Илья Гуглин
На каждом шагу стукач

© Гуглин И.Н., 2016

© ООО «ИСК», о-макет, 2016

* * *

Предисловие к третьему доработанному и дополненному изданию

Перед тобой, читатель, необычная книга. Она должна была начаться с распределения молодых специалистов в Новосибирском институте связи в далёком 1959 году. Но до этого были события, оставившие глубокий след в памяти автора, пройти мимо которых, ну просто неприлично, не иначе…

Действительно, разве можно обойти феня-русский конфликт у обычного таджикского бассейна, в котором девятилетний герой чуть не утонул, как котёнок в ванне. А первая любовь?.. Жаль, что ограниченный объём книги не позволил включить весь роман, как и спортивную, и студенческую эпопеи. Ведь их действие напоминало тройной прыжок через пропасть, а борьба, не с кем-нибудь, а с высшими чинушами Кремля того ещё времени!.. Но всё это и многое другое остались в далёком, далёком прошлом.

Желание осветить жизнь известных мне людей не совсем серьёзно, подчёркивая порой их маленькие слабости, потребовало привлечь лучшее средство в борьбе с трудностями – юмор, а кое-где и сатиру. Что из этого получилось и насколько представленные образы отличаются от реальных, судить не мне. Зато у меня теперь есть полное право заявить, что любое сходство с живыми людьми носит здесь случайный, непреднамеренный характер.

Особое внимание в книге уделяется нелёгкой, я бы даже сказал плачевной судьбе научных сотрудников и изобретателей. Не она ли, эта судьба, явилась причиной, которая, как мне кажется, привела нас не только к утечке мозгов, параличу экономики, развалу страны, но и к росту уровня коррупции, санкциям, непредсказуемости в политике… К сожалению, автору не известны какие-либо рецепты для преодоления этих явлений. К тому же их слишком много… Может быть, кто-нибудь, где-нибудь, когда-нибудь спросит, а у вас к тому времени уже будет ответ. Ведь как полезно и приятно мыслить большими категориями…

Тяжёлая экономическая ситуация, инфляция и скатывание страны в болото советизации – всё это превратило нашу действительность в улицу с односторонним движением. К нам едут из Средней Азии гастарбайтеры, а от нас – квалифицированные специалисты – математики и программисты, врачи и учёные, а наша горячо любимая госдума оказалась главным союзником янки. Ведь она прилагает невероятные усилия, чтобы уезжали лучшие. А уезжают по разным причинам. Часто для того, чтобы отработать пару лет и обеспечить себя до конца жизни. При этом не обязательно быть инакомыслящим или, не дай бог, – диссидентом.

Переезд в другую страну на ПМЖ или на время значительно отличается от турпоездки, поскольку человек оказывается в совершенно незнакомой среде, в которой другие обычаи и законы. Может быть, поэтому автор решил поделиться опытом, рассказать о трудностях, которые приходится преодолевать каждому, кто отважится на рывок в недалёкое будущее, указать определённый, как говорят американцы, дирекшн.

Первое издание книги, вышедшее в Нью-Йорке, превратилось в библиографическую редкость, а её автор получил широкую известность местного, «брайтонского» масштаба, а это, как вы сами понимаете…

Со времени издания «Записок фантаста» прошло десять лет. Появился материал в виде отдельных, слабо связанных рассказов, которые так и просятся в книгу или сериал. Задача, стоящая перед автором, усложнялась желанием осветить эпоху, не вдаваясь в политические нюансы, но сделать это по возможности правдиво, без фантазий. Ведь чтобы лгать, особенно в моём возрасте, нужно иметь хорошую память… К тому же мне чертовски хотелось сделать книгу полезной. При этом предупреждаю: я не пытаюсь научить читателя зарабатывать миллионы, избавляться от болезней и не бояться властей… Самому бы реализовать малую толику этих фантазий… В любом случае, надеюсь, что ты, читатель, не сочтёшь потерянным время, затраченное на чтение этой книги.

Благодарю за внимание.

Шаланды моей юности

Феня-русский конфликт

Это было во время войны. Жили мы тогда, бедные беженцы, в городе Сталинабаде, столице солнечного Таджикистана. Многие города рвались в то время называться именем «отца всех народов». Квартира наша была не в самом центре города, а несколько в стороне. Район назывался Старый Шахмансур. Почему он так назывался и был ли где-то новый, – не знаю. Недалеко от нас протекал мелкий арык, и в нём всегда была очень холодная вода, стекавшая прямо с гор. Арык этот не был пригоден для плавания, но зато подпитывал небольшой бассейн квадратной формы. В городе таких бассейнов было много, и использовали их по-разному – для поливки огородов и других хозяйственных надобностей.

Но больше всего мне нравился этот бассейн летом, когда было очень жарко и можно было искупаться. И находился он от нашего двора недалеко, метров 25–30, не больше. В этом бассейне, можно сказать, я и научился плавать. Но это осуществить было непросто. Дело в том, что размеры бассейна были примерно 4 на 4 метра, а глубина приличная. Во всяком случае, в него ныряли смело, и, если нырнуть ногами вниз, то, как рассказывали, глубина покрывала с ручками и ножками. Поэтому я всегда старался проделывать первые опыты в присутствии кого-нибудь из взрослых. Первоначально освоил маленький маршрут, – срезая угол. Для этого делал два-три взмаха и хватался за край смежной стороны.

Постепенно набрался опыта и уже решался переплыть бассейн вдоль одного из бортиков, но никак не больше. При этом, естественно, никакими дополнительными средствами никто никогда не пользовался, но плавали все хорошо. Я же чувствовал свою неполноценность и, как только появлялась возможность, пытался улучшить своё хилое умение.

Вот тогда-то и начали появляться около нашего бассейна довольно странные люди. Приходили они обычно днём, в самую жару. Располагались на травке под деревом и начинали играть в карты. Возраст их был разный – от 10 и до 40 лет.

Женщин обычно не было, а если и попадались, то ненадолго, и они скоро уходили. Сам бассейн, видимо, этих людей не очень интересовал, потому что они предпочитали сидеть в тени и не раздевались.

А одежда у них была самая разнообразная. Некоторые были одеты, как все, некоторые одевались изысканно, как будто собрались на бал. А на некоторых были лохмотья, как на беспризорниках времён гражданской войны. Поскольку я родился уже в другую эпоху, такую одежду впервые увидел в фильме «Путёвка в жизнь»: был там такой беспризорник Мустафа. Его одежда была как бы визитной карточкой самого невезучего из бомжей.

Разговор их был столь же странным, сколь и непонятным. Но это был не какой-то из среднеазиатских языков, а русский с какими-то передвинутыми значениями слов. Позднее мне стало ясно, что это было выработанное многолетней практикой зашифрованное наречие уголовников с большим стажем – так называемая «феня». Причём этим языком пользовались и довольно приличные люди, когда попадали в блатную среду во времена сталинских репрессий. На нём даже писали стихи. Я сам слышал целую поэму. Жаль, что мало понял. Чуть больше, чем по-английски.

Однажды в Москве, у Кузнецкого моста, на столике книжного продавца мне в руки попал феня-русский словарь примерно на 10 тысяч слов. Я как-то безразлично покрутил его в руках. Начал просматривать предисловие и увлёкся. Оказывается, этим языком очень широко пользуются следователи, оперативные работники правоохранительных органов и даже судьи. Особенно меня поразила последняя мысль, что в России никто не застрахован от возможности попасть туда, где «феня» становится чрезвычайно важным элементом выживания, то есть в тюрьму или лагерь. И тираж! О таком тираже своих собственных книг я даже не мог и мечтать.

Совсем не потому, что я внял последнему внушению предисловия, просто ради любопытства я купил эту книгу и куда-то забросил. А жаль. Если бы она сейчас была у меня под рукой, может быть, мой рассказ был бы более ярко разукрашен одним из колоритнейших в мире жаргонов…

Но вернёмся в те времена. Сначала все как-то побаивались этих людей, а отец, вернувшийся с фронта, сказал, что они ему очень не нравятся, и посоветовал мне держаться от них подальше. Но постепенно все как-то к ним привыкли. Они никак не проявляли себя по отношению к окружающим, один даже подошёл к нашим воротам и спросил у мамы:

– Хозяюшка, а не жалко ли будет вам дать мне испить водички?

Мама сказала, что не жалко и принесла полную литровую банку, которую он и выхлебал без остатка. Потом он попросил ещё, но не стал пить, а понёс её друзьям. Когда же возвратился с пустой банкой, то его уже ждало полное ведро, которое он и принял с благодарностью. Поскольку за водой я ходил с бидоном на соседнюю улицу, я даже проворчал, что можно было бы дать и пустое ведро: пусть бы сам сходил, небольшая цаца. На что мама мне ответила, мол, не мелочись, людей мучает жажда…

При этом ни одной вещи у соседей не пропадало. Кто-то вполголоса сообщил нам, что у них есть закон, по которому они не воруют там, где живут. Может быть, поэтому, а может, просто по привычке, но скоро их просто перестали замечать, и я в свою очередь продолжал, когда нужно, купаться в бассейне.

Да, чуть не забыл сказать, что кое-кто из них тоже купался. Но мне кажется, что это были либо неудачники, которые продулись в карты, либо те, кто хотел немного остудить пыл.

Говорят, в самых дорогих казино Лас-Вегаса и Атлантик Сити держат специальных людей, которые как-то регулируют поведение непомерно увлёкшихся клиентов, превысивших допустимую степень азарта. Я бы порекомендовал им использовать бассейн с холодной водой, – очень отрезвляет!

Так вот, однажды, придя к бассейну, я разделся и аккуратно спустился в воду. Тогда я только-только приобрёл простейшие навыки и совсем не умел нырять. И вот в тот момент, когда я был на середине отрабатываемой дистанции, то есть посредине бассейна, я вдруг почувствовал, что меня кто-то сзади резко схватил и повлёк на дно. Первое впечатление было, будто кто-то тянет меня руками под воду, затем он ещё и ногами встал мне на плечи. Это было настолько неожиданно, что я наглотался воды, стал захлёбываться и почувствовал…

Не помню, что именно я чувствовал, но прекрасно помню, что без всякой посторонней помощи каким-то чудом оказался у кромки бассейна и схватился за одну из расщелин у его края.

Самочувствие было отвратительное, я долго не мог прийти в себя. Из носа у меня текло. Уши заложило. Голова гудела.

Что уж тут описывать! Каждый, кто хоть один раз, хоть чуть-чуть тонул, поймёт меня.

Но ко всему ещё примешивалось чувство горечи от произошедшей несправедливости. Все эти «джентльмены удачи», очевидно, наблюдали за происходящим, но никто даже не попытался помочь, хотя бы протянуть руку или палку. Сидят себе и продолжают играть! И обидчика легко было вычислить. Стоял этот хмырь у самой кромки бассейна и выкручивал свои трусы. Тут, понимаете, из-за его «шуточки» человек чуть не утонул, а он не только ничем не помог, но даже спокойно стоит и выжимает воду из своих трусов. Как будто ничего не произошло. Вот кому я с удовольствием дал бы в морду, не будь он на голову выше и намного старше!..

Выкрутив трусы, он расправил их, затем несколько раз встряхнул, как это делает опытная прачка, и аккуратно положил на газету, стараясь её не измять. Видимо, был грамотный. Затем расправил свой шикарный костюм, лежавший здесь же, на другой газете. Потом надел белую рубашку, бабочку и только после всего этого все остальные принадлежности туалета, необходимые для посещения Карнеги-Холла, Метрополитен-опера или Большого Театра, по меньшей мере.

Стряхнув с себя последние пылинки, этот «интеллигент» c высоким чувством собственного достоинства причесал свою шевелюру и, бросив своим друзьям пару слов, медленно направился туда, где ему очень нужно было быть в ближайшее время.

Но он туда в тот день не попал. Как только он, проходя вдоль бассейна, оказался между мной и водной гладью, я что было сил столкнул его в воду. В мгновение ока он стал похож на мокрую курицу. Широко и нелепо разбросанные руки и ноги никак не напоминали танец маленьких лебедей, а дружный и долгий смех стал достойной наградой творцу этой водной феерии.

Очевидно, его дружки приняли всё это за красивую шутку и, воздав должное моему остроумию, начали пользоваться этим приёмом довольно часто. Кончилось дело тем, что они перестали ходить в одежде мимо бассейна, а потом и вовсе пропали, притом сразу все. Больше никогда и нигде я их не встречал.

Почему я не испугался этого типа? Наверное, потому, что обида и гнев возобладали у меня над чувством опасности. Это, так сказать, мой очередной ненаучный постулат. А может быть вполне научный, философский. Как переход количества в качество.

А стоит ли доверять такой науке? Один мудрец, скажем, Маркс, позаимствовал у другого рациональное зерно… и пошло… и поехало… и докатились до массовых феня-русских тиражей…

06.03.2002, Нью-Йорк

Рассказ под названием «Как я чуть не утонул» впервые

был опубликован в газете «Золотой червонец»

№ 3, 25 октября 2002 г., Нью-Йорк

Поймали за хвост – не чирикай[1]

…Это была любовь с первого взгляда. Она глянула на меня из полумрака, и её глаза вспыхнули яркой вспышкой. И всё. Все мои дальнейшие действия были результатом этого ослепления. Я потерял дар речи и способность мыслить логически. Но в этом случае этого и не требовалось. Впрочем, эта встреча была не совсем неожиданной…

Несколько дней тому назад, на нашем чердаке начались какие-то не совсем понятные действия, судя по звукам, это были быстрые перебежки, какая-то борьба с прыжками или что-то подобное. Иногда эти звуки возникали вновь, а иногда затихали на несколько часов. Происходило это, в основном, по ночам. Но иногда и днём. Вообще-то можно было догадаться, что это не связано с циркачкой моего друга, но я всё откладывал, а предчувствие борьбы всё навязчивей будоражило воображение. Наконец-то, любопытство победило, и я без всякой подготовки полез на чердак. Когда я закрыл за собой дверь, наступила темнота, и показалось, что я уже ничего не увижу. Но вот палочки моих глаз, объединив слабое мерцание, проникающее через черепицу, начали увеличивать сумеречное освещение внутри чердака. Когда глаза привыкли, я увидел её, сжавшуюся в комок, в самом углу. Кто мог предвидеть, какую борьбу мне предстоит выдержать?

Звали её Пусика. Не Муся и не Пуся, а именно Пусика, наверное, потому, что она была похожа только на Пусику. Не зря ведь между именем и внешностью имеется невидимая связь. И не только у животных, у людей тоже. Можете ли вы представить себе кошку, которую зовут Джульбарс? Так же и с людьми. А Пусика, это что-то особенно пушистое, лохматое и очень артистичное. К тому же серебристо-пепельного цвета. Её длинные волосы были запутаны и сбиты в комья, а это, в свою очередь, вызывало какие-то ассоциации и дополнительный интерес. Мои предположения оправдались, когда я начал приближаться. Подпустив меня до определённой черты, она рванулась в сторону, и я потерял все преимущества прежней позиции. Несколько раз мне всё же удавалось войти в «близкий контакт», но каждый раз её ловкость и стремление к свободе побеждали мои поползновения. Уже чувствуя на своём лице реальные следы борьбы, я всё ещё не мог отказаться от намеченной цели. Может быть, потому, что победа в тяжёлой борьбе особенно желанна. А кому нужна лёгкая победа? О ней в данном случае не стоило даже мечтать. Слабые существа потому и называются так, потому что не могут оказать достойного сопротивления… Но этот случай был абсолютно другим…

И вот тогда, когда казалось, что мои силы уже должны были покинуть меня, я сделал последний, можно сказать, вратарский прыжок и схватил её за хвост! Видно, такой наглости она не ожидала, поэтому начала кусаться и царапаться со всей возможной силой, но я уже был готов к этому. Простая куртка, предназначенная для защиты от холода и дождя, как оказалось, может служить также хорошим средством от когтей и зубов. Особенно если её вывернуть наизнанку, что я и сделал путём какого-то невероятного манипулирования. Сложность же заключалась в том, что всё это нужно было делать одновременно с борьбой и не отпускать ни на минуту хвост моей пленницы. Наконец-то борьба закончилась полной победой, а побеждённая, связанная рукавами и остальными частями куртки, наконец-то успокоилась, изредка издавая лишь жалобные звуки.

Говорят кошка, типично писательское животное. Она домашняя, ласковая и создаёт определённый уют. Но моя красавица была в то время далека от идеала. Когда я внёс её в дом и вытряхнул наружу, первое, что она сделала, – рванулась в закрытое окно, и будь она несколько крупнее, вышибла бы стекло или разнесла его на осколки. Но этого не произошло, она ударилась носом и отскочила как бы в недоумении. Вторая попытка оказалась менее решительной, но, к счастью, последней. Сделав несколько неуверенных шагов по комнате, она пустилась в другую крайность – юркнула под кровать и забилась в дальнем углу.

Наши дальнейшие отношения потеряли элемент враждебности и ничем не отличались от действий, освоенных нашими далёкими предками. Блюдце с молоком в течение двух дней оставалось не тронутым, но на третий день стало ясно, что голод не всегда враг. Затем она как-то несмело вышла из своего укрытия, но всё ещё очень побаивалась меня и старалась обходить стороной. Первый человек, кого признала наша гостья, была моя мама. Трудно сказать, почему животное отдаёт предпочтение одному из членов семьи. Наверное, потому, что мама, естественно, была самым добрым человеком на свете и умела находить общий язык со всеми и не только с кошками. К тому же она была главной на кухне, а там всегда было то, что привлекало внимание млекопитающих.

…Казалось, что научиться прыгать по команде ей будет нетрудно, ведь какие прыжки она совершала на чердаке, стараясь избежать своей участи. Но здесь было всё иначе. Она умела, но не хотела подчиняться, а заставить её выполнять приказ, было просто невозможно. Каждый раз в такой ситуации она переворачивалась на спину, кверху лапками и начинала тихо мурлыкать, что разоружало меня полностью. Погладив её по животику, я снова поворачивал её в исходное положение и продолжал дрессировку. Иногда казалось, что она просто не понимает, что от неё хотят, и пыталась всем своим поведением внушить это мне. Ну, а я тоже был не менее упрямым. Кусочек мяса был всё-таки желанной приманкой, но для его получения нужно было совершить немного, перепрыгнуть через руки, замкнутые в кольцо. А вот перепрыгивать ей почему-то не хотелось. Просто перелезть – это пожалуйста, или, изогнувшись, проползти под ладонью. И так продолжалось долго, несколько недель.

Но вот однажды, когда Пусика была чем-то возбуждена, я в качестве препятствия поставил книгу, простую книгу – источник знаний или ещё чего-то, и свершилось. Пусика легко перепрыгнула через препятствие, подняла свой пушистый хвост и с достоинством, как бы говоря: «Ну, вот, я всё могу, стоит только захотеть», направилась к заслуженной награде. Прорыв был совершён, количество перешло в качество или во что-то другое, но с этого момента у нас возникло полное взаимопонимание. Стоило мне сказать ей пару ласковых слов, погладить, и она, как и всякая женщина, ценящая добро и тёплое отношение, принимала исходную стойку перед прыжком.

Казалось, что делала она это с удовольствием. Перед прыжком она настораживалась, выбирала удобную точку, сжималась и, как пружина, выстреливала… При этом всё это она делала довольно лаконично, то есть не прыгала с запасом, а аккуратно, столько, сколько нужно, не больше, плавно перенося своё тело, поджимая в нужный момент лапки и хвост. Когда я усложнял задачу и поднимал руку высоко, она не сразу решалась выполнить задание, а как бы оценивала свои возможности и только потом решалась на прыжок. Стоит ли рассказывать, какую радость, при этом, испытывал я…

Наш двор не отличался особой чистотой. Об асфальте или специальных дорожках, никто тогда не мечтал, было не до того. Просто росла какая-то трава, да кое-где попадались кирпичи. Поэтому в непогоду пройти было не просто. Но для Пусики это не было препятствием, она разгонялась и, используя эти кирпичики как надёжную опору, производила на бегу многократные прыжки, пока не достигала своей цели. Именно прыжки, которые намного сложней тройного прыжка с разбега, выполняемого спортсменами, стремящимися в своих рекордах приблизиться к достижениям Пусики.

Долго ещё Пусика удивляла и радовала окружающих. Не любить такую прелесть просто нельзя было, поэтому все соседи завидовали мне тихой завистью.

– А чего завидовать? – говорил я. – Сходи на чердак, поймай, приручи… – Этот совет оставался почему-то невостребованным, как будто я советовал поймать жар-птицу. На чердаке ведь много чего можно подхватить, – но эта последняя мысль пришла мне уже значительно позже.

– Нет, – говорили мне, – ты лучше мне котёночка дай, когда появятся. – Почему-то все были уверены, что котята обязательно когда-нибудь появятся. Даже очередь начали организовывать по принципу, кто раньше. В то время даже в мыслях ни у кого не было, что котёнка можно где-то купить. Вот и старались во всю: «Я раньше, нет, я раньше». Запомнился почему-то сосед, дядя Федя, личность колоритная и в чём-то неординарная. Он был единственным охотником в нашем районе, несмотря на выбитый глаз. Может быть, поэтому называли его «адмирал Нельсон». Но длинные прозвища живут не долго, обычно ограничивались «Адмиралом» или вообще просто «дядей Федей».

Но на этот раз Адмирал был чем-то озабочен и хотел что-то сказать. Он поправил свой патронташ, почему-то приосанился и выдал, что хочет со мной поговорить.

– Ты знаешь, что мы с твоим отцом воевали на одном, северо-западном фронте, под Ржевом… – Потом он ещё что-то говорил, что снайперы не мёрзли в землянках… и ещё что-то, как будто оправдываясь за своё лёгкое ранение и отсидку в сталинском лагере, наконец выдал:

– Ты, это, вообче, учти и по дружбе… запиши меня первым.

– Вы о чём это, Фёдор Петрович? – спросил я.

– Как о чём? – возмутился дядя Федя. – Ведь я уже целый час тебе тлумачу, о котёнке.

– Чего вы, Фёдор Петрович, беспокоитесь? Вы ведь и по закону герой и инвалид – без очереди. Не сомневайтесь…

А ещё по соседству с нами, за стеной, жила артистка. Может быть, не совсем артистка, но очень красивая. Как в кино с адмиралом Нельсоном, настоящим, даже лучше, потому что была она живая и красиво одевалась. Звали её Нинель. Когда к ней приходили гости, она включала патефон, и мы, в который раз, слушали «Чилиту». А гости были не простые, а военные, и даже офицеры, которые приезжали на чёрной машине, так как других цветов тогда не было, и вождь любил только чёрный. Однажды Нинель у нас дома, как-то, через слёзы улыбнулась, погладила Пусику, а затем со словами «у нас с ней много общего, у меня тоже была чердачная жизнь», разместила Пусику у себя на плечах. Как воротник. Затем она подошла к зеркалу и начала поворачиваться туда, сюда. И Пусика почему-то не возражала. Наверное, и она чувствовала себя артисткой, готовящейся к съёмкам, потому очень красиво, не спеша, повиливала своим пушистым хвостом.

Через некоторое время я и сам заметил, что Пусика начала подозрительно быстро полнеть и поведение её как-то изменилось. Она выполняла мои команды уже не с тем задором, а порой садилась, устремляла на меня свои бирюзовые глаза и как бы спрашивала, что я от неё хочу. Эти занятия пришлось прекратить.

Дорогой читатель, если у тебя хватит терпения дочитать эту повесть, то приготовься к самому печальному, поскольку тебя ждёт совсем не счастливый конец. Ведь в жизни не всё заканчивается так, как хотелось бы. А конец повествования, так же, как и судьба животных, бывает разной. Вот такой, совсем не плавный переход можно совершить, говоря о другом животном нашего двора.

Это был громадный, худой пёс, который неизвестно когда и откуда взялся. Его беспородность была настолько очевидной, что могла поставить в тупик любого кинолога. Мы называли его Бандитом, но он был совсем не злой, как и большинство беспризорных собак. Он был ничей и питался всякими отбросами. Но дети его любили, потому что он легко ловил и мгновенно проглатывал всё, что ему подбрасывали, независимо от количества и качества подбрасываемого куска. К тому же позволял он хватать себя за хвост и даже садиться верхом. Были у него и недостатки, которые не могла позволить себе воспитанная собака. Он подходил к школьнику сзади и одним резким рывком выхватывал из школьной сумки завтрак. Эта его слабость со временем становилась всё более агрессивной, и многие начинали его побаиваться даже тогда, когда к этому ещё не было повода. И ещё, он не терпел кошек. Любых, домашних и беспризорных. Он, очевидно, видел в них своего злейшего врага, потому что, видя какую-нибудь особь, он тотчас бросал все свои собачьи дела и пускался в погоню. Да и кошки его боялись… Все, кроме Пусики. Она, как будто специально, проходила недалеко от него, индифферентно помахивая своим пушистым хвостом. Она как бы говорила:

«Чего мне бояться, тоже мне фрукт! Ведь рядом сарайчик. Один прыжок, и я на крыше, попробуй, догони чемпионку района по прыжкам в высоту!»

Если не было поблизости сарая, то любое дерево могло выручить. А когда не было ничего подобного, Пусика принимала такой устрашающий вид, что ни одна собака не рисковала проверить на своей морде силу её когтей. Не зря ведь говорят, что кошка в гневе похлеще тигра. Тем более Пусика, животное с тяжёлым прошлым… Ведь ей приходилось ночевать на чердаке нашего дома…

Со временем характер Бандита становился всё хуже и хуже. Он из попрошайки с повиливающим хвостом начал превращаться в требовательного и злого хищника. Так бывает с собаками, когда они попадают в соответствующие условия. Он даже перестал просить, а как плохой начальник, уверенный в своей безнаказанности, начал требовать от каждого школьника «свою долю прибыли». Особенно возмутил всех случай, когда он остановил одного малыша, вырвал сумку и теребил её до тех пор, пока не добрался до завтрака, тщательно завёрнутого в газету. Вот тогда-то кто-то и произнёс, что с этим нужно кончать. И, конечно, без дяди Феди здесь не могло обойтись.

Дядя Федя встретил просьбу общественности без особого интереса. Сначала он сказал, что нужно хорошенько подумать, затем, через несколько дней, что ружьё требует очень тщательной смазки. Видно, ему очень не хотелось заниматься такой самодеятельностью. Трудно даже сказать, смог бы он решиться на такой шаг, если бы, если бы…

Почему-то эту ночь я провёл очень беспокойно. Какое-то предчувствие не давало покоя, да и Пусика слишком часто пропадала. Знатоки и те, которые стояли в очереди, глядя на неё, покачивали головой и говорили:

– Скоро, очень скоро разрешится. Можно готовить гнездо… Конечно, мы с мамой, как могли, приготовились, но наше устройство почему-то не нравилось ей, и она, преодолевая наше участие, всё чаще отправлялась на чердак.

– В конце-то концов, – решили мы, – ей рожать, и она лучше нас знает, где и как это делать.

Утром раздался какой-то невероятно частый стук в дверь. Казалось, что стучат не только двумя руками, но и ногой… Так стучать мог только свой человек. Когда я отодвинул задвижку, то увидел плачущую соседку Нинель, которая произнесла…

– Иди… иди… Бандит растерзал твою Пусику…

Идти далеко не пришлось. Она была ещё жива. Совсем недалеко от нашей квартиры… Она ещё пыталась как-то ползти домой, но её задние ноги уже не действовали и волочились по земле вместе с хвостом, совсем не пушистым… Её рот был открыт, и она тяжело дышала… Я пытался подложить под неё свою куртку, ту самую, которая участвовала в её поимке, но подошедший дядя Федя сделал мне знак, чтобы я не делал этого… Когда она перестала дышать, дядя Федя снял свою шапку, а потом, со словами «а чего тянуть», отправился домой. Мне не пришлось увидеть, как он расправился с Бандитом, но слышал, что сделал он это двумя выстрелами, по-мужски, так, как и положено поступать с бандитами.

12.04.2004, Нью-Йорк

Первая любовь

Я помню чудное мгновенье…

А.С. Пушкин

Так вот, в Горном институте, в который я поступил не без приключений, было два предмета особой гордости: художественная самодеятельность и спорт. Поскольку в художественной самодеятельности были свои звёзды, а первокурсники в первые годы ещё комплексовали, привыкали и никак не могли освоиться, оставалось одно – спорт, но об этом особый разговор.

Была, правда, ещё одна, я бы сказал, не менее важная вещь. Когда тебе девятнадцать лет и ты впервые выпорхнул из отеческого гнёзда, всякий нормальный молодой человек должен влюбиться. Была даже поговорка: начерталку (начертательную геометрию) сдал, можешь влюбиться, сопромат сдал – можешь жениться. Я же, как и положено неординарному, всё сделал иначе. В первую же весну, ещё до сдачи начерталки, я влюбился. Да и как могло быть иначе? Весна, цветы… Нет, об этом я уже говорил.

Итак, по порядку. Институтский вечер, бал. Она – самая красивая девочка среди студенток мединститута. К ней и не подойдёшь. Вокруг столько поклонников. А если даже подойдёшь, пригласишь на танец, то где гарантия, что она пойдёт с тобой танцевать? А если не пойдёт, то будет такое расстройство, впору стреляться. Рассмотрим ещё один вариант. Предположим, подойдёшь, может быть, пойдёт танцевать. Что тогда? Танцую я не блестяще. Могу ненароком и на ногу наступить… Танцевать с такой девушкой, держась на расстоянии, – тоже кайф, но не тот. Ну и потом: как и о чём поговоришь, если гремит музыка? К тому же говорить умно, может не понять. Говорить о погоде – тоже сплошная скука…

И так всегда при принятии сложного решения, всегда оказываешься в проигрыше. Нужно в данном случае не философствовать. Нужно действовать! Но как? В тот момент, когда я не до конца осмыслил, что круг замкнулся, вопрос решился сам собой.

Она что-то сказала своему партнёру и сама подошла ко мне.

– Привет, ты меня не узнаёшь? – неожиданно произнесла она.

– Ну почему же! – кажется, пролепетал я от неожиданности. – Узнаю, только никак не вспомню, где, когда и по какому поводу…

– А лагерь на Азовском море помнишь? Я помогала тебя откачивать, когда ты хотел переплыть море туда и обратно. Потом первенство по художественной гимнастике. Я была капитаном команды. – Видимо, у меня был довольно глупый вид, поскольку я всё время думал, что сказка о гадком утёнке имеет реальное подтверждение. Некоторое время я не мог вспомнить её имени. Помог опять-таки случай.

– Светлана, ты идёшь домой? – спросила одна из её подружек.

– Нет, нет, не идёт. Я её на руках принесу. Если смогу поднять, – ответил я.

Последние слова были не шуткой и произнесены вполголоса. Но об этом несколько позже.

Дальнейшие наши отношения, я думаю, ничем не отличались от многократно описанных в лирической прозе того времени. Известно, что юноша ведёт себя так, как девушка ему позволяет.

Она не позволяла, я не настаивал.

Она не поз… я не нас…

Она не… я не…

Она… я…

Мы…

Это только сейчас молодые люди, не успев познакомиться, тянут друг друга в постель, соревнуясь при этом, кто раньше проявит свою инициативу. Совсем недавно услышал частушки на эту тему:

На горе стоит берёза,
К земле ветка клонится,
Парень девушку е…,
Хочет познакомиться…

Похулиганили – и хватит. Недавно встретил друга, известного литератора. Поговорили, обменялись мнениями.

– Хочешь написать современную книгу, включи обязательно секс. И побольше фольклора, – сказал он.

– Это что, матерных слов? – не удержался я.

– Понимай как знаешь. Без секса и фольклора проза очень пресная. Литература должна быть ближе к народу. Всё должно быть как в жизни. Ты можешь написать талантливо и современно.

Я всегда прислушивался к мнению умных людей, особенно, когда оно совпадало с моим собственным. Откуда это пошло, что традиционная русская литература, которая на протяжении длительного времени избегала, правда, не всегда и не до конца, применения нецензурных выражений, вдруг начала бравировать этим? Тут, на мой взгляд, существует ряд причин: отсутствие официальной цензуры не всегда компенсируется внутренней цензурой, чувством меры и талантом автора. О таких материях, как влияние сталинских лагерей и свободной литературы Запада лучше не говорить, об этом уже много сказано. Опять я, кажется, увлёкся. Вернёмся лучше к Светлане.

Её имя было очень модным в то время. Это имя носила дочь вождя, завод, изготавливающий лампочки, большой корабль и многое другое. Ей очень шло это имя, поскольку вся она была светлая и радостная. В компании сверстников её очень любили. Все – и меня это не очень радовало. Поэтому я и предпочитал уединение. И самое лучшее место было у Днепра, на скалах. Для этого не надо было ехать далеко за город. Река была рядом, у самого парка.

У неё были прекрасный характер и хорошее чувство юмора. На мой взгляд, человек, лишённый чувства юмора, – не совсем полноценный: всё, что говорится в шутку, такой человек не понимает. Он всё сказанное напяливает на себя, как колпак на голову. И сам об этом не догадывается, потому что у него нет этого самого чувства. Даже не знаю, читают ли такие люди юмористическую литературу. Может быть, даже читают, но получают ли они от такого чтения удовольствие? Существуют даже тесты на чувство юмора. Мне их заменяли несколько старых анекдотов. Стоило мне извлечь из памяти один из них, – и этого было достаточно.

Она была бы, наверное, хорошей женой, так как мечтала иметь много детей. По крайней мере, двух. И не скрывала этого. Но я к этому в то время ещё не был готов.

На каждом шагу стукач

Человек упал с башни

Распределение не сулило ничего хорошего. Я даже не попал в первую пятёрку. Слишком много было претендентов. Все местные горели желанием попасть в Академгородок. На их фоне я как-то выглядел несколько странновато, так как сам заявил, что меня это не интересует. Председатель комиссии, а это была солидная дама, приехавшая из Москвы, спросила, в какой области я хочу работать. Имелось в виду не географическое понятие.

Распределение оно и есть распределение, куда направят, туда и поедешь. Я сказал, что в телевидении. Мне даже показалось, что на её лице промелькнуло некоторое удивление. Тогда все стремились работать «на войну», а телевидение было ещё весьма экзотичным. «Война» это конечно оборонка. Она, как и сейчас, была в моде, да и платили лучше. Некоторое внутреннее совещание вполголоса. Потом кто-то сказал:

– Да, есть у нас одна заявка. – Снова совещание, и, наконец:

– На телецентр, в Петропавловск казахстанский поедете?

– Поеду, – сказал не очень уверенно, так как не представлял, где этот Петропавловск, да и выбора не было.

– Будете директором или главным инженером телецентра. На усмотрение Областного управления связи.

Мог ли я, вчерашний студент, разобраться, что сулит мне это назначение. Своим первым ответом я слегка развеселил комиссию. Что я сказал, я не помню, но что-то типа: «Нет, директором я не пойду!» Я давно заметил, что такого рода комиссии довольно хорошо реагируют на всякое, скажем так, отступление от протокола. Но мне было не до шуток, а разбираться – не было времени. Поэтому я ляпнул первое, что пришло в голову: «Хорошо, поработаю главным, – потом тихо добавил, – пока не выгонят». Вот тут-то и началось веселье. Кое-кто забыл о своих высоких регалиях, а кому-то просто захотелось расслабиться. Я же стоял в недоумении. Отчего им так весело? Ведь я же согласился на одно из их предложений.

Только со временем я понял, что мой ответ звучал для них примерно так, как согласие начинающей статистки в театре сыграть главную роль примы. Ведь главный инженер на телецентре это фигура значительно весомее директора, здесь ведь не пирожки выпекают. И стать им может только специалист высокого уровня, проработавший, по крайней мере, несколько лет. Долго ещё после этого мои друзья, стоявшие за дверью и ожидавшие своей участи, теребили меня за рукав. Всех интересовал вопрос: «Что ты им сказал? Нам тоже хочется».

Отъезд не заставил долго ждать. В отделе кадров, выдавая мне документы, интересовались, почему я так спешу. Петропавловск никуда не денется. Подождите несколько дней. Закончится защита всех остальных. Будет банкет и всё такое. Не уговорили. Я собрал свои вещи и книги и через день выехал. Впереди был путь на запад.

Скучать не пришлось. Со мной одновременно ехал отличный парень – Зенас Станкевичус. По праву первого студента он получил направление к себе в Литву. Он, как я понял, знал, где и как он будет работать. Много рассказывал о жизни в Литве до присоединения, и как его угораздило попасть в Сибирь. Пел литовские песни. Особенно мне понравилась песня «Палангас Юре». Он так приглашал меня к себе в Палангу, что хотелось всё бросить и поехать к нему в гости. Кончилось тем, что я обещал обязательно к нему заехать при первой возможности. Он весь светился от радости – он ехал к себе домой. Я же ехал неизвестно к кому и неизвестно для чего. Но скоро неопределённость начала проясняться.

В поездах, особенно в поездах дальнего следования, общительные люди легко знакомятся. Я же человек совсем не общительный, а порой даже и вовсе замкнутый. Мне познакомиться с человеком, особенно, с женщиной, бывает порой очень трудно. Для этого либо женщина должна быть невероятно привлекательной, либо иметь соответствующий настрой, что бывает ещё реже.

Может быть, именно поэтому, я недолюбливаю мужчин, которые дёргаются при виде каждой новой юбки. Просто не очень люблю этих, как их называют, – бабников.

Однако, услышав мельком, что одна из пассажирок нашего вагона едет в Петропавловск, я тотчас воспользовался этой возможность. Её ответы не внесли особую ясность. Оказалось, что она студентка Казахского университета, едет в гости и о телевидении ничего толком не знает, кроме одного факта, – с телевизионной башни упал человек и разбился. И всё. Она даже не знала, работает ли телецентр вообще. Но она была настолько приятным и интересным собеседником, что наша случайная встреча затянулась допоздна. Любителей любовных приключений на этот раз хочу разочаровать, так как эта история не имела никакого продолжения. Мне просто было не до того.

Наконец доехали до Петропавловска. Попрощался с Зенасом и с трудом вытащил свой багаж на платформу. Осмотрелся. Через некоторое время ко мне подкатил носильщик и повёз мои вещи к такси. По дороге он поинтересовался, откуда и зачем я приехал. Услышав мой ответ, что я приехал работать на телецентр, он даже остановил свою кару и скороговоркой проговорил:

– Ошень, ошень опасная работа. Уше с башни упал один шеловек. Разбился насмерть.

Следующее предупреждение я получил от таксиста, который отвёз меня в гостиницу. Когда же я регистрировался, отвечая на вопрос о цели приезда, мне хотелось написать, что я приехал работать на телецентр, знаю о случившемся и не собираюсь падать с башни, потому что эксперимент моего предшественника закончился очень плачевно. Эту замечательную фразу в различных вариациях я повторил (про себя) ещё несколько раз в гостинице, ресторане, куда я спускался на ужин, в парикмахерской. Иногда даже с опережением после вопроса:

– А вы знаете?..

Что поделаешь? Город небольшой, и всякий новый человек вызывает определённый интерес.

После ужина, оставив вещи в гостинице, я решил прогуляться по городу. Город действительно оказался совсем небольшой. На главной улице в один ряд, кроме гостиницы, располагались: кинотеатр, гастроном, какое-то административное здание, очевидно, обком партии (как же без него) и баня. А что ещё нужно молодому специалисту? Выйди из гостиницы. Посмотри фильм на казахском языке. Купи кусок колбасы с булкой. Поклонись обкому партии (глубоко верующему человеку не возбраняется перекреститься). Попарься в баньке, так как дома это недостижимо, и иди себе счастливый и умиротворённый, домой или куда-нибудь ещё. От этих «весёлых» мыслей меня отвлекло виднеющееся вдали высокое сооружение.

Да, это была башня телецентра (та самая). Естественно, мои ноги сами по себе повели меня к тому месту, которое, на мой взгляд, являлось самым важным и примечательным во всём городе. Действительно, башня, самая настоящая, стандартной конструкции, стояла посреди немалого пустыря. Вокруг неё оказалось… Ничего. Ровным счётом – ничего. Такого при всей своей фантазии я даже представить не мог.

Как-то из-за разговоров об этом несчастном моё внимание отвлеклось от самого главного, от телецентра. Нет, конечно, башня тоже важна. Более того, я как специалист знал, что телецентр может работать и без башни, например, в режиме кабельного телевидения. Но башня без телецентра – никак, нонсенс!

Обычно телецентр и башню строят одновременно. Это понятно и экономически оправданно. Но здесь, в центре Казахской степи, очевидно, действовали другие экономические законы, отличные даже от многих дурацких, социалистических. А может, всему виной тот алкаш, который, упав с башни, сделал столь глубокую вмятину, с которой не может совладать ни один нормальный нивелир?

С такими невесёлыми мыслями я побрёл в обратном направлении. Мне уже стало всё или почти всё ясно, что эту чашу нужно выпить до конца. Проходя вдоль сквера, я почувствовал запах жареного мяса, но так как зелёная изгородь была довольно высокая, понять, отчего это происходит, не было возможности. Наконец любопытство победило лень. Я обошёл парадную сторону сквера и увидел весьма прозаичную картину. На большом вертеле жарили хорошего, жирного барашка. Здесь же, на траве, расположилась большая компания местных жителей, которые уже ели шашлыки, приготовленные, очевидно, ранее. Они о чём-то говорили, смеялись. Но так как я не знал их языка, я чувствовал себя чуть ли не марсианином. Я даже подумал, а возьмут ли они меня к себе в компанию, когда я буду здесь жить? И смогу ли я вот так, в центре города, на траве… Я, конечно, не такой эстет, чтобы осуждать чужие обычаи. И шашлык я ем с большим удовольствием. Но было здесь что-то, чего я ещё недопонимал…

Вдруг ко мне в голову пришла мысль. Даже две. А что же этим людям делать по вечерам, если у них нет даже телевидения? И вторая, – а ведь телевидение нужно им, и оно будет, очевидно, на казахском языке. Я и английского толком не знаю, не то что…

Меня принял самый большой начальник по Связи. Молодой, энергичный, казалось, что он готов расцеловать меня, как родного. Он сразу сообщил мне, что он уже здесь семь лет и успел сделать такую блестящую карьеру. Он приехал сюда после окончания Одесского института вместе с женой. Он готов был хоть завтра посадить меня в кресло директора и главного инженера телецентра, но…

Этот телецентр нужно сначала построить, и этим, естественно, буду заниматься я. А пока, это было сказано как-то вскользь, я буду работать в аппаратной казахского радиовещания. Да, он наобещал мне ещё много чего, в том числе и квартиру, которую построят после телецентра. Он говорил много и быстро, как обычно говорят одесситы, я же всё больше слушал, и, чем больше он говорил, тем больше я убеждался, что мне здесь делать нечего. Он так увлёкся, что выдал мне самую важную информацию. Оказывается, уже несколько лет они отправляют заявки, но к ним никто не едет.

После столь талантливо построенной речи он предложил мне подписать договор, получить в кассе подъёмные и поехать в отпуск куда угодно: хоть в Сочи, хоть в Одессу. И даже очень удивился, когда я отказался от столь заманчивой возможности и этих денег (их мне хватило бы для поездки только в один конец).

Я попытался как-то ему объяснить, что моё направление предусматривало работу по специальности, а коль он не может мне её предоставить, то было бы лучше, если он подпишет мне открепительный талон. На что он замахал руками и сказал, что это исключено. Вы получили назначение, и теперь вас никто на работу не возьмёт. Вам остаётся только согласиться. Привыкнете, женитесь, и жизнь для вас не покажется столь мрачной. К сожалению, кое в чём он был прав. Распределение в то время являлось довольно строгой формой принуждения. А как же иначе, – тебя учили бесплатно, вот и отрабатывай. Разговор приобретал какой-то беспредметный оттенок, и я почему-то совсем уж безнадёжно сказал: – Привыкнуть-то можно, но вот жениться здесь, пожалуй, нельзя.

После этих слов он так оживился, как будто был квалифицированным сводником одесского брачного агентства:

– Ой, что вы говорите? Трудно жениться. Такой мужчина и при деньгах. Да поезжайте вы в отпуск в Сочи или Гагры, сразу привезёте хоть трёх. Штоб я так жил. – Вкралось впечатление, что он с удовольствием сам бы воспользовался этим рецептом. Дальнейший диалог терял, как говорят дипломаты, всякий смысл. Поеду домой, в Запорожье, а там, будет видно, решил я.

Мне не пришлось долго гулять. Какие-то родственники через каких-то знакомых, или наоборот, где-то что-то узнали и попросили позвонить по такому-то телефону. Я сказал:

– Но у меня нет открепительного талона.

– А он там и не нужен. Если только ты им подойдёшь, возьмут тебя и без документов.

Таким вот образом я освободился от возможности подниматься и падать с башни. А телецентр? Да он и без меня отстроился и процветает.

Чуть не сгорел

Первое изобретение, как и первая любовь, – это всегда незабываемо. А началось всё с того, что я чуть не сгорел. В буквальном смысле. И всё из-за своего любопытства.

Следует сказать, что на металлургическом производстве никто не возражал против телевидения. Всем казалось, что стоит поставить телеэкран и кнопочки управления, а всё остальное будет делаться само собой. Вот почему со всех сторон неслось: мы хотим видеть это или, а мы, наоборот, хотим видеть то! Но всех не удовлетворишь. Это я понял очень скоро. Вот и старался накормить одной краюхой всех голодных.

На этот раз я искал место установки видеокамеры, для контроля за разливкой металла. Поэтому и бродил в мартеновском цеху, в месте обычного слива расплавленного металла. Как-то и не заметил, как подъехала загрузочная машина и преградила мне путь к отступлению. А при загрузке металлолома, как известно, открывается загрузочное окно в этой печи и из неё валит обжигающий жар. Но это было ещё полбеды. Скоро появился состав с пустыми ковшами, изложницами. И в них начали сливать расплавленный металл.

По мере слива и наполнения этих дышащих жаром монстров, температура в окружающем меня пространстве подскочила до невероятной величины. Об этом я смог удостовериться только косвенным образом, поскольку у меня начала тлеть спецовка. Я пытался облить себя из крана, подвернувшегося поблизости, но оттуда полился кипяток. С большим трудом, подпрыгивая поочерёдно на одной ноге, я дождался освобождения из этого адского плена. Как мне потом говорили специалисты, мне крупно повезло, и я отделался только обожжёнными бровями и ресницами. Впрочем, всё это, конечно, полностью забылось.

Не забылось другое. Процесс наполнения ковша происходил у меня на глазах. И по тому, как это заполнение завершалось, я мог судить, сколько мне осталось здесь мучиться. Получалось всё так, как я и предвидел когда-то в студенческую пору. Всё остальное требовало логического осмысления. Итак, телекамера смотрит на процесс разливки. При этом вырабатывается электрический сигнал, который изменяет свои параметры в зависимости от степени наполнения ковша.

Оставалось только измерить этот параметр! И мы получим инструмент для дистанционного, бесконтактного измерения. А ведь это что? Путь к автоматическому измерению объёма, веса, дозировки. Ведь вес этого металла определялся допотопным методом, на обычных, но очень больших весах. Дозировка тоже очень важна. Ведь содержимое разливочного ковша нужно разлить строго на целое число изложниц. Если разлить, например, как у Феллини, на восемь с половиной, то половину нужно выбрасывать. Нужно обязательно заполнить либо восемь, либо девять равных изложниц.

Вот так последовательные рассуждения привели меня к выводу, что задумка имеет определённую ценность. Осталось сделать всё остальное. И начал я последовательную реализацию этой идеи следующим образом. Сначала я побеседовал с производственниками. Не раскрывая сущности метода, я пытался определить их отношение к самому принципу бесконтактного измерения. Из бесед с ними я понял, что это слишком хорошо, чтобы в это можно было поверить. И к тому же никто из них ничего подобного не встречал ни в жизни, ни в литературе. Следующим этапом была техническая проверка основных идей. Здесь было всё значительно проще. Но попытка провести в жизнь мою задумку как рационализацию ничего не дала. Никто не хотел рисковать.

– Это, конечно, здорово. Но наша задача варить сталь. И если кто-то создаст и смонтирует нам всё, мы с удовольствием наденем белые халаты и будем работать в них! – Это был самый ходовой ответ довольно серьёзных людей.

В дальнейшем, я слышал от многих, что состояние изобретателя можно охарактеризовать одним словом – болезнь. Эта специфическая болезнь нигде не описана и не имеет лекарств. Впрочем, от этой болезни можно излечиться. И я нашёл метод излечения. Именно тогда и появилась у меня мысль оформить все материалы как заявку на получение авторского свидетельства. Сказано, сделано. Правда, не столь быстро, но на всю подготовку у меня ушла пара месяцев. И только после того, как я отправил заявку в Институт патентной экспертизы, я почувствовал облегчение.

Я как бы выздоровел от этой болезни. И голова стала свободной от этого наваждения. И так всегда. В будущем, когда я заболевал изобретательским зудом, освободиться от него мне удавалось только таким образом. Известен и другой метод. Когда ты нашёл в технической литературе, что твоё предполагаемое изобретение вовсе не изобретение, а повторение уже запатентованного решения. Что тут скажешь? Некоторое разочарование, но такова жизнь. Очень часто в жизни кто-то оказывается в чём-то энергичней, способней, умней, в конце концов. Но не стреляться же из-за этого!

Много хлопот интересных и не очень пришлось мне испытать из-за этой заявки. Началось с того, что спецы от патентоведения никак не могли определить, куда направить мою заявку, то ли в отдел металлургии, или в отдел радиоэлектроники. Поэтому и отфутболивали её друг другу. Наконец она осела в отделе радиоэлектроники. Потом началось рассмотрение, которое длилось несколько лет. Люди, которые впервые сталкиваются с этой почтенной организацией, хорошо знают, сколько крови уходит на переписку. Конечно, получать сороковое или пятидесятое авторское свидетельство значительно проще. Тогда авторитет уже работает на тебя.

Дело в том, что эксперт, занимающийся вашей заявкой, тоже имеет план. Так вот, согласно этого плана, он должен отработать, скажем, десять заявок в месяц. При этом одинаково зачитывается положительное решение и отказ. Для того, чтобы выдать положительное решение, требуется много поработать, а для выдачи отказа наоборот, ничего не надо делать. Нужно написать первую попавшуюся под руку глупость. Пусть автор сам помучается. А опровергать глупость, как известно, намного трудней, чем что-то умное. А поскольку выполнить этот план добросовестно очень трудно, становится понятно, почему наше отечественное изобретение часто устаревает раньше, чем оно появляется на свет. С этим изобретением всё было и так, и иначе.

Через несколько лет я получил авторское свидетельство на «Телевизионный способ измерения объёма расплавленного металла в сосуде», но работал я уже, к сожалению, не в металлургии. Да и город Москва, в котором я жил, был несколько далековат от этого профиля.

Звонит как-то телефон, и моложавый голос представляется: – Моя фамилия Ратов. Я журналист из журнала «Изобретатель и рационализатор». Нас заинтересовало ваше металлургическое изобретение. Не найдёте ли вы время для встречи?

Нашёл. Встретились. Оказался он очень интересным собеседником, но никогда не был на металлургическом заводе. Как-то незаметно рассказал ему о заводских буднях, как чуть не сгорел, выбирая место для видеокамеры и прочее, и прочее. Мне всегда нравилась работа журналистов, да и сами журналисты, которых я знаю, всегда вызывали у меня добрые чувства. Но этот, сверх ожидания, хорошо разобрался в материале и описал историю возникновения идеи в статье «Телекамера взвешивает». Да и статья была в чём-то необычная и вызвала немало откликов. Но на этом дело не кончилось.

Прошла пара месяцев. Летом, когда стояла невероятная жара, звонят из телецентра и приглашают принять участие во Всесоюзном конкурсе изобретателей. Оказывается, такой конкурс проводился в 1972 году впервые. А участников представили различные журналы. Понятно, что я был представителем журнала «Изобретатель и рационализатор». Долго я не мог придумать стратегию выступления. Ведь эту передачу готовят для показа по Центральному телевидению. Она должна быть нескучной и популярной. Рассматривать чертежи по телевидению никто не будет. Ничего не придумав, пошёл я на передачу, как на плохо подготовленный экзамен. Ладно, думаю, дело не хитрое, кривая вывезет.

Но вдруг, по дороге, приходит приличная мысль. Выскакиваю из метро «Проспект Мира». Забегаю в магазины и покупаю две вещи, чёрную пластмассовую чашу и пол-литра молока. Кладу в портфель и лечу дальше. Конечно, немного опоздал. Съёмки уже начались, и мне не удалось увидеть выступление первых участников. Но вот очередь дошла до меня. Я коротко рассказал суть проблемы. Затем поставил чашу на стол и, поскольку я не успел отработать сценарий с оператором, как бы пригласил телезрителей посмотреть на изображение, имитирующее разливку металла. Затем я достаю пакет молока, отрезаю угол и пытаюсь медленно лить молоко в чашу. Но молоко почему-то не льётся.

Скисло по дороге или было уже негодное. Эксперимент, естественно, не получается. Пытаюсь как-то выдавить его. Выползает чушь, в виде сгустков, выплёвываемых время от времени. Видя это, режиссёр передачи быстро послал кого-то в буфет и через некоторое время моя «экспериментальная модель» сработала отлично. Поскольку вся передача записывалась на видеоплёнку и не передавалась в прямой эфир, запись её не прерывалась.

В конце конкурса не обошлось без курьёза. Председатель конкурсной комиссии, профессор Терентьев, прочитал буквально следующее:

– Первое место и звание Лауреата Всесоюзного конкурса изобретателей присуждается Гуглину И.Н. за изобретение: «Телевизионный способ измерения объёма расплавленного молока в сосуде. – Затем, сделав небольшую паузу, произнёс: – Нет, конечно, не молока, а металла в молоке». Затем, звукорежиссёр передачи со словами «ну это уже слишком» попросил его вновь прочитать текст, но правильно. И только после этого успокоился.

Окончательно отредактированная передача была показана в субботу вечером, и её видели многие телезрители. Но мне её полностью увидеть не пришлось, так как в этот вечер я был на даче и большую часть передачи занимался ремонтом барахлившего КВНа.

Вот так я стал обладателем уникального звания. Уникального потому, что такие конкурсы на телевидении никогда больше не проводили. Не знаю даже почему. Очевидно, они кому-то из научных корифеев очень не понравились.

Прошло много лет, уже в наши дни совершено случайно попался мне в руки журнал. В нём, в разделе «Новости науки и техники», были приведены следующие слова: «Не перестают удивлять своей изобретательностью японцы. Недавно они ввели в строй металлургический завод, в котором измерение веса металла перед разливкой в изложницы осуществляется с помощью видеокамеры». Комментарии излишни.

Экзамен у капитанов

Преподавательскую работу я не искал. Скорее, она меня нашла. Всё получилось как-то неожиданно и не входило в мои планы. Следует признаться, у меня в то время вообще не было никаких планов. Я был молод, здоров, жил у родителей, имел много друзей. И работа была, в общем, неплохая. Правда, иногда у меня возникала нехорошая мысль. А появилась она из-за моего сокашника Нолика, который тоже работал со мной на том же металлургическом заводе. Так вот, этот мой сокашник обычно ездил со мной на работу в одном и том же трамвае. Только работал он не в цехе, а в заводоуправлении конструктором. И одевался, соответственно, в костюм и белую рубашку с галстуком. На моей же работе форма «белых воротничков» была явно не к месту.

Какое-то чувство соперничества или любовь к технике подтолкнула меня на приобретение мотоцикла. А мотоцикл я купил хороший. Чешская «Ява» развивала бешеную скорость, что позволило мне экономить пару часов в день и, главное, опережать чистенького Нолика.

В моей жизни было несколько человек, с которыми, в силу определённого стечения обстоятельств, я встречался в разных местах в разное время. Почему-то именно этот Нолик всегда опережал меня. Не по результатам, а по времени. Он раньше меня начал работать на этом заводе. Затем он обогнал меня и переехал в Москву. И, наконец, намного раньше меня он иммигрировал в США. Мы ещё с ним встретимся пару раз. Но вернёмся к теме.

Установка телевизионной техники на заводе требовала проведения определённого инструктажа для пользователей. Сначала это были короткие беседы, но со временем, поскольку интерес к этому был значительный, эти беседы превратились в расширенные лекции. Эти лекции включали не только инструкции по эксплуатации, но и значительную часть проблемного характера, а также ответы на волновавшие всех вопросы. К тому же всё это входило в сферу моих обязанностей, и я не был ограничен временем обеденного перерыва. Очевидно, любая техника в какой-то момент рождает определённый к ней интерес. Так произошло и с телевидением. И скоро меня начали приглашать для чтения этой лекции на других предприятиях. Всё это проводилось в рамках Всесоюзного общества «Знание». Вот тут-то и пригодился мой мотоцикл, позволявший мне отпроситься на пару часов, прочитать лекцию и снова заняться повседневными обязанностями.

Очевидно, это явилось причиной того, что однажды раздался звонок:

– Товарищ Гуглин, моя фамилия Саенко. Я директор Запорожского радиотехнического техникума. Нас заинтересовала ваша лекция о телевидении. Если не возражаете, встретимся. Есть тема для беседы. Я жду вас завтра, в 6.00. – И всё.

Но беседа была не о моей лекции. Мне предложили работу преподавателя. Сразу на полную ставку. Поскольку я не был готов принять это, я сказал, что хочу всё взвесить и продумать.

– А что тут думать, – был ответ, – через день начинается учебный год. Думать некогда. Нужно решать, да или нет!

Пошли на компромисс, начал эту работу по совместительству. И в этом случае помог мотоцикл, принявший на свой могучий мотор дополнительную нагрузку. На следующий семестр я перешёл на преподавательскую работу полностью. Первое время было тяжело, так как навалилось несколько дисциплин, а опыта никакого. Помимо телевидения, пришлось взять курсы радиолокации, радионавигации, теоретической радиотехники и ещё чего-то. Но по мере работы, постепенно, появился свой собственный стиль работы и определённая уверенность.

Однако я начал рассказывать о другом. Вызывает однажды к себе директор и просит прочитать небольшой курс для капитанов речного флота. Совсем небольшой курс, часов восемь, но он должен включать в себя радиолокацию, радионавигацию, радиотехнику и антенное хозяйство. К тому же в конце курса нужно принять экзамен и выставить всем соответствующие оценки. И это на фоне того, что только радиолокацию в техникуме проходят за восемьдесят часов. Ну как не удивиться столь высоким темпам.

Сначала я думал, что капитаны, это люди не только прекрасно одетые в белые костюмы, носящие золотые кортики и эполеты, но высококультурные и образованные. Ведь образованность бывает разная. Образованный гуманитарий с трудом находит общий язык с образованным технарём. Мне почему-то казалось, что капитаны, имеющие дело с техникой, как-то должны быть знакомы, например, с электротехникой.

Но оказалось, что это не так. Среди них были имеющие большой опыт и знания, но в другой сфере. Убедиться в этом было несложно. Достаточно было задать несколько элементарных вопросов, а уравнениями Максвелла здесь даже не пахло… Пришлось построить эти занятия как цикл популярных лекций, затрагивающих только основные технические вопросы.

Но самое интересное было в последний день. Моим слушателям я сразу сказал, что в конце занятий мы проведём экзамены. Поэтому им нужно быть особенно внимательными, чтобы всё успеть. И действительно, к концу занятий мне удалось изложить намеченный материал, достать экзаменационную ведомость и объявить приблизительно следующее: – Уважаемые курсанты! Вы люди взрослые и даже старше меня. Попытайтесь сами охарактеризовать свои знания. Вы лучше других знаете себя. И на основании вашей самооценки мы попробуем выставить вам самые объективные отметки. Начнём с отличников. Кто из вас претендует на пятёрку, прошу поднять руку?

Поднялось три руки. Я записал фамилии этих трёх человек. Затем я спросил, кто претендует на четвёрку. Поднялось около десяти. Их я тоже записал. После этого выявить претендентов на тройку не представляло никакого труда. Это были все остальные. Но так оставить всё это было почему-то недостаточно. Пришлось спросить, все ли довольны этими оценками, поскольку я их собираюсь вносить в экзаменационную ведомость. Видя некоторую нерешительность у определённой части моих слушателей, мне пришлось спросить, не желает ли кто-либо скорректировать эту оценку. Поднялось несколько рук. Вот тогда-то я и вызвал одного из них, который считал, что может претендовать на пятёрку.

Задав ему несколько вопросов, мне было не трудно доказать, что его самооценка была единственно правильной. Поступить иначе было нельзя. В таком эксперименте не должно быть неудовлетворённых. Поэтому следующие курсанты добровольно отказались от притязаний на более высокий балл. Столь необычная форма экзамена мной никогда больше не практиковалась. Но, если бы была моя воля, я бы ввёл такую практику повсеместно. Может быть, я не прав? В учебных заведениях США студенты выставляют оценки преподавателям. Значит, им доверяют. А учат там не хуже, чем у нас. Об этом я как-нибудь расскажу отдельно.

Несовременный человек

Когда вы себя по-настоящему свободным человеком почувствовали? Помните? Когда вас послали… на фиг, а вы идёте, куда хочется!

В моей преподавательской работе часто бывали непредвиденные ситуации. Так, например, однажды меня вместе с двумя студентками послали в колхоз на проверку готовности к посевной. Нашли, что называется, специалистов по сельскому хозяйству. Видно, лучших во всей области не могли найти. Конечно, я много раз ездил в колхоз то на картошку, то на кукурузу, но не для проверки… Что делать? Поехали. Встретил нас на станции молодой агроном. Довольно представительный. При нём пара лошадей, запряжённых в большие сани.

– Василий Петрович, – представился он, но как-то замешкался, когда увидел моих студенток. – Можете называть меня просто Василием.

Да, чуть не забыл сказать, что дело было в зимние каникулы и снег был отменный. Усадил он нас сзади, а сам, как положено, уселся на облучок. Взмахнул кнутом, и лошади понеслись.

Смотрю, наш возница почему-то слишком часто оборачивается назад. Видно, давно городских девушек не видел. Их, пожалуй, тоже нужно представить, так как с ними нам предстоит провести некоторое время. Так вот, одна из моих студенток – выпускница последнего курса. Звали её Надежда, и была она довольно привлекательной особой. К тому же разведёнка. Таких всегда легко отличить от других, которые ещё не имеют соответствующего опыта… То ли манера у них какая-то особенная, то ли улыбаются каждому встречному. Мне лично она не очень нравилась. Больше нравились девушки гордые, недоступные. Немного, конечно, да, но не больше. Может быть, также потому, что она плохо училась, и мне приходилось использовать её в качестве, как бы это сказать,… индикатора усвояемости прочитанного материала.

В таких случаях я обращался к ней со словами:

– Интересно бы узнать, а поняла ли всё это «наша Надежда»?

В этом, правда, был какой-то элемент двусмысленности, но он был связан только с её именем. Потом это выражение почему-то вошло в привычку. Вторая, Полина, училась на предпоследнем курсе, а днём подрабатывала библиотекарем. Она была тоже довольно симпатичной, но её внешний вид портили неудачно подобранные очки. Зато она дополняла нашу Надежду тем, что училась хорошо и была ужасно начитанной. Она хорошо знала классическую литературу, но почему-то всегда была чуточку застенчивой и молчаливой.

– Полина, скажите, пожалуйста, какое произведение Виктора Гюго начинается с бытописания глухой деревушки? – спрашиваю я.

– Ну, это очень просто, очень просто, просто… «Труженики моря», – отвечает она, задумываясь на мгновение.

Надо бы что-то придумать и для игры с Надеждой, всё-таки…

Но не успел я додумать эту мысль до конца, как наш возница подъехал к одной избе, постучал в дверь и со словами: «Принимай, баба Фрося, гостей» – провёл нас в обычную, ничем не примечательную мазанку, каких в Украине немало. Мы зашли, поздоровались, начали произносить всякие, какие полагается для данного случая, слова. Короче говоря, располагаться. Только непонятно было, куда делся наш провожатый, и я почему-то не заметил, как он ушёл. Но скоро всё прояснилось, и в дверях нашей избы появился наш проводник. И не с пустыми руками. А с двумя бутылками водки.

Баба Фрося, а этой женщине было не больше сорока лет, уже вовсю была занята приготовлением разнообразной закуски. Вот, подумал я, начинается… Не секрет, что всякого, кто приезжал в глубинку для проверки, встречали, как в своё время гоголевского Хлестакова. Видно, так уж повелось, что обычай такого специфического гостеприимства – это святое. А святые обычаи нарушать нельзя ни в коем случае. Но на этот раз моя теория меня несколько подвела, ибо всё было совершенно иначе…

Так вот, сидим мы вчетвером за столом, с нами, как полагается, наши студенточки – Надежда со своей подругой – друг против друга и почему-то нисколько не стесняются в такой необычной ситуации. Я даже несколько удивился, когда увидел, что эти хрупкие создания совсем не отказываются от такого плебейского напитка, наливаемого в простые, гранёные стаканы, только смеются по поводу и без. А наша Надежда, та вообще сразу сказала, что нужно быть ближе к народу. Зато агроном был в ударе. Сначала он рассказал нам коротко о видах на урожай. Выпили за урожай. Затем о развитии коневодства в колхозе. Выпили за коневодство. Оказывается, у них конь – самый знаменитый производитель во всём районе, и всех лошадиных невест привозят к нему «для любви».

Потом он снова плеснул в наши стаканы жидкость и как бы невзначай придвинулся к нашей Надежде. «Видно, так ему сподручней было наполнять этот стакан», – подумал я.

Затем он вспомнил анекдот о таблетках, которые усиливают потенциальные возможности производителей. «Только у них один недостаток, – заметил агроном Василий, – они слишком горькие». Сначала он, а затем и наши собутыльницы начали громко смеяться. Они смеются, а он всё дальше идёт в наступление… Следом за этим произошёл не совсем плавный переход на человеческие взаимоотношения. Оказывается, а я об этом слышал впервые, такие таблетки используют и люди, и почему-то женщины платят за них хорошие деньги. Но моим девушкам он готов дать этот «любовный напиток» даром. Почему он назвал таблетки напитком, я так и не понял. При этом он всё время подливал в стаканы не совсем любовный, но очень крепкий напиток обеим девушкам, и всё время старался быть поближе только к одной. Видя, что такое ухаживание не очень нравится моей студентке, поскольку она пыталась всё время как-то отодвинуться от навязчивого рассказчика, я даже попытался чуть-чуть нарушить законы гостеприимства словами:

– Вы, Василий Петрович, будьте несколько осторожней, поскольку наша Надежда не просто студентка, а генеральская дочь.

– Каких войск? – тотчас встрепенулся агроном.

– Не войск, – ответил я, – а КГБ. Комитета Государственной Безопасности.

Не знаю почему, но наш гостеприимный хозяин мгновенно протрезвел.

– А я что, я ведь только о лошадях. Об этом ведь можно… Но вдруг в сенях послышался шум. Потом какая-то толстая колхозница ввалилась в нашу комнату. Мгновенно оценив ситуацию, разразилась руганью:

– Ах ты, пьянь ненасытная! Мало тебе колхозных девок? Небось, про конские таблетки лясы точил, – и, схватив нашего собеседника в охапку, потащила к выходу.

– Ну, что ты, Маша! – донеслось уже издалека. – Маша, это же не то, что всегда. Это ведь ме-ро-при-я-тие. Понимать надо. А ты всё испортила…

Признаюсь, мне даже жалко стало человека, который ничего плохого не совершил. Да и я хорош. К чему приплёл генерала? Я ведь знал, что у неё отец полковник, но не КГБ, а так себе, в отставке, а это совсем другой уровень. Наверное, виной всему хмель, меня сморивший. К тому же с дороги и холода – вот и развезло… И со студентками нужно было иначе, – думал я, засыпая…

…И почему все студентки такие падкие на преподавателей? Естественный отбор? А может быть, это у них такой способ самоутверждения? Или соревнование, кто лучше или более продвинутый? И неужели им обеим одной постели не хватило? Сначала одна юркнула ко мне под одеяло. Спустя некоторое время, – другая. И началось… И продолжалось… И не просто так, а с выдумкой… Где только они этому научились? У нас ведь такого курса нет… Неужели они достали конские таблетки? А что в темноте поймёшь, и кто из них инициатор? Даже не знаешь, кому какую оценку выставить на экзамене…

Проснулся поздно. Голова гудела, и мысли путались. Что это было? Во сне или наяву? Нужно как-то спросить моих подопечных, но не прямо, а как-то иносказательно, и посмотреть на их реакцию. Кстати, а куда они делись? А может, это всё фантазии. Обычные секс-фантазии, описанные в литературе. Да, но от таких фантазий часто рождаются ненормальные дети. Хорошие, рождаются только от настоящей любви. А так?.. Конечно, я не ханжа, но всё равно как-то не уютно. Вспомнился эпизод о библейском патриархе… Итак, не придя ни к какому выводу, я встал, привёл себя в порядок, а тут и хозяйка подоспела с завтраком. А огуречный рассол был особенно кстати.

На дворе было солнечно и искристо от снега. А вот и мои красавицы. Пытаются играть в снежки и смеются, как всегда, без причины.

– Ну, как спалось в деревенских условиях? – спрашиваю первое, что пришло в голову.

В ответ что-то неопределённое и смех.

– А сны какие-нибудь снились?

Опять смех.

– Ладно, – говорю, – пора за работу. Значит, так. Вы отправляйтесь в клуб. Ознакомьтесь с библиотекой и подготовьте плакат с приглашением всех на лекцию по телевидению. После лекции беседа.

Захожу в избу, а там уже ждут меня несколько колхозников. Мужчины и женщины. Женщин почему-то больше. Откуда только узнали они о моей миссии? Начинаю приглашать по одному и слышу такое, что проверку можно и не проводить. Жалуются в основном не на советскую власть, а на своё начальство. Кругом воровство, приписки-недописки и прочее. Особую ненависть высказывают по отношению к одной выдвиженке, бригадиру полеводческой бригады. Ей и технику лучшую, и землю на низине, и удобрения все, которые достали для колхоза. Только устанавливай рекорды, а на остальных наплевать.

Но на общем собрании, куда меня пригласили, присутствие начальства полностью изменило тон выступлений. Одни лозунги. Слушать их, умрёшь со скуки. И мне это было хорошо знакомо. А когда начала выступать передовичка, начали болеть уши…

Лекция прошла нормально. Люди, которые ещё практически не видели телевизора, проявляли какой-то особый интерес. Наверное, потому, что всё время сравнивали с кинопередвижкой. Им даже не верилось, что можно будет смотреть то, что захочешь. Один колхозник даже спросил:

– А куда же денется кино, когда привезут ваше телевидение? И нужен ли для него кинщик (киномеханик)?

Возвращались из командировки не по прямой. Отвезли нас в райком партии. Там я должен был оставить отчёт, написанный по результатам проверки. Написал коротко, но правдиво. Долговязый инструктор райкома прочитал, почесал макушку и изрёк:

– Не-е-т, такой материал не пройдёт. Вы ставите под сомнение систему выдвижения передовиков. А это уже проверено временем. Со времён Стаханова и Мамлакат.

Он почему-то не сказал, что это линия партии или что-то подобное, поэтому мне показалось, что его ещё можно переубедить, что я и пытался сделать. Но всё напрасно. Только зря время потратил.

– Почему так долго? – встретили меня мои сопровождающие (сейчас бы их назвали бизнес-эскортом). Пришлось рассказать.

– Несовременный вы человек, – говорит мне наша Надежда, – послали бы меня, и отчёт враз был бы подписан.

– А это, каким образом? – спрашиваю. – К тому же – враз…

– Да очень просто. Правда, сначала нужно было у агронома пару конских таблеток выпросить…

– А вторая зачем? – начиная кое-что понимать, спрашиваю я.

– Да так, на всякий случай. Глядишь, пригодится когда-нибудь…

На каждом шагу сексот[2]

Товарищи, у нас перестройка.

Стучите по телефону.

Надпись на дверях КГБ

Сразу заявляю, что не собираюсь раскрывать какие-то секреты. Во-первых, потому, что я их не знаю. Во-вторых, это повествование касается давно минувших событий, и не имеет никакой ценности. Впрочем, лучше начать всё по порядку. Работал я преподавателем в техникуме. В самые молодые годы. Сначала были сложности, так сказать, производственного характера. Заключались они в противоречии между стремлением дать хорошие знания, что связано с определённой требовательностью, и чисто личностными отношениями со студентами, что тоже было достаточно важным для холостого молодого преподавателя.

Но вот, как-то останавливает меня начальник отдела кадров и просит зайти к нему в кабинет. Оказалось, что со мной хочет поговорить один человек. А студенты пусть подождут, с ними ничего не случится. Что делать? Пришлось познакомиться с этим человеком. Невысокого роста. Лысоват. Опрятно одет. Тонкие черты ничем не примечательного лица. Он совсем не скрывал, что работает в КГБ, и для убедительности даже показал мне свою красную книжечку. Бросалось в глаза, что эту беседу он стремится провести как бы непринуждённо, по-дружески. Для этого он не садился за стол, а, стоя передо мной, предложил закурить Мальборо.

Затем он, как бы между прочим, сказал, что любит курить только сигареты Филипп Моррис, а его интерес к моей скромной персоне заключался в желании наладить взаимную любовь. То есть они меня уже давно любят. Со времён пионерского лагеря на Азовском море и спецкафедр в институтах. Так сказать, любовь без взаимности.

– Расскажите, пожалуйста, о ваших встречах с иностранцами, – довольно неожиданно произнёс он.

– С иностранцами? – повторил я. – Ради бога, здесь и скрывать нечего. – После этого я начал рассказ об индусах-практикантах на металлургическом заводе. О том, что переводчица оставляла их со мной и перестала приходить на завод, а всё своё время уделяла художественной самодеятельности. О том, что самого туповатого из них мы рекомендовали на должность начальника. Не доверять же ему технику. Ещё много чего я хотел рассказать, но мой собеседник остановил меня.

– С индусами хватит.

– Да, но там были не только индусы. Был среди них один сикх. Он носил на голове эдакий тюрбан… К сожалению, мои знания этнографии Индии также не заинтересовали моего собеседника. Пришлось продолжать:

– Были у меня встречи и с французскими студентами… – Я пытался рассказать о наших диспутах в Днепропетровском дворце студентов, но моего собеседника это также не интересовало.

– Расскажите лучше о ваших встречах с американцами.

«Так вот оно что», – подумал я.

– Вы бы мне сразу об этом сказали, и мы не потеряли зря несколько минут…

Удивило меня это предложение потому, что об этих встречах «товарищи в штатском» знали не меньше меня. Дело в том, что мой шурин Михаил… К сожалению, я всегда не уверен в правильности значения слов шурин, сноха, деверь, свёкор, золовка и так далее. Поэтому скажу так: муж моей сестры… Так вот муж моей сестры, Михаил, имел родственников в Америке. И это не было большой тайной. Так как все произошли от Адама и Евы, то каждый иностранец, включая китайцев, малайцев и лоураветланов, в той или иной степени является родственником каждого. Но вернёмся к родственникам моего шурина. Всё-таки удобней использовать это редко встречающееся слово.

Сестра Михаила во время войны, где-то в глубокой эвакуации, познакомилась с одним польским евреем и вышла за него замуж. После войны они уехали в Польшу и за несколько лет обзавелись тремя детьми. Когда детям было от трёх до десяти лет, во главе Польши стал верный сталинист Владислав Гомулка. Как и положено деятелям подобного сорта, у него был индивидуальный пунктик, с помощью которого он и пытался решить сразу две проблемы. Он разрешил людям выезд из страны. Делал он это потому, что хотел получить американскую помощь и предстать в красивом виде перед Западом.

Реализовать свою задумку ему, естественно, не удалось, но многие люди воспользовались предоставленной возможностью. Вот именно тогда и ринулась польская интеллигенция в Европу и Америку. Вместе с ними уехали и многие другие люди, в том числе сестра моего шурина Михаила с семьёй. Перед отъездом они заехали к нам, познакомились с нашим бытом, но после посещения магазинов появилась фраза: «Нет, здесь жить невозможно. На зарплату не проживёшь, а воровать мы не умеем». Первые годы им было нелегко. Но со временем взрослые взяли, как говорят в Америке, язык, трудоустроились, и дети подросли. Вот тогда-то и появилось у них желание следовать американским традициям – дарить подарки бедным и нуждающимся.

Сначала это были бытовые вещи, одежда и прочее. Казалось бы, пустяк, пара женских туфель, но не для нашей страны, страны развитого социализма… Две девочки в Квинсе возвращались к себе домой с вечеринки. Зашли в обычный магазин, в котором одна из них купила и надела новые туфли, а старые положила в освободившуюся коробку. Выйдя на улицу, она начала как-то неестественно осматриваться и наконец-то нашла то, что её интересовало. Свободную урну для мусора, куда и отравилась красивая коробка со старыми туфлями. Её подружка оказалась более практичной и со словами:

– Один раз одеванные туфли не выбрасывают, – вытащила коробку из урны. Вот так эти туфли и оказались в центре внимания небольшого круга простых людей и работников спецорганов… Затем подарки стали посолиднее, включая автомобиль «Волга». Потом она сама вместе со своим мужем приехала в гости собственной персоной. И, наконец, пригласила своего брата и оплатила все расходы по поездке на месяц в США. Могло ли всё это произойти без ведома КГБ? Ни в коем случае. Поскольку я был свидетелем, и от меня ничего не скрывали, то я хорошо знал, что половина аппарата этого «достойного» ведомства была задействована на работу с этими, не совсем советскими людьми. Вот какая была предыстория моей беседы с «товарищем в штатском». Именно поэтому мне не трудно было излагать основные этапы столь важного мероприятия, сопровождая каждый из них соответствующим комментарием: «это вы знаете», «это вы прекрасно знаете» и «а это вы знаете лучше меня». Видя, что от меня большего не добьёшься, мой собеседник решил подойти с другой стороны:

– А как вы сами оцениваете контакты с иностранцами?

– Как оцениваю? – переспросил я. – Положительно. И чем их будет больше, тем лучше.

– Это почему же? – не унимался мой собеседник.

– А потому, – ответил я, – что меньше будет вранья и инсинуаций. Пусть приезжают и посмотрят, как мы живём на самом деле…

Я думал, что уведу этот теоретический диспут в сторону, но мой собеседник неожиданно сам остановился и заявил:

– Вы правильно понимаете назначение таких контактов. И наша цель заключается в том, чтобы эти контакты не происходили со случайными людьми. Поэтому мы предлагаем вам сотрудничать с нами, – и так далее.

Другими словами, мне нужно лишь полюбить их и выполнять некоторые мелкие поручения, как, например, втираться в доверие к иностранцам, подслушивать, шпионить по мелочам, и тотчас передо мной откроются необозримые возможности. В ходе беседы я понял, насколько наивны были мои бывшие попытки поступить на работу в одесское морское пароходство или поехать на строительство металлургического завода в Бхилаи (Индия), несмотря на то, что моя кандидатура была вполне приемлемой.

Безо всякого стеснения мне было продемонстрировано, что вся моя жизнь проходила у них под увеличительным стеклом, и, очевидно, не только моя. Мне кажется, что очень многие, а может быть, и все проходили через такое сито вербовки. А как иначе? Либо блат, либо такой вот дядя были основными рычагами карьерного роста. Нужно было срочно решать, как выкрутиться из этой ситуации, не обретя при этом личного врага.

– Знаете, – начал я, – мне кажется, я неподходящая кандидатура для вашей работы. Во-первых, я очень труслив и всегда боюсь каких-то неординарных поступков.

– Ничего страшного, – был ответ, – к этому можно привыкнуть. Когда меня послали первый раз на ответственное задание, у меня тоже коленки дрожали.

– Во-вторых, я очень неравнодушен к красивым девушкам. – Дальнейшие мои рассуждения на эту тему вызвали почему-то лёгкий и вполне непринуждённый смех:

– Неравнодушен к девушкам, хо-хо, а кто же тогда равнодушен к ним, скажите, пожалуйста, импотент? Да нам такие и даром не нужны, нам нужны полноценные мужчины.

Если бы я знал это заранее или мне дали время подумать, мой разговор мог бы принять другое направление. Разве трудно представить себя импотентом? Элементарно. Но я уже выбрал стратегию защиты, поэтому и продолжал её развивать.

– Видите ли, вы меня, очевидно, неправильно поняли, – продолжал я. – Я не просто неравнодушен. Когда мне нравится девушка, я привлекаю всё своё красноречие и, поскольку женщины любят ушами, вскорости затаскиваю её в постель!

– О-хо-хо, – вновь загремел мой собеседник, – в постель затащить девушку. Да это то, что нам нужно. Высший класс! Для этого у нас проводят целый инструктаж. А вы подготовлены от природы, к тому же знаете английский язык.

– В том числе девушек, которые учатся у нас в техникуме. Совсем недавно затащил сразу двух в постель…

– Это мы знаем. Нас этим не удивишь, не выдавайте желаемое за действительность, фантаст, – ответил он.

«Неужели баба Фрося, стукачка из колхоза, в котором я недавно был в командировке, или агроном Василий? – подумал я. – От этих рыцарей плаща и одеяла всего можно ожидать».

– Должен вас огорчить, уважаемый. Но я не все свои недостатки вам рассказал. Дело в том, что в постели я становлюсь ужасно красноречивым и начинаю рассказывать всякие нецензурные анекдоты…

– Это всё ерунда, – перебил меня собеседник.

– Да, но анекдоты эти часто бывают политического характера…

– Пустяки…

– Иногда они о коммунистической партии…

– Сейчас это все делают. – Дело было после двадцатого съезда партии.

Вижу, что этого типа ничем не пронять, я решился на последний шаг.

– А также о КГБ. Хотите послушать? – выкинул я свой самый веский козырь. После этих слов мой штатский оппонент вытащил носовой платок. Вытер свою лысину и со словами:

– Нет, вы совсем не трусливый. Даже наоборот. Но на сегодня довольно. Считайте, что у нас состоялся строго конфиденциальный разговор и мы друг друга не знаем. Если передумаете, позвоните. Вот вам мой телефон, – вышел из помещения. Стоит ли уточнять, как я провёл остаток занятий.

Ещё пару раз я встречал этого «товарища в штатском». Он был в окружении иностранцев, и на мой кивок, почему-то отворачивался. Наверное, ему было стыдно, что приходится самому выполнять такую чёрную работу, либо не удалось найти достойную кандидатуру. Я совсем не исключаю, что со временем встречу его здесь, в Нью-Йорке. Признает ли он меня?

Июль 2002, Нью-Йорк

О том, что КГБ вербовал практически всех, я узнал намного позже. Об этом написали многие писатели и режиссёры, композиторы и художники… Евтушенко и Ахмадулина, Жванецкий и Казаков, Ширвиндт и Виктюк… Все они по-разному выдерживали этот «экзамен». Особенно красочно описал такую встречу замечательный бард Булат Шалвович Окуджава. Он так испугался, что потерял дар речи. Где уж тут игра в «дурочку». Почему же я вдруг оказался эдаким храбрецом? До сих пор удивляюсь. Очевидно, что в то время я недостаточно хорошо представлял себе, чем заканчиваются эти «доброжелательные» встречи.

Декабрь 2015, Москва

Опять любовь?

Прошло два года работы в техникуме, и вдруг – она, Светлана. Бывает же такое…

– Привет!? Что ты здесь делаешь? – более нелепого вопроса не нашлось.

– Работаю. В медпункте. Уже две недели. А ты?

– С ума сойти… Где мы с тобой последний раз виделись? В Одессе? В Новосибирске?.. – видно, мне суждено при каждой встрече с ней выглядеть немного глуповато. – А солнечное затмение ты помнишь?

– Ну, как же можно это забыть… В трамвае. Тогда у тебя не было мотоцикла. Прости, – сказала она, слегка улыбнувшись, – у меня пациенты.

«Вот так встреча, – думал я, слезая с этого, будь он неладен, мотоцикла. – Расскажешь кому-нибудь, не поверит. Неужели где-то там, в высших сферах, всё запрограммировано, записано на магнитных или каких-то других дорожках. Это ведь какой объём памяти нужно иметь, чтобы всё это учесть… Впрочем, к чёрту эту память, тут со своей не управиться. Почему-то раскручивается во временной последовательности по спирали и скачками… Совсем некстати… К занятиям нужно готовиться, писать конспекты, так требует директор Саенко. Пару раз провёл лекции экспромтом, по памяти, студенты в восторге, а директор – наоборот. Нет, говорит, контроля, а социализм, этот хренов, это учёт! Конечно, Саенко слово «хренов» не применяет. Тем более как эпитет. Он во всех отношениях правильный. Иначе не был бы директором много лет… К тому же Светлана… Ведь бывает же такое, похорошела… Куда-то пропала девичья наивность, появилась строгость в облике и фигуре, и ей это идёт… Рядом с ней студентки – 17, 18, 19, как недозрелая кукуруза молочно-восковой спелости. Термин правильный, но колхозный… Кто-то сказал, что пора готовиться в колхоз. Опять он, родненький…» – весь этот сумбур в разных вариациях крутился в голове.

«И почему-то ушла, как чужая. Наверное, появился друг, – неожиданно промелькнуло и всего передёрнуло. – А почему не пойти прямо сейчас в этот медпункт, смерить температуру, давление и попросить таблетки от любви?»

Конечно, не пошёл. Начал прислушиваться к разговорам в преподавательской. Так вот кто такая Светлана… Вот, оказывается, о ком все мужчины судачат… Говорят, что строгая, но всё время улыбается.

Следующая встреча была уже неслучайной.

– Как ты оказалась здесь?

– Кто-то подсказал, потом кто-то позвонил. В общем, банальная история…

– Ты знала, что я тут работаю?

– А ты как думаешь? – ответила она вопросом на вопрос, а затем добавила: – Об этом весь город знает.

– А где ты раньше работала? Ведь тебя направили в колхоз.

– Да, было, потом два года бегала по району участковым врачом. Появилась возможность… трудно было отказаться. И платят не меньше…

– Может, пойдём куда-нибудь, посидим?

– Нет, не стоит. Кто-нибудь увидит, а мне бы не хотелось… Такая короткая встреча, а сколько информации для размышлений? Получается, что последние годы она была рядом, но никак не проявилась. Знала, что я здесь работаю, и сознательно пошла… Тогда почему же боится, что кто-то увидит?.. К тому же «платят не меньше»… Откуда такой интерес к деньгам? Не связан ли он со скептическим взглядом на мотоцикл? А может быть, всё это мне показалось? Тогда, почему такая отчуждённость? А может быть, это не она? – просто её двойник. Как бы она, и не она. Ведь бывает же, когда в одном человеке уживается две или три личности? Ладно, – подумал, – от судьбы не убежишь. После колхоза станет ясно.

Колхоз, конечно, прояснил многое, но не всё. Его главным событием было то, как мы с Толиком резали корову.

А дело было так. Послали нас с Толиком в колхоз. По-настоящему послали. Не так, как обычно посылают людей… Например, пошли бы вы… Или по-украински – на чи. Нет, об этом я уже говорил. Вообще-то, я мог и не поехать, была нагрузка у вечерников. Но, когда начали разбираться, что можно пропустить, а что можно догнать, два слова были в состоянии подтолкнуть чашу весов, чувствительных к этим нематериальным субстанциям. К тому же в предыдущий раз как-то увильнул, а это не всем нравится. Теперь нужно только организовать, чтобы направили нас в одну или, по крайней мере, в соседнюю деревню. В таких вещах рассчитывать на случай нельзя. Само ничего не делается. И выполнить это было не сложно, так как я уже знал, куда её записали…

На этот раз мы занимались свёклой и арбузами. Мы – это две группы студентов, человек по тридцать, и два преподавателя. Я и Анатолий. Наверное, будет правильно, если я скажу кратко о нём, а если останется время, то и о свёкле с арбузами. Преподаватель физкультуры. Крепыш. Единственным его недостатком было то, что просыпался он раньше петухов и бегал на речку. Немногословный и очень скромный человек. Он был молчалив до такой степени, что все взаимоотношения со студентами и начальством колхоза пытался переложить на мою бедную голову. Тем не менее Светлана ему понравилась, и он не скрывал этого от меня, коллеги и товарища. Иногда мне казалось, что он слишком часто затрагивал эту тему, каждый раз отмечая, что она хорошо улыбается. А поскольку он уже привык перепоручать мне различные переговоры, то однажды, немного смущаясь, спросил:

– Не можешь ли ты поговорить со Светланой?

– О чём?

– Ну, как тебе сказать? О том, о сём и что она мне нравится…

Я несколько растерялся, но всё-таки нашёлся и сказал:

– А ты попробуй сказать это сам, чего ты боишься? Со студентками ведь какой обходительный!

– Студентки это студентки, а здесь, мне кажется, всё иначе. Всё-таки сотрудница.

– Подумаешь, сотрудница. Обрати внимание, она всем улыбается. А женщина улыбается только тогда, когда хочет понравиться. – В то время у меня преобладали чувства ревности или что-то подобное. Во всяком случае, её стремление всем нравиться, почему-то коробило меня. – Понимаешь, мне неловко такое говорить… Ты же сам достаточно смелый, спортсмен. И вообще, если я начну говорить это, то могу забыться и признаюсь от своего имени…

Это была плохая шутка, потому что после этого эпизода Толя не просил меня ни о чём подобном.

Жили мы с ним в одной избе, у колхозницы, которая готовила для нас и убирала хату. Звали её Меланья, но мы называли её хозяйкой или хозяюшкой, в зависимости от обстоятельств. Вбегает однажды наша хозяйка в дом и зовёт нас во двор. И не просто так, а довольно энергично, чуть ли не за руку тянет. Оказалось, что во дворе, в огороде, лежит её корова. Такого я ещё не видел. Её живот был раздут до невероятных размеров, при этом сама она тяжело дышала. Вскоре приехал ветеринар. Объяснил, что пастух напился и не заметил, как стадо забрело на поле, с которого не увезли собранную нами свёклу. А коровы, они же жвачные. Вот и объелись все… Он попытался что-то сделать… Воткнул ей в живот какую-то трубочку, но из неё выделились лишь слабые пузырьки. Посмотрел на неё и, махнув рукой, произнёс:

– Ничого нэ можна зробыты, Меланья. Треба ризать! – сел на свой мотоцикл и уехал.

Хозяйка в слёзы, корова хрипит, а мы с Толей ходим вокруг и не знаем, что делать. Потеря единственной коровы в селе, это удар, который городскому жителю представить трудно. С чем его сравнить? С кражей домашнего скарба? Но у пострадавшего в городе имеется работа и возможность наверстать потерянное. А корова? Она ведь и кормит, и поит, и вообще… Ведь при раскулачивании в первую очередь забирали корову. Всё остальное природа делала сама…

Но предаваться эмоциям было некогда. В руках у хозяйки появилась секира (коса). Обычная коса, которой косят траву. Но без ручки. А на устах довольно колоритная фраза:

– Рижтэ, хлопцы, рижтэ, поки не сдохла. – Это означало просьбу зарезать это бедное животное и побыстрей, пока она ещё живая.

«Наверное, таким вот образом, хозяйке удастся уменьшить размер потери», – подумал я. Но как это сделать? Я лично, своими руками зарезал однажды курицу по просьбе соседки, но после этого долго не мог прийти в себя. А тут корова.

– Нет, я не могу, – говорю я и отдаю косу Толику.

Толик, тоже мне, спортсмен-профессионал. Постоял, посмотрел на косу и, приняв позу Д’Артаньяна, начал приноравливаться, куда следует ткнуть это колюще-режущее оружие. Сначала он прицелился в голову, но затем передумал и решил сделать выпад как тореадор… Потом он ещё долго ходил вокруг коровы и никак не мог решиться. Затем, опустив вниз это холодное оружие, произнёс:

– Пробачтэ, баба Меланья, нэ можу, – положил косу на землю у ног хозяйки.

Несколько раз наша хозяйка повторила:

– Нэ можетэ? А исты можетэ? – Что в свободном переводе означало: Так вот вы какие, городские. Сделать простую работу вы не можете. А есть, вы можете?

Не знаю, чем бы закончилась эта история, если бы не появился откуда-то мужичок в довольно замызганной телогрейке. Он попросил нас отойти от коровы, затем проверил, насколько коса пригодна для применения, и для порядка, слегка поточил её с помощью какого-то камня. Потом подозвал меня и приказал прижать коровью голову к земле, за рога, но так, чтобы её горло было направлено вверх. Толе достался хвост и всё остальное. Потом, поплевав на руки, скомандовал:

– Держать крепко! Поехали!

Когда он занёс серп, чтобы перерезать корове горло…

По закону современного жанра здесь следует сделать рекламную паузу. Но я не могу себе позволить это, уж очень напряжённым был момент, – начал пилить корове горло…

Видно, мужичек знал своё дело неплохо, так как не успели мы даже осознать происшедшее, а он, уже закончив эту, не очень приятную операцию, перешёл ко второму её этапу – разделке туши. Теперь же наша помощь нужна была во всех остальных действиях, и он, как командир небольшой команды, распоряжался что и как отрезать и куда положить… Когда же шкура бегавшего совсем недавно животного была обсыпана солью и свёрнута для дальнейшей обработки и возникло чувство причастности к чему-то новому, полезному, я вдруг заметил Светлану. Видно она уже давно наблюдала за нашей самодеятельностью, оставаясь в тени растущих поблизости деревьев. Я заметил, что в последнее время она научилась появляться неожиданно и порой очень некстати.

– Зря вы забили животное. Нужно было выпустить газы и сделать укол… Такое и с людьми бывает…

– Почему же ты не сказала это ветеринару?

– А чего ему говорить? Он, наверное, и шприц в руках не держал. Мальчишка. Мотоциклист.

– А почему не попыталась сама?.. Могла бы, в конце концов, мне объяснить, как это делать. Я, правда, тоже мотоциклист, но с такой работой, наверное, справился бы.

Наша беседа могла закончиться каким-то выводом, но подошёл Толик и нужно было начать улыбаться… Эти постоянные улыбки всем начинали мне уже действовать на нервы. Мне она тоже улыбалась, но всё реже и реже, часто просто по инерции. А как ещё объяснить то, что она с одинаковым усердием улыбалась и бабе Меланье, и нашему новому знакомому, мужичку, во время застолья, посвящённого столь нерадостному событию. Видно, это вошло в привычку, говорил я сам себе, – артистический талант – тоже талант.

Провожал её поздно вечером, слегка навеселе. Лошадка, везущая нас, дорогу знала, поэтому можно было не беспокоиться, а вожжи я держал совсем без напряжения. Хотелось смотреть на звёзды, читать стихи, объясняться в любви, но что-то мешало…

– Почему наши крестьяне живут так некультурно? – неожиданно спросила она. – Удобства на дворе, воды нет, пол глиняный. Как они ходят в туалет зимой? От этого сплошные болезни…

– Зарабатывают мало, даже на водку не хватает, – ответил я первое, что пришло в голову.

– Вот потому и не хватает, что все деньги пропивают.

– Не путай причину со следствием, разве пропьёшь то, чего нет? Им ведь деньги не платят, одни палочки, которые называют трудоднями.

– А кто им мешает держать несколько коров, свиней, сколько земли вокруг пропадает?..

– Были, были такие умники, – говорю я, – не то что коров, последние деревья пришлось им вырубить… Из-за налогов.

– И долго так будет продолжаться?

– Кто знает? – говорю: – Может быть, и не долго, но до тех пор, пока любимые тобой коммунисты не провалятся на выборах…

Такого рода диспуты в последнее время у нас проводились часто, можно сказать, при каждой встрече, и длились они до тех пор, пока я не привлекал какой-нибудь веский аргумент. После этого ей уже не хотелось улыбаться. Она замыкалась в свои мысли, и её уже трудно было расшевелить. Не зря ведь говорят, что всякий разговор кончается деньгами или политикой, а наш разговор с ней часто начинался с этого.

– Как ты думаешь, сколько зарабатывает директор Саенко?

– Не знаю, – ответил я, – меня это совсем не интересует.

– Ну и зря, нужно знать свой предел. Вот, например, друг моего папы, Михаил Борисович, работает главным хирургом в областной больнице. У него, правда, были какие-то неприятности во время дела врачей, но всё обошлось. Да, так вот, он всё время жалуется, что мало зарабатывает. Только за счёт подарков пациентов сводит концы. И неплохо сводит. Имеет дачу, машину, домработницу. Все, кто умеет жить, зарабатывают неплохо. Или вот, мамин брат, работает во Внешторге и в двух институтах сразу, а ещё, например… – но этот пример я уже не слышал. У меня начинался зуд от этой темы, и я что-то сказал… Из сферы высокой политики…

Колхоз внёс некоторую ясность. А ещё большую знакомство с родителями. Отец, невысокого роста, мрачный, но жилистый и живой человек, встретил меня по-дружески. Я уже знал, что он – бывший офицер, работал каким-то большим начальником на речном флоте.

– Входи, входи, наслышались мы о тебе. Какой авторитет у капитанов речного флота! Просто герой!

Довольно моложавая мать, стройная, во всём была прямой противоположностью отца. Поэтому описывать её не имеет смысла. Правда, рост её был средний, и выглядела она довольно хорошо. Её сходство с дочерью было заметно с первого взгляда. Глядя на неё, нетрудно было представить, какой будет её дочь лет через двадцать. Мне в то время это казалось очень важным. К этому можно прибавить, что она к тому же была немногословной и приветливой. Что ещё нужно ожидать от потенциальной тёщи.

В такой среде мне не приходилось бывать. Большая квартира в центре города, с окнами на проспект имени Ленина, располагалась на третьем этаже, с которого можно было принимать парад войск Всеукраинского гарнизона. «Такие квартиры у простых людей не бывают, им просто их не дают, – подумал я. – Даже профессор Ризкин не мог мечтать о такой. Что уж говорить о рядовом инженере, волею судьбы заброшенного на преподавательскую работу. Но главное не в этом, а в том, какой дух, какая атмосфера витала здесь».

После некоторых общих слов я услышал вопрос:

– Ну-с, батенька, какие у вас перспективы, так сказать, планы на будущее?

Конечно, ничего вразумительного я тогда сказать не мог. Да и не было у меня никаких планов, но выручил телефонный звонок. Шёл разговор с каким-то дальним родственником из Киева:

– Ну, как ты не понимаешь, что двадцать, тридцать рублей ничего не решают. Здесь стоит потерять, чтобы потом наверстать… в будущем… Ведь там загранкомандировки, связи с нужными людьми, дряхлое начальство, которое скоро отдаст концы или уйдёт на покой… Тебе как молодому коммунисту нужно расти, а не искать работу, где интересней…

Это был не только инструктаж молодому карьеристу, но также целая система взглядов. Говорилось это без всякого смущения. Так же можно было излагать, например, закон Джоуля-Ленца. Видно было, что наставник молодёжи довольно опытный в реализации излагаемого материала, а когда он заметил мой интерес, в его голосе появилось даже какое-то вдохновение.

– Там тебе дадут квартиру, и не придётся всю жизнь собирать копейки на кооператив… А что такое нагрузка?.. Пойди в партком и попроси её сам… Тебе и работать станет легче, и у начальства будешь на виду… Приём не новый, но и беспроигрышный. На сегодня хватит. Позвони завтра, продолжим разговор… – Потом он положил трубку, тяжело вздохнул и со словами: «Всему вас нужно учить, молодых… И чему вас только в институтах учат?» – устремил на меня свой взгляд. – Потом, как бы опомнившись, добавил:

– Коммунизм ведь сам не придёт, его построить нужно. – При этом он почему-то поднял свой пальчик вверх, а на меня устремил свой вопросительный взгляд.

Видя, что мне не выкрутиться от ранее поставленного вопроса, я начал некоторые рассуждения. Суть их заключалась в следующем: «наполеоновские планы я не строю, поскольку мне ещё далеко до собеседника, с которым вы только что разговаривали, а краткосрочная задача заключается в том, чтобы поехать в Крым, отдохнуть, так сказать, на пару недель с вашей дочерью, о чём я милостиво и прошу…» Потом почему-то добавил:

– После возвращения из Крыма я постараюсь придумать какой-нибудь план для свержения директора Саенко с его поста. Конечно, я обсужу этот план с вами, человеком заслуженным и опытным.

Мой юмор, очевидно, пришёлся ему по душе. Он громко засмеялся, потом похлопал меня по плечу и произнёс совсем уж по-родственному:

– Ладно, ладно, я знаю, что ты старый оппортунист. Ничего, этот недостаток, как и молодость, со временем проходит.

Собирались мы недолго, поскольку вещей у нас было немного, но был энтузиазм и хорошее настроение. Оно, это настроение, слегка омрачилось, когда моя спутница, садясь в машину, произнесла:

– Ну и «Мерседес» у тебя. Консервная банка на колёсах. Неужели ты не мог купить что-нибудь приличней? Попросил бы у папы, он бы дал тебе свою, персональную…

Вот тут, кажется, и наступило время познакомить вас с третьим членом нашей поездки. Консервная банка имела не только колёса, но и всё остальное, что должно быть у автомобиля, и называлась она «Запорожець». Здесь мягкий знак выполнял как бы две функции. Во-первых, он подчёркивал частичную принадлежность к украинской технике, во-вторых, выполнял определённую антирекламную функцию, чтобы эту машину, не дай бог, не купили за рубежом. Задумывался «Запорожець» как народная, надёжная и дешёвая машина. Поэтому и изготавливался он по принципу лишь бы как, поскольку наш «пипл всё схавает». Но от задумки до её воплощения дистанция немалая, на этом пути было потеряно всё здравое, и получилось то, что получилось. И цена её была совсем не народная. Для её покупки нужно было пахать года полтора, при этом не есть и не пить. Где-то, у кого-то были и другие машины, но это было, как за горизонтом, дойти до которого не представлялось возможным…

Мой «Запорожець» был не новый, но из опытной партии. Его заводской порядковый номер был N000000013. Может быть, поэтому, а может быть, по другой причине он был несколько раз уценён и достался мне по сравнительно приемлемой цене. Но бегал он неплохо. Правда, несколько хуже, чем мотоцикл, от которого пришлось избавиться, зато укрывал он от дождя и непогоды. И девушка моя относилась к нему более благосклонно… Если не придираться ко всяким нюансам.

«Дорогие, родители! – написал я в прощальной записке, – отправляясь в дальний и неизвестный путь, считайте меня примкнувшим к коммунистам. – Примерно так когда-то писали солдаты, идущие в «последний и решительный бой». – Но если моя колымага где-нибудь застрянет, считайте бригаду её сборщиков – бригадой коммунистического труда или «кому нести чего куда?»

Видно, я сам себе наворожил. Проехали мы километров тридцать, услышал жалобы двигателя. Сначала это были слабые вздохи, потом они превратились в тихий плач и, наконец, в громкое рыдание. Нужно было что-то предпринимать. Пару раз я останавливался, проверял всё, что можно было проверить, и убеждался, что стучит что-то внутри. Но вот подъезжаем к Мелитополю. Какая удача, ведь это город, в котором изготавливают эти двигатели. И сервисная книжка у меня есть с гарантией качества… Всё есть, только сервиса нет. Я туда- сюда, бесполезно… Оказалось, что ремонтом они не занимаются и, естественно, ничем помочь не могут.

– Езжайте, – говорят, – в Запорожье, там всё есть. Как в Греции… А впрочем, тут недалеко живёт Нил Михалыч. Он может помочь, но у него больная жена, и он всё время занят…

– Прекрасно, – воскликнула Светлана, почувствовав, что наконец-то и она может проявить свои способности.

Долго Нил Михалыч занимался с моим двигателем. Запускал его и глушил. Потом опять запускал и опять глушил. Что-то отвинчивал, втыкал внутрь длинную отвёртку, потом вытер руки от масла и сказал:

– Плохи твои дела, парень. До Крыма не дотянешь. Нет, не дотянешь!

– А что же делать, Нил Михалыч, – взмолились мы, – мы на всё согласны.

– Полетели подшипники коленвала. Ты знаешь, что такое коленвал?

– Знаю, – говорю я, – но мне от этого не легче, где такие подшипники можно достать?

– Можно это сделать, но это долго…

– Сколько? – спрашиваю я, а сам уже чувствую, что дело плохо.

– Можисть неделю, а можисть – две. А как иначе? Суббота и воскресенье само собой… Потом надо заказать ребятам, которые там работают, они могут это вынести враз, но Колька сичас в отпуске, а Володька болеет…

Покупать ворованное, конечно, нехорошо. А что делать, чтобы было хорошо? К тому же Володька сказал, что у него больничный до конца недели. Лечить Володьку моя подруга не решилась. Просто сникла и изредка повторяла: «Я же тебе говорила… я же тебе… я же… я… я… я…» Когда два человека во всём придерживаются разных взглядов, один из них обязательно будет недовольным. Попробуй в таких условиях собрать большинство демократического централизма! Решил возвращаться. Дорога домой намного короче и родней. К тому же и у нас есть пляж.

Но пошли дожди, а потом возникло ещё что-то, кажется, начало учебного года… И вот так всегда. Стоит задумать что-либо, как обязательно появятся объективные трудности. А они, в свою очередь, влекут за собой конфликт, а за ним ссора. На этот раз, навсегда… Осталась лишь в памяти фраза судьи:

– Ну, а вы, молодая и красивая. Чем же вам не угодил ваш? Всего-то три месяца, медовый квартал…

– Ему… ему… ему не нравится Советская власть.

– ?!? – Немая сцена. До перестройки и развала СССР оставалось всего ничего, около тридцати лет. Улавливаете?

Гриф на задницу

Слушаюсь, товарищ полковник

Чем больше Родину мы любим,

Тем меньше нравимся мы ей.

Д. Пригов

Получаю короткую повестку. «Приказываю Вам срочно явиться в военкомат Октябрьского района такого-то, во столько-то. В случае неявки без уважительной причины вы будете, на основании Закона о всеобщей воинской обязанности и т. д.» Полковник, подпись. И время, чёрт подери, неудачное, совпадающее с занятиями. Что делать? Сообщаю завучу, ищу временную замену. Без этого никак. Оставить группу без преподавателя – это хуже быть не может. Наконец организовал отгул на два часа и отправился в военкомат. У входа столпотворение. То ли очередной набор, то ли ещё что-то. Мой полковник, видно, не очень мудрствовал, так как всех, человек 30, назначил на одно и то же время, на 9.00. Так, думаю, будет весело. На фронте, наверное, наступление, привал, обед и отступление не проводил одновременно. Здесь же всё можно, а сам непроизвольно думаю и считаю…

Вот тут самое время рассказать ещё об одном моём недостатке. Правда, небольшом. Но моей жене очень нравится слушать о моих недостатках. Поэтому о крупных я не распространяюсь, пусть об этом говорят другие, а вот о таких мелких, как, например, лень или… А впрочем, почему не доставить радость близкому человеку? Так вот, о нём, родненьком… Назовём его любовью к… Нет, не к женщинам. Если бы такой недостаток у меня был, то я бы не трезвонил о нём на весь мир, а скромно так, молчком, поглядывал по сторонам, стремясь, с одной стороны, удовлетворить эту специфическую слабость, а с другой, как-то скрыть от окружающих её наличие. Так вот этот мой недостаток можно назвать любовью к расчётам или анализу возникшей ситуации. Появился он давно, ещё в студенческие годы. Когда нужно было сбежать с лекции, купить в магазине продукты, выстояв при этом несколько очередей, так как без этого не обходилось, кое-как приготовить, расправиться с этой не самой худшей из задач и успеть на следующую лекцию.

Здесь же получается сходная проблема. Все попасть в 9.00 никак не могут, поэтому, естественно, выстроились в «живую очередь». На одного человека уходит около двадцати минут, следовательно, моя очередь подойдёт через 10 часов, то есть завтра. А тут ещё всякие блатные лезут без очереди. Короче, потерпел я некоторое время, а затем, напялив на себя свою любимую маску эдакого простачка, ввалился в кабинет со словами:

– Извините, пожалуйста, товарищ полковник, не удовлетворите ли вы моё любопытство?

– А в чём дело? – поднял голову «слуга царю, отец солдатам». Довольно молодой для своего звания, в то время такие встречались часто, несколько орденских колодок, слегка приподнятые плечи (профессиональная черта) и пышные «запорожские» усы. Всё остальное у него было как у нас с вами.

– Просто интересно, – говорю, – посмотреть, как вы собираетесь одним выстрелом застрелить сразу 30 зайцев.

– Как ваша фамилия? А-а, Гуглин. Тогда у меня к вам особый разговор. Присаживайтесь.

«Вот, – думаю, – первый заяц и поймался без выстрела. Принесла меня нелёгкая». Оказалось, что остальные «зайцы» моего полковника не очень интересуют. Так себе, рядовая, плановая работа. А нестыковка произошла случайно. Просто поручил он это дело девочке, а она, естественно, всё время думает о мальчиках. Не отправлять же всех домой. К тому же многим, можете мне поверить, такие события нравятся. Можно прогулять пару дней на законном основании. А кому нет, того и не спрашивают… А вот со мной дело серьёзней.

– Я вам честно скажу, – начал мой кратковременный начальник, – что вы у нас единственный подходящий кандидат.

«Интересно, – подумал я, – к чему это откровение и честность, если я и так ему верю, а такие слова вообще уводят мысль… К тому же, единственный и подходящий. Неужели они хотят наградить меня какой-нибудь медалью. Вроде не за что. Нет, с этим нужно разобраться…» Оказывается, пришла разнарядка направить на переподготовку на ракетчика одного офицера запаса.

– Поймите меня правильно, – продолжал охотник на зайцев, – только вы подходите по всем статьям. Во-первых, работаете на гражданском предприятии, во-вторых, специа лист связи и радиолокации, в-третьих… Он, наверное, привёл бы ещё несколько соображений, но я остановил его и сказал, что совсем недавно был на лагерных сборах. Куда там.

– Езжайте, всего на три месяца, с сохранением зарплаты. И погода хорошая, – как будто меня направляли на курорт.

– Три месяца – это около 600 часов занятий, а заменить меня некем.

– Незаменимых людей нет! – последовал ответ.

– В таком случае, замените меня. – Такая простая логика, но действует она почему-то только в одном направлении.

– Ну что вы, будьте мужчиной. Служба в армии – это священный долг каждого гражданина! Радуйтесь, что вы единственный подходящий. Во-первых, не работаете на режимном предприятии… и снова всё остальное… – Потом ещё были аргументы и контраргументы, потом, как в семье, когда некоторые из них полностью теряли всякую логику, и т. д. Вот тогда-то и появилась на поле брани тяжёлая артиллерия.

– Мне не хочется напоминать вам, товарищ полковник…

– Не хочешь – научим, не можешь – заставим!

– …Да, это вы можете, но у меня пояснично-крестцовый радикулит, а армия, как мне кажется, ещё не нуждается в неполноценных. Если нужно, я могу принести справку…

– Бросьте вы эти фокусы. Все эти справки гроша ломаного не стоят, её можно купить на каждом перекрёстке. Впрочем, у нас там есть госпитали, и, если нужно, мы вас вылечим.

– В таком случае вылечите меня здесь, на месте. Я с удовольствием, без отрыва от работы. Вам ведь всё равно. – Он посмотрел на меня, пошевелил усами, а потом извлёк самое важное:

– Конечно, не всё равно. Кому-то нужно план выполнять, – затем, очевидно, ему в голову пришла хорошая мысль, которую он тотчас и выдал:

– Хорошо, я тебя вылечу. Я тебя как следует вылечу!

– Ну вот, товарищ полковник, мы с вами уже на ты перешли. – Теперь слова теряли всякий смысл. Приоритет предоставлялся одним эмоциям, поэтому всякие разумные доводы можно было не приводить, и мне ничего не оставалось, как сидеть и ждать вынесения окончательного приговора, закамуфлированного в поток произвольно подставляемых слов.

– Вот тебе направление в госпиталь, иди прямо сейчас. Там доктор хороший, он тебя в момент вылечит. А потом приходи для прохождения службы, и без опозданий. – Видно, он был абсолютно уверен, что я симулирую болезнь. Почему он мне не поверил? Наверное, я что-то сказал не то. Или у нас разная система координат для определения жизненных приоритетов. Он хочет мне сделать добро, переучить на ракетчика, а я, неблагодарный, считаю, что и старая моя специальность мне достаточна. Правда, немного повздорили, но как иначе отстоять своё мнение у человека, говорящего лозунгами?

Конфликтов с военными у меня раньше не было, и моё отношение к ним всегда было уважительным. Видимо, это перешло ко мне от отца, который часто повторял: «Человек, принявший присягу с оружием в руках, очень отличается от своих неохваченных друзей». К тому же все офицеры, с которыми мне в разное время приходилось сталкиваться, были довольно приличные люди, образованные, дисциплинированные. Бывали, правда и исключения, но это не у меня, у других. Вот, например, Серёжа из «Запорожстали». Тот вообще называл армию второй производной карательной системы (его за эти слова загребли… Сразу же после того как шугнули из института)… Но это, наверное, исключение из правил. Неприятно, когда тебе не верят. Скучно. А тут как назло поясница, как струна, натянута и нисколько не болит. Наверное, и врач не поверит. Потом опять сборы. Преподавателя, конечно, найдут, а меня шугнут. Иди мол, пусть тебе министр обороны платит. Вот такие мысли почему-то всё время крутились в голове. Порой, совсем фольклорные: «…Без тебя большевики обойдутся». А вот и госпиталь. Многоэтажный. Откуда столько больных? Раненых ведь нет и не может быть. До Афгана ещё далеко…

– Так что, говорите, после спортивной травмы? А жену на руках можете носить? Как, вы ещё холостяк? Найдёте такую, которая вас будет носить. Не тот вкус? Понимаю. Раздевайтесь. Ложитесь на спину. Так, полежите немного. – Немолодой врач, лысоват, спортивного телосложения, был, очевидно, не перегружен работой. Об этом говорили раскрытый детективчик, лежащий на его столе, и желание поговорить.

– А что, преподавателям хорошо платят? Да, понял, вам много не надо. – Он тщательно вымыл руки, как будто готовился к тесному контакту с инфекционным больным. Затем подошёл ко мне, похлопал слегка по животу, на минуту задумался, как бы соображая, что со мной делать дальше, и, когда я уже начал думать, что это врач не моей специальности, он вдруг энергично взял меня за обе ноги и скомандовал:

– Согните ноги в коленях! – Я согнул. – Больно?

– Нет, – ответил я.

– А теперь одну правую ногу! Больно?

– Нет.

– Левую! Ну, как?

– Никак.

Когда мне начало казаться, что доктор забыл главные симптомы моей болезни или хочет проверить достоверность тех догм, которым его учили в институте, последовала новая команда:

– Вытяните ноги! Хорошо. Теперь, не сгибая их в коленях, поднимите обе ноги вверх. Так, хорошо, выше, ещё выше. Ну, что, больно?

– Да, больно. – Я думал, что он сейчас перейдёт к следующему упражнению, и уже начал медленно опускать ноги, но тут последовала очередная команда:

– Нет, нет, не опускайте! – При этом он подскочил ко мне вплотную, схватил обе ноги и начал поднимать их всё выше и выше.

– Ой, – кричу, – больно! – Но мой экзекутор, видно, вошёл во вкус. Он начал не только поднимать мои ноги, но и специально заламывать их. Чтобы я не возвратился к предыдущей позиции, он специально навалился на мои колени…

– Ой, ой, хватит, больше не нужно, фашистские методы, ой, ой, ой…

Если бы я сам не находился в таком плачевном состоянии, я, может быть, стукнул бы его по лысине. Но сделать это, к сожалению, я уже не мог. Он, видно, тоже почувствовал какой-то дискомфорт. Поэтому отошёл в сторону, вынул носовой платок и вытер свою лысину. Потом, тяжело подышал некоторое время и, с чувством добросовестно выполненного долга, произнёс:

– На сегодня хватит. Можете вставать.

«Хорошее лечение, – подумал я, – советское и бесплатное.

И доктор тоже хорош, ведь клятву давал. Не навреди!»

– Вы почему не встаёте? – как-то безразлично спросил он.

– Не могу, – ответил я.

Он снова подошёл ко мне. Подхватил меня под мышки и усадил на кушетку. Потом дал пару минут отдыха и сказал:

– Можете одеваться.

«Хорошо, – подумал я. – Но в конце этого короткого предложения следовало бы поставить вопросительный знак. Тогда наш диалог принял бы логически правильную конструкцию. Он у меня спрашивает, я отвечаю, что не могу, и он об этом должен знать не хуже меня. А так приходится на каждое действие произносить две фразы». – Но этого не произошло. Он вышел в соседнюю комнату и привёл медсестру.

– Оденьте больного.

Почему девушки, когда им нужно, быстро и ловко раздевают мужчин, а ту же операцию, но в обратном порядке, делают медленно и неумело? Особенно, носки. Может быть, потому, что ноги у больного не слушаются команд, посылаемых свыше. Наверное, доктор, хоть и переборщил в своём рвении, но сделал бы это лучше. Но он не может делать сразу три дела. Задавать мне вопросы, писать историю болезни и надевать носки. И вопросы какие-то нестандартные:

– Вы с кем живёте? Есть ли кому ухаживать за вами пару недель? А может быть, полежите у нас, мы вас подлечим?

– Нет, нет, доктор, – закричал я, – отправьте меня домой в любом виде. Ваши методы лечения не в моём вкусе. Я ещё не готов переходить на инвалидность. К тому же пострадает обороноспособность страны… вторая производная карательной системы… – Может быть, в тот момент я говорил какие-то и другие, не очень связные слова, более резкие или менее искренние, но смысл был именно таким, и он не мог измениться со временем.

Прошло несколько лет. Ракетная техника и космонавтика успешно развивались и без меня. Иногда, правда, ракеты падали не туда, куда нужно. Мне же оставалось только наблюдать со стороны за подвигами покорителей и вспоминать то далёкое прошлое, когда я, в угоду своим шкурным интересам, скосил от армии и утешал себя словами: «В строю стоят советские связисты…» Действительно, незаменимых нет. Жаль, что об этом забывают наши самые высокие начальники. По отношению к себе, всенародно любимым…

Институт автоматики

Если не попал в аспирантуру,

Собирай свой тощий чемодан,

Поцелуй папашу, поцелуй мамашу

И бери билет на Магадан.

Фольклор

При чём здесь Магадан? А тощий чемодан? Чушь, конечно. Но песня приятная. Об аспирантуре я вообще ничего не знал до тех пор, пока не поступил на работу в Институт автоматики. Работал я там инженером, разрабатывал аппаратуру, которую затем внедряли в металлургическое производство, и старался не вмешиваться в дела своего начальства. Но почему-то в этой фирме был какой-то другой настрой. Все ведущие инженеры и старшие научные сотрудники делали умный вид и часто повторяли: кандидатские экзамены! Аспирантура!! Защита!!! И спросить было как-то неловко. Всегда, когда я чего-то не знал, у меня возникал какой-то комплекс.

Выручил меня, как это было не раз, Алик. Но это был уже другой Алик. Как бы Алик-2. Следует заметить, что мне везёт на это имя. Видно, не зря многие учёные и философы отмечают, что между именем, данным человеку при рождении, его интеллектом, характером и судьбой имеется определённая связь. Этого моего друга чаще называли Александр Звенигородский! Среди моего окружения он был самым умным и талантливым. Он на год раньше меня окончил нашу школу, затем физмат. Как самый талантливый из молодых он регулярно побеждал на всяких студенческих олимпиадах, был чемпионом города по шахматам и шашкам и т. п. В радиотехникуме, в котором когда-то работал и я, Алик преподавал математику. Был он, как говорится, «математик от бога». Вдруг, совсем неожиданно, он мог заявить:

– Всё, знаю, теперь точно знаю!

– Что же ты знаешь? – спрашивал я.

– Как извлечь корень восьмой степени из десятизначного числа. – После этого он тут же, на салфетке начинал писать формулы, всё время приговаривая:

– Красиво, как красиво. Правда, красиво?

– Да, – отвечал я, – красиво. Но было бы ещё красивей, если бы я следил за этим, и меня интересовала эта задача.

И вот однажды, во время игры в шахматы, я, как бы между прочим, спросил его:

– Алик, а что такое аспирантура?

Он внимательно посмотрел на меня, как будто увидел перед собой доисторического человека, а затем ответил вопросом на вопрос.

– А ты разве не знаешь?

– Нет, – говорю, – но часто слышу, что до аспирантуры нужно дорасти.

– Значит, ты ещё не дорос, если не можешь одновременно играть в шахматы и обсуждать текущие дела, тебе мат! – Игра не сложилась.

Как оказалось, он уже три года готовится в аспирантуру харьковского университета. Регулярно ездит на консультации к известному академику, сдал два кандидатских экзамена, по философии и немецкому языку. А почему не сказал мне? Как-то не пришлось. Да и скромность, видно, не позволяла. Не помню, чтобы я сразу бросился в библиотеку. Просто помог случай.

– Гуглин, что вы забыли вчера на рабочем месте? – Это встречает меня наш спецушник. Он же отставной полковник каких-то спецвойск.

– Вчерашний день, – отвечаю я.

– Я не шучу, я спрашиваю у вас серьёзно! – говорит он.

– И я не шучу, – видя его кислое лицо, отвечаю я, – хорошее настроение.

– Я могу вам испортить ваше хорошее настроение. Вы оставили на столе свою секретную тетрадь! Делаю вам последнее серьёзное предупреждение.

Этих «серьёзных предупреждений» у меня уже был полный карман, а я всё никак не мог привыкнуть к стилю работы с секретными документами.

Нужно же было такому случиться. В этом институте был один остепенившийся человек – кандидат технических наук! Он же заместитель директора. И ему очень хотелось стать доктором тех же наук. Для реализации этой своей мечты он готов был продать маму, папу, жену, тёщу, детей. Но почему-то не находилось покупателя. Видно, никому они не были нужны. Тогда он решил продать институт… Министерству среднего, то есть военного, машиностроения. А сделать это оказалось очень просто. К тому же помог случай, вернее, случайное знакомство с одной москвичкой на берегу Чёрного моря.

Что там было, я не знаю, но вернулся он окрылённый и радостный. А потом началось… Споры, комиссии, собрания. Министерство чёрной металлургии против, большинство работников – против, а он один – за.

– Мы затратили массу средств. У вас богатый задел, и всё это коту под хвост. – Это довод министерских работников.

– А вы уже три года нам премию не платили, – отвечает наш кандидат в высокое начальство. Остальную ругань, которую пришлось мне выслушать, лучше опустить.

Короче говоря, оказался я на выделенном из огромного здания сов. секретном этаже. В почтовом ящике. Как говорили тогда «Сыграл в ящик». И надо же такому случиться. Из всей лаборатории выбрали почему-то меня одного. Повысили, правда, на две ступеньки, но без личного согласия провели по приказу. Как ни пытался я доказать, что я им никак не подхожу – ни в какую. Как будто оборона страны только от меня и зависит. Вот тогда и промелькнула слабая мысль как-то податься в сторону. Куда угодно. Даже в аспирантуру.

Я бы реализовал это, не откладывая, но почему-то увлёкся предложенной темой и окунулся «по самые уши». Поскольку срок подписки о неразглашении уже давно прошёл, можно рассказать, чем я тогда занимался. Я тогда разрабатывал инфракрасный локатор. Это такой молчаливый «бугорок», который должен устанавливаться вблизи очень важного объекта и днём и ночью следить за тем, чтобы к этому самому объекту не приблизился теплокровный (излучающий инфракрасные лучи) нарушитель. При необходимости к этому аппарату подключался бы пулемёт, который и завершал подготовку вкусного обеда из зайчиков или лося для солдатиков охраны.

Несколько месяцев я занимался этой разработкой на бумаге. И вот, когда уже всё, практически всё, было готово, осталось, как говорили у нас, отдать в экспериментальные мастерские и сделать в железе, надо мной поставили нового начальника. Следует сказать, что до сих пор надо мной никого не было. Я был, как киплинговский кот, сам по себе. А тут новый начальник. И не очень, как бы это сказать, чтобы не обидеть, в общем, не самого плохого человека… Вот, кажется, нашёл! Не очень компетентный. А ещё он был очень любознательный. Мне пришлось убить массу времени, чтобы объяснить ему каждую формулу, каждое техническое решение. А память у него была отменная. Правда, с совестью было хуже. Я это узнал совершенно случайно. Когда увидел мой новый отчёт, но уже «как бы, не мой». Так как среди исполнителей меня просто не было. В дальнейшем мне не раз приходилось «работать на дядю», но столь откровенно – никогда.

Здесь нужно кое-что объяснить. У меня, конечно, нелёгкий характер, но он имеет одно, очень специфическое свойство. Я никогда не работал по указке свыше. От кого бы она, эта указка, ни исходила. Если мне давали новую, проблемную тему, значит она, на мой взгляд, ещё не имела приемлемого, на данный момент, решения. Поэтому и «творил» я, как считал нужным.

Это устройство относилось к радиолокационной технике. А во всяком локаторе непременным элементом является сканирующая антенна. В зависимости от зоны обзора, она должна либо вращаться, либо совершать какое-то возвратно-поступательное движение. Другими словами, осуществлять какое-то механическое перемещение, что, в свою очередь, создаёт ряд неудобств. Если бы наш соотечественник, изобретатель Розинг, не предложил в своё время электронную развёртку луча, то и телевизор имел бы в настоящее время, совершенно другой вид. Вот такие рассуждения и привели меня к новому принципу электронного сканирования, которое требовало патентования. Естественно, без участия начальства. Вот почему и начались конфликты с вышестоящими деятелями. Об остальном, мне кажется, лучше не говорить.

Вот тогда и появились у меня на рабочем столе учебники по марксистской философии и английскому языку. Пусть теперь они поволнуются! Следует сказать, что волновало это немногих, по крайней мере, внешне, ибо это было в порядке вещей у всех, кто стоял выше меня по рангу. А спецушник, тот, вообще, был рад несказанно. Несмотря на свою туповатость, он умел предвидеть на два хода вперёд. И тетради к тому же теперь никто не забывал на столе. Некоторое беспокойство, правда, появилось, когда я принёс документ, что сдал философию на пять, а ещё через несколько месяцев, такую же бумагу по английскому языку.

Пользуясь такой свободой, мне не представляло никакой сложности написать автореферат и разослать его в три института связи. Все они почему-то прислали мне вызов и приглашение на сдачу вступительных экзаменов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сокращённый вариант. Полная версия опубликована в «Записки фантаста». – М.: Изд-во АСТ, 2005.

Вернуться

2

Сексот – секретный сотрудник, доносчик, стукач

Вернуться