионера, запускавшего в небо маленькую ракету; ряды скамеек с выгнутыми спинками, вечно облепленных старичками-шахматистами; мороженщицу с обшарпанной белой тележкой. Теперь на месте всего этого стояло сверкающее здание «McDonald’s», проглотившее заодно и добрую половину деревьев; а еще «Baskin Robbins» назывался тогда кафе «Россиянка» (по праздникам родители водили её туда). Юля не знала, хотелось бы ей вернуть то время или нет. Конечно, хорошо снова ощутить, что впереди целая жизнь, но ведь её новый вариант мог бы сложиться гораздо хуже нынешнего. Сколько людей не имеют того, что для неё является нормой, а она ещё «нос воротит», мечтая о чём-то феерическом!..

Через парк, сокращая путь, тёк жидкий людской ручеёк. Юля не вглядывалась в лица, воспринимая, как в калейдоскопе, лишь смену цветовых пятен, но одно, ярко красное сверху и белое внизу, вдруг направилось в её сторону.

…Господи, Наташка, что ли?.. – Юля присмотрелась внимательнее, – такая рыжая стала!.. Сколько ж мы не виделись? Да, почти год. Курсы закончили два года назад, а виделись… правильно, в прошлом году, тоже летом…

– Привет, – Наташа улыбнулась, присаживаясь рядом, – смотрю, ты или не ты….

– Я, – Юля обрадовалась. Это был человек из её маленького, почти несуществующего, но собственного мирка.

– На солнышке греешься? – Наташа достала сигарету, – зарабатываешь «свекловичный загар»?

– А что ещё делать? – первый радостный порыв прошёл, и Юля судорожно думала, о чём они могут поговорить. Что осталось у них общего?

– Так и не работаешь? – спросила Наташа.

– Пашка не разрешил. Говорит, лучше сам буду платить тебе зарплату.

– Кто б мне такое предложил, – Наташа вздохнула, – а я три фирмы тяну. Сейчас, вот, бегу из налоговой. Проверку на нас «доброжелатели» наслали, но, вроде, отбились малой кровью. Ты не представляешь, что сейчас за система налогообложения!..

Юля вдруг подумала, что этот человек уже не принадлежит её миру и радовалась встрече она зря.

– …Детей у вас так и нет? – Наташа на полуслове оборвала профессиональные рассуждения.

– Откуда ж они возьмутся?

– Ну, муж-то ведь есть, – чувствовалось, что Наташа настолько довольна собой, что проблемы, касавшиеся других, выглядели мелкими и легки разрешимыми.

– Он весь в делах. Я его почти и не вижу.

– Главное, чтоб деньги в дом носил, – резюмировала Наташа беззаботно, – а то некоторые, лежат на диване целый день и ждут, когда жена продукты купит, да ещё пожрать приготовит… слушай, прошлый раз ты рассказывала, что у тебя «роман»…

– Да не было никакого «романа»! – Юля с трудом вытащила из небытия мужчину, от которого осталось только имя. Разве можно это назвать «романом»? Скорее, очередная (после попытки работать) форма протеста, ведь никакой даже влюблённости там не было и в помине.

Позже Юля осознала, что вела себя просто, как вредная девчонка, делающая всё назло родителям, если те не купили ей куклу. Правда, для вредных девчонок имелся готовый рецепт – она б быстро получила ремня и сразу усвоила, что идти против воли родителей не стоит; взрослой же Юле для осознания бесперспективности своей затеи, потребовался целый месяц и невероятные стечения обстоятельств, подействовавшие не менее болезненно и поучительно, чем ремень.

К примеру, когда Андрей пригласил Юлю к себе (его жена находилась в командировке), то не смог открыть дверь собственной квартиры (!), сломав в замке ключ. Потом, когда они собрались выехать на природу, не завелась машина, и пришлось, как детям, идти целоваться в кино. Потом она умудрилась перепутать место встречи; потом в назначенный час у него возникли незапланированные дела; потом у неё не вовремя пришли «месячные»; потом…. а потом Андрей просто пропал.

Неделю Юля томилась в ожидании звонка, но, в конце концов, успокоилась, решив, что стать любовницей ей не суждено и больше даже не пыталась отвечать ни на чьи заигрывания, во избежание разочарований. Кроме того, она сделала философский вывод, что насиловать судьбу бессмысленно, и случается только то, чему надлежит случиться. Ей не слишком нравилось слово «фатализм», но оно наиболее точно отражало состояние души.

Зато едва они расстались с Андреем, Юле стал постоянно сниться один и тот же сон. Она даже хотела написать в газету, типа «Приворота» или «Летучего голландца», чтоб помогли истолковать его, но почему-то было стыдно – вроде, даже если она подпишется лишь инициалами, все мгновенно узнают её и будут смеяться, ведь только законченные лохи в двадцать первом веке могут верить снам.

Ничего особенного в том сне не происходило. Юля просто общалась с незнакомым мужчиной; ни красавцем, да и, вообще, как бы, никем. Любовью они не занимались (во сне полностью отсутствовало эротическое начало) Они только разговаривали, причём, на утро Юля ни разу не смогла вспомнить, о чём. Одно время она стала думать, что общаются они на несуществующем языке, но потом решила, что не может владеть несуществующим языком, даже во сне. Короче, очень странная фантазия…

Последние полгода сон снился гораздо реже. Юля тосковала, хоть и не могла объяснить, чего ей не хватает, что дают ей бесконечные, невоспроизводимые днём ночные беседы. Если только странный мужчина – это символ надежды, что когда-нибудь её жизнь должна будет наполниться неким содержанием, приносящим радость и удовлетворение?..

Она пыталась вызывать сон искусственно – ложилась в постель и мысленно пыталась слепить некоторые черты, но они не оживали, оставаясь бесполезным портретом…

Наташа докурила и поднялась, чтоб уйти, но передумала.

– Давай, выпьем чего-нибудь. Пить хочу – умираю.

– А?.. – вынырнув из воспоминаний, Юля посмотрела на неё, удивившись, что та ещё здесь, – давай, выпьем.

Несмотря на то, что в поисках свободного места, между столиками бродило несколько посетителей с полными подносами, им повезло – два молодых человека встали, шумно отодвинув красные пластиковые стулья.

– Садитесь. Мы уходим, – сказал один, а второй улыбнулся:

– Приятно уступить место красивым девушкам.

Это походило на прелюдию к знакомству, но молодые люди, действительно, ушли.

– Я балдею, – оценила поступок ребят Наташа, занимая освободившейся столик, – ты что будешь, колу или пиво? Я-то колу, мне ещё на работу возвращаться.

– Тогда и я, – Юля полезла в кошелек, решив, что ей деньги достаются гораздо проще, – угощаю.

– С удовольствием! – забрав купюру, Наташа ушла внутрь кафе, а Юля принялась изучать публику, соотнося впечатления, полученные на скамейке, с теми, что возникали при детальном рассмотрении тех же персонажей.

Например, у девушки в розовом костюме, которая издали выглядела даже красивой, оказывается, на носу имелся большой, плохо запудренный прыщ. Две дамы, пожиравшие куриные крылышки, вблизи смотрелись совсем ужасно – их толстые белые ноги в не по возрасту коротких юбках явно портили аппетит соседям, а, вот… странно, этого мужчину Юля не видела со своего «наблюдательного пункта», потому что его столик закрывала пивная палатка.

Мужчина сидел над опустевшей тарелкой; перед ним был большой пластиковый стакан, но напитка в нём оставалось на самом донышке. Он задумчиво курил, глядя на ползущие мимо автомобили. …Он похож… В это время мужчина повернул голову. …Нет, он не просто похож! Это ж человек из моего сна!.. Юля настолько растерялась, что глупо открыла рот. Конечно, ничего подобного не могло происходить в реальности – сны не материализуются, но сходство было поразительным!

– Эй! – Наташа поставила колу, – ты чего?

Юля перевела на неё взгляд, но ничего не смогла ответить.

– Юль, с тобой всё нормально?

Юля кивнула и вновь повернулась к дальнему столику, но там осталась лишь неубранная посуда.

…Глюки, – решила она с облегчением, но тут же заметила, что мужчина идёт по улице в направлении площади; и фигура его, и походка казались удивительно знакомыми – именно так он подходил к ней во сне. Потом мужчина затерялся в толпе, и Юля смогла перевести дыхание; правда, в голове остался такой сумбур, что ничего вразумительного она не могла даже подумать – не то, что сказать.

Наташа обиженно отвернулась, делая маленькие глотки из недовольно шипящей бутылки, и Юля почувствовала себя виноватой. С исчезновением мужчины, мысль о галлюцинации стала ещё более уверенной. …Надо срочно возвращаться в реальность… Она тоже взяла ледяную бутылку и поднесла к губам. Сильно газированный напиток ударил в нос, окончательно приводя её в чувство.

– Прикинь, – сказала она, – я только что видела мужика…

– Какого?.. – Наташины мысли успели вернуться к налоговой проверке и прочим животрепещущим вопросам.

– Раньше он снился мне чуть не каждую ночь. Мы рассказывали о чём-то и мне было очень хорошо. А сейчас я видела, как он сидел, вон, за тем столиком.

– Мужики снятся при сексуальной неудовлетворенности.

– Но у нас ничего не было… – Юля опустила глаза, пытаясь припомнить – может, она всё-таки что-то упустила в своих снах.

– Тут важен сам факт. Я читала в сонниках, что мужчина, тем более, незнакомый – это всегда к недостатку секса.

Юля быстро прикинула и пришла к выводу, что с сексом у неё всё более-менее в порядке. Конечно, могло быть, и лучше, и красивее, но уж никакой неудовлетворенности, чтоб бредить этим по ночам, она, точно, не испытывала. Но разве Наташа поверит, если в сонниках написано по-другому? Ещё на курсах Юля заметила, что она – бухгалтер по натуре и всё у неё должно быть строго разнесено по счетам и сходиться до копейки без каких-либо вариантов.

– Допустим, – нехотя согласилась она, – но здесь-то он откуда, если, как ты говоришь, он – моя «эротическая фантазия»?

– Я думаю, – Наташа допила колу, – ты его когда-то видела, но не обратила внимания, а зрительная память зафиксировала образ; ну, либо он просто похож на твой сон. Ведь согласись, если не считать уродов и красавцев, все мужики похожи.

Юля поняла, что дальше обсуждать тему бесполезно. Она никогда не сможет объяснить, что это тот же самый человек, потому что чувствует это неизвестным, каким-то нечеловеческим чутьем, и секс здесь совсем не причём.

– В «золотой клетке» у тебя скоро крыша поедет. Если твой деспот не даёт тебе работать, иди, поучись ещё чему-нибудь. Надеюсь, против учёбы он не будет возражать? Какой-нибудь кружок вязания или макраме, – Наташа посмотрела на часы, – ладно, мне пора – обещала вернуться после обеда. Звони, телефон тот же, – она поднялась, подхватив пакет с документами.

– Позвоню, – Юля облегченно вздохнула; она чувствовала себя неуютно, понимая – всё происходит не так, как ей внушают, а она не способна аргументировано отстоять своё мнение.

Наташа ушла и её место мгновенно заняла молодая мамаша с сыном. Она пила пиво и курила, а сын ел мороженое; причём мамаша каждую секунду одёргивала его, заставляя есть медленнее, потому что у него «и так болит горло».

…Зачем тогда купила, дура?.. – подумала Юля, но не стала дальше вникать в этот парадокс – у неё теперь появился свой безответный вопрос.

В принципе, о происшествии можно было и забыть – никакие жизненные обстоятельства не принуждали её к поискам ответа, но что-то невнятно подсказывало, что она должна это делать; не объясняя, правда, зачем…

Не допив колу, Юля встала и не задумываясь, пошла в ту же сторону, что и странный мужчина. …Хотя откуда я знаю, куда именно он направился? Здесь же куча всякого транспорта и можно уехать в любую точку города, – она замедлила шаги и в конце концов, остановилась, – вообще-то я собиралась поискать Пашке летние туфли – старые как-то не смотрятся с новым светлым костюмом…

Процедура покупок с годами приобрела строго определенную последовательность. Сначала Юля обходила магазины, отмечая то, что Паше могло понравиться (у него самого времени на это никогда не хватало); потом, сузив круг поисков до двух-трех точек, уже совершенно конкретно ехала вместе с ним, и, как правило, без покупки они не возвращались.

Собственно, если б не подобное «развлечение», Юля не представляла, чем бы занималась, покончив с домашними делами, но именно сейчас ей совершенно не хотелось разглядывать витрины с обувью – в голове крутились неясные, обрывочные мысли, которые лучше всего приводить в порядок в одиночестве. Соответствовало настроению лишь одно известное ей место – уголок дивана в гостиной, где задёрнув шторы, можно создать иллюзию вечера, закрыть глаза… Она вышла на остановку, выглядывая в потоке машин нужную маршрутку.

Юля редко пользовалась «Жигулями», которые «презентовал» ей Паша после покупки нового «Фольксвагена», ведь в большинстве случаев спешить ей было некуда, а если перестать ходить по улицам и ездить в общественном транспорте, то при её жизни (воспринимая людей только с телевизионного экрана), можно было просто разучиться говорить. Так стоило ли ради подобной перспективы забиваться в железную коробку, которая доставит тебя до места на жалкие полчаса быстрее? С другой стороны, вместе с практикой вождения, пропадала уверенность, хотя в автошколе Юля числилась лучшей среди девушек и даже экзамен сдала с первого раза.

Усевшись, наконец, в полупустую маршрутку, она уставилась в окно и через несколько минут поняла, что невольно выискивает в толпе голубые джинсы и зелёную футболку; именно так был одет «знакомый незнакомец» сегодня, а кто знает, во что он оденется завтра? И как тогда его узнать?..

Но Юле не повезло. Она доехала до своей остановки, а похожая футболка так и не появилась. Пора было выходить и вероятность встречи становилась совсем неправдоподобной.

…Если, конечно, он не ждёт меня у подъезда… хотя встречу его, и что?.. – Юля свернула во двор и сразу окунулась из шумной суеты в спокойную зелень, среди которой на лавочках, словно сфинксы, восседали вечные старушки. Мужики за столиком разливали водку, а дети бегали, прячась в кустах и их яркие одежды мелькали вокруг рассыпавшимися бусами.

Юля представила, как незнакомец появляется из какого-нибудь подъезда и идёт ей навстречу. …И что я буду делать, если он не обратит на меня внимания?.. А если обратит?.. Пожалуй, это был ещё более интересный вопрос, и она решила: …Наверное, нам лучше не встречаться. Всё должно оставаться на своих местах – сны снами, а реальность… Вот она, реальность – в среднем подъезде за розовыми шторами, которые я сама подшивала по высоте окон…

Юля вошла в квартиру и заперла дверь. Теперь, находясь в своей крепости, она могла фантазировать вволю и это ей ничем не грозило; прошла на кухню и первым делом закурила, удобно устроившись в углу.

…Зачем мне он? Вообще, кто он и что между нами общего? Ничего!.. – ответ почему-то расстроил Юлю. Ведь во сне они так замечательно общались, и зачем-то ей это было нужно, – конечно, в жизни он может оказаться самым заурядным, гораздо хуже занятого, но заботливого Паши. Или он даже жулик!.. Хотя я этого никогда не узнаю, потому что не могу ж подойти и сказать, типа, вы мне снитесь. Скажите, а вы кто?.. Тогда он, точно, сбежит!.. Если, конечно, он не врач-психиатр…

Здесь интересно другое, если это не моя фантазия, а реальный человек, то как он мог проникнуть в мои сны? Или Наташка права – я его где-то когда-то видела? Возможно. Но в нём нет ничего, чтоб на столько лет отложиться в памяти. Почему именно он? Есть же масса знакомых или просто симпатичных людей, но они почему-то мне не снятся…

Несмотря на то, что определённое смятение, вызванное непониманием ситуации оставалось, Юля успокоилась. Сейчас она даже пожалела, что все-таки не пошла по магазинам. Дома делать было абсолютно нечего, а безделье рождало мысли, тупо двигавшиеся по кругу, как карусельные лошадки, не внося никакой ясности, но и избавиться от них было невозможно. Они не пускали внутрь никаких посторонних ощущений, поэтому не хотелось ни есть, ни спать, ни смотреть телевизор или чем-либо заниматься.

Юля легла на диван. Умываться не стала, потому что Паша любил, чтоб она встречала его «при параде», а не как закоренелая домохозяйка. Уставилась в потолок, пытаясь воссоздать лицо незнакомца, но ничего не получилось – да, она, вроде, помнила его, но не могла описать словами. И как они могли разговаривать, если она не могла даже ни с чем сравнить тот язык? И, главное, о чём?!..

«Карусель» остановилась. Лошадка ткнулась в порожек, который поднимал перед ней карусельщик, когда заканчивалось время – дальше она не могла двигаться, пока этот порожек снова не провалится под пол.

…Так, о чём же мы говорили?.. Нет, этого нельзя вспомнить. Это можно только почувствовать заново. Но когда это случится?.. Он же не приходил уже больше месяца, и может совсем не появиться, если материализовался в этом мире… Господи, что за глупости я несу?!.. Как можно материализоваться из сна? Надо думать о чем-то другом… или пойти приготовить лобио?..

В принципе, сегодня она не собиралась этого делать, но заодно и Паше будет приятно. К южным блюдам он пристрастился в студенческие годы, когда впервые попал в Армению. Что он там делал, Юля не знала – это происходило до их знакомства, и поэтому не особо её интересовало; главное, что с тех пор блюда, не сдобренные «охапкой травы», казались ему пресными. А уж в таких мелочах Юля всегда старалась угодить мужу, благо теперь можно было купить любую экзотику, и кулинарные изыски давно перестали заканчиваться на социалистической петрушке с укропом.

Юля сидела, наблюдая за булькавшей на плите кастрюлей, вдыхала аромат приправ, расползшийся по всей кухне; мысли, так волновавшие её пару часов назад, незаметно ушли, вытесненные простым и понятным бытом; она решала важную задачу – сколько ещё минут дать блюду потушиться, десять или пятнадцать?

Зазвонил телефон, и Юля пошла в комнату, хотя прекрасно знала, что звонят не ей. Естественно, звонят Паше, а её дело сообщить о его отсутствии и, если потребуется, дать номер мобильного. Так было всегда и это давно перестало пробуждать ревность от собственной невостребованности.

– Рыбка, – раздался голос самого Паши, – чем занимаешься?

Юля даже удивилась.

– Ничем, – приготовление пищи не являлось тем процессом, о котором стоило упоминать отдельно.

– Вот и отлично. У нас с Юркой созрела идея: июнь-то уже кончается, а мы ещё ни разу не окунулись, так что готовься – вечером едем на речку, купаться.

– Да?.. – Юля растерялась, но быстро сообразила, что дело, скоре всего, в Юрке, Пашином компаньоне. У него почему-то на всё хватало времени – и каждое лето возить жену в Турцию, и построить дачу с бассейном, и даже слушать бардов на фестивале авторской песни. С палаткой! Аж, целых три дня! (Юля только недавно из газеты узнала, что такой фестиваль несколько лет проводится в окрестностях города), – что сделать? – спросила она.

– Умница, – похвалил Паша, – мы планируем шашлыки… а?.. – он засмеялся, прервав фразу, – вот, Юрка тут подсказывает – на звёзды посмотрим, если досидим. Короче! Мясо заквашено; за бухлом заскочим, а за зеленью уже вряд ли – это за тобой, из расчёта на четверых. Всё ясно?

– Конечно.

– Часа через три будем. Успеешь смотаться на рынок?

– Я ж, как юный пионер…

– Ну, давай, – Паша положил трубку, не дослушав.

Юля вздохнула, но в этом вздохе чувствовалось больше радости, чем обиды. По существу, получался один из приятных сюрпризов, которых в её жизни было не слишком много – так какая разница, выслушает муж её старые глупые шутки или нет?..

Не задумываясь и даже не заглянув в кастрюлю, она выключила газ. …Три часа – не так уж много… Она взяла ключи от «Жигулей», лежавшие в ящике стола, и вышла на улицу.

Несмотря на то, что солнце давно перекатило зенит, было жарко. …А в водичке сейчас классно, – Юля остановилась, глядя на чуть покачивавшиеся тополя, словно банные веники, нагнетавшие зной, – а потом пройтись босиком по мягкой травке… правда, ведь уже конец июня! Но не ездить же одной на пляж? Стрёмно как-то – проще в солярий… Она посмотрела на часы. …Блин, если бабки с зеленью разошлись, будет мне, и речка, и травка! Пашка ж упрямый – потащится в супермаркет, а я, как всегда, буду виновата…

Гаражи находились совсем рядом – там их построили без всяких проектов ещё в советские времена; теперь они портили вид перестроенного двора облезлыми воротами и матерными надписями на грязных стенах; да и стояли они как-то несуразно – с узкими промежутками, в которых вечно валялись пустые бутылки и воняло мочой.

Открыв тяжелый замок, Юля вступила в прохладный полумрак, но солнце ворвалось следом, осветив потеки раствора на кирпичных стенах, железные полки, канистры, колеса, и, главное, вишнёвую «семёрку» с болтавшимся под зеркалом розовым зайцем, очень напоминавшим символ «Плейбоя» (он остался ещё с Пашиных времён). Особой любви к машине Юля не испытывала, потому и зайца до сих пор не сменила на что-то более подходящее – для неё это было лишь средство передвижения; кусок полезного железа.

Открыв дверь, она уселась за руль, попробовала ногой педали. …Ура! Не забыла ещё!.. Миновав двор, машина выползла на улицу и привычно заняла место в правом ряду. Юля никогда не стремилась кого-то обогнать – ей вполне хватало того, что она просто едет. Но ехать было одно, а парковаться возле рынка, где узкие улочки с утра превращались в автостоянки, совсем другое.

Она медленно катилась мимо плотного ряда машин (втиснуться между ними нечего было и мечтать), когда вдруг увидела свободное место. Правда, рядом разгружались фуры, а на стене, при желании, читалась полустёртая надпись: «Машины не ставить», но у неё такого желания не было. …Ну, отдам стольник, если начнут домахиваться. Зато прямо у ворот… Юля сама удивилась, как ловко вписалась в узкий коридор, и поспешно захлопнув дверь, скрылась в рынке, пока её не ткнули носом в запрещающую надпись.

Торговаться она не умела, поэтому походы на рынок не занимали много времени – главное было, увидеть нужный товар; да, ещё очень важно было ничего не забыть, иначе приходилось возвращаться, ругая себя, и настроение сразу портилось. Но сегодня всё необходимое сосредотачивалось в одном месте, и процесс занял не более двадцати минут. Довольная, с полным пакетом она вернулась к машине; огляделась – нет ли претендентов на стольник, но вместо охранников, вдруг увидела мужчину в зелёной майке; он стоял спиной и беседовал с водителем фуры, опершись рукой о пыльный бок огромной белой кабины. Юля почти забыла об утренней встрече – та превратилась в часть вернувшегося после долгого перерыва сна; и Наташа, наверное, ей тоже приснилась, а тут…

Юля в растерянности опустила пакет на землю. …Так что, это всё-таки реальность?.. Нет, то, что я вижу, точно, реальность, но снова тот самый мужчина?.. Зачем?.. Впрочем, какая разница – всё равно я не представляю, что делать со всем этим дальше, — и, тем не менее, она продолжала стоять, наблюдая, как водитель улыбнулся, пожал мужчине руку – похоже, они о чем-то договорились. Потом мужчина повернулся; его взгляд безразлично скользнул по Юлиному лицу, однако этого мгновения хватило, чтоб появилась уверенность – перед ней действительно живой обитатель сна! Причём, вариант, что она где-то когда-то его встречала, полная чушь – нельзя так помнить и так понимать взгляд случайного прохожего!.. Мужчина, тем временем, пошёл своей дорогой, затерявшись среди палаток, заполнявших площадь перед рынком.

– …Эй, подруга!

Голос привёл Юлю в чувство – оказывается, она, без всякой конкретной цели, пристально смотрела на водителя фуры.

– У меня весь вечер впереди, так что… – парень подмигнул, недвусмысленно ткнув пальцем себе за спину.

…Неужто я похожа на тех, кто трахается с дальнобойщиками?.. Как там их? «Плечевые», кажется… (Передачу про таких проституток Юля видела по телевизору). Видимо, её лицо изменилось, потому что парень усмехнулся:

– Ну, извини, просто ты смотрела так, что я подумал…

Юля погрузила пакет в багажник и с силой захлопнула его. Казалось, можно уезжать, но вдруг возникло знакомое чувство, будто она забыла что-то купить; нет, когда она выходила из рынка, его ещё не было. Она повернулась к водителю, но парень уже выбросил из головы глупые фантазии и с интересом просматривал пачку документов.

…Собственно, а что страшного, если я спрошу, кто это был? Хотя… – Юля подошла к кабине, – да пусть воображает, что хочет!..

– Эй! – крикнула она, не найдя более подходящего обращения, – вы сейчас разговаривали… это ваш знакомый, да?

– Такой же, как и ты, – пробормотал парень, но вникнув в суть вопроса, поднял голову и неожиданно улыбнулся, – я лучше, посмотри, – водитель приосанился, – зачем он тебе? Придурок он, поняла! Я б на его месте культурно сел в поезд, взял холодного пивка… но каждый сходит с ума по-своему, да?

Юля почувствовала, как исчезает что-то жизненно необходимое; причём, она не могла объяснить, что именно. Это была не потеря близкого человека, не крах мечты, не осознание того, что заветному желанию не суждено сбыться – это… это как изменение линии жизни, и всё теперь не только пойдёт наперекосяк, а не будет вообще ничего хорошего; никогда! Почему-то представились горы знакомых вещей, которые сыпались с высоты и исчезали, не долетев до земли; там было абсолютно всё, от кастрюль до новой, купленной полгода назад шубы. Ощущение мгновенно образовавшейся пустоты сделалось настолько гнетущим, что не вызвало даже сожаления, а лишь полную растерянность, справиться с которой невозможно, ведь она охватывала все стороны бытия, не оставляя ничего, на что можно опереться.

– …Да хватит плакать! Было б о ком!..

Юля и не заметила, как из глаз выкатилась пара слезинок.

– Не расстраивайся, – продолжал водитель, – ещё встретишь кого-нибудь нормального, поженитесь, заведете детей; он заработает кучу бабок, и будешь в шоколаде…

При последних словах Юля улыбнулась, подумав, что как раз «шоколада» у неё предостаточно, а то, что она теряет, не имеет названия. Сюда даже не годилось такое ёмкое понятие, как любовь; это было на каком-то совсем другом уровне!

– Поверь, – водитель скорчил смешную гримасу, – с таким всё равно ничего хорошего не будет; бродягам постоянные женщины не нужны. Сейчас, вот, он, хрен знает с чего, решил махнуть со мной до Белгорода, хотя никому он там не нужен, никто его там не ждёт; потом двинет ещё куда-нибудь. Подумай трезво, зачем тебе такой мужик?

Юля подумала. Но если б она искала нового мужа или, к примеру, любовника, то все было б правильно. …А я что ищу? Что мне нужно от «человека-сна»?..

– Ну, если вы оба такие сумасшедшие, – водитель расценил её молчание, как несогласие, – подъезжай ближе к полуночи и попробуй уговорить его остаться или сама езжай с ним; мне по фигу – я без напарника, так что залезайте на спалку и трахайтесь, сколько влезет.

– Да нет, спасибо… до свиданья.

Вещи в голове перестали сыпаться, оставив вокруг голое, звенящее пустотой, пространство; находиться в нём было нестерпимо. …Скоро уж Пашка приедет – ругаться будет, что так долго… – Юля поспешно села в машину, но прежде, чем встроиться в медленно ползший мимо поток, ещё раз оглянулась на длинную темно-синюю фуру с белой надписью на боку «Krause & Krause». …И что мне это даёт?.. Нет, не так – зачем мне это нужно?.. Тем более, и сон-то не снится уже сколько…

Мысли постепенно возвращались в привычное русло. Юля снова взглянула на часы – времени оставалось только, что, если не будет пробок, успеть перемыть зелень и переодеться.

Паша появился точно, как и обещал.

– Готова? – спросил он, хотя прекрасно видел стоящие в коридоре пакеты. Из одного задорно торчал пучок кинзы; в другом, пузатом и гладком, угадывалось покрывало, а сама Юля, в джинсах и футболке, курила на кухне. Всплеск эмоций у неё иссяк, унеся с собой противное, высасывающее мозг ощущение неотвратимости происходящего. …Всегда можно сделать выбор, принять какое-то решение, если знаешь, чего хочешь, а так… – в конце концов, она нашла подходящую формулировку, – абстрактная фантазия – продукт скучающего воображения…

– Рыбка! – Паша заглянул в кухню, – чего молчишь?

– Извини, задумалась, – Юля поднялась и поцеловала мужа в щёку – дежурно, без особой радости, но Паша не обратил на это внимания – такая форма общения сложилась годами и вносить в неё изменения никому даже не приходило в голову.

– Юрка с Ириной ждут внизу. Поедем на твоей.

Объяснять, почему они едут на «семёрке», а не на «Фольксвагене», не требовалось. Это тоже являлось традицией, ведь Юля практически не пила, поэтому Паша в любых гостях мог отдыхать по полной программе – личный водитель всегда находился рядом. Нет, он не напивался, хотя… Юля помнила тройку неприятных моментов, но никогда не напоминала о них.

Когда они спустились вниз, Юра приветливо помахал рукой прямо из машины, а его жена посчитала нужным выйти; обняла Юлю, потерлась щекой о её щёку, что символизировало дружеский поцелуй. Вообще-то они с Ириной виделись всего несколько раз, но коль уж их мужья успешно работали вместе, значит и они должны хотя бы выглядеть подругами – это негласное правило этикета современных бизнесменов.

Загнав «Фольксваген» в гараж, Паша пересел за руль «семёрки». Юля не знала, куда они едут, но это и не имело значения – глядя на знакомые дома и улицы, она старалась окончательно порвать с «зелёной майкой», переключившись на речную гладь, мягкую траву, мокрый песок под ногами, и постепенно это стало получаться. Правда, к тому времени они успели покинуть город, влившись в поток разноцветных железных коробок, каждую пятницу уносивших одних к огородам с не окученной картошкой, а других к мангалам с аппетитным жареным мясом.

– Что нового? – Паше надоело молчать.

– А что у меня может быть нового? – удивилась Юля.

– Ну, не знаю. За день что-то же происходит.

– Встретила девочку, с которой учились на курсах, – вспомнила Юля.

– И как она? Довольна?

– Вполне. Ведёт три предприятия…

– Знаем мы этих бухгалтеров, которые по сто предприятий ведут, – перебил Паша пренебрежительно, – баланс сдадут абы как, и больше их ничего не волнует, а потом приходит налоговая и начинается… ты ж ничего не понимаешь.

– Не понимаю, – согласилась Юля. …А кто в этом виноват? Я ж не дура. Дал бы мне возможность разобраться хоть в чём-то, я б и понимала, — но чтоб не начинать всё с начала, она решила промолчать. Даже о своей работе Паша ведь никогда ей ничего не рассказывал, загадочно повторяя: – Меньше знаешь, лучше спишь; хотя по обрывкам телефонных разговоров Юля давно догадалась, что он просто торговал сельхозпродукцией, так как там чаще всего мелькали слова «мука» и «сахар».

Обе машины свернули на узкую дорогу, уводившую в лес. Сразу сделалось прохладнее, зато лучи заходящего солнца, до этого находившегося справа, теперь вспыхнули впереди, слепя даже сквозь чёрные очки. Паша вытянул руку в открытое окно, цепляя ветки растопыренными пальцами; Юля прикрыла глаза. Она знала, что разговаривать им больше не о чем и можно спокойно ждать, пока придёт черёд резать овощи – тогда она снова будет востребована.

…И всё-таки, кто ж он такой? – мысли вернулись к «знакомому незнакомцу». Правда, теперь они сделались ровными и спокойными, как плавное покачивание «Жигулей», – путешественник автостопом… Если у него нет денег, он бы не пил пиво в кафе, а жевал рублевый пирожок на вокзале… Значит, он собирается в Белгород, а потом ещё куда-то. Куда и зачем? А главное, какое отношение он имеет ко мне? Если нас что-то связывает, почему он меня не узнал? На рынке-то он смотрел, как на пустое место… С другой стороны, говорят, сны о чём-то сообщают – надо лишь правильно их толковать…

Машина подпрыгнула, и Юля открыла глаза. Оказывается, они уже катились не по дороге, а по зелёному лугу, прямо к блестевшей невдалеке речке. Справа виднелась палатка; откуда-то доносился детский смех, громкие всплески, голоса взрослых. Юра, ехавший первым, остановился на другом краю поляны, подальше от палатки. Паша встал рядом, и все вышли. Юля, первым делом, сбросила босоножки, и одна её мечта тут же осуществилась – пошевелила пальчиками, ощупывая прохладную шелковистую траву, вдохнула пахнущий тиной воздух… Да ради одного этого стоило сюда приехать!

Юра достал из багажника мангал и пакет с углем.

– Мужики, вы занимайтесь, а мы купаться, – Ира выскользнула из юбки. …Ножки-то кривоваты, – отметила Юля с чисто женским злорадством, и быстро последовала её примеру.

Когда они уже брели к воде, Ира неожиданно спросила:

– Ты плавать умеешь?

– Конечно, а что?

– Значит, будешь меня спасать. Ужас как боюсь глубины и ничего не могу с собой сделать. Только теряю дно, аж дыхание перехватывает; самой, блин, смешно.

Юля пожала плечами. Нельзя сказать, что она плавала, как рыба, но не спеша, в своё удовольствие, переплыть такую речку могла даже несколько раз.

Дно оказалось приятным на ощупь, вода тёплой, но сильное течение поднимало песок, делая её мутной, поэтому Юля сразу поплыла к противоположному берегу; оглянулась на Иру, зашедшую по пояс и приседавшую там совсем по-детски. …Много теряешь, подруга, – она поплыла дальше, а когда снова ступила на дно, то, по положению палатки, поняла, что течение снесло её метров на тридцать. Прямо напротив, визжа и брызгаясь, резвились дети, взрослые наблюдали за ними, лениво потягивая пиво; Ира так и стояла по грудь в воде, ласково омывая себе плечи; у мангала суетились Паша с Юрой. Это был свой мир, от которого её отделяла сероватая лента реки; в её же мире было тихо и спокойно, лишь невидимая птаха попискивала в кустах, да стайка пескарей, поднявшись к поверхности, оставила на ней несколько кругов, но и те быстро исчезли. Юля поднялась на берег. Простиравшийся до горизонта луг, смыкаясь с небом, рождал ощущение величия, к которому так хотелось примкнуть своей маленькой человеческой сущностью; и дышалось здесь легко – не как в городе, и глаз радовался спокойным краскам, а тело после заплыва, будто наполнялось силой…

– Юлька!

Юля обернулась – Паша призывно махал рукой, зовя жену; Ира, оказывается, уже присоединилась к мужчинам и нанизывала мясо, а Юра копался в машине.

Вздохнув, Юля вернулась к воде и погрузившись в неё, неспешно заработала руками. Течение отнесло её ещё дальше, поэтому, когда она пешком добралась до «лагеря», её встретил аппетитный дымок и магическое шипение углей – пора было заняться зеленью, которую никто так и не удосужился достать.

Приступ веселья, обычно сопровождающий снятие первых шампуров, прошёл быстро, и мужчины вернулись к будничному обсуждению коммерческих проблем. Ира, правда, сделала пару попыток отвлечь их (всё-таки целый пластиковый стаканчик водки дал о себе знать), но безуспешно; в конце концов, она переключилась на Юлю, развлекая её рассказами о сыне-пятикласснике, который ничего не ел, кроме гамбургеров, не хотел учить математику, не вылезал из компьютерных «стрелялок» и, вообще, его давно следовало пороть, но при этом он был самым лучшим, самым талантливым и красивым ребёнком. Юля не знала, как реагировать на поток абсолютно бесполезной, противоречивой информации, и лишь кивала, глядя, как на противоположном берегу садилось солнце.

…Хотя, будь у меня ребёнок, может, и я б несла такую же чушь… – но в данный момент ей было ужасно скучно, поэтому прервав восторженный монолог, она снова пошла купаться; правда, без солнца это оказалось менее приятным занятием – потом захотелось даже побегать, чтоб согреться, но ведь глупо одной носиться по берегу, когда мужчины, изрядно выпив, разлеглись на траве, а Ира просматривала журнал, предусмотрительно оказавшийся в машине. Юля поймала себя на том, что мечтает, когда же всё это закончится – дома она хоть знала, чем заняться – например, могла включить телевизор и щелкать каналами, пока не натыкалась на что-нибудь интересное.

Шашлыки были съедены, водка выпита, и все замолчали, мысленно решая, насколько успешно выполнена «культурная программа». Небо к тому времени, хоть и оставалось светлым, но солнце уже скрылось, сделав пейзаж серым и безрадостным.

– Предлагаю двигать отсюда, – нетрезвым голосом озвучил Паша общее настроение.

– Поехали, – встав, Юра открыл багажник.

Возражений не последовало, и через полчаса все уже стояли подле машин, оглядывая горку сгоревших углей, прямоугольник смятой травы и ещё, в радиусе метров пяти, окурки, стаканчики, сигаретные пачки.

– Погнали, на фиг, – Паша открыл пассажирскую дверь, но Юля вдруг спохватилась.

– Погодите, – схватив пустой пакет, она принялась собирать мусор, извлекая из травы даже чужие пивные пробки.

– О, блин, санитар леса! – Ира многозначительно подняла палец, но не двинулась с места.

– Если хочет, пускай покопается в помойке, – пожал плечами Юра, и тут Паша не выдержал – видимо, слово «помойка», вызвало в нём совершенно конкретные ассоциации.

– Хватит дурью мучиться! – крикнул он зло, – иди сюда!

– Паш, пять минут, – Юля на секунду выпрямилась, переставляя пакет, – не свиньи ж мы, в конце концов.

– Кто как… – Паша залез в машину и хлопнул дверью.

Больше Юлю никто не доставал – ей дали собрать весь мусор, сбегать к реке вымыть руки, но едва машины тронулись, Паша вернулся к прерванной теме.

– И давно ты записалась в партию «зелёных»? – спросил он, разваливаясь в кресле и закуривая

– Никуда я не записывалась, просто… – Юля не знала, как взрослому человеку объяснить прописную истину, поэтому лишь пожала плечами, – я ж никого не трогала – убрала и всё.

– Быстрее можешь ехать? – Паша мрачно уставился на спидометр, – терпеть не могу, когда плетутся!..

– Тут же не шоссе. Юра, вон, тоже не особо гонит.

– Юрка пьяный – он ссыт! А ты трезвая!.. Ты что, ездить разучилась?.. И такой дуре я отдал машину!..

Обычно алкоголь не вызывал в Паше агрессии – мог он, конечно, попридраться по мелочам или, например, высказать, что она, типа, бесплатное приложение, приносящее только хлопоты и никакого толку, но Юля старалась не обращать на это внимания, так как сама порой считала себя «приложением», причём, далеко не бесплатным. К тому же утром он, либо извинялся, либо делал круглые глаза и заявлял, что ничего не помнит, а, значит, ничего и не было. Но дурой муж ещё никогда её не назвал.

…Это следующий этап наших отношений, после которого может последовать всё, что угодно, – невесело подумала Юля, – нет, ударить он меня не посмеет – завтра он станет прежним, вылупит свои дурацкие глаза… только думать-то об этом я теперь всё равно буду…

Дальше они ехали молча. Паша задремал, поэтому Юля спокойно доехала до города; остановившись возле дома, заглушила двигатель и повернулась к спящему мужу. Голова его безвольно склонилась на грудь; одна рука свисала между ног, другая лежала на колене, сжимая в пальцах погасшую сигарету. Зрелище было не самое приятное.

– Паш, приехали, – Юля тронула мужа за плечо.

– Да?.. И что?..

– Пойдём домой. Я тебя сейчас уложу…

– Думаешь, я буду спать? – спросил он, не открывая глаз.

– Ты ж пьяный – ты уже спишь. Пойдём, Паш.

– Ты жена или не жена? Вот и доставь меня домой. Должна ж ты хоть что-то полезное делать, кроме сбора мусора в лесу? – он улыбнулся… вернее, нет – лицо его расплылось бесформенной маской, а глаза так и не открылись.

– Ладно, – Юля вышла из машины; распахнув пассажирскую дверь, осторожно потянула мужа за руку. Паша не сопротивлялся, даже наклонил голову, чтоб ей было удобнее. Юля ногой захлопнула дверь и повела мужа к подъезду, закинув его руку себе на плечо; дома помогла разуться, и аккуратно опустив на диван, вновь направилась к выходу.

– Куда? – пробормотал Паша, – а раздеть кормильца?

– Пойду машину поставлю.

– Потом поставишь….

– Я даже не закрыла её

– Что, совсем дура? – Паша открыл один глаз, – её там уже нет… бросить машину открытой… это, точно, надо быть полной дурой. Смотри у меня… – он подсунул руку под голову и засопел.

Юля взглянула на часы. Одиннадцать десять – время для угонов, действительно, подходящее; быстро спустилась вниз, но машина стояла на прежнем месте и около неё даже не крутилось ни одного злоумышленника. От сердца отлегло, но ненадолго – она представила, как возвращается в квартиру, где её за один вечер уже трижды обозвали дурой.

…Это ж может войти в систему, и тогда уже неважно, какими глазами он будет смотреть утром и что при этом скажет. Три раза – не один, случайный. Не зря говорят, что у пьяного на языке… Она села в машину, почувствовав себя относительно защищенной на пустынной ночной улице. …А что я могу в отместку?.. Да ничего!..

Мудрый Паша загнал её в такие рамки, что она и правда, ничего не могла сделать – не было даже лучшей подруги, у которой можно переночевать, чтоб он проснулся утром в пустой постели и почувствовал, каково это – терять близкого человека… Юля ещё раз взглянула на часы. …Половина двенадцатого. Надо, либо что-то предпринимать, либо ставить машину в гараж и возвращаться домой…

Мысль пришла совершенно ниоткуда. За весь вечер она ни разу не вспомнила о «человеке из сна», но вдруг поняла, что ей просто необходимо увидеть его. …Сон – это тоже часть жизни, причём, как оказалось, далеко не худшая!.. Сейчас самый подходящий момент и самое подходящее настроение… и не важно, что будет потом – Пашка сам виноват. Конечно, теперь ведь у меня есть моральное право подойти и сказать: – Эй, я вас знаю… я ж – дура; что с меня возьмёшь?..

Она уверенно повернула ключ, отпустила тормоз, и машина плавно покатилась вперёд; покатилась сама – Юля расценила это как знамение, словно забыв, что наклон идущий от дома, задуман строителями для того, чтоб у подъездов не собирались лужи.

Стоянка у рынка пустовала; как и площадь, днём уставленная палатками. От этого сам рынок выглядел совсем по-новому, словно сбросив одежды и обнажив своё естество – серое и приземленное. Юля быстро нашла место прежней парковки, но увидела лишь одну фуру, а на месте второй – той, которую искала, чернело большое масляное пятно. Растерянно огляделась, и в это время дверь кабины приоткрылась.

– Девушка, мы здесь. Если скучно, залезайте.

Водитель улыбался, да и был он достаточно пожилым, чтоб принять его за насильника, поэтому Юля не особо испугалась, но всё-таки решила не подходить близко.

– Спасибо. Тут, рядом с вами стояла эта…«Krause & Krause», синяя такая. Куда она делась?

– Видал?.. – водитель повернулся к кому-то, находившемуся в кабине, – о, Славка – орёл! Когда он успевает их снимать?.. – изнутри донёсся смех, а водитель снова обратился к Юле, – уехал он. Минут двадцать назад. Да ты не расстраивайся…

– Он один уехал? – перебила Юля.

– Женщины, точно, не было, – водитель расхохотался.

– А мужчины?

– Я что, следил за ним? Но если хочешь, крошка, ты ещё можешь догнать его. Пока он пойдёт по Окружной, ты перехватишь его на Курском посту.

Где конкретно находился «Курский пост», Юля не знала, но слышала от Паши, что где-то «за танком»; а танк, гордо возвышавшийся на постаменте, это конец Юго-западного района.

– Спасибо, – сев в машину, она развернулась, да так ловко, что сама удивилась.

Нестись по пустому городу было легко и просто – ни пробок, ни пешеходов, но скоро Юля стала приходить в себя, пытаясь объяснить неожиданный кураж, и не смогла. …Это ж глупейшая затея! На рынке я могла заговорить с ним, а как я собираюсь ночью тормозить фуру? Ни один же нормальный дальнобойщик не остановится… Ну и пусть! Просто мне надо что-то делать, чем-то увлечься, а, может, даже почувствовать какую-то вину, чтоб потом стало легче простить Пашку. В конце концов, оттого, что я немного покатаюсь, никому ж хуже не будет… Миновав танк, судя по развороту башни, ожидавший неприятеля из Курска или Белгорода, Юля выскочила на трассу.

Тогда, днём, на номер она не удосужилась глянуть, поэтому, обгоняя редкие фуры, выискивала синий тент «Krause & Krause». …Как я его-то умудрилась запомнить?.. Но, значит, зачем-то запомнила – ничто в жизни не происходит просто так; и Пашка не зря обозвал меня именно сегодня, иначе б куда я делась? Лежала б сейчас с ним рядом, дышала перегаром и слушала храп, ожидая утро, когда он скажет, что не помнит никакой «дуры» и преспокойно уйдёт на работу. Это было б по правилам… по его правилам. А я не хочу так! Пусть он не дал мне работать, но смотреть сны он не может мне запретить!..

Впереди возникло предупреждение: «Водитель, сбавь скорость! ПОСТ ГИБДД»; оно трезвило даже не пьяные головы. …Где же он есть? – подумала Юля, – что ж мне так и пилить до Белгорода? А если он, вообще, никуда не поехал, а просто ночует на другой стоянке?..

В свете прожекторов, установленных на стеклянной будке, одиноко маячила фигура в форме. Гаишник нехотя поднял жезл, сверкнувший, как волшебная палочка. Юля остановилась и помня Пашин совет – никогда не выходить из машины, опустила стекло. Гаишник наклонился, приложив руку к козырьку.

– Лейтенант Ковалёв. Проверка документов.

Юля подала права и техпаспорт. Лейтенант долго изучал их, и вернув, снова отдал честь.

– Всё в порядке. Можете следовать дальше, – но рука его взялась за крышу машины, вроде, удерживая её. Видимо, ему было скучно стоять в одиночестве, поэтому он спросил совсем не официально, – девушка, куда ж вас несёт на ночь глядя? Времена сейчас, сами знаете – мужиков хоть просто убивают, а вас ведь ещё и изнасиловать могут. Дождались бы утра и спокойно поехали, – хотя перспективу лейтенант рисовал не радужную, глаза у него были печальными и не злыми.

…Это только в анекдотах все гаишники – уроды…

– Надо мне, – Юля вздохнула, – здесь синяя фура с надписью «Krause & Krause» не проезжала? – она замерла, решив, что если гаишник ответит «нет», то… но он удивленно вскинул брови.

– Это вы её преследуете? Надеюсь, проблема не криминальная? А то могу сейчас связаться с другим постом…

– Не надо! – почему-то испугалась Юля, – но она проезжала?

– Минут десять… может, пятнадцать.

– Спасибо, – Юля включила поворот, показывая, что собирается трогаться, и вдруг вспомнила самое главное, – мне сейчас куда? Туда? – она показала рукой вперёд.

– Туда, – лейтенант улыбнулся, – там указатель будет – на Горшечное. Эх, жизнь… – он вздохнул, убирая руку с машины, – раньше барышни ждали возлюбленных, а теперь гоняются за ними по ночам и…

Юля не дослушала его сентенций, резко стартовав с места.

После ярко освещённой площадки ночь ощущалась намного явственней, чем прежде, а ездить ночью Юля не привыкла. Нет, в городе она могла легко добраться из гостей домой, но здесь бесконечная лента асфальта, выхваченная тусклыми фарами из невидимого пейзажа, притупляла внимание; потом вдруг впереди вспыхивали две светящиеся точки, которые стремительно приближались и полоснув по глазам, словно лазером, мгновенно исчезали, оставляя за собой кромешную тьму. Юля сразу теряла ориентацию, и лишь через несколько секунд дорога проявлялась вновь. …Господи, и как люди рулят всю ночь?.. – она была близка к отчаянию, но тут блеснул указатель «Горшечное» и пост ГИБДД. Юля решила остановиться; в ожидании инспектора, она с удовольствием откинулась на сиденье, расслабилась, ощущая в ушах звенящую тишину.

Оказалось, что синяя фура «Krause & Krause» проследовала мимо поста минут двадцать назад; то есть, получалось, либо ошибся «заботливый лейтенант», либо отрыв увеличился.

Обычно Юля не ездила быстрее восьмидесяти, но в данный момент понимала, что если не прибавить, то погоня станет бессмысленной, ведь в большом Белгороде она никогда никого не найдёт; да и неизвестно, задержится ли там «человек-сон».

Отъехав от поста, она робко притопила газ, и стрелка спидометра миновав отметку «100», плавно поползла дальше. Боковым зрением Юля видела, как промелькнули огоньки какого-то посёлка, и тут машину вдруг стала бить дрожь, звук двигателя сделался надсадным. …Сейчас я улечу в кювет, — подумала, она, – как в кино, раздастся взрыв, красно-черным грибом поднимаясь над лесом, и меня не будет… Всё её существо в ужасе сжалось, но нога, будто прилипла к педали, и тут Юля поняла, что дальше давить её некуда; взглянула на спидометр …Сто сорок! Похоже, из трёхлетних «Жигулей» больше выжать уже невозможно!..

Постепенно Юля привыкла к устрашающему рёву, и обгоняя очередную фуру, спокойно отметила, что тент у неё чёрный и без надписей. С ходу влетела в какой-то город с тёмными башнями высоток и широкой улицей, но никто не остановил её за превышение скорости – похоже, городские менты уже спали, вверив город жёлтым глазам светофоров.

Постепенно дома стали терять в росте, и, в конце концов, снова начался лес… хотя, возможно, это были обычные посадки – Юля не вникала в такие тонкости.

…Сколько ж я проехала?.. А никакой фуры нет. Но не может она ехать быстрее! И что тогда?.. Куда меня несёт?.. Впервые за время погони у неё началась паника. Юля реально ощутила, что находится одна, совершенно беззащитная, где-то посреди безжизненного пространства и несётся навстречу полной неизвестности. …Может, оставить эту идиотскую затею и тихонько вернуться домой? Пашка, небось, спит и даже не поймёт, когда я вернулась. А эта поездка пусть останется самым большим приключением в моей жизни…

Юля стала осторожно отпускать педаль; скорость упала – на мгновение ей показалось, что машина остановилась, но спидометр показывал её стандартные «80». …Блин, парадокс – раньше это казалось очень приличной скоростью, а теперь я её просто не ощущаю. Что значит, за лучшим всегда перестаешь замечать хорошее…

Машина несколько раз чихнула, дёрнулась, словно споткнувшись, и вдруг наступила тишина, в которую снаружи ворвался резкий крик какой-то ночной птицы. Впереди, на сером полотне стали заметны трещины и наконец машина остановилась уже реально. Юля испуганно уставилась на продолжавшую светиться приборную доску и увидела, что стрелка «бензин» твердо стоит на нуле. Сигнальная лампочка рядом с ней не горела уже почти год, но Паше недосуг было заняться ремонтом.

Чтоб не сажать аккумулятор, Юля повернула теперь бесполезный ключ, и стало темно – ни огонька вокруг, лишь мёртвый неподвижный лес; даже машины, которые до этого, казалось, неслись одна за другой, слепя её, разом пропали. Юля закрыла лицо руками и слёзы хлынули сами собой, ведь утром, возможно, кто-то и остановится, чтоб помочь, но сейчас?.. Сейчас могли остановиться только с определённой целью, о которой лучше не думать. …Но что-то же надо делать… – шмыгнув носом, она взглянула на часы, – четверть третьего… я с ума сойду, пока дождусь рассвета… если, конечно, дождусь…

Мимо пронесся КамАЗ, и по двери застучали мелкие камешки, что доказывало – жизнь в этом мире всё-таки продолжается. …Что лучше, выйти и попытаться «голосовать» или затаиться до утра? Наверное, второе. Кто знает, какие мысли придут людям при виде девушки на дороге? Прав был лейтенант – безумный поступок, за который неизвестно чем придется платить…

Юле стало очень жаль себя. …Оказывается, Пашка-то прав, назвав меня дурой, и зря я взбесилась – на правду нельзя обижаться. Господи, только б вернуться живой и здоровой! Я даже в мыслях не попрекну его!.. Я домой хочу!!..

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.