Серж Бэст
Я ПОЛЫНЬ НЕ САЖАЛ

ПРЕДИСЛОВИЕ

В многострадальной России, основательно обновлённой в 90-е годы, вновь налицо признаки нездоровья. Кислотная среда, образовавшаяся в результате непрекращающихся внутренних катаклизмов, изрядно подъедает все её органы. Мошенничество и воровство становятся почти нормой в жизни российского общества. Происходит резкое снижение нравственного и духовного уровней жизни её граждан. Повсеместно вызревают конфликты на национальной почве, давая сигнал обществу об угрозе ему гибельными последствиями. С этим жить нельзя, с этим нужно бороться – этот посыл входит всё чаще и чаще в умы многих россиян.

Лучшие умы России неустанно ищут национальную идею, вокруг которой можно было бы сплотить свой народ и победить бесовство, заполонившее сознание многих российских граждан. Но, как часто бывает, ищут не там, где надо, или не видят то, что уже найдено давным-давно.

«Человек начинается с детства», – говорил Сент Экзюпери. Растить и воспитывать, на зависть народам других стран, здоровое, высоконравственное поколение молодых людей – разве эта плохая идея для России? Или может быть эта идея не столь важна, когда речь идёт об основах безопасности страны? Вряд ли так стоит рассуждать. По глубокому убеждению Теодора Рузвельта, «воспитать человека интеллектуально, не воспитав его нравственно, – значит вырастить угрозу для общества». И это действительно так. Вопрос лишь в том, как родителям вырастить порядочного, высоконравственного молодого человека в кислотной среде российского социума, в котором посредством СМИ пропагандируются порок и разврат, где купаются в роскоши «нувориши», а власть порой находится в руках безнравственных и безответственных людей, несущих в себе угрозу целостности обществу?

Наша жизнь соткана из множества событий и тем самым представляет собой цветастое покрывало. Главным является то, как мы реагируем на эти события, как мы осуществляем то, что называется «собственной волей». Выбор, который мы делаем на крутых поворотах своей судьбы, делает нас теми, кто мы есть.

История семьи, описанная в романе, является крохотной частью истории бывшей, некогда мощной и угрожающе опасной для всей мировой цивилизации империи, коей являлась страна Советов на протяжении более семидесяти лет. Империи, как известно, не существует долго. Рано или поздно случается их крах.

В 90-е годы предыдущего столетия империя, именуемая Союз Советских Социалистических Республик, рухнула как глиняный колос, предоставив возможность этой семье, как и многим миллионам других семей, доказывать насколько она крепка духом, чтобы выжить в условиях развала и хаоса.

Все главные события, которые формируют судьбу героев романа, связаны с военной службой в пограничных войсках и жизнью на границе. Сюжетная линия романа во многом выстроена на эпизодах, действительно имевших место, что делает его, в определённом смысле, более интересным.

Серж БЭСТ

ПРОЛОГ

Посадил орхидею,
Но полыни я не сажал.

Бо Цзю И

Женщина-почтальон, в возрасте пятидесяти пяти лет, сухая на вид, с виноватым выражением на лице протягивает мне очередную повестку в суд.

– Вам снова повестка в суд! – негромко говорит она. И уже совсем смущаясь, спрашивает:

– Есть надежда, что Валерочку выпустят на свободу?

От этих слов пожилой женщины у меня по телу пробегают мурашки. Я ничего не говорю ей, потому как чувствую, что щемит сердце в груди. Поэтому спешно благодарю её за повестку и спешу к своей аптечке, чтобы принять таблетку валидола.

– Папа, тебе плохо? – заботливо спрашивает меня Элизабет – моя младшая дочь.

– Терпимо, – отвечаю ей.

За период пребывания моей старшей дочери Валерии под стражей, здоровье у меня основательно пошатнулось. Разыскиваю свои очки и принимаюсь читать повестку. Суд над Валерией состоится в конце месяца. Как много же ей ещё сидеть – более трёх недель.

Раздаётся звонок моего мобильника. Звонит Люсия, и первое о чём она спрашивает, была ли мне повестка в суд? Этим самым она подтверждает в очередной раз истину, что нет ничего на свете более чувствительного, чем сердце любящей матери. Исключительной способности своей жены предчувствовать события я уже не удивляюсь. За долгие годы совместной жизни примеров тому получено немало.

На последней встрече Валерия сказала, что невыносимо сильно тоскует по всем нам.

Тарум – её приёмный сын, и в его венах течёт горячая чеченская кровь. У себя на родине, пока были живы его родители, он носил имя Мурат. Идея дать ему зеркальное имя Тарум принадлежала ей. Несмотря на то, что она панически тревожилась за судьбу своего приёмного сына, который со своим дедом Маккхалом помог её мужу выжить, когда он сбежал из чеченского плена, она не хотела лишать его духовной частички, связывающей с малой родиной. Об этом, собственно, просил мужа и дед Маккхал, перед тем как отправить свою душу на небеса.

Когда и как все это началось? Для моей семьи мир раскололся надвое с вводом в декабре 1994 года российских подразделений военнослужащих федеральной группировки войск в Чечню для наведения там конституционного порядка.

Если бы кто-то раньше мне сказал, что война в Чечне коснётся всех нас, и главным образом моей старшей дочери Валерии, я бы никогда в это не поверил. Трудно поверить в то, что твоя дочь-красавица, которую ты лелеял и обожал, взращивал как дорогой сердцу цветок, станет вдруг на тропу войны беспощадным убийцей-мстителем и найдёт при этом в своём сердце утешение и оправдание себя.

Сегодня день её рождения. В этот день я, по обыкновению, рассматриваю пожелтевшие фографии в стареньком альбоме с бархатной синей обложкой, который подарил мне в канун предстоящего выпуска курсантов военного училища мой отец. Останавливаюсь на своей любимой фотографии, на ней запечатлена мой первенец – трёхгодовалая дочь, сидящая на горшке в зелёной пограничной фуражке.

Затем пересматриваю её свадебные московские фотографии. Красивая и, на первый взгляд, счастливая пара! Валерия – студентка юридического факультета Московского государственного университета, в её смеющихся и радостных глазах ничто не указывает на боль, которую ей ещё предстоит пережить. Алексей – выпускник Московского высшего пограничного училища КГБ СССР. Он крепкий и сильный парень. Из-под ворота его белой рубашки виднеется жетон, на котором выбиты цифры его личного номера…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
СТАНОВЛЕНИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ
ДЕТСТВО

Место рождения своё не выбираешь, это понятно всем. Выбрать можно только «смертушку», но не о ней пойдёт речь.

Родился я не в Ясной поляне и не на кожаном диване, как Лев Толстой. А родился я на топчане, укрытом пуховой периною, в избе-гармошке, стоявшей в центре маленькой деревушки, которая растеклась по лесному увалу избами и домами, рубленными в венец и лапу в стародавние и нынешние времена.

Деревушку эту обосновали в далёкой Сибири переселенцы из Белоруссии в конце 19 века. Строительство первых изб ими было закончено в зиму, аккурат в праздник Покрова Богородицы, поэтому и деревню назвали «Покровкой».

Моих пращуров называли «самоходами» и «чалдонами». Отец мой был «самоходом», а мать «чалдонкой». Родители отца появились в этих местах связи с проведением в России столыпинской реформы по переселению. Родители же матери были потомками первопроходцев Сибири. Чалдоны не любили самоходов, которые, в свою очередь, платили им тем же, называя их «чалдонами-желтопузами» из-за их пристрастия к обильному чаепитию. Однако, так или иначе, семья, в которой суждено мне было родиться, вопреки расхожему мнению, была создана по любви, и как это бывает в жизни, через девять месяцев на свет появился я. По счастливому стечению обстоятельств появился в качестве подарка своей матери к Международному женскому дню восьмого марта.

Имя себе я выбрал сам. Моя бабушка Саня, сидя у зыбки, перечисляла по памяти известные ей имена мальчиков, и я ей своим плачем дал знать, какое имя мне понравилось. Так, я стал Семёном.

С теплотой и обожанием вспоминаю свои детские годы, проведённые в деревне. Закрыв глаза, вижу свою бабулю, сидящую в горнице с веретеном у окна, и слышу её монотонное пение:

Ох, как на крыше верабей,
Да, он сидит чиликает,
Ох, майей мамки дома нема,
Не кава бояться…

И вслед за пропетым куплетом несётся её призывный возглас:

– Сёмка, вставай! Ходь (иди) ко мне на кухню, а то исть (кушать) мне одной морготно (скучно), да и табе (тебе) пора в школу тикать (идти).

Я встаю, иду за печку, бью ладошками по мокрому соску рукомойника и умываюсь. Выхожу с рушником в руках.

– Бабушка, ты чё (что) так говоришь? Учительница кажет (говорит), что из-за тебя, и я кажу неправильно.

– А пошто (почему) она скёт (стучит) ногами?

– Я ей прибаутку бабы Дуни казал.

– Кажи (расскажи) ее и мне.

– Слухай. В одной семье не любили сноху-чалдонку, – начинаю я. – Однажды тятька спрашивает своих дочек: «Кто набздел в хате?» А те ему отвечают: «Это сноха». – Так её же нет в хате? – А это её андарак (юбка) бздит.

Бабушка долго хохочет, потом называет меня почему-то «поташенком» и теребит мой чуб.

– Заес (заяц) упрел в чугунке, будешь его исть (кушать)?

– А откуда взялся у нас заес?

– Дед Яшка его вчерась (вчера) петлей словил.

– Не, я буду только калач и молоко.

Я быстро завтракаю, надеваю белую заячью шубку, валенки, шапку, перекидываю через плечо сшитую мне бабушкой холщевую сумку с букварём и тетрадками, беру в руку таз и выскакиваю на улицу. Выбегаю на берег реки, сажусь в таз и, крутясь волчком, съезжаю на лёд. Дальше карабкаюсь на противоположный берег, и я в школе.

Учусь я в первом классе понарошку. Бабушка договорилась с учительницей, чтобы та взяла меня в школу, потому как все мои друзья пошли в первый класс, а мне не хватило одного года. А уж на следующий год, когда мои родители закончат свою работу в сейсмологической партии и обоснуются в районном центре, то я пойду в первый класс со своими сверстниками.

Школа, в которой я учусь, четырёхлетка. Первый класс занимается в одной комнате с четвёртым, а второй с третьим. Меня уже дважды ставили в угол. Один раз за то, что на уроке рисования я подошёл к своему другу из четвёртого класса, у которого была контрольная работа по математике, а второй раз за рожицы, которые я ему строил.

На следующей неделе намечена свадьба моего дядьки Гришки. Деревня по этому случаю будет гулять несколько дней. Моей бабушке поручено сварить четыре фляги пива. Она варит его уже две недели, поэтому я, чтобы не мешать ей, живу у дедушки Якова и его снохи Марфы.

– Сёмка, ты поедешь со мной проверять петли на зайцев? – спрашивает меня с утра дед Яшка.

– Конечно, поеду, – отвечаю ему.

– Тогда собирайся. Твои валенки на печи.

– А на чём поедем?

– На рыжей кобыле. Запряжём её в сани и поедем…

Ставить петли на зайцев и силки на куропаток мы с дедом обычно ходим пешком в ближайшие колки. Зайцев и куропаток развелось ныне много и мы всегда с добычей. Но сегодня нам надо поймать больше обычного, потому как на носу свадьба Гришки, его младшего сына, и гостей будет много.

Мой отец называет деда Яшку ведуном-молитвенником, потому как он знает много лечебных молитв и оказывает помощь всем деревенским. Дед Яков-старовер, он поклоняется отцу небесному – богу Сварогу и каким-то другим богам, а не одному богу Христу, как другие селяне. Он молится им перед сном и утренней звездой. Моя бабушка боится деда Якова, хотя он ей ничего плохого не сделал. Она говорит, что он знается с упырями и лесными берегинями. Дед не любит, что бабушка сквернословит и шутливо пугает её порчей.

Я же деда считаю добрым волшебником. У него длинная седая борода, взгляд умный и проницательный. Он никогда не сквернословит, как это делают другие деревенские мужики, речь его спокойная, голос певучий.

Для своего колдовства дед Яшка собирает из семи родников, находящихся в излучинах реки, родниковую воду. Он набирает её в глиняные кринки (кувшины), затем смешивает и толчёт в ступе, чтобы она была истинно чистой и наполнена новой энергией. Когда она становится таковой, он расписывает её поверхность специальной палочкой – трезубом, вырезанной из священного дерева, которую называет «Яви-Нави-Прави».

Заговорив эту воду, он раздаёт селянам, но только тем, кто верит в её чудодейственную силу, а уж они добавляют её в свои домовые бочки. Сам дед Яшка использует её, когда лечит людей, которых укусили змеи в период сбора ими клюквы или брусники на болотах, а также от сглаза и напущенной на них порчи: заикания, недержания мочи, куриной слепоты и другой гадости.

Гадюк и прочих змей дед не боится. Он ловит их руками и затем удаляет из них яд. Носит он их для забавы на себе, под холщовой рубахой, и этим самым шокирует селян.

А ещё дед Яшка заготавливает в определённое время в лесу специальные чурбаки, освещает их своими молитвами и делает из них баклуши разных размеров, которые затем раздаёт мужикам, чтобы те вырезали из них игрушки и обереги для своих детей. Мне же он сделал двух коньков, которые будут оберегать меня всегда…

День выдаётся явно пригожий. Снег ослепительно блестит на солнце. В лесу тишина и покой. Зайчишка в это время отдыхает, забившись в коряги, после ночной кормёжки в осиннике.

Ехать нам предстоит немного, версты четыре. Рыжуха, молодая кобыла, резво бежит, таща небольшие аккуратные сани, сделанные дедом специально для охоты. Я гляжу на заснеженные поляны, перелески, овраги, меж которых, скрытая под толщей льда течёт речушка с кротким названием «Ик» и у меня радостно на душе. Я чувствую природную красоту окружающего меня мира. Мне не ведома другая красота, в сравнении с которой я до конца смог бы постичь эту, данную мне с рождения. В первозданности детского восприятия, красота родных мест предстаёт предо мной во всём своём великолепии, от неё в груди поднимается неописуемый восторг.

Я стою в санях, как и дед на коленях, держа в руках деревянный автомат с круглым магазином и звонкой металлической трещоткой, который изготовил мне отец в последний свой приезд домой.

Я усиленно верчу головой по сторонам в надежде, что увижу свой главный охотничий трофей – лису и поражу её метким выстрелом из своего автомата.

Выезжаем на поле, затем спускаемся в открытую луговину, снова поднимаемся в гору. Там, на горе, виднеется продолговатый колок, в котором мы поставили большую часть своих петель и капканов.

Выезжаем на гору… И тут я вижу, что вдали на опушке леса стоят пять больших собак. Но, что-то меня пугает. Нет, это не собаки, проносится в моем сознании. Это волки! Тяну деда за рукав тулупа.

– Деда, это волки?

Дед вместо ответа останавливает кобылу и с досадой протягивает:

– Вот незадача какая. Забодай вас всех казел (козёл). Повыбегали…

Рыжуха – кобыла молодая и трусливая. Она пятится назад и заступает за оглоблю. Дед дёргает вожжами, пытаясь развернуть её. Но Рыжуха не может перешагнуть назад оглоблю, от страха храпит и бьёт копытами.

– Сёмка, внучок, держи вожжи в натяг, – кричит мне дед, выскакивая из саней.

Волки быстро бегут к нам.

Дед невероятным усилием своих старческих рук насилу вталкивает Рыжуху в оглобли и падает в сани. Кобыла разворачивается и с места берёт в карьер.

Волки быстрыми скачками бегут к нам, наперерез саням. Мы успеваем проскочить. Они бегут позади саней, вытянувшись цепочкой. Впереди большими скачками отмахивает крупный, с оскалившейся пастью волк. Несомненно, это вожак. Уже метров пятнадцать отделяет его от наших саней.

– Сёмка, внучок, подлезай ко мне ближе, – подзывает меня дед.

Он прижимает меня к себе, не выпуская из рук вожжей, и принимается читать молитву:

Николай, угодник Божий, помощник Божий.
Ты и в поле, ты и в дороге, ты и на небесах.
Заступись и сохрани раба младого Семёна,
От зверя лесного, лютого…

Вожак обходит сани, примериваясь к Рыжухе. Он не рычит, не пугает, он просто смотрит на неё своими жёлтыми немигающими глазами.

Дед привстаёт и, держась левой рукой за укосину саней, хлещет вожака кнутом. Тот, лязгая зубами, прыгает в сторону, сбиваясь с бега… Сзади на него налетают другие волки. Вся стая кружится вокруг него. Он ощеривается, бьёт клыками одного, другого… И показав им свою силу и злость, снова, вырвавшись вперёд, легко догоняет наши сани.

Дед вновь привстаёт, хочет ещё раз огреть кнутом вожака, но тот отбегает от саней подальше. С другой стороны, обходит сани волчица, у неё разорвано ухо, но тот же, немигающий, жёлтый свет её голодных глаз.

– Сатанинское отродье! – ругается на неё дед.

Я высовываю голову из-за его спины – до деревни остается совсем немного, уже слышится лай деревенских собак.

Вожак выравнивается с Рыжухой и прыгает на неё. Рыжуха шарахается в сторону, в сугроб… Сани переворачиваются: оглобли сворачивают хомут, он захлестывает Рыжухе горло. Она хрипит и бьётся в оглоблях. Волчица, настигшая её, с другой стороны, прыгает на неё и впивается клыками вбок.

Мы с дедом вываливаемся под ноги отставшим трём волкам. Один из них с ходу впивается клыками в тулуп деда и тут же получает от него удар японским штыком в брюшину. Зверь кружится от боли на окровавленном снегу, жалостливо визжа. Два других на какое-то мгновение отскакивают от нас.

Я, воодушевлённый решительными действиями деда, принимаюсь крутить трещотку своего деревянного автомата, при этом кричу что-то несуразное. Я расстреливаю волков, представляя, что это фашисты, которые внезапно напали на нас.

Волки, заслышав неожиданный для себя металлический треск, трусливо поджимают хвосты, и, оставив нас, быстро бегут в сторону леса…

– Деда, миленький, мы победили фашистов? – плача навзрыд спрашиваю я его.

– Да, внучок. Мы их победили. Никола-угодник, твой заступник, не оставил нас в беде. Пойдём быстрее домой, мне нужно объяснить всё своим богам и просить их, чтобы они простили мне измену…

– Какую измену? – спрашиваю я.

Но мой вопрос тонет в безмолвии. Дед, молча, высвобождает из упряжки раненую кобылу, и мы идём к деревне, держа под уздцы перепуганное до смерти животное.

Вечером этого же дня дед Яшка неожиданно заболевает. Узнав об этом от своей бабушки, я спешу к нему.

Дед лежит в горнице на кровати, во всём чистом и белом.

– Деда, ты же не умрёшь? – заподозрив неладное, спрашиваю я его.

– На все воля божья, – отвечает он мне явно слабым голосом. – Сёмка, не забудь, что ты отныне должен почитать своего спасителя Николу-Чудотворца – он самый старший среди святых. Его я просил в своей молитве спасти нас от волков, так как он не только истребитель змей, но и волчий пастырь.

– Хорошо, я буду его почитать, – клятвенно обещаю я деду.

Утром следующего дня дед Яшка умирает. Свадьбу Григория переносят на осень.

Я долго горюю по своему любимому деду и этим пугаю свою бабушку, поэтому она, втайне от моих родителей, решает свезти меня в район и там крестить в небольшой церквушке.

У попа, окрестившего меня, я спрашиваю:

– Есть ли в церкви икона Николы-Чудотворца?

Он мне указывает на икону, стоящую рядом с иконой Бога Христа. Никола-Чудотворец мне нравится. У него такая же, как у моего деда, аккуратная белая борода, высокий лоб, выступающие скулы и подбородок, карие глаза и смуглая кожа.

– Расскажите мне о нём, – прошу я попа.

Поп улыбается мне и принимается рассказывать о Николе Чудотворце. Из его рассказа я узнаю, что это самый почитаемый святой и по значимости он приближается к почитанию самого Бога Христа. Ещё при жизни Никола в одном из своих морских путешествий воскресил моряка, сорвавшегося с корабельной оснастки в шторм и разбившегося насмерть.

– Никола Чудотворец спас меня и деда от волков, которые хотели нас разорвать. И ещё мой дед говорил, что он пастырь волков, и поэтому они послушались его, – доверительно сообщаю я ему.

По дороге обратно в деревню, у меня никак из головы не выходит рассказ попа о том, что Никола Чудотворец воскресил моряка. И уже вечером я интересуюсь у своей бабушки.

– А это правда, что Никола Чудотворец оживил умершего моряка?

– Правда, внучок!

– Тогда он может оживить и дедушку Яшку. Я попрошу его об этом.

Бабушка моя крепко задумывается, после чего молвит:

– Не надо его оживлять, он в раю, ему там сладко живётся. А ещё я боюсь живых мертвецов…

Свет, падающий от керосиновой лампы на её старческое лицо, причудливо отражается дрожащими тенями на стене и пугает меня.

– Я тоже их боюсь, – признаюсь я, и подсаживаюсь к бабушке поближе.

Она, почувствовав это, прижимает меня к себе со словами:

– Когда смерклось непотребно говорить о покойниках. Нехай (пусть) им будет гарно (спокойно).

– Нехай! – соглашаюсь я с нею…

ГЛАВА ВТОРАЯ
МЕСТЬ «ЧЕЧЕНАМ»

– Сэмэн, – слышу я вопль своего друга «Расы», с которым уже второй сезон подряд отдыхаю в пионерском лагере.

«Сэмэн» – это моё прозвище, а «Раса» – это прозвище моего азербайджанского друга Расима, с которым я учусь в одном классе, несмотря на то, что он старше меня на целый год. Раса отстал от учёбы по причине того, что в четвёртом классе в мушкетёрском бою потерял свой правый глаз. Его деревянная шпага не выдержала натиск шпаги противника, сделанной из металлического прута, и он получил жестокое увечье.

Отдыхать в пионерском лагере нам нравится: живём в палатках, кормят нас «от пуза», ходим в походы, ловим рыбу, играем в футбол. Ну, а так как мы уже восьмиклассники, то частенько поглядываем в сторону девчонок нашего отряда. Хотя, честно признаться, мне и Расе больше нравится пионервожатая Таня – студентка второго курса медицинского училища. Свой восторг её пышными формами мы всегда выражаем в период дневных купаний одним и тем же способом – подныриваем по очереди под неё и трогаем её за интимные места. Мы знаем, что Тане это нравится, и поэтому она не жалуется на наше поведение директору лагеря, как это делают другие пионервожатые. Хотя порой она ведёт себя довольно-таки смешно. В последний раз, когда я поднырнул под неё и залез к ней рукой в трусики, она заявила, что в обед не даст мне добавки компота. Своим заявлением она так сильно рассмешила меня, что я со смеху нахлебался изрядно воды и едва доплыл до берега.

– Что кричишь, Раса, как резанный? – спрашиваю я своего друга, высунув нос из отрядной палатки, в которой проходит турнир по шахматам с моим участием.

– Сёмка, твоего отца «чечены» (сленг) убили! – успокоив дыхание, выпаливает Расим. – Моя мамка видела собственными глазами, как два здоровых чечена напали на отца сзади и ударили его булыжником по голове. У него из пробитого черепа полилась кровь, а изо рта пошла пена…

От этих его слов у меня льют из глаз горькие слёзы, от которых вокруг всё меркнет. Как убили? У меня теперь что, не будет больше отца?

В полном отчаянии я бреду на берег реки, к большой раскидистой иве – любимому нашему с Расимом месту. Вслед за мной плетётся и мой верный друг Раса. Мы залазим с ним на дерево и устраиваемся в развалинах его кряжистого ствола.

– Я найду этих чеченов и тоже убью их, – решительно заявляю я. – У них на Кавказе есть обычай мстить своим кровным убийцам, так пусть знают, что отныне такой обычай есть и у нас. Я отомщу им по их законам гор и сделаю это сегодня.

Я спрыгиваю с дерева и направляюсь к реке в готовности переплыть её, несмотря на то, что я ещё никогда её не переплывал. Река, в наступивших сумерках, зловеще шумит своими быстрыми водами. Но мне не страшно. У меня есть цель и меня не остановить!

– Я иду с тобой! – слышу сзади голос Расима. – У нас в Азербайджане тоже мстят своим врагам. Я хочу отомстить чеченам за свой потерянный глаз.

– Они-то здесь причём? – удивлённо спрашиваю я.

– Я тебе раньше не говорил, но тот парень, который мне выколол глаз, был чеченом, – врёт он мне. – Но если бы твоего отца убили не чечены, а другие, я также бы мстил им за него вместе с тобой. Бандиты они есть бандиты, где бы они ни родились! – заключает Раса.

– Спасибо! – проглатываю я комок в горле, вызванный неожиданным признанием своего друга.

Знаю, что Раса сказал неправду. Парень, с которым он сражался на шпагах, такой же русский, как и я. Но для него это не имеет значения. В тот год, когда он потерял свой глаз, в нашем посёлке после просмотра фильма «Три мушкетёра» не было ни одного пацана, который ни ходил бы по улицам со шпагой в руках. Со шпагой ходил и я, но мне везло, у меня были лишь синяки и многочисленные царапины, которые я замазывал зелёнкой. Однажды моему отцу надоело видеть перед собой «зелёного человечка», и он сломал о своё колено мою шпагу. Потом случилась беда с моим другом Расой, и все родители, испугавшись за здоровье своих чад, «посадили их на цепь».

Мы подходим к реке и входим в неё, не снимая одежды. Отплыв несколько метров, я осознаю, что переплыть эту речку в одежде будет чрезвычайно трудно. Зная, что Раса плавает хуже меня, кричу ему:

– Раса, возвращайся назад, тебе не переплыть.

Но Раса молчит и яростно гребёт руками. С трудом доплываем с ним до середины реки.

– Давай не будем плыть против течения, иначе утонем, пусть лучше нас сносит, – кричу я ему, глотаю при этом воду и с трудом откашливаюсь.

Плыть становится всё труднее и труднее, руки и ноги деревенеют полностью. В голову лезет предательская мысль – утонем, не доплывём…

На наше счастье нас замечает рыбак, сидящий с удочкой на берегу, который, не раздумывая, входит в воду и вытаскивает нас на прибрежный песок, как мокрых котят, беспомощно барахтающихся в воде и готовых в любое мгновение уйти на дно реки.

Рыбак быстро разжигает костёр. Мы стягиваем с себя мокрую одежду и пытаемся выжать её своими окончательно ослабленными руками. Наш спаситель снимает с себя куртку и тельняшку и подаёт их нам.

– Наденьте эту одежду и садитесь ближе и костру!

Мы благодарим его и усаживаемся на бревно у костра.

– По какой причине сбежали из лагеря в самоход? – спрашивает он.

– У меня чечены убили отца, – отвечаю ему. Про свои намерения отомстить им я умалчиваю, так как с детства не приучен болтать языком лишнее.

– Не расстраивайся, парень, твой отец жив, он сейчас в больнице. Это я точно знаю, у меня там жена работает медсестрой.

На душе у меня сразу становится легче. Однако, несмотря на утешительную весть, полученную от рыбака, от мести чеченам, напавшим на моего отца, я не отказываюсь, и жду лишь, когда подсохнет моя одежда, чтобы начать их поиски. Одежда на удивление подсыхает быстро, также быстро закипает и вода в котелке для чая. Чай у рыбака с добавками лесных трав и листьев смородины. Такой всегда готовит мой отец, когда мы выезжаем с ним в поле, при этом листья душицы и жёлтые цветы зверобоя – обязательные его компоненты.

Рыбак достаёт из солдатского вещевого мешка кусок сала, ржаной хлеб, несколько солёных огурцов, режет всё это ножом на дне перевёрнутого ведра, на котором он сидел, и приглашает нас к импровизированному столу. Потом, словно спохватившись, снова ныряет в свой мешок и достаёт оттуда пол-литровую бутылку самогона, настоянного на кедровых орехах.

– Выпейте по одному глотку моей настойки, больше вам нельзя. Это для того чтобы вы не заболели.

– Фу, – морщусь я, проталкивая в себя эту противную жидкость, которая сразу же разливается теплом по всему телу.

У Расы получается немного лучше, ему весной прошлого года пришлось вкусить медицинский спирт, тогда он провалился в незамерзшую полынью на реке.

Рыбак, увидев наши кривые физиономии, раскатисто смеётся.

– Теперь вы точно не заболеете.

Распрощавшись со своим спасителем, до посёлка мы с Расой бежим «сломя голову», ибо алкоголь внёс в нашу кровь изрядную дозу адреналина. По дороге отыскиваем толстые палки и вооружаемся ими. Мы вновь заряжены на месть.

Центральная часть посёлка встречает нас пустынными улицами, на которых не видно ни единой живой души. Поиски чеченов на улицах посёлка остаются безрезультатными. У нас остаётся единственное место, где мы ещё не были – это районный сад. К нашему великому разочарованию, и он оказывается тоже безлюдным. Но вот наш взор неожиданно натыкается на силуэт мужчины, сидящего со спущенными штанами под раскидистым клёном у забора.

– Это точно чечен, – шепчет мне Раса.

– Гадить в саду может только чечен, – безоговорочно соглашаюсь с ним я.

– Смерть чеченам! Смерть чеченам! – громко скандируем мы свой боевой клич и набрасываемся на сидящего под деревом бедолагу, нанося ему остервенелые удары палками.

Выбранная нами жертва какое-то время находится в бездействии, но затем, грозно рыча в наш адрес проклятья, бросается в атаку. Уклонившись от очередного удара моей палки, мужчина успевает нанести мне сильную оплеуху, от которой я лечу на несколько метров в сторону. Однако развить успех ему не дают спавшие вниз штаны, и он кулем валится на землю, где сразу же получает порцию ударов палки от моего мужественного друга Расы.

– Я русский, русский я…, никакой я не чечен, – истошно вопит горемыка.

Мы убегаем из сада охваченные восторгом одержанной нами победы. Однако, спустя некоторое время, успокоившись, понимаем, что это мужик не был чеченом, он был просто русским засранцем. И мы возобновляем свои поиски.

Спустя час, Расу посещает гениальная идея – чечены живут в поселковой гостинице. Их нужно искать там. И мы идём к гостинице. Нам сразу везёт, в окнах угловой комнаты на первом этаже мы видим тех, кого так долго ищем. То, что это те самые чечены, у нас сомнений нет, на это указывают их лохматые, заросшие спины и чёрные бороды.

Мы долго рассуждаем как убить хотя бы одного из них, но, так и не находим решения. В итоге вооружаемся гранитными булыжниками и, дождавшись, когда в комнате гаснет свет, забрасываем их кровати камнями. Сквозь шум разбитого оконного стекла слышим их гортанный рёв.

– Раса, быстрее уносим ноги! – кричу я ему, и мы стремглав покидаем поле нашей брани. Отбежав далеко в сторону, успокаиваемся, и только после этого идём ко мне домой.

У ворот дома видим уазик директора пионерского лагеря и нам с Расимом становится понятно, что нас ищут. Входим в дом, в комнате мать и директор пионерского лагеря Анатолий Федорович. Мать, громко причитая, всплёскивает как лебедь руками.

– Сёмка, что ты делаешь? Ты нас всех пугаешь. С папой уже все хорошо, он пришёл в сознание.

– Я знаю, нам рассказал об этом один рыбак, у него жена работает санитаркой в больнице, – делаю непростительную ошибку я.

– Вы что переплыли реку? В одежде? – срывающимся на хрип голосом спрашивает директор лагеря, проницательно глядя мне в глаза.

Я туплю свой взгляд в пол.

– Нет! Нас перевёз на лодке рыбак, – стараюсь как можно уверенней соврать я. Однако вижу по лицу директора лагеря, что он мне не верит.

– Мы забираем детей! – говорит он моей матери. – Не беспокойтесь за Сёмку! Вам сейчас нужно больше внимания уделить уходу за мужем.

Мы садимся с Расой в директорский уазик и возвращаемся в лагерь. Лагерь уже спит, не спит только наша вожатая Таня. Лицо у неё явно заплаканное, видимо ей крепко досталось за наш побег из лагеря. Однако, завидев нас с Расой, лицо её светлеет. Мы подходим к ней и как воспитанные мальчики извиняемся за то, что без спросу ушли на речку. Она сначала смотрит на нас, потом на директора лагеря, после чего командует:

– Чистить зубы и спать!

Ночью мне не спится. Мать говорит, что состояние здоровья отца улучшается, но мне почему-то в это не верится. Утром пойду к директору лагеря, отпрошусь, чтобы съездить на велосипеде к отцу, – решаю я.

Утром Анатолий Федорович внимательно выслушивает меня, после чего объявляет, что к отцу я поеду вместе с ним в час послеобеденного сна. Оказывается, что он с моим отцом и матерью работали вместе в геодезической партии. Моя мать была сейсмологом, а он, как и мой отец, был подрывником. Они закладывали в шурфы, отрытые в земле на большой глубине, заряды аммонита, а затем их взрывали, и моя мать выявляла по приборам наличие пустот в толще земной коры. Таким образом, они искали нефть в болотах западной Сибири.

Обрадованный решением директора, я стремглав бегу к себе в палатку и сообщаю эту новость Расе. Затем мы идём с ним, а также с нашей пионервожатой Таней собирать лесную клубнику для моего отца на полянах, недалеко от нашего лагеря.

Отец выглядит похудевшим и болезненным. У него тяжёлое сотрясение мозга. Я прижимаюсь осторожно к его груди и затем целую в щёку, заросшую жёсткой щетиной.

Из разговора отца с Анатолием Федоровичем становится понятным, почему чечены напали на него. В тот день он ремонтировал в гараже служебный уазик, на котором они должны были поехать с военкомом по делам службы. Когда он зашёл в здание военкомата, чтобы сообщить комиссару о готовности машины к поездке, то увидел двух чеченов, которые что-то гневно кричали в адрес майора, а потом один из них сильно толкнул его в грудь, в результате чего тот упал на диван.

Отец, не раздумывая ни минуты, вступился за военкома и силой выдворил представителей Северного Кавказа из здания военкомата. Те, в свою очередь, озлобились на него, подкараулили, когда он шёл с работы, и нанесли ему удар гранитным булыжником сзади по голове. Проходящие мимо прохожие незамедлительно вызвали машину «Скорой помощи». Отца доставили в больницу, а в отношении нападавших чеченов милиция возбудила уголовное дело…

Отца наконец-то выписывают из больницы. Он ещё некоторое время не работает, так как находится «на больничном». Он ещё слаб, и я по-прежнему помогаю матери управляться с домашним хозяйством.

Придя из школы, я неожиданно для себя застаю у нас дома этих самых чеченов, с которыми о чём-то беседует отец. Один из них – огромный лысый верзила с чёрной бородой, а другой – поджарый со злым лицом, испещрённым следами оспы. Я спрашиваю у матери:

– Зачем они здесь?

– Займись лучше своими уроками, – бросает она мне в ответ, давая тем самым понять, что это не моего ума дело.

Я обижаюсь и ухожу в комнату к бабушке, где уже более получаса, с момента прихода чеченов, в изоляции пребывает мой младший брат.

Бабушка доверительно сообщает мне, что чечены пришли просить отца, чтобы тот написал им прощение, но отец не хочет этого делать.

В следующий раз появление чеченов на нашей улице издали замечает мой младший брат и сообщает мне об этом. Нам ясно, что они вновь идут к нам. Мы с братом быстро бежим в сенцы дома. Я хватаю табурет, на котором отец всегда рубит пыжи, когда заряжает патроны для охоты, и ставлю его сбоку у входной двери.

– Принеси мне круглое берёзовое полено, – прошу я своего младшего брата. – Чечены сейчас получат от нас по голове.

Брат бежит во двор к поленнице, но не успевает, я слышу скрип входной калитки.

– Эх, опоздали! – вырывается у меня.

Но тут мой взгляд натыкается на двенадцатикилограммовые гантели отца, лежащие в углу. Их моя мать нередко использует в качестве гнёта при засолке капусты. Я спрыгиваю со стула, хватаю одну из них и вновь пытаюсь встать на стул, но теряю при этом равновесие. Стул делает крен, и я падаю вместе с гантелей на пол. Услышав шум в сенцах, отец распахивает дверь и видит меня, корчащегося от боли. Ему становится понятным, чем вызвано моё падение. Он берёт меня на руки, вносит в спальную комнату и кладёт на свою кровать.

– Скажи, сын, нападение на чеченцев в гостинице твоих рук дело? – спрашивает он меня.

Я, молча, киваю ему в ответ головой.

Раздаётся стук в дверь. Отец выходит в коридор. Это пришли чечены. Я прислушиваюсь к их диалогу.

Чечены: мы принесли тебе деньги, много денег. В милиции сказали, что нужно прощение от тебя.

Отец: мне не нужны ваши деньги. Я ничего писать не буду, и не приходите больше ко мне. Придёте ещё раз пожалеете об этом.

Чечены: Не пугай нас. Ты сам виноват. Ты напал на нас в военкомате.

– Ах, вот как! – слышу я гневный возглас отца и следом какой-то грохот.

Я выскакиваю из спальни и вижу лежащего на полу верзилу с окровавленной головой, и отца с разбитой табуреткой в руке, склонившегося над вторым чеченцем, сидящим у печи. Тот, закрыв свою голову руками, что-то бормочет на своём языке.

– Тащи своего друга во двор, там увидишь ведро с водой, смой с него кровь. Если сунетесь назад в дом, то получите по пуле в лоб. Всё! Наш разговор окончен, теперь мы в расчёте, – кричит им вслед мой отец. – Заявление я из милиции сегодня же заберу.

Чечены уходят. Отец идёт к своему ружейному шкафу, стоящему в углу за комодом, достаёт из него охотничье ружье и говорит мне:

– Всё, сынок! Расчёт с них получен. Выкинь из своей головы мысль о мести за меня. Я сам разобрался с ними.

– Папа, ты правильно все сделал. Пусть знают наших, а то совсем обнаглели! – восторженно говорю я.

Побыв некоторое время дома, я убегаю сообщить эту новость своему другу Расе. Всю дорогу меня раздирает гордость за своего отца. Какой он у меня молодец!

Жаль, что моя мать так не считает. У женщин свои представления насчёт того, насколько хорош её муж. Ссорятся мои родители нечасто, ибо мать умная женщина и не докучает своему мужу, несмотря на то, что она совсем нетерпимо относится к его мужским шалостям, которые иногда имеют место быть. В их семейных спорах я всегда на стороне матери, может потому, что я у неё первенец и родился к тому же восьмого марта.

Кем я буду, когда вырасту, я не знаю. Мать советует мне, чтобы я после десятилетки, вместе с моим двоюродным братом Геннадием, поехал поступать в Красноярское художественное училище имени Василия Ивановича Сурикова. Ей очень нравятся несколько рисунков, нарисованные мной маслом на тему «Дельфиниада». А ещё она в полном восторге оттого, что я по памяти рисую профили вождей мирового пролетариата: Маркса, Энгельса и Ленина. В связи с этим она пророчит мне такую же судьбу, как у моего школьного учителя по рисованию, отличавшегося необыкновенным талантом, которого все в школе называли не иначе как «Буратино», потому как у него большой сизый нос.

Отцу же больше всего нравится картина, названная мной кромешным словом «Ад». Матери сюжет этой картины очень не нравится. Её пугают кричащие, перекосившиеся от боли лица грешников, которых черти поджаривают на сковороде, при этом одного из них они заставляют лизать горячую сковороду. Отец же лукаво подначивает её:

– Всех вас коммунистов-безбожников ожидает такая участь.

Однажды во время ужина я выказываю родителям своё желание после окончания восьмого класса поступить в Омское речное училище. За столом на мгновение воцаряется гробовое молчание, которое затем нарушает отец, напевая забавную песенку:

Плывёт по речке Омка старая кастрюля,
На ней не видно ни паруса, ни руля…

После чего говорит:

– Речка – это хорошо, но море лучше. Подумай лучше, сын, над своим поступлением в высшее военно-морское инженерное училище. Такое училище, к примеру, есть во Владивостоке.

И тут я крепко задумываюсь. Стать военным моряком – это так неожиданно для меня. Может, мне стать не моряком, а просто военным, ведь Владивосток находится очень далеко от моего дома…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ВОЕННОЕ УЧИЛИЩЕ

Похоже, что с нашего сына никакого толку не будет. Не стать ему приличным человеком, – слышу я голос отца, он разговаривает с матерью. – На носу выпускные экзамены, а у него адреналин в крови кипит. Надо же додуматься, своего школьного учителя по астрономии из-за девки поколотить, – возмущается он.

Мать некоторое время молчит, а потом хмыкает.

– В нём не только адреналин кипит, но ещё и гормоны бесятся. Он весь в тебя…, – умолкает она на полуслове, шмыгая при этом горестно носом.

Отец всегда соглашается с правотой своей жены, если таковая имеет место быть. Что касается бешеных гормонов, то этот факт он не отрицает, потому как сам в молодости разбирался с её воздыхателями не иначе как посредством своих крепких кулаков. Мне же об этом стало известно от моей бабушки, рассказавшей, как отец однажды взгрел оглоблей инженера сейсмологической партии, предпринявшего попытку ухаживания за моей матерью.

– Ладно, не нагнетай обстановку! – осаживает он её. – Скажи лучше мне, если знаешь, кто эта девчонка, из-за которой сын стал махать кулаками?

Мать и не думает нагнетать обстановку, так как не видит в этом смысла.

– Она медичка, зовут её Татьяна, окончила медицинское училище, работала в городе, но перевелась к нам и сейчас работает медсестрой в хирургии. Она у нас раньше практику проходила. Откуда родом я не знаю.

– Выходит, она намного старше Сёмки?

– На четыре года. Семён её знает с восьмого класса, но тогда он ещё был маленький. Впрочем, он и сейчас недалеко ушёл. Боюсь, что она побалуется мальчишкой и бросит его, а для него это будет душевная трагедия, – озабоченно говорит мать.

Родители появились дома неожиданно для меня – обычно они обедают по месту своей работы и домой возвращаются поздно вечером. Выскочить из дома я не успеваю, поэтому, заслышав шум подъехавшего «уазика», быстро взбираюсь на большую русскую печь, стоящую в углу горницы, задёргиваю занавеску и укрываю себя старой рогожей.

Печь – любимое место, на ней я и мой младший брат коротаем долгие зимние вечера. Полушёпотом рассказываем мы друг другу страшные истории, придумываем различные сюжеты к сказке о Емеле-дурачке, разъезжающем на печи по просторам Руси.

– Вечером, как только он придёт из школы, я с ним серьёзно на эту тему поговорю, чтобы не было у него душевной трагедии, – говорит отец.

– Только, пожалуйста, без кулаков, – просит его мать.

Однако её просьба пролетает мимо ушей отца. Наш мужской разговор не откладывается в долгий ящик, ибо я, вытягивая удобнее ноги, цепляю какую-то кухонную утварь, лежащую на печи – раздаётся шум и следом властный голос отца.

– Слазь с печи, Семён! Приехали!

Понимая, что моё отлынивание от школы раскрыто, я нехотя сползаю с печи, в предчувствии того, что отцовский ремень будет «гулять» по моей спине. Мой отец ярый приверженец правила: «пожалеешь ремень – испортишь ребёнка». Впрочем, этого правила придерживаются все родители моих друзей. Первый же его вопрос приводит меня в полное уныние.

– Сколько дней не ходишь в школу?

Опыт подобного общения с отцом подсказывает мне, что лучше не врать, поэтому говорю ему правду с раскаивающимися нотками в голосе.

– Два дня.

– Как два дня? – врывается неожиданно в наш мужской разговор возмущённая мать. – Кто эта сучка, из-за которой ты не ходишь в школу?

Я молчу как партизан, что выводит окончательно мать из себя, и она срывается на крик.

– Ты знаешь, что твоя Танька подстилка? – безапелляционно обвиняет она в её лице всех тех, кто несет угрозу спокойствию её семьи.

– Она не подстилка, – решительно встаю я на защиту своей подружки.

– Она грязная дрянь!

– Ты сама дрянь, раз говоришь такие слова, – неожиданно для себя выпаливаю я, и на этом диалог наш заканчивается, так как в него вступает отец.

– Я никогда не позволю тебе оскорблять свою мать, – жёстко обрывает он меня.

И это последнее, что я слышу, потому как в следующее мгновение он наносит мне сильный удар в скулу, от которого я лечу к печи, ударяюсь головой об её угол и теряю сознание. Придя в себя, обнаруживаю, что лежу головой на коленях у отца. Он выстригает мне вокруг раны волосы, чтобы она не загнила, и прикладывает к ней марлевый тампон, обильно смоченный тройным одеколоном, запах которого приводит меня в чувство.

По моему лицу ползёт кривая улыбка.

– Как на картине Репина «Иван Грозный убивает своего сына», – выдавливаю я из себя.

– Извини, сын, – говорит отец. – Мы с тобой явно погорячились. А у тебя ведь через неделю выпускной экзамен по математике…

– Чего уж там… Я готов к нему, – говорю я ему.

И мы оба понимаем, что это не так.

Из спальни доносится всхлипывание матери, она корит себя за то, что спровоцировала меня и отца на боевые действия. Я иду в спальню и приношу матери свои извинения. Она бросает укоризненный взгляд на мою голову, и мы обнимает меня.

– Сыночек, мой родной! – шепчут её губы…

Вскоре, после случившегося со мной инцидента в школе началась сдача выпускных экзаменов. К своему удивлению, и больше всего к удивлению моих родителей, все экзамены я сдаю на оценку не ниже, чем «хорошо». Со своей подругой – Танюшкой я, в силу сложившихся обстоятельств, больше не встречаюсь. К тому же Расим от кого-то узнал, что она вновь встречается с астрономом. Да это и к лучшему. Зачем я ей? Астроном, другое дело – высокий, кудрявый парень, с высшим образованием, работает учителем в школе, за него можно и замуж. Недостаток у него лишь один – рыжий он. Хотя этот цвет на любителя. Танька сама красит волосы в ярко рыжий цвет. Единственное, о чём я сожалею, так это о своём сколотом переднем зубе, который был повреждён в стычке с ним, а также о плешине на голове, образовавшейся у меня после того, как я получил от отца короткий «хук» в левую скулу.

– Так, всё-таки, куда, сынок, ты намерен поступать? – глядя на меня вопросительно, спрашивает мать.

Своим вопросом она застаёт меня врасплох, так как я ещё пребываю в глубоком раздумье. Для меня ясно лишь одно, что «человеком», как говорит мой отец, я буду становиться в военном училище. Но вот в каком? В военно-морском училище во Владивостоке или в военно-инженерном училище в Тюмени? В любом случае решение стать военным обрадует моих родителей. Мне их чаяния понятны. То, что случилось с моими сверстниками, наводило их на тревожные мысли. Один из них, Володька, будучи пьяным, разбился насмерть на мотоцикле, другой – Гришка попал в тюрьму за «хулиганку», Юрка начал основательно злоупотреблять алкоголем. Все они были старше меня на пару лет, и родители полагали, что я нахожусь под их влиянием. Впрочем, их понять несложно. К каким ещё выводам можно прийти, узнав, что их сын, получив бабушкину пенсию в двенадцать рублей, купил для своего друга ящик креплёного вина, чтобы тот смог отметить с девчонками день своего рождения?

– Мам, я пока не решил, куда буду поступать, но точно знаю, что это будет военное училище, – отвечаю я на заданный ею вопрос.

Глаза матери наполняются радостью.

– А когда тебе нужно будет идти в роддом? – спрашиваю, в свою очередь, я её.

– Роды намечены на десятое число, но бывает всякое…

– А отец к тому времени вернётся из командировки?

– Не знаю, – отвечает мать, и её глаза заволакивает тоска.

– Не переживай, мам, если что, я помогу тебе во всём, ты только говори мне, что нужно делать, – успокаиваю я её.

Ожидаемое пополнение в нашей семье со скромным уровнем материального достатка является ещё одной причиной, побудившей меня принять решение в пользу казённого дома, коей является курсантская казарма.

Опасения матери, что отец не приедет из командировки на момент выписки её из роддома оправдываются. Новорождённую сестрёнку медсестра роддома вручает мне в руки и наша мать в окружении всех своих детей гордо следует к себе домой. А уже поздно вечером приезжает отец…

– Сынок, не забывай, пожалуйста, писать письма домой, – напутствует меня отец, приехавший ко мне на «День присяги».

Мы сидим с ним на скамье на стадионе. Я пристально всматриваюсь в черты его лица, словно хочу насмотреться на него с запасом на год, в течение которого мы вряд ли свидимся. Я очень сильно скучаю по нему, матери, сестрёнкам и брату.

– Обязательно буду писать. Как там поживает Светик-семицветик? – интересуюсь я относительно своей младшей сестрёнки.

– Растёт, как в сказке, по дням и по часам, – смеётся отец. – Она уже «гулит», пытается перевернуться набок. Думаю, что скоро это у неё получится. Да, чуть не забыл, сынок, сказать тебе новость, – спохватывается он. – Танька, бывшая твоя, вышла замуж за астронома.

– Не дождалась солдата. Все они такие! – иронизирую я, смеясь. – А если говорить по-доброму, то я рад за неё, она хорошая девчонка, только немного толстоватая.

– Именно так, – живо соглашается со мной отец. – Я хотел тебе сказать об этом, да ты сам все разглядел. У мужика должен быть вкус. При выборе невесты нельзя полагаться только на головку «фаустпатрона», ибо потом проклянёшь себя.

Я покатываюсь со смеху. В таком ракурсе отец впервые говорит со мной. Видимо, настала пора – я повзрослел, на мне форма военного человека.

– А как поживают мои друзья? – спрашиваю я у отца.

– Ребята, с которыми ты поступал в училище, получили повестки на службу в армию – в ноябре пойдут служить. Расим остаётся дома, так как он окончательно списан в запас по состоянию здоровья. Кстати, вы с ним – национальные герои, разговоры о вас не утихают в посёлке уже несколько месяцев, – неожиданно спохватывается отец.

У меня от удивления лезут глаза на лоб.

– Ты, наверное, шутишь? – теряюсь в догадках я.

– Нет, не шучу, – отвечает он. – В посёлке прознали, кто совершил нападение на чеченцев в гостинице. Все мужики и бабы гордятся вами. Сначала сыновья того самого мужика, гадившего в саду, хотели Расима отлупить, но сам отец не дал им этого сделать, когда узнал, кто напал на чеченцев. Видимо, в нём взыграло чувство справедливости.

– Странно. Прошло более трёх лет и только сейчас это вылезло наружу, – изумляюсь я. – Интересно, откуда это стало известно народу? Расим растрепал?

– Нет не он. Слушок пошёл от того самого рыбака, который вытащил вас из реки в тот вечер, – смеётся лукаво мой отец. – Он встретил как-то Расима в районном Доме культуры и узнал его, а потом поделился своими догадками с другими, так весть и разлетелась. За неделю до моего отъезда к тебе, к нам приходил участковый милиционер, хотел поговорить с тобой и поставить тебя на учёт в милиции, но узнав, что ты сейчас в военном училище и то, что тогда ты был несовершеннолетним, ушёл восвояси.

– Вовремя я поступил в училище. Тех, кто имел на гражданке приводы и состоял на учёте в милиции, до вступительных экзаменов в училище не допускают, – говорю я. – Плавал бы сейчас на какой-нибудь кастрюле…

Отец смеётся.

– Это точно, плавал бы… – соглашается он со мной. – И тут же интересуется. – Как вас кормят, хватает ли?

По стадиону разносится селекторный голос, извещающий о построении нашей роты на обед. Мы крепко обнимаемся, и отец уходит. Я ещё некоторое время продолжаю смотреть ему вслед. Меня внезапно охватывает сильное чувство тоски по дому. Всё-таки я домашний до мозга костей, наверно, я зря выбрал военную службу, – откровенно хандрю я.

– Что приуныл, Семён? – слышу сзади голос Фарида, своего нового друга, по кличке «Фаза». – Тоскливо?

– Да, тоскливо, очень, – честно признаюсь ему. – Я даже и не полагал, что окажусь таким домашним.

– Мне тоже…

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
НА ГАУПТВАХТЕ

– Батальон! Равняйсь! Смирно! – звучит зычный голос командира нашего батальона.

Курсанты четырёх рот замирают в волнительном ожидании следующей команды. Они знают, по какому случаю построен батальон, и новая команда не заставляет себя ждать, она касается меня. Повинуясь этой команде, я выхожу строевым шагом из строя, и комбат объявляет мне десять суток ареста за самовольную отлучку с содержанием на гарнизонной гауптвахте.

В курсантских шеренгах слышится шёпот. Строй шевелится. Это первое столь суровое наказание, прозвучавшее перед строем из уст нашего комбата.

– Наверное, Семёна отчислят из училища, – слышу я перешёптывания курсантов, доносящиеся до меня из первых шеренг моей роты.

– Есть десять суток ареста, – отвечаю я с хрипотой в голосе, и по команде комбата вновь возвращаюсь в строй.

Комбат не успокаивается, вдогонку мне несутся резкие, как пистолетный выстрел, его указания командиру роты.

– Посадить его под Новый год! Рассмотреть вопрос об исключении из комсомола! Информировать родителей!

Зачем информировать моих родителей? Это моральный садизм! – хочется мне крикнуть комбату, но я молчу…

Комбат ещё некоторое время рычит и брызжет слюной, выкрикивая какие-то слова в мой адрес, но я их почему-то не слышу. Наверное, оттого что у меня скакнуло вверх артериальное давление, как это нередко бывало, когда я выходил на борцовский ковёр. Вывалив на меня весь комплекс дисциплинарного и морально-психологического воздействия, комбат, наконец, успокаивается. Цель достигнута. Всем, стоящим в строю, предельно понятно, что я наказан в полном объёме – чтоб другим неповадно было.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.