# Месть по древним понятиям

Сергей Иванович Зверев

Кладоискатель и авантюрист Харитон Хабаров все свое свободное время посвящает поиску древних артефактов. Во имя науки и для удовлетворения собственных амбиций. Однажды на него выходит крупный подпольный коллекционер антиквариата Бронислав Зеленский. Он предлагает Хабарову за солидное вознаграждение найти древнюю икону, спрятанную монахами где-то в окрестностях Смоленска сто лет назад. Икона бесценна, к тому же обладает уникальными целебными свойствами. Харитон соглашается, предвкушая очередное увлекательное приключение, и совсем забывает о том, что встреча с потусторонними силами может таить в себе смертельную опасность.

## Глава 1

Ясным июньским утром на одной из столичных трасс разворачивалась обычная для часа пик сцена. Огромный черный джип бешено сигналил, двигаясь в миллиметре от заднего бампера миниатюрной белой «Мицубиси». Очаровательная блондинка в беззаветной наивности ехала со скоростью пятьдесят километров в час вдоль разделительной полосы.

Потеряв терпение, водитель джипа резко взял влево и объехал неторопливую автолюбительницу, бесстрашно попирая протекторами две сплошные линии.

И тут же разлился трелью свисток сотрудника органов правопорядка, терпеливо дожидавшегося своего часа возле машины с лаконичной надписью «ДПС».

– Инспектор Крстщптецкий, – невнятно представился он высокому загорелому молодому мужчине, выходившему из остановленной «Тойоты». – Вы нарушили правила, пересекли двойную сплошную. Это нарушение карается…

– Вы бы лучше эту дуру карали! – возмущенно перебил нарушитель. – И тех, кто им права выдает. Выперлась в левый ряд и плетется, как хромая корова. Кто ее только за руль пустил?!

– Предъявите документы, пожалуйста.

– Пожалуйста!

Недолго покопавшись в бардачке, невоспитанный водитель протянул инспектору техпаспорт и права, из-под которых виднелось несколько крупных купюр.

– Что это? – удивленно поднял брови блюститель дорожного порядка.

– Штраф, – коротко ответил собеседник.

– Совершенное вами нарушение карается лишением права вождения на срок от четырех до шести…

– Лишением прав, либо штрафом, – тоном, не допускающим возражений, проговорил самоуверенный молодой человек. – Я знаю законы.

– Штраф вы бы заплатили в том случае, если бы нарушение зафиксировала видеокамера, а поскольку…

– А поскольку вместо видеокамеры зафиксировали его вы, я заплачу штраф вам лично. Какой смысл растягивать эту скучную процедуру? Заполнять бумаги, тратить время. Я нарушил, признаю, так я же готов и ответить. Четко и оперативно, не отвлекаясь на ненужные формальности.

Тем временем инспектор изучал протянутые ему документы. На пластиковой карточке, подтверждавшей право нетерпеливого молодого человека находиться за рулем, значилось: «Хабаров Харитон Васильевич». Взглянув на дату рождения, инспектор установил, что собеседнику тридцать два года, немногим меньше, чем ему самому.

– Харитон Васильевич, – вновь попытался достучаться до совести непрошибаемого нарушителя инспектор. – Вы пересекли двойную сплошную линию при обгоне с выездом на полосу встречного движения…

– А мне плевать, – резко оборвал тот. – Я в библиотеку опаздываю.

Кинув быстрый взгляд на сорок пятого размера берцы и камуфляж, инспектор прекратил увещевания и новых вопросов задавать не стал. Взял штраф и отпустил с миром.

Вновь выехав на трассу, черная «Тойота» взяла курс на Воробьевы горы, и через некоторое время ее можно было заметить возле здания МГУ.

Припарковав машину, молодой человек вошел в знаменитую высотку и, прекрасно ориентируясь в бесконечных коридорах, направился, как и обещал инспектору, прямиком в библиотеку.

По дороге он то и дело кому-то кивал, здоровался и перебрасывался короткими репликами, как человек здесь явно свой.

– Харик! – вдруг услышал он у себя за спиной.

Обернувшись, молодой человек увидел мужчину своего приблизительно возраста, улыбавшегося и явно обрадованного встречей.

– Угрюмым копателям физкультпривет, – проговорил тот, протягивая для рукопожатия руку.

– Бумажным крысам наше почтение, – не замедлил с ответной любезностью мужчина в камуфляже.

– Вот уж не скажи! Я с этой монографией, считай, всю область объездил, в каждом глухом закоулке побывал. И себе в сундучок всякого интересного набрал, да и старых товарищей не забываю. Что, встречался ты с этим паном, про которого я тебе говорил?

– Почему – пан?

– А кто же? Бронислав Зеленский. Кто это еще может быть, как не поляк? А если поляк, значит, пан.

– Может, он еврей.

– Скажи еще – армянин. Так встречался ты с ним?

– Встречался.

– И как? Полезной оказалась моя наводка?

– В целом да, тема интересная. Только слишком уж все неопределенно. Пойди туда, не знаю куда. Икона, которая ему нужна, спрятана в подземной пещере, а про пещеру эту известно только то, что она под землей.

– Но как же? Там ведь, если я ничего не путаю, речь шла о монастыре. Пещеры находились под монастырем, а монастырь…

– А монастырь давно сровняли с землей антихристы-большевики, и следа от него не осталось.

– А больница? Там ведь больница какая-то стоит. Кажется, прямо на месте бывшего монастыря.

– Интернат. Богоугодное заведение для детей с врожденными аномалиями развития. Только на месте он или не на месте, это еще бабушка надвое сказала. Сам-то он, кажется, не строил его, твой пан. Если я ничего не путаю. Так что из точных координат сейчас мне, по сути, известен только город.

– Что ж, и это неплохо, согласись. С твоими-то способностями, Харитоша! Знать город, это, считай, икону уже в руках держать. Какие кадры теряет наука!

– Почему же теряет? У меня научных статей больше, чем у любого профессора с нашей уважаемой кафедры. И все это первичные данные, все – из реальных полевых исследований. Не какая-то там бумажная переписка с неизвестным источником.

– Статьи – это прекрасно, но где твоя диссертация? Так и пылится где-нибудь в дальнем углу между хвостом мамонта и черепом Йорика? Все, с кем ты начинал, давно защитились, получили степень.

– Степень мне ни к чему, я и так умный. Унылое это занятие, Игорек, диссертации писать. Реальное дело – вот настоящий кайф. Когда после всех мытарств, надежд и разочарований находишь реальную вещь, которую черт знает в какие незапамятные времена держал в руках сам Иван Грозный, про которого ты только в учебниках читал, это круче любой диссертации.

– Здесь, пожалуй, соглашусь. Я вот с этой монографией тоже что-то подобное ощутил. Речь там о чудотворных иконах, если ты помнишь. Конечно, меня как историка в первую очередь интересовала, так сказать, хронология. Всех этих чудес я хотел лишь слегка коснуться и даже в ироническом ключе. Но поездив по местам, поговорив с людьми, такие удивительные факты нашел, что хочешь верь, хочешь нет, сам уже готов миро с очей Богородицы отирать. Происшествия рассказывают изумительные. Причем и из новейших времен в том числе. С реальными, вполне вменяемыми свидетелями.

– Рано поутру все мы вменяемые, Игорек. Тебе если чудес захотелось, ты бы с этими свидетелями часов около четырех дня встретился. К этому времени очевидцы обычно бывают уже в нужном градусе, и чудеса у них из уст льются просто потоком нескончаемым.

– Ладно тебе, циник. Я вижу, наверное, с кем разговариваю. Не глупее тебя. Да и пан этот, который «Богородицу» ищет, тоже на наивного не похож. А собирает он не просто реликвии, а именно чудотворные списки. Значит, имеет причину.

– Лучше бы он побольше информации имел.

Разговаривая, приятели дошли до библиотеки. Не обращая внимания на длинную очередь студентов, молодой человек в камуфляже громко произнес:

– Глаша, ты поискала что я просил?

Высокая худая девушка с крупными, выразительными чертами лица, в красоте которых было что-то языческое, быстро подняла голову от очередного формуляра и повернулась на окрик.

– Харитон! Хорошо, что ты пришел. Я нашла для тебя информацию. Факты – интереснейшие, вещь совершенно уникальная. Подожди минуту, я сейчас. Здравствуй, Игорек.

– Здравствуйте и благоденствуйте, Аглая Алексевна, – комично расшаркиваясь, ответил тот. – Как только хватает у вас терпения и заботы на всех нас, невежд праздношатающихся.

– Не знаю. Послушай, Харитон, эта икона – настоящее чудо. Будет просто великолепно, если тебе удастся отыскать ее. Образ везде значится как утраченный, но если есть хоть малейшая зацепка, ты просто обязан использовать этот шанс. Икона исцеляет детей. Представляешь? Это список с той знаменитой Казанской, которую на пепелище обрела девочка. Вот, кстати, тоже ребенок. Видишь, как все взаимосвязано. И первоначальный образ явился девочке, и список с него прославился именно исцелением детей. Вот, возьми, я тут тебе перекинула на флешку и отксерила кое-что. Возьми, посмотришь. Здесь даже есть реальные документы из архивов. Я попросила девочек знакомых, он нашли для меня.

– Глашута, ты – звезда!

С размаху чмокнув оторопевшую девушку в щеку, «угрюмый копатель» сгреб в охапку бумаги, сунул в карман флешку и вновь обратился к приятелю:

– Что ж, на ближайшие три часа фронт работ для меня обеспечен. Бывай, Игорек. Оставляю альма-матер на твое попечение. Береги Глашу, она – наше национальное достояние. А я покину вас ненадолго. Хочется побыть в покое, сосредоточиться на реальных документах и девочках из архива.

* * *

Харитон Хабаров, несколько лет назад закончивший истфак МГУ, посвятил свою жизнь поискам древних реликвий. Как это произошло, он и сам не смог бы объяснить. Со школьных лет испытывая неподдельный интерес к предмету под названием «история», он успешно продолжил обучение в университете и, начав с теории, вскоре открыл для себя, как интересна может быть практика.

Побывав на раскопках, отыскав несколько уникальных раритетов времен татаро-монгольского ига и навестив египетские пирамиды, он начал писать диссертацию, с целью систематизировать имевшиеся у него материалы. Но поиск артефактов из прошлого оказался занятием настолько увлекательным, что диссертация вскоре отошла на второй план. Максимум, на что хватало терпения Харитона по возвращении из очередного путешествия во времени, это на статью для одного из многочисленных периодических изданий, с которыми он сотрудничал. Статьи эти шли нарасхват, ибо главные редакторы журналов давно и хорошо знали, что материалы, которые привозит Хабаров, всегда новые, оригинальные, достоверные и уникальные.

Эта способность находить самые неожиданные вещи в самых неожиданных местах вскоре стала известна, и к Харитону начали обращаться коллекционеры и прочие лица, желающие получить заветную вещицу из глубины времен. Занятие это оказалось еще и довольно выгодным.

Вскоре дипломированный историк с удивлением осознал, что, несмотря на элитное образование и солидный запас знаний, профессия его называется сомнительным и не очень понятным словом «диггер».

Но и университетских связей Харитон не терял. Многие из его однокурсников остались преподавать, многим он добывал артефакты для научных работ. Такое взаимовыгодное сотрудничество цвело и крепло, духовно и материально обогащая обе стороны.

Вот и в этот раз бывший однокурсник Игорь Бабушкин, из студентов успешно перекочевавший в преподаватели, вывел его на очередного «клиента».

В поисках материала для своей монографии об иконах он познакомился с неким коллекционером, собиравшим списки с чудотворных раритетов. В особенности ценными были для этого человека экземпляры, которые прославились чудотворением. Именно такую икону он и разыскивал сейчас.

Расспросив об этом подробнее, Бабушкин понял, что здесь есть интересная работа для его друга, и в результате его «наводки» вскоре состоялась встреча «пана» и диггера.

Выслушав историю, которую рассказал ему потенциальный заказчик, Харитон уяснил для себя только одно – для того, чтобы начинать поиски, информации катастрофически мало. Но тема заинтересовала его и, прежде чем произнести окончательное и бесповоротное «нет», он решил сам попытаться найти более подробные сведения.

Первым адресом, куда обращался Харитон в подобных затруднительных случаях, был родной университет. Великолепная библиотека и компетентный преподавательский состав, многих представителей которого он знал лично, были той благодатной нивой, где можно было пожинать информацию практически из всех областей знания. Харитон и пожинал, с тем большим удобством, что в библиотеке работала бывшая однокурсница.

Аглая Смолянинова, романтичная и трогательно-отзывчивая, всегда готова была прийти на помощь. Отыскивая очередные редкие и эксклюзивные данные, она сама увлекалась процессом, а увлекшись, «вылавливала» нужные сведения с таким энтузиазмом, как будто все это нужно было не кому-то, а ей самой.

Харитон знал эту особенность девушки и бессовестно эксплуатировал ее в личных целях. Уверенный, что если на заданную тему во вселенской базе данных имеется хоть полстроки, Аглая обязательно их добудет, он как бы мимоходом просил «поискать» и, явившись через несколько дней, находил исчерпывающую подборку данных.

На сей раз ему, как обычно, не пришлось разочаровываться.

Достав из бардачка нетбук и открыв флешку, Харитон увидел, что Аглая снова не подвела. Первый же файл содержал подробнейшую информацию о городе Кащееве, что под Смоленском, куда предстояло ему отправиться на поиски иконы. Помимо современных данных, Аглае удалось отыскать сведения и об истории возникновения городка. Читая эти материалы, Харитон видел, что теперь у него в руках реальная ниточка, которая может привести к цели.


В середине 19-го века город Кащеев существовал в виде небольшой деревушки под названием Кащеевка, которую из сотен таких же выделял расположенный неподалеку мужской монастырь. В материалах не было ни фотографий, ни рисунков с его изображением, но описание давалось очень четкое и подробное. Читая, Харитон как бы видел внутренний двор, хозяйственные постройки, монастырский храм и общежитие, ясно представлял их расположение в соотношении между собой.

Кроме этого, он узнал, что на некотором расстоянии от монастыря, в лесу, находились отдельные кельи, в которых жили отшельники.

Леса окружали деревню Кащеевку со всех сторон. Сам монастырь стоял в лесной чаще, и тот, кто хотел удалиться от мира, находил здесь желанное уединение.

Когда монахи покидали мир в буквальном смысле, усопших не хоронили вместе с мирянами, а погребали в пещерах, находившихся под монастырем.

Об этой своеобразной усыпальнице несколько дней назад при встрече с Харитоном упоминал и заказчик.

– Пещеры – это нечто вроде кротовой норы, вырытой под монастырем, – рассказывал он. – В тех краях – глинистые почвы, и чтобы земля не обвалилась и не осыпалась, своды и стены просто обжигали, как обжигают кирпич. За счет этого достигалась прочность. Когда кто-то из братии умирал, в стене делали нишу, помещали в нее тело и замуровывали, вновь выравнивая поверхность. На этом месте ставили крестик – выцарапывали на глине. Потом участок вновь обжигали, и таким образом место захоронения представлялось лишь частью стены. Непосвященным и посторонним незачем было знать, что здесь лежит человек. Там, наверное, все стены сплошь изрисованы этими крестиками. Только вот под каким из них икона? Это предстоит выяснить вам, Харитон.

– Икону тоже «захоронили»?

– Да, но только гораздо позже. Осенью 1917-го перед самой революцией. «Целительница» была главной святыней этой обители, и настоятель монастыря, обеспокоенный разными тревожными слухами, решил укрыть ее, так сказать, от «дурного глаза». Ведь красные комиссары с самого начала не церемонились. Понятно было, что они способны на все. И в общем-то, время показало, что настоятель не ошибся в прогнозах. Вскоре монастырь снесли. Теперь на этом месте стоит интернат для детей-инвалидов, а икона, исцеляющая детей, так и осталась погребенной вместе с умершими. Между тем вещь эта уникальна. Существуют документальные подтверждения произошедших с ее помощью исцелений, и по большей части исцеления именно детей.


Бронислав Зеленский говорил об утраченной святыне проникновенно и с большим чувством, и тем не менее во время разговора с ним Харитон не мог отделаться от ощущения, что собеседник сам не слишком верит в то, что говорит.

Вот и сейчас, вспоминая этот разговор, он вновь испытывал сомнения. В материалах Аглаи ничего не говорилось о том, что происходило с монастырем во время революции. Ни о разрушении храма, ни о судьбе подземных пещер, по-видимому, не имелось официальных данных. Откуда получил эти сведения Зеленский, для диггера пока было загадкой.

Закончив с флешкой, Харитон принялся за ксерокопии. В них приводились выдержки из храмовых летописей с описаниями чудес, совершенных «Целительницей». Они начались еще в процессе создания списка.

Когда работа над иконой уже подходила к завершению, в боковой придел, где трудился монастырский живописец, вошел мальчик. Его хорошо знали в Кащеевке.

Мальчик этот был косноязычен и, как сказали бы сейчас, отставал в развитии. Попросту, это был деревенский дурачок. Юродивый, каких и сегодня нередко можно встретить в русских селах. Он рано остался без родителей, скитался по улицам, попрошайничал. Корме того, он страдал неизвестной болезнью, которую, по обязательному правилу того времени, приписывали вселившемуся в него бесу.

Войдя в комнату, где работал художник, мальчик некоторое время рассматривал икону. Потом лег на пол под возвышением, на котором была укреплена доска с незаконченным списком, и, свернувшись калачиком, уснул.

Спал он долго. Монах закончил работу и, оставив икону для просушки, уже собрался уходить. Но тут ребенок неожиданно поднялся с пола и начал задавать ему вопросы, поражая осмысленностью и чистотой речи. Пораженный случившимся иконописец рассказал обо всем братии.

Это исцеление, совершенное иконой, когда на нее еще не были полностью перенесены черты первообраза, сразу придало ей особый статус. Очень скоро она стала главной святыней кащеевской монастырской церкви.

Просмотрев даты на отрывках летописей, Харитон убедился, что икона изливала целительную благодать вплоть до позднейших времен.

Но здесь, как и в случае с монастырем, сведения охватывали лишь дореволюционный период. Последнее упоминание о кащеевской «Целительнице» датировалось августом 1916 года. О том, что происходило с иконой после этого времени, Аглая, по всей видимости, узнать не смогла.

«А раз так, значит, и нет ее, этой информации, – решил Харитон, аккуратно складывая листки. – Если даже Глаша не нашла. Да, но откуда в таком случае раздобыл свои сведения наш уважаемый пан? Может быть, в городе Кащееве проживает кто-то из его знакомых? Может быть, там до сих пор ходят трогательные устные предания о нелегких судьбах обитателей разрушенного монастыря? Может быть, господину Зеленскому кто-то пересказал эти истории? А может, так, наугад бьет. Просто попробовать хочет. Дескать, попытка не пытка, вдруг, да и отыщется что надо. Придется с него половину вперед взять. Я ему не мальчик, по поручениям бегать. Мое время денег стоит».

– Бронислав Станиславович? Добрый день! – через минуту говорил он в телефонную трубку. – Хабаров беспокоит.

– Да, Харитон! Очень рад вас слышать. Итак, что же вы решили по нашему делу?

– Дело интересное, но рискованное. Информации недостаточно, точных указаний на местоположение иконы нет. Я рискую напрасно потратить свое время.

– И чтобы отчасти снизить этот риск, вам хотелось бы получить небольшой предварительный аванс, – догадался проницательный Зеленский.

– Приятно разговаривать с деловым человеком.

– Что ж, дело стоит того. Икона уникальная. Будет просто великолепно, если мы получим результат, но и сама по себе попытка, как говорят, стоит свеч. Итак, сколько вы хотите?

– Если помните, я озвучивал вам, сколько будет стоить результат, – предупредительно напомнил Харитон. – Попытка обойдется вам в половину.

– О… – как-то неопределенно произнес Зеленский, кажется, затруднившись с величиной предварительной суммы. – Вы знаете себе цену.

– Надеюсь.

– Торг, я полагаю, неуместен? – все еще раздумывая, тянул время «пан».

– Разумеется, нет.

– Что ж… хорошо. Хорошо! Я заплачу. Как говорят, полюбить так королеву, а потерять так миллион. Да? Правильно? Когда вы намерены приступить?

– Если вы заплатите сегодня, завтра утром я выезжаю в Кащеев.

– Отлично! Вы правы, разговаривать с деловым человеком действительно всегда очень приятно. Я заплачу. Приезжайте.

Через час с небольшим Харитон парковался возле солидной, облицованной природным камнем изгороди, окружавшей участок, где располагался не менее солидный просторный трехуровневый дом «пана».

– Итак, вы решились, – с довольной улыбкой заговорил Зеленский, встречая его в вестибюле. – Рад, рад. Конечно, данных не слишком много, но я верю в успех. Профессионал вашего уровня просто не может потерпеть фиаско. Я готов заплатить вперед.

– Тем более что речь идет не о всей сумме, – посчитал не лишним уточнить Харитон.

– Да, вы правы. Хотя и половина назначенного вами гонорара – очень неплохие деньги. Я-то ведь пока не получаю ничего. Впрочем, не будем препираться из-за мелочей. «Целительница» стоит любых денег. Если нам удастся отыскать ее, она займет совершенно особое место среди экспонатов моей коллекции. Кстати, не желаете посетить мой «музей»? – как-то загадочно предложил он. – В прошлый ваш приезд мы так увлеклись беседой, что я позабыл предложить вам полюбоваться моими «богатствами». А там есть на что посмотреть.

Харитон согласился, немного удивленный тем, что заказчик, не опасаясь, держит ценные раритеты у себя дома. Но, войдя в расположенный на втором этаже «музей», он сразу понял, почему коллекционер не боится.

В таинственном полумраке слабо освещенной комнаты старинные изображения Богородицы и святых висели в воздухе, как бы сотканные из лучей, и, казалось, сами излучали свет.

– Голограмма, – счастливо улыбаясь, как ребенок, получивший редкую и дорогую игрушку, о которой долго мечтал, объявил Зеленский. – Изумительная вещь. Посмотрите, доски кажутся совершенно реальными, а между тем это всего лишь игра лучей. И это далеко не предел возможностей современной науки. Уже разрабатывается технология тактильной голограммы. Вскоре этими прекрасными иконами мы сможем не только любоваться, но и брать их в руки, как обычный предмет.

– Но тогда зачем вам настоящие? – не удержавшись, спросил Харитон.

– О! Как можно сравнивать? Что есть копия, а что – оригинал. За каждой из моих досок – целая эпоха. Вещи эти уникальны, и, думаю, вы согласитесь, что фамильярное обращение с ними недопустимо. Непозволительно было бы открывать каждому прохожему свободный доступ к подобным раритетам. А между тем и прятать их за семью печатями, на мой взгляд, тоже неправильно. Думаю, мне удалось отыскать неплохой компромисс.

– Возможно, – проговорил Харитон, вновь окидывая взглядом необычный «музей». – Так значит, выставлять на всеобщее обозрение сами оригиналы вы не планируете?

– Ни в коем случае! Они находятся в надежном месте под хорошей охраной. Хранить подобные ценности в жилом помещении – большой риск. Вы не представляете, на что способны люди в стремлении завладеть тем, что им не принадлежит. Собственно, попытка ограбления и натолкнула меня на идею о голограммах. Современные коллекционеры – это, можно сказать, спасатели, – входя во вкус, продолжал Зеленский. – Мы находим редчайшие экземпляры, осуществляем реставрацию, обеспечиваем условия для оптимального хранения экспоната. И все это, заметьте, на свои собственные средства, без всякой помощи извне. И награда за это – лишь постоянный страх, что явятся какие-нибудь ночные тати и похитят результат всех наших усилий.

– Да, обидно, – стараясь быть вежливым, ответил Харитон.

Полюбовавшись на экспонаты «музея», среди которых имелось несколько действительно уникальных древних списков, Харитон в сопровождении хозяина спустился в гостиную.

Уточнив некоторые дополнительные детали и получив подтверждение, что Харитон готов выехать завтра, Зеленский рассчитался наличными, заплатив, как и обещал, половину назначенного гонорара.

После этого он проводил диггера до дверей и долго еще смотрел вслед, стоя возле окна гостиной.

Когда Харитон покинул участок и за ним закрылась автоматическая калитка, Зеленский достал телефонную трубку…


«Так, кажется все, – думал Харитон, снова садясь за руль. – Хотя нет. Еще позвонить. Черт, так и не зашел домой. Она меня убьет».

– Мамуля! Привет! – через минуту говорил он в трубку.

– Харитон? – послышался в ответ обеспокоенный голос. – Куда ты опять пропал? У тебя все в порядке?

– У меня все отлично. Звоню предупредить. Мне тут нужно будет уехать ненадолго, так вот, чтобы вы не волновались…

– Снова уехать! Ты ведь только что вернулся. Кажется, меньше недели назад звонил, говорил, что приехал из какого-то там Занзибара.

– Мамуся! Из какого же Занзибара? И всего-то только на Урал съездили с ребятами. Ненадолго. Там знаешь, как интересно! Там Медной горы хозяйка, там малахиты всяческие, там цветки каменные. Чего только нет!

– Вот-вот. Все хозяйки у тебя только в Медной горе. А когда ты своей обзаведешься, мы с отцом и не дождемся, наверное.

– Мамуля, не начинай. Ты же знаешь, человек я легкомысленный, к оседлой жизни неспособный и в пустой голове моей, непутевой, один сплошной ветер.

– Вот-вот. Именно – ветер. Неизвестно, о чем думаешь. Неделю назад вернулся, так хоть бы на пять минут домой заглянул. Мы с отцом скоро забудем, как ты выглядишь.

– До этого, надеюсь, не дойдет. Вот по делам быстренько съезжу, а как вернусь – сразу к вам. Торжественно обещаю.

– Знаю я это «быстренько». Опять на целый месяц пропадешь. Ты о себе-то хоть что-нибудь скажи, как у тебя, все в порядке? Не болеешь?

– Ни-ни! Бодр и весел, здоров как бык. У меня все отлично, мамуля. Скоро приеду, и ты сможешь сама в этом убедиться. Воочию. Целую тебя. Папке привет. Пока.

«Вот теперь точно все, – закончив разговор, резюмировал Харитон. – Теперь можно ехать».

## Глава 2

– Ехать ли, отец? Дурной слух идет от Москвы.

– Богу верь, не слуху. Неужто на Святаго рог поднимут чумазые?

Осенью 1917 года в келье настоятеля небольшого монастыря Кащеева пустынь происходил трудный разговор.

Среди мальчиков, обучавшихся в школе при монастыре, отец Антоний давно заметил несколько проявивших большие способности к живописи и языкам и после долгих переговоров добился разрешения определить их в духовное училище при Троице-Сергиевой Лавре. Им назначили экзамен и в случае успешной его сдачи следующий учебный год дети из глухой провинции должны были начать в Москве.

Но неспокойная обстановка в стране и тревожные слухи грозили сорвать эти планы.

– Говорят, уже по дорогам грабят, – испуганно глядя, сетовал Феодосий, молодой монах, которому предстояло везти детей.

– Что у тебя грабить? Нагим ты пришел, нагим и отойдешь. А данное слово нарушить – грех. И на тебе, и на нас на всех. Да и о детях подумай. Там перед ними широкая дорога открывается. Глядишь, кто и в академию поступит. А здесь что? Медведи с волками, лес дремучий. Езжай с Богом.

– Боязно, отец.

– А боязно, молись крепче.

– Может, Матушку пошлешь с нами? Она уж точно не даст в обиду.

– «Умиление» возьми. «Целительница» – храмовый образ, негоже его без важной нужды с места срывать. Да и люди идут к нему. Сам знаешь, в последнее время отбоя нет от прихожан. Каждый день толпы стоят.

– Страшно, вот и идут. Видно, такое время сейчас наступило, разве что Бог спасет.

– Много говоришь. Ты свое делай, а Бог, он без тебя разберется. Ступай, собирайся, да завтра утром раненько – в путь. Кузьме скажу, чтоб Красавку вам в телегу запряг. Она кобыла добрая, вмиг до Москвы домчит. И не заметите как. Ступай.

Отослав Феодосия, настоятель сел писать сопроводительное письмо.

«Его Высокопреподобию…» – старательно выводила рука, но мысль никак не желала сосредотачиваться на словах, подходящих для обращения к наместнику Лавры.

Мысль настойчиво и тревожно возвращала к тем самым слухам, не доверять которым он только что убеждал Феодосия.


Рассказы о волнениях в Петрограде, в глухую провинцию доходившие как неясное эхо, самой неясностью своей вызывали беспокойство.

Отречение царя, создание какого-то непонятного «временного правительства» и пугающее слово «революция», витавшее в воздухе, – все это создавало гнетущую и неопределенную атмосферу.

Что происходит и к чему это приведет – на эти вопросы никто не мог дать определенного ответа. Успокаивая Феодосия, отец Антоний в глубине души сам сильно волновался.

«Что там от Питера до Москвы? – невидящим взглядом уставившись на листок бумаги, думал он. – По «николаевке» – день пути. Если начались беспорядки, вмиг они из столицы перекинутся. Да и не только на Москву. Вся Россия в смуту окунется. Долго ли? И сейчас уж о самоуправстве поговаривают. Вон, отец Василий из церкви Петра рассказывал. Ходят какие-то зыряне приблудные, мужиков смущают. Вы, говорят, на господ своих не глядите, вы сами в своем праве. Вы – революционный класс. А какой они класс?»

С церковью Петра и Павла, находящейся в Смоленске, у настоятеля кащеевского монастыря были давние и тесные связи. Приезжая в город по делам прихода, отец Антоний никогда не упускал случая зайти туда, чтобы обсудить последние новости и поговорить о наболевшем с давним знакомым и другом, священником отцом Василием.

Политические новости доходили в деревенскую глушь с большим запозданием и часто в искаженном виде. А Василий, как городской житель, все-таки был ближе к «первоисточникам» и мог внести существенные и важные уточнения.

Но и его рассказы были неутешительны. Брожение в умах распространилось уже повсеместно. В добавление к этому из столицы то и дело прибывали подозрительные «гонцы», своей агитацией еще более усиливающие неспокойные настроения. Они подговаривали крестьян восставать на помещиков, а рабочих – не подчиняться власти «буржуев».

Василий рассказывал случай, когда одного из таких «гонцов» избили, по предположениям, сами же крестьяне, но обвинен был владелец усадьбы. Только благодаря связям и личным знакомствам «эксплуататора» с городскими властями дело не дошло до ареста.

«Вон и в Овражном, говорят, комиссия какая-то завелась, – хмурил густые брови Антоний. – Ячейка партии. Мы, говорят, самая главная власть. А поди разбери их, кто сейчас власть. Большевики, меньшевики. Глотки дерут, чья перетянет. А ты тут сиди, угадывай, какие скорее голову тебе снесут».

Овражное было небольшое село в двадцати верстах от Кащеевки. Там всегда останавливались на ночевку по пути в Смоленск. И отец Антоний очень беспокоился, как-то оно обойдется, когда прибудут туда монастырские дети. Пропустит ли их «комиссия»? Не придерутся, не обидят ли?

Впрочем, о притеснении священнослужителей слышно пока не было. Даже отец Василий ничего такого не рассказывал.

«Не посмеют они, – снова думал Антоний. – Не станут монахов трогать. Богатств у нас нет, при власти мы не состоим. Кому мы нужны? Еще и дети к тому же. Что с них взять? Доедут с Божией помощью. А у Троицы уж и поспокойнее будет. Как знать, может, там-то как раз и окажется безопаснее. Здесь, в глуши, какая защита? Доведись случиться чему, всю жизнь будешь правды искать. А там, легко ли сказать, – сам Патриарх рядом. Нет! Пускай. Пускай едут. И договорились уже, и согласие получили. Значит, так тому и быть. Значит, ехать».

Решительно тряхнув головой, как бы сбрасывая последние сомнения, настоятель вновь склонился над лежавшим перед ним листком бумаги и принялся дописывать письмо.

* * *

Ранним утром на следующий день отец Антоний призвал к себе двух мальчиков из тех, кому не нужно было уезжать.

– Вот вам корзинка, отнесите отцу Исидору, – сказал он Никите, старшему из них. – Захар сегодня уезжает, ему собираться нужно. Сходишь с Гришей. Дорогу-то помнишь?

– Да, отец.

– Хорошо. Главное, от ручья не отходи, тогда не собьешься. Ступайте с Богом. Да поторопитесь, может, еще проводить братьев успеете.


Монах Исидор, избравший отшельничество, выстроил себе обиталище в самой глубине лесной чащи на большом расстоянии от монастыря. Исидор был очень стар годами и весьма почитаем братией. А прихожане монастырского храма и вовсе считали его святым.

Отшельник почти не выходил из кельи, никого не принимал и редко вступал в разговор с кем-либо.

Каждую неделю из монастыря отправляли нарочных, чтоб отнести ему немного сухарей, составлявших единственную пищу старца.


– А где он, ручей-то? – с любопытством спрашивал юный Гриша, отправившийся в дальнюю келью впервые. – И не видать.

– Вон, в траве, – отвечал Никита. – Он маленький, узкий. Но длинный. До самой кельи течет.

– Он – волшебный. Мне Федор рассказывал.

– Сам ты волшебный.

– Правда! Его Целительница указала. Я знаю. Она три раза с аналоя исчезала. И потом ее в лесу находили, всегда в одном месте. А потом разгребли листья, а там – ручей.

– Знает он. Это уж все знают. Только не ручей чудесный-то, а икона. Как она сама собой с аналоя сходила? А? Знаешь? Вот то-то же, – важно наставлял Никита присмиревшего Гришу. – А вода, что с нее? Вода она и есть вода. Смотри-ка, вон и келья. Пришли.

Уйдя в лес, Исидор выстроил себе жилище из бревен, но через несколько лет братья, желавшие выразить уважение и почтение к старцу, соорудили ему келью из камня. И только сам настоятель, да еще несколько доверенных лиц знали, что обновление жилища Исидора имело и другую, тайную цель.

Без специального приглашения посетитель не мог войти в келью, и посыльные обычно оставляли корзинку с сухарями на большом плоском камне, находившемся в сенях. Камень этот, который с трудом могли поднять несколько человек, служил и столом, и лавкой, в зависимости от случавшейся нужды.

В этот раз, принеся хлеб, мальчики очень удивились, когда нашли предыдущий «гостинец» нетронутым.

Не осмелившись постучать в дверь кельи, они поставили еще одну корзинку на камень и отправились обратно в монастырь, по дороге обсуждая это чрезвычайное происшествие.

– А вдруг он умер? – испуганно таращил глаза восьмилетний Гриша. – Он ведь уж старенькой.

– Сам ты умер. Ему Ангел пищу приносит. Прямо из рая. Что ему наш хлеб? Он – святой. Святые едят хлеб небесный.

– Ты-то откуда знаешь? Ты-то, чай, на небесах не был. Откуда можешь знать про ангелов?

– Цыц ты! Мал еще рассуждать, – солидно и свысока оборвал Никита, которому недавно исполнилось одиннадцать.

– Сегодня Арсений с Феодосием к Троице уезжают, – немного помолчав, вновь начал неугомонный Гриша. – Вот радости-то!

– Да, повезло Ванятке. Все хвастал, что его в Москву учиться пошлют. Знатным живописцем сделается. Ан вот и послали. Глядишь, и вправду прославится. Тогда совсем нос задерет.

– А тебе завидно? Раз уж отец Антоний его выбрал, значит неспроста. Его вон и Леонтий брал помогать, когда часовню расписывал. А тебя брал?

– Цыц ты! Балаболка.

– И Власий, и Тихон поедут, – не унимался Гриша. – А как же? Они всю латынь наизусть знают, им и дорога в Москву. Отец Антоний говорил, может, кто и в академию потом поступит. Я слышал.

– Много ты знаешь, – с досадой отвечал Никита. – Слышал он. Богу не академия нужна, а душа безгрешная. А таких, кто просфоры таскает, сразу к чертям в пекло отправляют. Прямо в ад, в самый огонь неугасимый.

– Когда это я таскал? – отводя глаза, неубедительно возражал Гриша. – Врешь ты все. Ты сам из трапезной на Успенье пирог стащил. Я видел.

– Сам ты стащил. Видел он. За собой-то ничего не видишь. Только за другими горазд примечать. Смотри-ка, вон Кузьма с телегой стоит. Вовремя поспели, к самому отъезду.

За разговором мальчики не заметили, как добрались до опушки леса и оказались во дворе монастыря.

Там, возле длинной телеги, собралась целая толпа. Сам настоятель, несколько взрослых монахов, а также учащиеся монастырской школы вышли проводить отъезжающих в дальний путь.

Арсений и Феодосий, два монаха, сопровождавшие детей, хлопотали возле телеги, укладывая в нее свертки и кульки с провизией.

– Вот сюда, под солому положи, – заботливо подключился отец Антоний. – Так сохраннее будет. Вот тут отгреби немножко, и… Э! Что это тут у тебя, Кузьма?

Приподняв устилавшую дно телеги солому, он увидел выглядывающий из-под нее стальной ствол.

– Это? Это ружье. А как же! – торопливо, будто оправдываясь, говорил низенький, вертлявый Кузьма. – Как же без ружья в такую дорогу? Нам и лесом ехать, и по местам незнакомым. Всякое встретиться может. И зверье, и люди лихие. Как же? Без ружья никак не возможно. Вон их сколько нынче по дорогам шастает, супостатов этих. Долго ли до беды? А у нас спокон веку все с ружьем ходили. И отец мой, и дед. И на охоту, и так. Как же? В лесу живем. Как же в лесу да без ружья? Никак не возможно.

– Ладно, ладно. Оставь, – устав слушать суетливые речи, одобрил настоятель. – Клади свое ружье. Охотник. Феодосий, сходи-ка, принеси соломки еще, подкинь, чтобы мягче ехалось. Залазьте, ребята, в ногах правды нет. Дорога длинная, раньше в путь тронетесь, раньше прибудете.

Когда оба монаха и шесть мальчиков, тщательно отобранных Антонием на учебу, устроились в повозке, настоятель широко перекрестил их и произнес краткое напутствие:

– Учитесь, дети. Благослови вас Бог. Многими трудами добыта для вас эта возможность, не осрамитесь. Верю, сам Господь наш Всемилостивый помогал мне в этом деле. Да будет святая помощь Его и дальше с вами. В добрый путь!

* * *

– Отец Феодосий, а кормить нас там будут?

Повозка, рано утром выехавшая из монастыря, неспешно продвигалась сквозь лесную чащу, влекомая рыжей крутобокой Красавкой.

В преддверии нового и неизведанного, что ждало их уже так скоро, мальчики из глухой деревушки обсуждали предстоящую жизнь, мечтали, как встретит их великая, славная на всю Россию Троице-Сергиева Лавра. Им не терпелось узнать все прямо сейчас, и они то и дело обращались с вопросами к сопровождавшим их монахам.

– А как же. Конечно, будут кормить, – обнадеживал Феодосий. – Отец Антоний уж обо всем договорился, как следует. И провиант на вас будут отпускать, и угол подыщут. Как же. Все как следует сделают. Ни в чем вам не будет обиды. Вы теперь, считай, царевы солдаты. На полном довольствии жить будете.

– Так ведь царь-то, бают, отрекся, – проговорил двенадцатилетний Иван, самый старший и самый серьезный из мальчиков.

– А ну цыц! – строго прикрикнул на него Арсений, суровый пожилой инок с длинной, почти до колен, серой от седины бородой. – Разговариваешь. Ты свое знай. А это дело не твоего ума.

Мальчики испуганно замолчали, в воздухе повисла тяжелая пауза. Чтобы разрядить обстановку, Феодосий проговорил:

– А ну-ка поторапливай, Кузьма. Время к вечеру, а мы еще и до Овражного не добрались. В лесу, что ли, ночевать прикажешь?

– Зачем в лесу? И вовсе не в лесу, – откликнулся Кузьма. – Еще версты две осталось до опушки, а там уж и Овражное близко. Ничего, поспеем.

– В Овражном, слыхать, тоже агитаторы засели, – вполголоса, будто про себя, говорил Арсений.

– А мы у кума моего укроемся, – бодро говорил Кузьма. – Заедем к нему на двор, да и вся недолга. Ворота запрем, и были таковы. И знать нас не знали, и видеть не видели. Кум у меня там живет, в Овражном. Прямо на окраине, почитай, возле леса. Попросимся, авось пустит переночевать. Он мужик ничего, правильный. Кум-то. Афанасьем кличут. А завтра утречком раненько снова в путь. Там уж большая дорога пойдет, прямиком до Смоленска. Ничего, справимся.


Едва Кузьма закончил свои бойкие речи, как путешественники услышали, что недалеко от них кто-то еще ведет оживленный разговор.

Все смолкли, тревожно переглядываясь друг с другом.

Кузьма, поддавшись общему настроению, в растерянности ослабил поводья, и лошадь пошла тише. А когда на лесной дороге показалось несколько человек с винтовками, и вовсе остановилась.

## Глава 3

Добравшись до Кащеева и разыскав интернат, Харитон скоро понял, что задача его оказалась сложнее, чем представлялось вначале.

«Благовест» – интернат для детей с врожденными аномалиями развития располагался на самой окраине города и стоял практически в лесной чаще. Монастырь до разрушения тоже находился в лесу, это Харитону было известно. Но леса окружали Кащеев со всех сторон, и на то, что монастырь стоял именно в той части леса, где находится сейчас интернат, пока ничто не указывало.

Территорию интерната окружала кованая изгородь. В надежде отыскать следы давних разрушений, Харитон первым делом обследовал ее внешний периметр. Однако при обходе ему не попалось ничего, что указывало бы на находившееся здесь когда-то здание. Не встретились ему ни фундаментные основания, ни неожиданные провалы, намекающие на существование пещер.

Сделав круг и вернувшись на исходную позицию, Харитон отметил один-единственный положительный результат. Пробираясь сквозь лесные заросли, иногда подступавшие к изгороди почти вплотную, он обнаружил небольшую укромную полянку, куда можно было поставить машину. Свободная от растительности и незаметная с дороги, она могла послужить вполне приемлемым кратковременным убежищем для «Тойоты», да и для него самого.

«Навряд ли в этом городишке меня ждет пятизвездочный отель, – думал он, малым ходом пробираясь к полянке. – Изначально было понятно, что на «все включено» здесь рассчитывать не приходится, а вздремнуть полчасика прекрасно можно и в салоне. Зато объект будет рядом».

Оставив машину под деревьями, Харитон отправился на территорию интерната. Густо усаженная березами и елями, она напоминала большой парк и мало чем отличалась от окружавшего ее леса.

«Искать среди этого бурелома остатки каких-то монастырей, разрушенных сто лет назад, все равно что искать иголку в стоге сена, – хмурясь, размышлял диггер. – Может быть, на внутренней территории что-то окажется? Площадь обители, судя по описаниям, не так уж велика. Если этот интернат построен непосредственно на месте монастыря, как утверждает Зеленский, вполне возможно, что их внутренние дворы совпадают. А если так, остатки старых построек нужно искать на территории интерната, а не в лесу».

Пройдя вглубь по центральной аллее парка, Харитон увидел здание интерната. Архитектура его напоминала сталинские времена. Строение было настолько ветхим, что казалось, рухнет от первого же дуновения ветра.

Обследуя здание по периметру, Харитон обнаружил, что один из углов двухэтажного корпуса обрушен, и с усмешкой подумал, что буйные ветры, кажется, уже посещали эту укромную обитель.

До сих пор он не встретил ни одной живой души, а ему очень хотелось поговорить с кем-то, кто работает здесь давно и может рассказать о постройке больничного корпуса.

Уже направившись к входу в здание, чтобы расспросить кого-нибудь из персонала, Харитон неожиданно увидел идущего по аллее человека.

Приземистый мужичонка, лет шестидесяти на вид, деловито шагал к интернату, неся в руках длинную метлу и несколько лопат.

«Вот он, вестник добрый, – оживился Харитон, повернув навстречу мужичонке. – Вот кто мне обо всем расскажет».

Дедок с лопатами тоже заметил его и остановился, с любопытством оглядывая.

Сделав еще несколько шагов, Харитон широко улыбнулся:

– Здорово, отец!

– Здравствуй, коли не шутишь.

– Спешишь?

– Куда мне спешить? Я свое уж отбегал.

– Присядем? Разговор есть.

Среди деревьев в интернатском парке стояло несколько лавочек. Харитон вместе с новым знакомым устроились на одной из них. Диггер обдумывал вопросы, которые предстояло сейчас задать, и не замечал, что из-за забора сквозь густые ветви за ним неотрывно наблюдает пара внимательных глаз.

* * *

Эти глаза выглядывали из лесной чащи, еще когда черная «Тойота» только приближалась к интернату.

Небольшого роста мужчина, с полудня карауливший в зарослях, очень оживился, увидев, что возле кованых ворот, ведущих на территорию, притормозил джип с московскими номерами.

Несмотря на маленький рост, мужчина не производил впечатления слабого и беззащитного. Крепко сбитое мускулистое тело, тяжелый подбородок и упрямый взгляд из-под нависших бровей ясно показывали, что ссор с этим человеком лучше не затевать.

Когда Харитон вышел из машины и пешком двинулся в обход изгороди, тайный наблюдатель удвоил внимание, буквально впившись глазами в лицо диггера, но следом за ним не пошел.

Дождавшись возвращения Харитона, мужчина увидел, что тот снова садится за руль и едет прямо в лесную чащу. Удивленный, он стал пробираться следом за медленно удалявшейся «Тойотой», и вскоре недоумения его разрешились.

Увидев, что Харитон паркуется на укромной полянке, он понял, что тот просто хочет убрать с видного места машину, несомненно, намереваясь оставить ее здесь надолго.

Продолжая слежку, мужчина вскоре заметил, что диггер встретил кого-то в интернатском парке и завел разговор. Когда собеседники сели на лавочку, он занял наблюдательный пост позади них в лесных зарослях. Отсюда не было слышно, о чем идет беседа, но зато открывался отличный обзор, и мужчину это, по-видимому, вполне устраивало.

* * *

– И как оно бабахнуло! Как полыхнуло! Аж вся поляна у нас тут светом осветилась.

Мужичок, которого встретил Харитон во дворе интерната, оказался общительным и словоохотливым.

Разговорившись с ним, диггер вскоре выяснил, что это местный сторож и работает он здесь «почитай, спокон веку».

Чтобы как-то перейти к теме строительства и подземных коммуникаций, Харитон поинтересовался, отчего обрушился угол здания. Этим простым вопросом он вызвал у сторожа целую бурю эмоций, казалось, тот только и ждал возможности поговорить о наболевшем.

Выяснилось, что денег на содержание интерната выделяют мало, а руководство ворует, что здание дышит на ладан, ремонт делать не на что, что «на взятки комиссиям всяким» деньги находят, а на то, чтобы содержать в приличном состоянии коммуникации, средств не хватает.

Результатом всего этого, по словам сторожа, и явилась недавняя катастрофа. Крайне изношенное газовое оборудование в какой-то момент не выдержало нагрузок, и на первом этаже произошел взрыв.

– Хорошо еще, что ночью, – рассказывал сторож. – Оно ж на кухне рвануло, ночью там никого нет. Все повскакали сонные: куда, чего? Никто не понимает. Потом уж, как разобрались, выяснили. А комиссия побыла да уехала. Это, говорят, оплошность, человеческий фактор. Мы, говорят, ремонт сделаем, все наладим. Лучше прежнего будет. А когда они его сделают? Сколько уж разговору идет про этот дом. И в газеты писали, и делегации разные к нам приезжали. Все говорят, что не дело детей, да еще больных, в таком здании держать. А в результате – пшик. Поговорят-поговорят, да и забудут.

– А раньше что в этом здании было? – Харитон пытался вывести разговор на интересующую его тему.

– Раньше-то? Раньше тут вроде как санаторий был. Партийцы всякие отдыхали. А что, тут хорошо, тихо. Природа, опять же, воздух свежий. Вот они и приезжали сюда. Даже из Смоленска деятели бывали. А потом вот этот инвалидный дом поселили. Хуже, видать, ничего не нашли. Вот и маемся теперь.

– А вы не знаете… простите, я не спросил – как имя-отчество ваше?

– Мое-то? Кузьмич, – просто ответил сторож. – Иван Кузьмич. В нашем роду всех так кличут. Или Иван Кузьмич, или Кузьма Иваныч. По деду, то есть, старший сын называется. Спокон веку так уж ведется в роду-то у нас. Других и имен нет.

– Понятно. А вы, случайно, не в курсе, Иван Кузьмич, что здесь до санатория было? Раньше, еще до советской власти?

– Раньше-то? Да говорят, церковь какая-то была. Монастырь ли. Точно не скажу. А тебе зачем?

– Мне?.. – смутился Харитон, не подготовившийся заранее к такому вопросу. – Я… историю края изучаю. Церкви разные старинные, монастыри. Вот и хотел узнать.

– А-а. Что ж, наука – дело хорошее. Только тут, мил человек, я тебе не помощник. Не знаю я.

– А что, катастрофа эта сильно здание повредила? – снова обратился к первоначальной теме Харитон. – Или только стена обвалилась?

– Куда тебе – только стена! Оно, почитай, до корня все разметало. Мало, что на первом этаже все полы вышибло, так еще и подвал повредило. Он, котел-то, на полу ведь стоял. Который взорвался-то. Вот полы больше всего и пострадали. И на первом этаже, и в подвале даже. Всю штукатурку разметало. Ан оно и вышло, что правду говорят – нет худа без добра. Хотя и вреда этот взрыв наделал, но и польза от него оказалась.

– В самом деле? Это какая же? – удивленно спросил Харитон.

– А такая. Там у нас в подвале-то этой канализации было – хоть уток разводи. Почитай, круглый год стояло болото. Трубы-то худые, а чинить не на что. Это уж как водится. А тут, когда пол разбило, спустился я на следующий день, глядь – а воды-то и нет. Вся ушла.

– Куда же она делась?

– А кто ж ее знает? Под землю. Так что теперь в подвале у нас сухо и хорошо. И вони никакой нет, и…

– Иван Кузьмич! – донесся со стороны двухэтажного здания строгий женский голос. – Где запропастился? У меня люди лопаты ждут. Или ночью им работать прикажешь?

– Начальство, – проговорил Кузьмич, многозначительно кивнув в сторону интерната. – Пойду, а то ругаться будет заведующая-то. Бывай, парень.


Последнее замечание сторожа очень заинтересовало Харитона и, глядя ему вслед, он размышлял о том, куда могла уйти вода из подвала.

«Ясно, что в какую-то подземную полость. С другой стороны, последний тектонический разлом произошел здесь, наверное, еще при сотворении мира. Значит, вполне может оказаться, что полость эта – рукотворная. Хм! А не зайти ли мне ненадолго в этот подвал? Теперь там, говорят, сухо».

Поднявшись со скамейки, Харитон направился к обрушенной части здания.

Стены его были выложены из кирпича, но потолочные перекрытия держались на деревянных балках. Прямо под крышей элементы конструкции полностью были из дерева, но на этажах, где потолок одновременно являлся и полом, пространство между деревянными балками заливали бетоном.

Взрыв разворотил эти разнородные наслоения, и обломки толстых бетонных плит лежали теперь как попало, напоминая первородный хаос. Несомненно, эти куски имели солидный вес, и было неудивительно, что, падая с высоты, они разбили пол в подвальном помещении.

После взрыва, «разметавшего все до корня», пробраться в подвал из разрушенной угловой комнаты первого этажа не составляло никакого труда.

Спустившись, Харитон обнаружил в углу, прямо под проломом, большую кучу разнородного строительного мусора. Отбросив несколько бетонных кусков и разбитых кирпичей, он увидел участок очень влажного грунта, за которым открывалось непроницаемо-черное пространство, в данный момент прикрытое сверху солидным обломком бетонного пола.

«Очень интересно, – внимательно вглядываясь в бездонную черноту, думал Харитон. – То есть просто чрезвычайно».

Вновь выбравшись на свежий воздух, он пошел обратно к машине, уже имея в голове четкий план действий.

* * *

На следующий день в четвертом часу утра Харитон, захватив необходимое снаряжение, проник знакомым путем в подвал. Там он принялся разбирать обломки конструкций, завалившие пробитое в полу отверстие, стремясь увеличить его так, чтобы можно было пролезть.

Вытаскивая или отдвигая куски наваленной как попало кучи, он не задумывался о том, что эти маневры уменьшают ее общую устойчивость. Только заметив, что несколько громоздких плит, лишенных подпорок из более мелких обломков, держатся сейчас практически «на честном слове», Харитон понял, что слишком увлекся.

«Залаз уже нормальный, – решил он, осматривая результаты своих трудов. – Спущусь, гляну одним глазком и сразу обратно. Много времени не займет. Оно или не оно – сразу будет понятно. Если это – те самые пещеры, плиты потом можно будет укрепить понадежнее, да и спускаться себе спокойно хоть по десять раз в день. А если все это пустой номер и там внизу просто колодец канализационный, тогда и время терять незачем. Тогда нужно будет поискать в другом месте, а плиты эти пускай себе падают как хотят».

Харитон закрепил веревку, свободный конец ее опустил в темное отверстие. Туда же, вслед за ней он направил и свет фонаря, но ничего интересного не увидел. Лишь глубоко внизу зеркально отсвечивала неподвижная водная гладь.

Погасив ручной фонарь и оставив включенным только фонарь на каске, Харитон стал осторожно спускаться вниз.

Ему удалось пролезть в отверстие. Повиснув над водой, он осмотрелся.

Прямо перед глазами находилась стена из тесаного камня, явно очень солидного возраста. Сверху на нее опиралась крайняя часть современной железобетонной фундаментной конструкции, поддерживающей одну из стен интерната.

Посмотрев вниз, Харитон вспомнил рассказ об ушедших под землю канализационных стоках и приготовился как минимум по колено увязнуть в пахучей жидкости. Но еще немного спустившись по веревке и осторожно ступая на глянцевитую водную поверхность носками кроссовок, он с удивлением обнаружил, что твердое дно находится очень близко. Глубина воды составляла не больше пяти сантиметров, и, припомнив, что под землю ушли стоки, топившие весь подвал, Харитон понял, что растеклась она на очень приличной площади.

«Пожалуй, на канализационный колодец это не похоже», – думал он, отпустив веревку и осматриваясь.

Место, где он сейчас находился, выглядело как подземный тоннель, с одной стороны доверху засыпанный землей. Грунтовая насыпь, образовавшая этот тупик, частично заходила под подвальные помещения интерната. Намокшая и размытая в результате недавней «катастрофы», она просела, открыв доступ в тоннель сначала водным массам, а затем и Харитону.

По сторонам земляной вал ограничивали массивные стены из тесаного камня, а в самом низу, скрытые частично водой, частично грунтом, из-под него выступали края каменных ступеней, выходивших прямо из глухой земляной стены.

«Вход в подземелье, – думал Харитон, глядя на остатки засыпанной лестницы, уводившей в глубокую тайну. – Ясно, что не сама по себе она нападала сюда, эта земля. Наверняка кто-то хотел перекрыть доступ в тоннель, сделать так, чтобы даже предположений не возникло о том, что он может здесь находиться. И похоже, это удалось. Ставлю сто против одного, что о нем не знали, когда строили интернат».

Высота подземного коридора составляла около трех метров, а ширина – около двух. Каменными его стены были только в самом начале. Метра через три от засыпанного землей тупика, находившегося прямо под нависшим сверху бетонным фундаментом, тесаный камень сменяла темно-коричневая, будто выкрашенная суриком, поверхность.

«…своды и стены просто обжигали, как обжигают кирпич», – всплыли в памяти Харитона слова Зеленского, рассказывавшего ему о пещерах, где погребали умерших монахов.

«А ведь я, кажется, попал, – думал диггер, проводя ладонью по шероховатой, твердой как камень стене и все еще не решаясь верить. – С первого выстрела. Прямо в десятку. Ай да Харик!»

Вдохновленный и исполненный энтузиазма, он сделал несколько шагов вперед по неглубокой луже и вдруг услышал позади себя непонятный шум.

Обернувшись, Харитон увидел падающие сверху влажные земляные «кляксы» и, направив луч фонаря на отверстие в потолке пещеры, через которое он проник сюда, никакого отверстия не обнаружил.

Узкий лаз был непроницаемо и надежно перекрыт теми самыми громоздкими кусками бетона, которые, не сумев сдвинуть в одиночку, Харитон оставил по краям и которые, по его мнению, должны были продержаться на месте как минимум несколько часов.

Некоторое время Харитон бездумно смотрел на нагромождение неподъемных обломков у себя над головой. Потом думы хлынули неудержимым потоком, будто прорвали в голове плотину.

– Черт, ну я и попал!

Однако стоять на месте и расстраиваться было нельзя.

Глиняный коридор, несомненно, был очень длинным, и сейчас Харитон находился в самом его начале. Никто не мог предсказать, какие еще сюрпризы преподнесет эта загадочная пещера. Направив луч фонаря в темную глубину подземного жерла, диггер двинулся навстречу неизведанному.

«Там, где я вошел, теперь точно не выйти, – размышлял он, от безнадежности постепенно переходя к осторожному оптимизму. – Посмотрим, что интересного в других местах. Может быть, в противоположном конце тоннеля есть выход? В крайнем случае буду выкапываться. – Он покосился на маленькую саперную лопатку, висевшую у пояса. – Этим-то совком? Да плюнуть раз. Не пройдет и полгода».

Харитон продвигался вперед. Довольно долго вокруг него ничего не менялось. Все так же тянулся ровный, не имеющий ответвлений тоннель, все такими же гладкими были обожженные глиняные стены, и ни крестики, ни какие-либо иные «наскальные рисунки» не указывали на то, что здесь могут быть замурованы останки почивших монахов.

Но вот коридор начал расширяться, и лужа под ногами Харитона стала заметно мелеть. Пройдя еще несколько шагов, он увидел по обе стороны от себя ряды нацарапанных на глине крестов. Кресты располагались очень низко, не больше тридцати сантиметров от пола и на расстоянии около двух метров друг от друга.

«Вот оно! – воспрял духом Харитон, увидев, что цель близка и от радости позабыв про заваленный лаз в пещеру. – Подземное захоронение и кресты – все в точности, как рассказывал Зеленский. И расстояние между двумя соседними приблизительно соответствует человеческому росту. Остается определить, под каким из них икона. Хотя на глаз это точно не удастся. Видеть сквозь стены я пока не умею. А жаль. Похоже, придется вскрывать все поочередно. Интересно, сколько их здесь?»

Харитон прошел еще немного вперед. То, что он вскоре увидел, резко охладило его пыл.

Ряды крестов тянулись на значительное расстояние, и через несколько метров от начала этой скорбной линии Харитон обнаружил, что захоронения вскрыты. Вместо аккуратных крестиков ряд продолжали углубления в стене с неровными, разломанными краями. Заглянув в одно из них, диггер обнаружил торчащие из рыжего грунта человеческие кости.

Кости и черепа в беспорядке валялись и на полу пещеры. Полузасыпанные извлеченной из ниш землей, они наглядно показывали, что неизвестные, вторгшиеся в эту подземную усыпальницу, не особенно церемонились с умершими.

«А вот это уже действительно интересно, – подумал Харитон, достав еще один фонарь и внимательно осматривая печальную картину. – Значит, еще как минимум один ход в пещеру все-таки имеется. И кто-то им, несомненно, воспользовался. Кто это был? И что они искали? Икону? Хм! А насчет аванса я, пожалуй, договорился не зря. По крайней мере, кресты эти точно можно уже не вскрывать».

Пройдя еще немного, Харитон увидел, что проломы закончились и дальше линию продолжает ряд аккуратных крестиков, нацарапанных на ровной глиняной стене.

«Если здесь искали икону, ее, похоже, нашли, – теряя остатки энтузиазма, думал диггер. – Странно только, что искать начали с середины. Может, у них были какие-то более точные ориентиры?»

Тем временем ряды нацарапанных на стенах крестиков закончились, и пещера снова стала сужаться. Диггер подумал, что дальше, так же как и в начале, на многие метры вперед потянется однообразный ровный коридор, но тут слева от себя он увидел ответвление.

Харитон решил, что подземный ход раздваивается, но, осветив пространство за поворотом, увидел, что это не тоннель, а просторная ниша.

Перед ним было помещение, похожее на пустую комнату. В центре нее находилось возвышение, сделанное из той же глины, – широкий прямоугольный столб со скошенным верхом. Прямо напротив этого столба, на высоте около полутора метров, диггер увидел еще один пролом в стене.

«Вот оно что! – осенила его очередная догадка. – Вот почему они не стали вскрывать остальные кресты. Обнаружили комнатку. А что, все логично. Это ведь монастырь, здесь молятся. В том числе и об усопших. Так почему бы не сделать комнату для молений прямо в усыпальнице? Вот здесь, на этом столбике, очень удобно разложить Псалтирь или еще что-нибудь в этом роде. А повреждение в стене прямо напротив, да еще так высоко – что это, как не замурованная в стену икона? Гораздо естественнее спрятать ее там, где обычно молились, а не в ряду мертвых тел. Правда, один-единственный крестик на стене – деталь очень приметная и может навести на ненужные догадки. Но ведь они перекрыли вход в тоннель. Наверное, думали, что не в меру догадливые никогда сюда не проникнут».

Внимательно осмотрев разлом в стене, Харитон выяснил, что он неглубокий и там нет ни человеческих останков, ни каких-либо иных посторонних предметов.

Это окончательно убедило диггера в том, что приехал он зря, и лишило последних надежд раздобыть икону, которую, несомненно, кто-то уже забрал из пещеры.

Неудача с поисками, которые закончились, даже как следует не начавшись, расстроила Харитона едва ли не больше, чем обвал бетонных плит, перекрывший ему выход из подземелья. Огорченный и унылый, он покинул подземную комнату.

Оставалось найти ход, которым проникли сюда его более счастливые предшественники, и, выбравшись на поверхность, возвратиться в Москву.

«Бедный пан, – с горькой иронией думал Харитон. – Не видать ему новой голограммы».

Прямо за роковой комнатой, отнявшей надежды, подземный коридор делал небольшой поворот. Направив туда луч света, диггер столкнулся с новым сюрпризом, который приготовила для него непредсказуемая пещера.

За поворотом, буквально в двух шагах от комнаты, он вновь увидел рассыпанный на полу грунт, но не рыжего, а обычного, черного цвета.

Подняв голову, Харитон понял, откуда взялась эта земля и как проникли в пещеру люди, побывавшие здесь до него.

Глиняный «потолок» за поворотом пещеры, совсем рядом с маленькой комнатой, был как бы пробит насквозь острым орудием. Отверстие, в целом достаточно большое, было настолько заплетено корнями, что в него почти не проникали лучи летнего солнца, стоявшего сейчас в зените.

Размышляя о том, что за люди могли сделать это отверстие и как они догадались, что делать его нужно именно здесь, Харитон понял, что узнать это он сможет, только выбравшись на поверхность.

Сняв с себя снаряжение, большая часть которого крепилась на теле, чтобы оставались свободными руки, он уцепился за корни, свисавшие внутрь пещеры, и, подтянувшись на руках, высунулся наружу.

Увидев над головой едва проглядывающее сквозь густую листву небо, Харитон понял, что он в лесу. Но в непосредственной близости от окошечка, из которого он сейчас выглядывал, почему-то не было ни деревьев, ни даже травы, а был лишь тот самый черный грунт, который осыпался в пещеру. Еще немного подтянувшись на руках, он выбрался на поверхность и сразу понял, почему вокруг лаза не было растительности.

Поднявшись наверх, он с удивлением обнаружил, что оказался в самом низу и стоит сейчас на дне глубокой ямы. Яма эта была совсем не похожа на рукотворную. Скорее, она напоминала воронку от взрыва, причем довольно свежую.

Заинтересованный этим обстоятельством, Харитон вылез из ямы и осмотрелся.

Вокруг него стеной стоял лес, такой же густой и старый, как тот, что окружал интернат. Но имелось и отличие. Пространство между деревьями далеко вокруг было покрыто полуразрушенными подземными сооружениями, по виду напоминавшими укрепления времен Великой Отечественной войны.

Харитон знал, что под Смоленском шли жестокие бои и действовало множество партизанских отрядов. По-видимому, один из них и располагался некогда в этой глуши.

Склады и секретные хранилища партизанских баз до сих пор еще таили в себе самые неожиданные сюрпризы, и это привлекало черных копателей.

Вот и сейчас, проходя между разрушенными коммуникациями, Харитон находил следы свежих раскопок.

«Оружие искали, – думал он, осматриваясь вокруг. – И по-видимому, нашли. Воронка эта здесь получилась, скорее всего, нечаянно. Про то, что там, под землей, проходит тоннель, они и не подозревали, наверное. Просто гранаты сложили под деревцо, а они невзначай сдетонировали. Много ли надо, если им уж сто лет? Рванули – вышла ямка. В ямку заглянули, а там ход. Так и попали в пещеру. Ничего специально не узнавали и не разыскивали. Спонтанно вышло. Потеряли несколько старых гранат, а обрели древнюю икону, кстати сказать, немалой стоимости. Да, повезло кому-то».


Харитон шел между старых блиндажей и недавних раскопов, когда неожиданно понял, что не все свежевырытые ямы пусты. Невдалеке послышалась какая-то возня. Повернувшись на звук, Харитон заметил мелькнувшую над одной из ям лопату, выкинувшую наверх грунт.

Лопата исчезла, вместо нее показался высокий мускулистый парень. Он распрямился и стал с удовольствием потягиваться, по-видимому, утомившись от полусогнутого положения.

Заметив Харитона, парень застыл на месте, от неожиданности потеряв дар речи и удивленно уставившись на невесть откуда появившегося здесь незнакомца в шахтерской каске.

– Кабан! – позвал он. – А у нас гости.

Из соседней ямы показалась еще одна обнаженная по пояс фигура. Теперь на Харитона вопросительно смотрели уже четыре глаза.

– Опа! – меряя взглядом незваного пришлеца, проговорил Кабан. – Это кто же у нас такой тут нарисовался? Цивил или пришлый? Ты чьих будешь, мальчик?

– Глянь, он, похоже, из наших, – вместо Харитона ответил первый парень, указывая на каску.

– Нет, Леха, про наших ты мне не пой. Наши все с нами. А этот пришлый, чужой. Ты чего потерял здесь, брат? – вылезая из ямы, снова обратился он к Харитону. – Ступай с миром. Если прямо сейчас отвалишь туда, откуда пришел, – не тронем. Мы добрые.

– Спасибо. Только не брат ты мне, и не тебе мне указывать. Хожу где хочу.

– Ба! Да у нас храбрец, Леха! На храбреца мы с тобой попали. Таких учить уму-разуму вдвойне приятно.

Говоря это, Кабан вплотную подошел к Харитону, а из-за спины его уже выдвигался тоже покинувший свое рабочее место Леха.

– Он, похоже, в хаботнике был, где из ямы залаз, – говорил он. – Видишь, коногон на башке.

– В хаботнике, говоришь? Так пускай туда и возвращается. В яму. А мальчик? Сам закинешься, или подтолкнуть? С пинком под зад оно лучше пойдет, – приступая все ближе, наседал Кабан.

– Ладно. Подтолкни. Только не поскользнись, когда замахиваться будешь. А то в свое же дерьмо мордой влетишь, отмываться замучишься.

– Чего?!

Кабан замахнулся, но Харитон перехватил его руку, одновременно ударив кулаком в солнечное сплетение. Противник скрючился и застонал. Ему на помощь подоспел верный Леха.

– Ах ты ж… – тоже замахиваясь, начал он, но удар ногой по брюшному прессу помешал ему договорить.

Тем временем Кабан, уже успевший прийти в себя, вновь пошел в атаку.

Не дожидаясь, когда тот замахнется, Харитон нанес мощный удар в челюсть и, уже по-настоящему разозлившись начал не глядя молотить кулаками.

Отдышавшийся Леха хотел было подключиться к процессу, но у него снова не вышло. Ненадолго отвлекшись от более мощного, а значит, более опасного Кабана, Харитон приложил Леху по коленным суставам. Взвыв от боли, тот упал на траву.

– Серый! Мужики! Сюда! – во всю глотку заорал Леха, видя, что Кабану приходится совсем туго. – Наших бьют!

Через минуту, весь в синяках и с подбитым глазом, Кабан, скрючившись, упал рядом с Лехой на землю. Но из-за деревьев, от стоявших в неприметном месте двух «УАЗов» к поверженным бойцам уже шла подмога.

Их было еще человек пять, и Харитон понял, что разговор будет серьезным.

* * *

Диггер сражался как лев, но противник превосходил числом. Через некоторое время, избив гостя до бесчувствия, копатели отнесли его к яме и сбросили обратно в пещеру, швырнув туда же и измятую каску.

– Слушай, Серый, – говорил, утирая кровоподтеки, неуемный Кабан, – давай забутовку сделаем. Чтоб эта падла никогда отсюда не вылезла. Ты глянь, он мне всю морду разбил. Сука.

– Забутовку, говоришь? – косо ухмыляясь, переспросил Серый, меньше всего пострадавший в драке. – А как?

– А вон, видишь, дерево растет? Прямо над залазом. Под корни пару гранат положить – оно свалится и корневищем аккурат дырку эту, как пробкой, заткнет.

– Думаешь?

– Зуб даю. Не пожалей боеприпаса для друга, у нас же есть там. Надо наказать школьника.

– Ладно, давай попробуем.

Среди трофеев черных копателей боеспособных гранат было достаточно. Заложив несколько штук возле ствола огромного дерева, корни которого свисали в пещеру, Серый взял в руки еще одну.

– Эх, не подумал я! Надо было просто парочку в дырку закинуть, да и дело с концом, – ухмыльнулся Кабан.

– Ладно тебе, – в тон ему отвечал Серый. – Не нужно быть таким кровожадным. Пошла родимая! – широко размахнувшись, проговорил он.

Перелетев яму, граната упала рядом с деревом. Раздавшийся взрыв заставил сдетонировать все остальные лимонки.

Инстинктивно закрываясь руками от земляных брызг, черные копатели наблюдали, как огромное дерево с шумом и треском повалилось вперед, образовав стволом подобие моста над воронкой, а корневищем плотно закупорив ход в пещеру, где без сознания лежал Харитон.

– Теперь надежно, – с удовлетворением осматривая обновленный лесной пейзаж, проговорил Кабан. – Айда, ребята. Пора делом заняться. И так провозились здесь.

Отплевываясь и потирая ушибленные места, ватага медленно поплелась к старым блиндажам.

– А что там, в этом хаботнике? Ты знаешь? – спросил Серого слегка прихрамывающий Леха. – Я ни разу не был.

– Да ничего, просто пещера, – ответил тот. – Коридор, крестики какие-то на стенах. Мы с ребятами раздолбали несколько штук для интереса. Думали, может, клад найдем. Историчка все-таки, мало ли. Пещера-то древняя. Но ничего не нашли. Черепа да кости. Этого добра и без того здесь навалом.

– Тоже с войны, что ли?

– Да нет. На военную не похоже. Говорю тебе – древняя. Старая пещера, прошлого века еще. Или позапрошлого. Может, это какое-то кладбище специальное было. Не знаю. Там вдоль коридора на стенах много крестов и подо всеми кости. По крайней мере, под теми, которые мы с ребятами вскрыли. Еще комнатка отдельная, там тоже крестик. Был. Он один был и повыше, чем те, что на стенах. Мы было обрадовались, думали, здесь-то уж точно что-то стоящее спрятано. А там под ним вообще ничего не оказалось. Пустота. Даже костей не было. В общем, так себе пещерка, ничего интересного.

## Глава 4

Несколько человек с винтовками, появившиеся на лесной дороге, медленно подходили к телеге, с интересом, будто диковинку, рассматривая сидящих в ней детей и монахов.

– Здорово, отец! Куда путь держишь? – улыбаясь, обратился один из них к Кузьме.

– Кто? Мы-то? – в волнении зачастил Кузьма, не зная, куда девать трясущиеся от страха руки. – Мы того… едем мы. Тут. Вот.

– Оставь ты его, товарищ Воронин, – заговорил другой, высокий, светловолосый, одетый в потертую кожаную куртку. – Тут у нас фигуры покрасивше имеются. В Бога веруешь, дядя? – слегка наклонившись, дыхнул он перегаром в самое лицо Феодосию.

– А?.. – смутившись, не нашелся с ответом тот.

– Балда! – на весь лес гаркнул высокий, вызвав у своих спутников приступ неудержимого хохота. – Али ты глухой, дядя? Или не знаешь, как нужно отвечать, когда тебя революционная власть спрашивает? Так мы живо выучим. А ну-ка, прими его, товарищ Колпаков. Ишь, расселся, гнида. Мы тут стоим перед ним, а он развалился как барин. С барами нынче разговор короткий.

Говоря это, человек в кожанке схватил тщедушного Феодосия за шиворот и с силой толкнул прямо в руки приземистому плотному мужику, у которого на винтовке поблескивал примкнутый штык.

– Получи, товарищ Колпаков. Твоя добыча будет.

– Эй ты! – вступился Арсений. – Чего руки распускаешь? А ну, не озоруй!

– Чего-чего? – прищурился высокий. – А ты кто таков, чтобы мне указывать? Я – революционной власти представитель. У меня все полномочия. Я тебя хоть сейчас в расход пустить могу, контру поганую. У меня на таких, как ты, указ специальный. Слыхал? По законам революции – к стенке.

Выкрикивая свои угрозы, высокий все больше распалялся, серые глаза его становились злобными и безумными.

– А ну кажи, чего везешь! Живо! Обыщи его, товарищ Колосов, – приказал он, прикладом сталкивая с телеги и Арсения. – Как пить дать деньги припрятал, крыса церковная. У меня нюх на таких. А вы чего вылупились, семя поповское? – продолжил высокий, обращаясь к детям.

Сбившись в кучу на самом краю телеги, они испуганно наблюдали за происходящим.

– Не замай их, товарищ Раскатов, – вступился один из отряда. – Не видишь – сопливые совсем. Что с них?

– Сопливые, говоришь? – растягивая губы в злой усмешке, отвечал Раскатов. – А и хорошо, что сопливые. В зародыше поповское семя душить надо.

Между тем Колосов, обыскав Арсения и не найдя ничего ценного, начал копаться в соломе, устилавшей дно телеги.

– Вона! Гляди-кось, сколько тут всякого у них! – с довольной улыбкой воскликнул он, обнаружив кульки и свертки, собранные в дорогу монахами. – Глянь-кось, товарищ Раскатов. И провианту тут, и добра всякого…

– Ты деньги, деньги ищи. Ну-ка дай, я сам гляну.

Человек в кожанке встал рядом с Колосовым и начал небрежно разбрасывать свертки с провизией.

Отшвырнув очередной кулек, он увидел торчащий из соломы ствол ружья, да так и застыл на месте с протянутой рукой.

– Ах ты контра… – медленно проговорил он, поворачиваясь к Арсению. Лицо его, и без того красное от алкоголя, еще больше налилось кровью, багровея от ярости. – Диверсию затеваешь? Да я тебя…

Раскатов вскинул винтовку, целясь в Арсения, но на выручку поспешил Феодосий. Вырвавшись из рук Колпакова, он бросился к Раскатову в намерении то ли ударить, то ли толкнуть его, но тот, услышав шум, развернулся. В своем порыве Феодосий грудью налетел на ствол обращенной к нему винтовки, как на кинжал.

– Бегите, ребята! В лес! – закричал Арсений, пытаясь заслонить собой сидевших в телеге мальчиков.

Но те застыли, завороженно уставившись на винтовку, ткнувшуюся в грудь Феодосия, не в силах пошевелиться от страха.

А революционный отряд уже выполнял свою привычную работу.

Опрокинутый навзничь выстрелом в упор, устремил застывший взгляд в небо Феодосий, тяжело опустился, пал на колени пронзенный штыком Арсений, и двенадцатилетний Иван, храбро бросившийся на защиту, лег рядом, остановленный пулей.

Семилетний Коля, самый младший из мальчиков, уткнул мокрое от слез лицо в плечо сидевшего рядом десятилетнего Тихона, и два щуплых тельца, тесно прижатых друг к другу, пробил насквозь еще один меткий выстрел.

Фыркнула, шарахнулась лошадь, испуганная резкими звуками, но, пройдя несколько шагов, вновь встала, по привычке дожидаясь команды человека.

Но человек был сейчас очень занят.

Власий, Захар и Федор, опомнившись, выскочили из телеги, но умелые охотники, увидев, что добыча хочет уйти прямо из рук, рассредоточились, чтобы попасть в цель с первого выстрела.

– Готов! – опуская винтовку, проговорил Воронин, видя, как упал на землю, будто споткнувшись на бегу, Федор, последний из остававшихся в живых мальчишек.

С сознанием выполненного долга бандиты оглядели заваленную трупами дорогу, лица их не выражали ничего, кроме удовлетворения от хорошо сделанной работы.

– Совсем распустилась деревня без хозяйской руки, – сплевывая и вешая на плечо винтовку, сказал Раскатов. – Но ничего, всех уму-разуму выучим. По струнке будут ходить, как шелковые. Айда домой, парни, стемнеет скоро. Двигай, товарищ Колосов, хватит тебе в этой телеге ковыряться. Ничего там интересного нет.

– А где этот, на вожжах-то у них сидел, мужик? – оглядываясь вокруг, удивился Колпаков. – Неужели утек?

– Эх, черт! И правда сбежал, гад, – с досадой проговорил Раскатов. – Но ничего, мы его сейчас…

– Да ладно, товарищ Раскатов, чего в ночь по бурелому шастать? После найдем, никуда он от нас не денется. Здешний он, кащеевский. Кузьмой кличут.

– Здешний, говоришь? – пытливо прищурился Раскатов, глядя в лицо невысокому темноволосому мужику в стеганой душегрейке. – Ну смотри, Стригун. Ты у нас местный, тебе и карты в руки. Поверю. Только если уж ошибешься, тогда не серчай. Самому ответ держать придется.

– Да что вы, товарищ Раскатов? Али я когда врал? – в испуге округлив глаза, стал уверять Стригун. – Верно говорю, наш это, из Кащеевки мужик.

– Что еще за Кащеевка?

– Кащеевка-то? Да деревушка здесь, недалеко. Там и монастырь у них. Это из монастыря, поди, ехали. Кузьма-то, он при лошадях у них там состоит. Давно уж. Видать, в городе что-то занадобилось, вот и отправились.

– Только недалеко ушли, – ухмыльнувшись, чем-то очень довольный, проговорил Раскатов. – Надо будет обревизовать эту вашу Кащеевку. Там, похоже, очаг контрреволюции вызревает. Далеко это отсюда?

– Верст пятнадцать будет, – с готовностью отвечал Стригун.

– Ладно. Надо будет людей подыскать потверже да наведаться туда. Айда, ребята! Загулялись, пора и отдохнуть.


Валерий Раскатов был одним из тех самых столичных «гонцов», на которых в недавнем разговоре жаловался Антонию отец Василий.

Приехав из Петрограда в Смоленск, Раскатов в отношении «сомневающихся» и «неблагонадежных» проявил такую беспощадную жестокость, что сразу зарекомендовал себя как истинный революционер. Уверившись в его преданности и выдающихся способностях, партийное руководство предоставило ему максимум самостоятельности, поручив насаждать революционные идеи в близлежащих деревнях.

Взяв с собой еще несколько надежных товарищей, Раскатов прибыл в Овражное и при помощи сочувствующих из местных начал проводить рейды по окрестностям в поисках очагов контрреволюции. Результаты рейдов не были особенно блестящими – денег у жителей глухих деревушек было немного. Но небогатый денежный улов Раскатов с лихвой возмещал жестокостью расправ, без рассуждения расстреливая и калеча всякого, кто попадал ему под горячую руку.

* * *

– Батюшки!.. Батюшки, да что ж это… Что ж это, батюшки! Батюшки мои…

Когда революционный отряд скрылся за поворотом лесной дороги, когда смолкли звуки шагов и голоса, из лесной чащи, боязливо оглядываясь, появился Кузьма.

То, что он увидел, сначала вызвало недоумение и непонимание. Но уже через минуту сами собой потоком потекли из глаз слезы, он заметался как безумный, перебегая от тела к телу, наклоняясь, всматриваясь в лица и приговаривая:

– Батюшки… Батюшки мои.

Послушная Красавка так же спокойно стояла на дороге. Кузьма, бережно поднимая тела убитых с залитой кровью травы, стал переносить их в телегу.

С трудом перевалив через край телеги дюжего Арсения, он по одному перенес почти невесомых мальчиков. Последним в телегу лег щуплый Феодосий, у которого из разорванной на груди мантии виднелся простреленный насквозь образ «Умиление» и выглядывавший из-под него ярко-алый край рекомендательного письма.

Погрузив свою скорбную поклажу, Кузьма развернул лошадь и при свете полной луны тронулся в обратный путь.

– Вот и не пришлось нам к Афанасию заехать на ночлег.

Поздней ночью, оставив телегу со страшным грузом за воротами монастыря, Кузьма тихонько постучался в келью настоятеля, чтобы сообщить трагическую весть и посоветоваться, что делать дальше.

Услышав, что произошло на дороге, Антоний изменился в лице, казалось, постарев в одночасье на десять лет.

– Моя вина, – глядя в неведомую точку в пространстве, проговорил он. – Не должен был посылать. Нельзя было. Моя вина.

– Что же делать-то нам теперь, отец Антоний?

– А ничего, Кузьма Иваныч. Нечего больше нам с тобой делать. Господь уж все сделал за нас. Братья наши погибли как мученики, сподобились венцов, чести высокой. А нам осталось только погребение им устроить подобающее, да и… да и самим готовиться.

– Что вы, отец Антоний! Куда готовиться? К чему? Хоть вы-то меня не пугайте.

– Да я не пугаю, Кузьма. Не пугаю. Ступай, приведи Красавку. А я скажу Аркадию, чтобы поднимал всех. Не время теперь спать. Нужно отпевание готовить.


Через полчаса все монастырское братство было уже на ногах. Тела убиенных положили в храме, и началась длинная скорбная служба.

А в келье Антония снова шел непростой разговор.

– Сказать Игнатию, чтобы готовил стену в пещерах? – спрашивал Аркадий, пожилой монах с белой бородой, неизменный помощник и правая рука Антония.

– Да, только… Мыслю, что неправильно будет их в общем ряду хоронить. Смерть эта особая. Мученическая.

– Дети…

– Да. Думаю, в молельне. Там нужно. Скажи Игнатию, чтобы напротив аналоя нишу сделал. Большую, чтобы на всех восьмерых хватило. Впрочем, мальчикам много ли надо… – Тут голос Антония пресекся, но через минуту он снова овладел собой. – Так вот. Скажи, чтобы делал поглубже. Чтобы впереди оставалось еще пространство. Место закрыть надо будет. Чтоб не узнали.

– Кто?

– А никто. Вообще никто чтоб не узнал. Кирпичами потом заложим и глиной замажем. Как будто просто стена. Крестик сверху поставим. Один. Чтоб только место указывал. А тела… Тела пусть спрятаны будут. Да. Так ему скажи. В молельне.

Весь день и всю ночь над расстрелянными читали молитвы. А глубоко под землей в пещерах три дюжих монаха неустанно трудились, выгребая рыжую землю из пролома в стене.

Маленькая подземная комната с аналоем посередине, на котором раскладывали во время молитв Псалтирь или Библию, пребывала сейчас в большом беспорядке. Одна из ее стен была до половины разрушена и, все глубже внедряясь в этот пролом и расширяя нишу, монахи рисковали до потолка засыпать землей небольшое помещение.

– Как пройдут-то? – озабоченно оглядываясь, спрашивал Макарий, молодой послушник, который только готовился к монашескому постригу.

– Ничего, пройдут, – отвечал ему Игнатий, издавна заведовавший всеми строительными работами в монастыре. – Вон туда, к стенке отгребем, и хорошо будет. Сразу место освободится. Встанут.