Жюль Верн
Пятнадцатилетний капитан

Художник Г. Мейер

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Часть первая

Глава первая
На палубе «Пилигрима»

В начале февраля 1873 года бриг «Пилигрим» находился под 43°57′ южной широты и 165°19′ восточной долготы по меридиану Гринвича.

Это китобойное судно, снаряженное в Сан-Франциско, принадлежало мистеру Джеймсу Уэлдону, сдавшему его около десяти лет назад под команду капитана Гуля. Несмотря на то что оно было одним из самых незначительных по величине, оно считалось едва ли не лучшим судном большой флотилии, которую богатый калифорнийский арматор[1] посылал ежегодно через Берингов пролив до полярных морей – в одну сторону и от мыса Горн до Антарктического океана[2] – в другую.

«Пилигрим» был прекрасный ходок, смело пускавшийся в самые отдаленные и опасные экспедиции со сравнительно малочисленным экипажем. Его командир умел, как никто, справляться с теми плавучими ледяными горами, которые спускаются летом до Новой Зеландии и мыса Доброй Надежды, пока, постепенно уменьшаясь от теплых волн и взаимных столкновений, не исчезают окончательно в водах Тихого и Атлантического океанов.

Превосходный моряк и прекрасный гарпунщик, капитан Гуль сумел подобрать для своего судна не менее опытный экипаж.

Правда, находящихся на «Пилигриме» пять матросов нельзя было считать достаточной командой для китобоя, на котором люди нужны не только для управления судном и для охоты, но и для очистки, приготовления и укупорки добычи, – однако, по примеру многих американских судовладельцев, мистер Джеймс Уэлдон находил более выгодным набирать в Сан-Франциско только самый необходимый комплект матросов, рассчитывая на то, что в Новой Зеландии всегда можно найти многочисленных моряков всевозможных национальностей (сплошь и рядом дезертиров с военных судов), которые охотно предлагают свои услуги китобойным судам. По окончании охотничьего сезона с ними рассчитываются по уговору, высаживают на берег в ближайшем порту и забывают об их существовании до следующего года. Все это было известно командиру «Пилигрима», решившему пополнить свою команду подобными случайными рекрутами, среди которых можно было найти немало превосходных моряков и опытных китоловов.

К сожалению, результаты экспедиции оказались на этот раз худшими, чем можно было ожидать. Охота за китами вообще становилась затруднительной. Слишком беспощадно преследуемые, киты начинают исчезать из этих широт, и охотникам приходится поэтому довольствоваться кашалотами, поимка которых далеко не безопасна. Да и тех «Пилигриму» встречалось так мало, что далеко не все его бочки были полны ворвани, а запас китового уса не покрывал и половины заказов. Раздраженный неудачей, капитан Гуль предполагал спуститься до берегов Земли Адели, открытых знаменитым командиром «Астролябии» Дюмон-Дюрвилем (что, к слову сказать, не мешает американцам приписывать честь этого открытия своему соотечественнику Уилксу), где, по рассказам старых охотников, еще встречаются целые стада китов; но в начале января, то есть задолго до окончания охотничьего сезона, добавочный экипаж «Пилигрима», набранный довольно неосторожно из людей более чем подозрительных, внезапно оказался недоволен своей службой. Надо было прежде всего избавиться от этих ненадежных «сотрудников», так как дальнейшее плавание в их обществе становилось небезопасным. Скрепя сердце капитан Гуль переменил курс и направился обратно к Новой Зеландии.

15 января он подошел к берегам Окленда и бросил якорь в Вайтемаре, в глубине залива Хаураки, где и высадил команду рыбаков, нанятых на весь сезон, но оказавшихся негодными и ненадежными.

Американская команда «Пилигрима» была крайне огорчена неожиданным окончанием экспедиции, да и самолюбие командира было не на шутку задето. Вернуться с неполным грузом казалось ему обидным, но попытка набрать новый дополнительный экипаж окончилась полной неудачей, ввиду того что все сколько-нибудь добросовестные охотники были уже разобраны. Пришлось волей-неволей считаться с обстоятельствами и объявить экспедицию оконченной. Проклиная в душе команду, непослушание которой поставило его в такое неловкое положение, капитан Гуль решил было уже окончательно покинуть Окленд, как вдруг непредвиденные события не только заставили его остаться еще на несколько дней, но и доставили «Пилигриму» новых пассажиров.

Миссис Уэлдон, жена собственника судна, ее пятилетний сын Джек и один из ее родственников случайно находились в Окленде, куда их привез сам Джеймс Уэлдон, обширные дела которого нередко призывали его на более или менее продолжительное время в различные портовые города Новой Зеландии и Австралии. Все семейство богатого коммерсанта рассчитывало уехать вместе, но, к несчастью, маленький Джек захворал в самый день отъезда настолько опасно, что озабоченный отец, не имея возможности отложить свое путешествие, от которого зависели хозяйственные интересы большой важности, предпочел оставить жену и сына под охраной вышеупомянутого родственника.

Три долгих тоскливых месяца прожила миссис Уэлдон в разлуке с любимым мужем. За это время сын ее настолько оправился, что здоровье его уже не могло служить препятствием к отъезду из Окленда. Оставалось только дождаться случая для возвращения в Калифорнию, но случай этот мог заставить ждать себя довольно долго.

В то время Новая Зеландия еще не имела правильного и постоянного сообщения с Сан-Франциско, так что миссис Уэлдон должна была сначала переправиться в Австралию (в Мельбурн), оттуда на пароходе компании «Золотой век» доехать до берегов Панамы и там уже дождаться североамериканского пакетбота[3], совершающего регулярные рейсы во все порты Калифорнии. Все эти задержки и пересадки неприятны для каждого, тем более они были неприятны для молодой женщины, путешествующей с ребенком. Поэтому миссис Уэлдон искренне обрадовалась, узнав о случайном прибытии «Пилигрима», и немедленно обратилась к его командиру с просьбой принять на борт жену и сына собственника судна, а также сопровождающих их кузена Бенедикта и старуху Нан, верную няньку мальчика, всю жизнь прожившую в доме Джеймса Уэлдона. Перспектива сделать несколько тысяч морских миль на небольшом парусном судне, всего в четыреста тонн, ничуть не пугала миссис Уэлдон. Она знала капитана Гуля как опытного моряка, а «Пилигрим» – как прочное и быстроходное судно; знала также и то, что время года было самое благоприятное, обещающее попутный ветер и приятную свежесть во время прохода через тропический пояс.

Капитан Гуль немедленно предложил свою каюту в распоряжение путешественников, желая устроить жену своего арматора по возможности удобней на те тридцать или сорок дней, которые ей придется провести на китобойном судне, не приспособленном к перевозке пассажиров, а тем более дам и детей.

Единственным неудобством путешествия миссис Уэлдон явилась необходимость остановки в Вальпараисо (Чили), где «Пилигрим» должен был сдать свой груз, чтобы затем продолжать путь вдоль берегов Америки вплоть до Сан-Франциско. Это обстоятельство несколько замедляло приезд миссис Уэлдон домой, но она не боялась моря, к которому успела привыкнуть, сопровождая своего мужа в его многочисленных дальних путешествиях. В общем, она смотрела на прибытие «Пилигрима» как на более чем счастливую случайность и потому поспешила воспользоваться ею.

Что касается кузена Бенедикта, то он беспрекословно согласился на все, чего желала его молодая и энергичная родственница. Кузен Бенедикт – другого имени у него не было, так как все, не исключая случайных знакомых, неминуемо причисляли этого добрейшего человека к числу своих родственников, – кузен Бенедикт вообще не умел спорить и не соглашаться с кем бы то ни было. Ему и в голову не приходила мысль о возможности иметь собственную волю или поступить по собственной инициативе. Несмотря на свои пятьдесят лет, седеющую косматую голову и внушительные золотые очки, кузен Бенедикт оставался настоящим ребенком. Пустить его путешествовать без надзора было бы своего рода преступлением. Миссис Уэлдон смотрела на него как на своего второго сына, который был лишь несколько старше и гораздо менее практичен, чем ее пятилетний Джек. Длинный, как жердь, не умеющий пользоваться своими большими, тощими руками, не умеющий ходить на спицеобразных ногах, кузен Бенедикт был великолепным образцом тех беспомощных ученых, которые способны прожить до ста лет и иметь не больше представлений о реальной жизни, чем грудной младенец. Он был похож на большое тонкое дерево, не дающее ни плодов, ни цветов, ни даже листьев. Добрейшее сердце кузена Бенедикта не позволяло ему пожелать кому-нибудь что-либо дурное; он рад был бы всем приносить пользу, но у него не хватало на это способностей. Каждая попытка кузена Бенедикта оказать услугу оканчивалась непременно какой-нибудь трагической катастрофой, так что в конце концов все просили его об одном: позволять другим заботиться о нем и самому не заботиться ни о ком и ни о чем. Тем не менее безобидного добряка все любили за его беспомощность и наивное, детски чистое сердце, полное одной страсти – привязанности к науке.

Кузен Бенедикт был ученым-естествоиспытателем, трудолюбие и прилежание которого давно вошли в пословицу у всех, знавших его лично или хотя бы только по слухам. Но жестоко ошиблись бы те, кто счел бы его американским Кювье, разделяющим животных на группы – аналитически – или воссоздающих их по какому-нибудь незначительному остатку – синтетически, одним словом, глубоким знатоком одной из многочисленных отраслей всеобъемлющего естествоведения.

Кузену Бенедикту чужды были и геология, и ботаника, и минералогия, и астрономия.

Остается зоология, разделяющаяся, как всем известно, на четыре части согласно четырем главным подразделениям животного царства (позвоночные, моллюски, членистые и лучистые).

Но кузен Бенедикт относился с полным презрением к изучению позвоночных, будь то млекопитающие, птицы, рыбы или пресмыкающиеся.

С глубочайшим равнодушием проходил он мимо моллюсков и головоногих, тайны существования которых ни разу не привлекли его внимания.

Но, может быть, он изучал лучистых, приложив весь свой ум, все свое прилежание к открытию новых пород эхинодермов, полипов, губок или инфузорий?

Нет, надо сказать правду, и этот отдел зоологии оставлял кузена Бенедикта совершенно равнодушным.

Что же изучал он с неутомимым рвением, поражавшим всякого, кто знакомился ближе с добросовестным и прилежным ученым?

В области зоологии остается только одна ветвь – тип суставчатых, или членистых, – следовательно, нашему ученому не из чего было выбирать больше…

Так казалось бы, но кузен Бенедикт сумел специализироваться даже среди разновидностей одного этого типа. Из шести классов, на которые распадается тип суставчатых, его интересовал всего только один…

Он был энтомолог по принципу и увлечению, но какой энтомолог! Подобного ему специалиста нелегко было бы найти вторично.

Всем известно, что энтомологией называется часть естествоведения – или, точнее, зоологии, – специально занимающаяся насекомыми, то есть теми живыми существами, тело которых состоит из члеников, откуда и название: суставчатые, или членистые. И вот изучению этих-то насекомых кузен Бенедикт посвятил всю свою жизнь. Он не сумел бы отличить земляного червя от пиявки, домашнего паука от скорпиона, да, пожалуй, даже зайца от кошки или коровы от мула, но в области энтомологии он был как дома. Изучению ее он отдавал дни и ночи в буквальнейшем смысле слова, так как его ночи были обыкновенно наполнены сновидениями, главную роль в которых играли те же его любимые насекомые. А так как в классе насекомых числится не менее 10 отрядов, то добросовестное изучение их легко могло наполнить целую жизнь скромного ученого. Богатство видов в отделе насекомых необычайно велико. Одних жесткокрылых (жуки) числится до 30 000, число двукрылых (комар, муха) доходит до 60 000, а еще остаются: прямокрылые (саранча, сверчок), перепончатокрылые (пчела), чешуекрылые (бабочки), полужесткокрылые, или хоботные (стрекоза, блоха), веерокрылые (моль).

Понятно, что кузен Бенедикт находил ежедневно новые предметы наблюдения, прогуливаясь по улицам городов или по полям, лесам и болотам. С каждой прогулки возвращался он со шляпой, утыканной булавками, прикалывающими какое-нибудь несчастное насекомое, предательски изловленное безжалостным ученым. Целый арсенал таких булавок постоянно украшал обшлага его сюртуков и пиджаков, а сетка для ловли насекомых не покидала его ни на минуту так же, как и коробка с пробковыми стенками, в которые вкалывались эти булавки с корчащейся на них добычей неутомимого охотника за шестиногими или членистыми… Страсть к энтомологии завлекла кузена Бенедикта и в Новую Зеландию, где он обогатил свою коллекцию несколькими редкими экземплярами, и теперь вся его забота заключалась в том, как бы сохранить эту коллекцию невредимой во время долгого плавания, чтобы затем, по приезде в Сан-Франциско, разместить новоприобретенные экземпляры в роскошных витринах, под зеркальными стеклами, на стенах своего ученого кабинета, наполненного всякими редкостями.

Ни помощи, ни поддержки миссис Уэлдон от такого родственника, конечно, получить не могла, да и не ожидала. Зная кузена Бенедикта с детства, она заранее мирилась с необходимостью заботиться о старике-ученом почти столько же, как и о своем маленьком сыне.

Рассчитав местную прислугу, нанятую на время ее пребывания в Окленде, молодая женщина энергично принялась за сборы и через три дня уже заняла свою каюту на «Пилигриме». Здесь ее ожидал комический сюрприз. Кузен Бенедикт во что бы то ни стало желал поместить свою коллекцию в той же каюте, как самом безопасном от сырости месте. Его страшно беспокоила сохранность нескольких драгоценных экземпляров насекомых (встречающихся только в Новой Зеландии), глаза которых помещены на самом верху головы. Не без труда удалось объяснить ученому, что близость всех этих тварей, а особенно редкого экземпляра камупо, укусы которых часто бывают смертельны, не особенно приятны для дамы и ребенка. В конце концов для коллекции нашли более подходящее место, а банку с живыми камупо просто выбросили за борт, так как наш ученый, к счастью, не особенно интересовался этим видом насекомых.

Часа за два до поднятия якоря капитан Гуль еще раз обратил внимание своей пассажирки на то, что небольшое парусное судно не может предоставить ей того комфорта, к которому привыкла супруга богатого коммерсанта и который она могла бы найти на любом из больших океанских пароходов.

– Вы позволите мне сложить с себя ответственность за ваше путешествие? – закончил он свою короткую речь.

– В каком смысле, дорогой капитан? – удивленно спросила миссис Уэлдон. – Разве вы предвидите какую-нибудь опасность?

– Нисколько, – быстро перебил капитан слегка даже обиженным тоном, – «Пилигрим» – превосходное судно, и я вполне могу ручаться за него постольку, по крайней мере, поскольку человек может ручаться за то, что, в конце концов, не всегда зависит от его воли.

– А если так, то о чем же и говорить, – решительно ответила молодая женщина. – Я уверена, что мой муж не задумался бы уехать вместе с нами на вашем судне, а следовательно, он не может ничего сказать против того, что вы исполнили мою просьбу.

– Это был только мой долг, миссис Уэлдон. И я искренне радуюсь счастливому случаю, доставившему мне такое приятное общество. Я беспокоюсь только о том, как бы ваш супруг не упрекнул меня в том, что я не посоветовал вам подождать более удобного случая.

– Об этом не беспокойтесь, дорогой капитан. Мой муж прекрасно поймет, что для меня лучшим случаем был тот, который ускорял мое возвращение к нему. Что касается комфорта, то уверяю вас, что я менее избалована, чем вы думаете, и буду вполне довольна всем, что найду на вашем судне.

22 января «Пилигрим» поднял якорь, а 2 февраля уже находился посреди необозримого океана, под широтой, указанной в начале этой главы.

Глава вторая
Дик Сэнд и его история

Начало плавания было более чем удовлетворительно. Несмотря на малые размеры судна и на отсутствие больших пассажирских кают, миссис Уэлдон устроилась довольно комфортабельно в помещении капитана, которому не без труда удалось упросить молодую женщину принять эту маленькую жертву. В этой каюте (довольно поместительной для двух женщин и ребенка) пассажиры обедали в обществе капитана и кузена Бенедикта, который поместился со своими неразлучными коллекциями в каюте, предназначавшейся для капитанского помощника и пустовавшей за немногочисленностью экипажа. Сам капитан занял приспособленное для него помещение, в котором должны были бы жить охотники добавочной команды, – помещение, освободившееся в Окленде и не без труда приведенное в приличный вид стараниями матросов «Пилигрима». Эта небольшая, но надежная команда была крепко сплочена условиями совместной службы. Уже пятый год работали они вместе, под командой капитана Гуля, и были крайне довольны своей службой, оплачиваемой Джеймсом Уэлдоном со щедростью, редкой даже в Америке.

Единственным чужим человеком на «Пилигриме» был повар Негоро, взятый на борт в Окленде вместо дезертира-немца, привезенного из Сан-Франциско и соблазнившегося возможностью получить прощение и вернуться на родину на встречном в Вайтемаре германском военном судне, командир которого оказался его знакомым и обещал похлопотать за раскаявшегося беглеца.

Предложивший свои услуги португалец оказался человеком, знающим свое дело, исполнительным и трезвым. Он, очевидно, не в первый раз ходил в море, так как умел прекрасно устроиться в своей маленькой кухне, не теряясь от качки, которая делает приготовление пищи не очень-то удобным даже на больших пароходах. Негоро готовил вкусные обеды, вел себя тихо и скромно и со дня поступления не заслужил ни малейшего замечания. Несмотря на это, капитан иногда раскаивался в том, что взял на борт человека, совершенно неизвестного и не имевшего никаких рекомендаций. Молчаливость этого сорокалетнего, бледного и задумчивого португальца, его холодные, почти злые глаза, насмешливая улыбка его тонких бледных губ как-то не нравились капитану.

Получил ли Негоро какое-либо воспитание? Чем занимался прежде? Где он родился и вырос? Все это были вопросы нерешенные, которых никто бы не осмелился предложить португальцу, умевшему держаться в стороне, не нарушая вежливости. Команда знала только одно: то, что Негоро желал высадиться в Вальпараисо, но ждали ли его там родные, или же он намеревался проехать оттуда куда-нибудь дальше, – это оставалось для всех тайной. Боцман Говик утверждал иногда, что повар воспитан не хуже всякого офицера, но это были лишь его предположения, основанные на привычке Негоро выражаться более изысканно, чем это обыкновенно принято между моряками всех национальностей. Наверное утверждать о нем что бы то ни было никто бы не решился, так как португалец почти все время проводил один, вдали от всех: днем – в своей маленькой каютке на палубе, ночью – прогуливаясь в той части брига, где нельзя было встретить никого другого.

Ближайшим помощником капитана, за неимением так называемого старшего офицера, то есть моряка, выдержавшего штурманский экзамен, но еще не получившего самостоятельного командования судном, был волонтер – ученик морского дела, юноша, занимающий более высокое положение, чем обыкновенные юнги, но исполняющий обязанности простого матроса по собственному желанию, для приобретения опыта и практических знаний перед поступлением в одну из морских технических школ. Дик Сэнд – так назывался юноша-волонтер – был уроженцем Северной Америки, по всей вероятности города Нью-Йорка. С достоверностью этого никто не знал, так как бедного мальчика подобрали добрые люди на площади этого города, когда ему не было еще и двух лет. Имя Ричард ребенок получил от своего крестного отца, свою фамилию Сэнд – от песчаной кучи, на которой нашли его полузамерзшего, голодного, завернутого в грязные тряпки. Воспитанный в одном из приютов для найденышей, которыми богаты Соединенные Штаты Северной Америки, Дик необыкновенно рано понял свое положение и необходимость выбиться на дорогу. Восьми лет от роду он выразил желание покинуть первоначальную школу, куда его поместил три года назад директор сиротского приюта, и определился юнгою на одно из больших судов, совершающих регулярные рейсы между Северной и Южной Америкой. Здесь офицеры и пассажиры сразу заинтересовались понятливым, расторопным ребенком, ни минуты не сидящим без дела и не пропускавшим ни одного случая чему-нибудь научиться. Одинокому сироте приходилось трудиться больше, чем другим сверстникам, но это не озлобило его и не очерствило его сердца.

За три года своей морской службы маленький юнга сумел подготовиться в низший класс штурманского училища, куда его и приняли по рекомендации капитана Гуля, познакомившегося с прилежным и смышленым мальчиком во время одной из своих охотничьих экспедиций. В то же время добрый и отзывчивый моряк просил своего патрона, богатого коммерсанта Джеймса Уэлдона, принять участие в способном мальчике. Эта просьба имела громадное значение для судьбы Дика Сэнда. Влияние миллионера сказывается в Америке не меньше, если не больше, чем в Европе. Сирота сразу стал любимцем всех профессоров, тем более что он не возгордился оказываемым ему предпочтением, а остался тем же скромным мальчиком, каким был и прежде. От двенадцати до пятнадцати лет Дик выучился всему, что было доступно его возрасту, и оказался переведенным в высшее морское училище для изучения специальных наук: математики, физики и т. п., без знания которых моряк никогда не может достигнуть ответственных должностей.

Но перед началом этих серьезных занятий капитан Гуль посоветовал Джеймсу Уэлдону еще раз отправить своего любимца в море, отчасти для того, чтобы укрепить его здоровье, слегка расшатанное слишком усердными школьными занятиями, отчасти же для того, чтобы познакомить его со всеми тонкостями китобойного промысла, изучение которого возможно только на практике. Знание этой отрасли морского дела необыкновенно полезно для всякого моряка. Нечего и говорить о том, с какой радостью Дик принял предложение отправиться на «Пилигриме» в качестве волонтера в обществе старого капитана Гуля. Он любил море со всей страстью истинного моряка, и только сознание необходимости учиться могло удержать его вдали от океана. Сильный не по летам, ловкий, как настоящий матрос, Дик не страшился в своей любимой стихии никаких трудов и никакой опасности. Когда он стоял у руля, зорко глядя вперед светло-голубыми глазами, когда взлезал на самую верхушку мачт, исполняя какое-нибудь приказание, и радостно встряхивал своей курчавой русой головой, всякий с улыбкой говорил:

– Лихой будет моряк!

– И славный мальчик, – прибавляла миссис Уэлдон.

Так шли месяцы и годы, до тех пор, пока путешествие миссис Уэлдон в Новую Зеландию, а затем болезнь ее сына не разлучили Дика с нею и ее маленьким сыном, с которым Дик был большим приятелем.

Можно себе представить поэтому его радость при появлении миссис Уэлдон на палубе «Пилигрима».

Перспектива провести больше месяца в постоянном обществе Джека была чрезвычайно приятна юноше, а миссис Уэлдон, со своей стороны, радовалась тому, что ее сын будет всегда под надзором такого опытного моряка и заботливого друга, как Дик Сэнд. Ему она смело могла поручить еще не совсем окрепшего малютку, здоровью которого свежий морской воздух и умеренное движение на судне приносили видимую пользу. Бледные щечки Джека заметно порозовели со дня отплытия, и его маленькие резвые ножки бегали смело и уверенно по всему бригу; он старался следовать за своим другом Диком даже в опасные экскурсии посреди снастей, чего, конечно, не допускал осторожный товарищ, всегда умевший развлечь, позабавить и вовремя предостеречь своего маленького любимца.

Так проходили дни за днями, в полном удовольствии для всех, кроме капитана Гуля, слегка озабоченного постоянством встречных ветров, задерживавших судно гораздо дольше, чем можно было бы ожидать в это время года. Беспокойство его настолько усилилось ко дню начала нашего рассказа, что командир «Пилигрима» немедленно посоветовал бы своей пассажирке пересесть на первый попавшийся пароход, если бы такой им повстречался. Но, к несчастью, бриг отнесло довольно далеко от обычных путей океанских пароходных компаний, так что оставалось лишь запастись терпением в ожидании перемены ветра.

Глава третья
Обломки судна

2 февраля, около девяти часов утра, Дик Сэнд воспользовался необыкновенно тихой погодой для того, чтобы заняться гимнастикой с маленьким Джеком. Легкий ветерок, надувавший паруса «Пилигрима», не поднимал ни малейшей качки, так что ребенок мог безопасно добраться до одной из средних рей[4] и усесться там совершенно спокойно, весело болтая маленькими ножками по воздуху в ожидании старшего товарища, поднявшегося вверх для того, чтобы осмотреть один из парусов, требовавших починки или замены новым. Занявшись своим делом, Дик Сэнд, по обыкновению, отдал ему все свое внимание, как вдруг голос Джека донесся к нему снизу.

– Дик, а Дик, что это там в море? – кричал ребенок, поднявшись на ножки и цепко держась ручонками за указанную ему снасть.

В одну минуту юноша очутился около своего «ученика», обеспокоенный его криком, значения которого он не мог разобрать за ветром, относившим слова в противоположную сторону.

– Что случилось, Джек? Зачем ты встал так неосторожно?

– Не бойся, я не упаду, – весело успокоил его Джек. – Я помню твои уроки и держусь за… – мальчик на минуту задумался, не сразу вспомнив мудреное название снасти, – за эту бом-брам-стеньгу, – закончил он торжествующим тоном. – А кричал я оттого, что увидел что-то в море, чего никак не могу разобрать. Вот там направо… то есть у бакборда, – быстро поправился ребенок, щеголяя своим знанием морских терминов.

Дик Сэнд ласково провел своей небольшой, но сильной и загорелой рукой по шелковым кудрям мальчика и вопросительно глянул по указанному направлению.

– Алло! Врак под ветром! – крикнул он внезапно звучным голосом.

В одно мгновение весь экипаж «Пилигрима» оказался на палубе. Известие о появлении обломков судна – печальных остатков кораблекрушения – всегда волнует сердце моряка. Оно и понятно. Та же участь может ожидать каждого из них в ближайшем будущем, так что вид обломков, естественно, вызывает в них сострадание к погибшим.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что на крик Дика сбежались со всех концов все матросы брига, к которым присоединились и его командир, немедленно поднявшийся на палубу в обществе миссис Уэлдон и кузена Бенедикта.

Один повар Негоро остался, по обыкновению, в своем камбузе (так называют на судах кухню), не интересуясь ничем окружающим.

Все взоры были прикованы к странному предмету, плавающему по поверхности моря довольно далеко от «Пилигрима».

– Что бы это могло быть? – спросил один из матросов. – Мне сдается, что-то вроде старого опрокинутого плота или перевернутой шлюпки.

– Правда? – воскликнула миссис Уэлдон взволнованным голосом. – Быть может, на этом плоту спасаются несчастные, потерпевшие крушение?

– А вот посмотрим, – успокоительно заметил капитан. – Я отдал приказание держать курс на этот предмет, который кажется мне не очень-то похожим на плот. Скорее это остов судна.

– А я думаю, что это какое-нибудь морское животное. Мне ясно видна его выпуклая спина, – задумчиво проговорил кузен Бенедикт, разглядывавший таинственный предмет в бинокль. – Что вы на это скажете, Дик?

– Извините, мистер Бенедикт, – вежливо возразил юноша, уже спустившийся с мачты вместе с неразлучным Джеком, – но мне кажется, что это опрокинутое судно. Заметьте, как блестят на солнце его металлические части.

– Ты прав, Дик, – решительно подтвердил капитан и тотчас же крикнул рулевому: – Держи на обломки, Сандерс! Право руля, не то мы пройдем слишком далеко от них!

– Есть! – отвечал рулевой, давая бригу нужное направление.

Между тем спор на палубе продолжался.

– А я вам говорю, что это какое-то млекопитающее, – упрямо повторял ученый, не спуская глаз с быстро приближающегося предмета. – Я ясно вижу чешую на его спине. Посмотрите сами, кузина.

– Это новый вид кита, – насмешливо заметил капитан, любивший подтрунивать над добродушным ученым, – кит с медными чешуйками… изобретенный… то бишь найденный кузеном Бенедиктом.

– Смейтесь, смейтесь, а выйдет по-моему. Вот и плавники видны, – твердил энтомолог, не отрывая морского бинокля от близоруких глаз.

– Во всяком случае, кузен, – улыбаясь, сказала миссис Уэлдон, – если это и животное, то оно не может быть живым. Сколько времени я не свожу с него глаз – и не подметила ни малейшего движения.

– Оно спит, кузина. Это самое обыкновенное явление. Спросите капитана, часто ли можно встретить китов, спящих среди океана.

– Да, и они спят так крепко, что не слышат даже, как их потрошат и вываривают, – подтвердил капитан с таким серьезным видом, что ученый не знал, рассердиться ему или рассмеяться. В конце концов его мягкосердечие восторжествовало, и он добродушно рассмеялся – немножко задним числом – над колкостью капитана, заметив в виде утешения:

– Смейтесь над бедным ученым, пока очевидность не заставит вас раскаяться в ваших насмешках. Я бы отдал, конечно, всех млекопитающих арктических и антарктических морей за пару интересных насекомых – будь то даже чешуекрылые или щетинохвостые, к которым я не питаю особенного пристрастия, – но это не мешает мне быть уверенным в том, что перед нами не обломки судна, а настоящее животное, какое-нибудь громадное морское чудовище из семейства нарвалов или дельфинов, покрытое медно-красной чешуей, напоминающей чешуйки так называемых золотых рыбок.

– Через пять минут спор наш будет разрешен, – весело отвечал капитан, тронутый добродушной терпеливостью ученого. – Мы приближаемся к таинственному предмету так быстро, что пора принять меры, как бы он не повредил нас… или мы его… если это в самом деле живое существо, мистер Бенедикт… Внимание, Сандерс! – крикнул капитан рулевому. – Не зевать в такую минуту… Лево на борт… Поворачивай, черт тебя побери!.. О, простите, миссис Уэлдон… Наш брат моряк иногда не может удержаться от крепкого словечка!

Миссис Уэлдон молча улыбнулась в ответ на извинение. Судно быстро повиновалось рулю, и через несколько минут все могли видеть с полной достоверностью, что перед ними находились действительно обломки погибшего судна, а не какое-либо морское чудовище. Лишенное мачт и такелажа[5], судно накренилось на правый борт под углом в сорок пять градусов, так что волны заливали нижнюю часть палубы при малейшем волнении.

Около кормы виднелись кое-какие обломки цепей и обрывки канатов, а ближе к середине ясно видна была громадная пробоина – несомненная причина катастрофы, погубившей несчастное судно.

– Тут произошло столкновение, – печально проговорил капитан, указывая миссис Уэлдон на эту пробоину. – Будем надеяться, что судно, наскочившее на этот несчастный врак, успело и захотело подать помощь пострадавшим и, по крайней мере, спасти команду погубленного корабля.

Миссис Уэлдон подняла свои красивые, недоумевающие глаза на говорившего.

– Неужели же бывают люди, способные остаться равнодушными к бедствию своих ближних, причиной которого они сами же были? Я не могу поверить в существование подобных извергов, – решительно заявила она.

– К сожалению, подобные изверги, как вы справедливо выражаетесь, бывают нередко среди моряков различных наций… особенно же среди так называемых «просвещенных мореплавателей» – англичан. Желание избежать ответственности за неосторожность и еще больше – нежелание платить за причиненные убытки слишком часто побуждает бессовестных командиров удаляться от места катастрофы, вместо того чтобы спасать потерпевших… По всей вероятности, так же поступили и моряки, столкнувшиеся с этим судном…

– На каком основании вы обвиняете их, капитан? – быстро спросил кузен Бенедикт, не постигавший возможности подобной жестокости со стороны неизвестных моряков и потому считавший долгом вступиться за их честь.

– Оснований у меня немало, – печально отвечал капитан Гуль. – Уже одно отсутствие шлюпок говорит в пользу моего предположения. Оно доказывает мне, что команда и пассажиры погибшего судна принуждены были спасаться своими силами на лодках… Если бы они были взяты на борт другого судна, то хоть одна из судовых шлюпок осталась бы на враке.

– Они могли быть сорваны волнами, – заметил Дик Сэнд почтительно.

– Тогда заметны были бы остатки прикреплявших их канатов. А между тем здесь не видно ничего подобного. Шлюпки, очевидно, были спущены самой командой.

– Быть может, несчастные смогли на них достигнуть берега, – робко проговорила миссис Уэлдон.

– Увы, это было бы почти чудом в данном случае. Расстояние от берега таково, что вероятность спасения на лодках совсем невелика.

– Быть может, там еще кто-нибудь остался, – внезапно вмешался в разговор маленький Джек. – Мне кажется, что я слышу, как кто-то кричит там, на опрокинутом судне!..

Все начали прислушиваться. Действительно, с борта погибшего судна доносились какие-то неопределенные звуки.

– Мне слышится будто лай собаки, – заметил Дик Сэнд, когда «Пилигрим» приблизился еще на сотню шагов.

– Верно, мамочка! – радостно крикнул Джек. – Это лает забытая собачка. Мы спасем ее, не правда ли, мамочка?

– Проси капитана, дитя мое. Он здесь хозяин, а не я. Но я уверена, что он исполнит твою просьбу, – ласково улыбаясь сыну, отвечала миссис Уэлдон.

– Само собой разумеется, дитя мое. Жестоко было бы оставлять без помощи живое существо. Как знать, не ждет ли нас та же судьба, от какой мы спасем ее сию минуту… Алло, боцман, спустить шлюпку! Дик, вы отправитесь осмотреть врак и привезете сюда эту несчастную собаку.

– Есть! – отвечал юноша с беспрекословным повиновением моряка.

«Пилигрим» лег в дрейф, то есть паруса его расположили таким образом, чтобы ветер не мог наполнять их, вследствие чего движение судна прекратилось и оно медленно покачивалось на волнах. Через пять минут маленькая капитанская гичка уже направлялась к несчастному враку, быстро скользя по волнам благодаря могучим размахам четырех весел в руках опытных старых матросов. Дик Сэнд занял место на руле и направил лодку к корме погибшего судна, где, по-видимому, можно было легче всего подняться на палубу.

По мере приближения лодки лай становился все явственнее, и наконец на палубе появилась большая темная собака. Она беспокойно бегала взад и вперед, с трудом удерживаясь на наклонной площади и постоянно возвращаясь к одному из люков, ведущих в подпалубную каюту.

– Неужели там кто-либо остался? – беспокойно вскрикнула миссис Уэлдон, внимательно наблюдавшая за поведением собаки.

– Держись крепче, милая собачка. Сейчас придут к тебе на помощь, – в волнении повторял маленький Джек.

В это время из своего камбуза вышел Негоро и молча, по обыкновению, подошел к борту «Пилигрима», который уже настолько приблизился к обломкам судна, что с его палубы можно было бы без бинокля рассмотреть лица людей… если бы они находились на враке. Не успел Негоро приблизиться к борту, как поведение собаки внезапно изменилось. С бешеным лаем бросилась она в сторону «Пилигрима», как бы позабыв обо всем на свете. Брови португальца нахмурились, а всегда бледное лицо приняло землистый оттенок. Однако он ничем не выдал своего волнения и так же спокойно, как и всегда, удалился в свою кухню, как бы не находя ничего интересного в созерцании обломков судна.

– Что это сделалось с собакой? – недоумевая, спросила мистрис Уэлдон. – С чего она вдруг рассвирепела?

Но с удалением Негоро собака быстро успокоилась, так что капитан не обратил внимания на ее внезапное озлобление.

– Бедняжка, вероятно, умирает с голоду, – повторил он сострадательно. – Быть может, она сердится на медленность приближающейся лодки?

А лодка уже огибала разбитое судно, на корме которого еще оставалась надпись: «Вальдек». Опытные моряки сразу сообразили, что судно было выстроено в Америке и имело около 500 тонн вместимости. Почему оно не затонуло, получив громадную пробоину, оставалось необъяснимым, тем более что вода часто заливала палубу, скапливаясь в наиболее низких ее местах.

– Вероятно, он держится на грузе, – заметил один из матросов. – Это бывает, если судно нагружено досками, деревом, пробковой корой или иным нетонущим грузом.

Шлюпка подошла вплотную к затонувшему судну.

Кроме собаки, нигде не было признаков живого существа. Вид палубы, с которой волны снесли все, что только можно было снести, доказывал давность катастрофы.

– Если тут оставались люди, то они, наверное, успели умереть от голода и жажды, – сказал старик-боцман. – Я удивляюсь, как собака могла выжить так долго. Катастрофа произошла недели две назад. Это легко определить по слою ржавчины на медных обшивках.

– Вы правы, Говик, – отвечал Дик Сэнд, – но мне кажется, мы все же должны попытаться осмотреть судно. Поведение этой собаки возбуждает подозрения. Быть может, мы и найдем кого-нибудь в глубине судна.

– Найдем несколько трупов, – печально заметил один из гребцов.

– Нет, Вильямс. Собака не лаяла бы так, если бы на судне не оставалось никого живого, – повторил Дик.

Как бы поняв слова юноши, собака еще раз с лаем подбежала к люку[6], ведущему в каюты, точно желая привлечь чье-то внимание, и затем решительно прыгнула в воду, направляясь вплавь к шлюпке. Гребцы поспешили приблизиться к ней, так как бедное животное, видимо, изнемогало, ослабев от голода или жажды. Через минуту сильные руки матросов подняли на шлюпку истомленное животное, которое, не обращая внимания на предложенный ему боцманом кусок хлеба, бросилось с жадностью к ведру с пресной водой, захваченному на всякий случай экипажем.

– Вот оно что, – весело заметил боцман, – бедняга умирала от жажды. Ну, теперь, пожалуй, и домой собираться можно, мистер Сэнд!

Но едва собака заметила, что шлюпка начала удаляться, как она бросила пить и жалобно завыла, повернув голову к обломкам. Ее голос и взгляд были так красноречивы, что не понять их не было возможности. Очевидно, на враке оставался еще кто-нибудь – быть может, хозяин спасенного животного. Но отчего же он не подавал признаков жизни? Отчего не откликался на призывные крики матросов?

– Быть может, он так изнурен, что не может пошевелиться? – предположил Дик, решительно направляя гичку к корме врака – единственному месту, у которого можно было пристать, уцепившись за обрывки якорных цепей.

Собака очутилась на палубе раньше матросов. Она быстро пробежала в междупалубное пространство, где обыкновенно помещаются каюты пассажиров третьего класса, приглашая моряков ласковым вилянием хвоста и тихим, жалобным воем следовать за ней.

Кое-как пробираясь посреди обломков по сильно наклонной палубе, Дик и его товарищи дошли наконец до полутемного пространства, в котором неясно виднелись контуры человеческих тел. Их было пять, и все они лежали на полу без малейших признаков жизни.

– Мы опоздали, – грустно проговорил боцман, снимая шапку.

Но собака, очевидно, не разделяла мнения старого моряка. Она подбежала к неподвижным телам и начала лизать их руки, поминутно возвращаясь к матросам, как бы уговаривая их помочь несчастным.

– Быть может, они только в обмороке от истощения, ребята. Во всяком случае, мы не можем оставить их, не попытавшись привести в чувство, – решительно заявил Дик, пробираясь к неподвижным телам между многочисленными ящиками и бочонками.

Через четверть часа несчастные жертвы крушения, все еще в бессознательном состоянии, были вытащены на палубу. При ближайшем рассмотрении они оказались неграми различного возраста, обессилевшими от лишений. Узнав о присутствии живых существ на враке, капитан «Пилигрима» немедленно поспешил на помощь со второй шлюпкой, так что несчастные жертвы кораблекрушения, подававшие лишь слабые признаки жизни, были доставлены на бриг со всей возможной осторожностью, вместе с собакой, инстинкт которой был первой причиной их спасения.

– Несчастные! – воскликнула миссис Уэлдон при виде страшно исхудавших, безжизненных тел. – Неужели мы не сможем спасти их?

– Будем надеяться, что это нам удастся, – отвечал капитан успокоительным тоном. – Бедняги ослабели от лишений, но сердца их еще бьются, и крепость их телосложения позволяет надеяться на скорое выздоровление. Прежде всего им надо дать что-нибудь для подкрепления сил. Бульону или воды с ромом. Алло, Негоро, подите сюда!

Не успел капитан Гуль произнести это имя, как собака, которая до этой минуты не переставала ласкаться ко всем присутствующим, точно благодаря их за свое спасение, внезапно ощетинилась и подняла голову, оскалив зубы.

– Негоро! – крикнул капитан вторично. – Что вы, оглохли, что ли? Принесите скорей бутылку рому и графин холодной воды! Да позаботьтесь о хорошем бульоне для этих несчастных.

– Слушаю, капитан, – отвечал португалец, появляясь с бутылкой и стаканом на пороге своей кухни, где он и передал требуемые предметы Дику Сэнду, очевидно не желая приблизиться к собаке, которая не переставала злобно рычать и скалить зубы и не спускала глаз с бледного лица португальца.

– Что это значит? – удивленно спросил капитан Гуль. – Чего ради эта собака, такая ласковая со всеми, скалит зубы на вас, Негоро? Знаете вы ее, что ли?

– В первый раз вижу, капитан, – спокойно отвечал португалец. – Должно быть, она обезумела от голода, – прибавил он, поспешно скрываясь в своем камбузе.

– Странно, – прошептал Дик Сэнд, не перестававший наблюдать за поведением собаки. – Мне кажется, это животное могло бы рассказать многое, если бы умело объясняться понятным для нас образом.

Глава четвертая Спасенные пассажиры «Вальдека»

Торговля неграми еще продолжается во многих местах Центральной Африки. Несмотря на международные конвенции, несмотря на деятельный надзор военных судов всех национальностей, многочисленные негроторговцы умудряются ежегодно отправлять целые караваны рабов от берегов Анголы или Мозамбика в различные места так называемого цивилизованного мира.

Все это было известно капитану Гулю, в душе которого зародилось подозрение, не был ли несчастный «Вальдек» одним из негроторговцев, потерпевшим крушение в тот момент, когда он плыл с «грузом» черных невольников. Во всяком случае, спасенные рабы становились свободными с минуты вступления на палубу брига, и миссис Уэлдон заранее радовалась восторгу негров, когда они узнают об этом. В ожидании минуты, когда они окажутся способными понимать то, что им говорили, и сообщить подробности своего крушения, миссис Уэлдон не переставала ухаживать за полумертвыми бедняками с помощью верной старой негритянки и всегда деятельного Дика Сэнда.

Их заботы увенчались полным успехом. Через три дня все пять негров окрепли настолько, что могли отвечать на вопросы и сообщить о крушении «Вальдека» то, что было им известно. Все они говорили по-английски и выражались чище и правильнее, чем можно было ожидать от черных рабов.

– Ваше судно погибло от столкновения? – спросил прежде всего капитан Гуль, желая занести в свой журнал подробности о встреченном им враке, как это принято моряками всех национальностей.

– Так точно, – отвечал старший из негров, высокий и сильный старик лет шестидесяти, с умным и добрым лицом и необыкновенно ласковым и приветливым голосом. – Мы спали в своей каюте… Дело было ночью, однако луна светила ярко, так что никто не ожидал опасности, несмотря на поднявшийся с вечера легкий туман. Нас разбудил страшный треск… Затем на палубе раздались крики, и все находящееся в каюте повалилось на пол, мешая нам выбраться так скоро, как мы хотели… Когда мы наконец выползли наверх, палуба оказалась пуста… Мы остались одни, забытые в поспешном бегстве…

– Быть может, команда успела перебраться на борт судна, нанесшего вам пробоину? – продолжал расспрашивать капитан.

– Не смею отвечать с уверенностью, – задумчиво ответил Том (так звали старшего из спасенных негров), – хотя и надеюсь, что остальным пассажирам удалось спастись… Мы ясно видели, как удалялись две лодки, наполненные людьми… На наши крики никто не обращал внимания… Быть может, на лодках не было больше места, – прибавил он, как бы оправдывая жестокость покинувших его.

– А что же сталось с судном, столкнувшимся с «Вальдеком»? Неужели оно тоже потерпело настолько сильную аварию, что не могло остановиться для подачи помощи?

– Быть может, оно тоже пошло ко дну? – с ужасом прошептала миссис Уэлдон, присутствовавшая при этом разговоре.

– О нет, миссис! – уверенно ответил старый негр. – Я не знаю ни названия, ни национальности этого судна, но смело могу сказать, что если оно и потерпело аварию, то лишь самую незначительную.

– Откуда же вы это знаете, друг мой? – ласково переспросила молодая женщина. – Подумайте, в каком ужасном злодеянии обвиняете вы команду этого судна, и будьте осторожны в своих заявлениях.

– Я никогда не решился бы говорить неправды, особенно людям, спасшим меня от ужасной гибели, – взволнованно сказал негр. – Но в данном случае мы не могли ошибиться. Все мои товарищи видели, подобно мне, как это чужое судно удалялось от места столкновения… Допустим даже, что они могли не заметить нас на палубе тонущего «Вальдека», но они должны были заметить спасающиеся шлюпки, на одной из которых даже стреляли из ружья и пускали ракеты – сигнал просящих о помощи. Несмотря на это, судно не остановилось и, продолжая свой путь, как бы убегая от погибающих, скоро скрылось за горизонтом.

– Какой ужас! – прошептала миссис Уэлдон. – И так поступают образованные моряки… граждане культурного государства!..

– Я говорил вам, что подобные случаи бывают, и даже чаще, чем многие думают, – грустно заметил капитан. Вслед за тем он обратился к неграм с новым вопросом, как бы для того, чтобы отвлечь внимание молодой женщины от ужасного преступления неизвестного судна: – Откуда шел «Вальдек»?

– Из Мельбурна, в Австралии, направляясь в различные порты Южной Америки.

– Значит, вы не были рабами? – быстро проговорил Дик, протягивая руку спасенному им негру.

– Нет, мы граждане Соединенных Штатов, – с чувством собственного достоинства отвечал старый Том за себя и за своих товарищей. – Я еще помню ужасы рабства, так как меня увезли из Африки маленьким мальчиком и продали в Буэнос-Айресе. Но счастливый случай скоро привел меня в Пенсильванию, где я не только сделался свободным, но и получил права гражданства. Что касается моих спутников – из которых один мой собственный сын Бат, – то все они родились в более счастливых условиях, свободными гражданами от свободных родителей… В Мельбурн мы были приглашены одним из наших белых сограждан, основавших там большую плантацию. Мы прожили у него пять лет, помогая ему устроить свое хозяйство и приучить местных работников, а затем, заработав хорошие деньги и соскучившись о нашей родине, решились наконец возвратиться в Пенсильванию. Мы ехали в качестве пассажиров третьего класса, так как хотя мы и свободные граждане Штатов, но имеем еще далеко не все права… В частности – права занимать любое место… И вот нас постигло тяжелое испытание… Желание привезти домой побольше денег побудило нас воспользоваться случаем и поехать на борту «Вальдека», который, выйдя 5 декабря из Мельбурна, через семнадцать дней столкнулся с неизвестным нам большим пароходом… Остальное вы знаете, – тихим голосом докончил Том, печально понурив свою седую голову.

– Несчастные, сколько вы выстрадали со времени этого столкновения! – сказала участливо миссис Уэлдон.

Губы старого негра болезненно сжались при воспоминании о перенесенных страданиях.

– О да, нам пришлось много мучиться. Правда, мы скоро убедились в том, что наше судно не затонет окончательно, потому что хотя песок, составлявший его балласт, от толчка и пересыпался на одну сторону и поддерживал врак в наклонном положении, но груз досок, наполнявший его трюм, мешал ему пойти ко дну, – однако чувство одиночества и беспомощности посреди безбрежного океана уже является невыразимым мучением. Мы к тому же еще скоро начали страдать от жажды. Пищи у нас было довольно, хотя, конечно, о разведении огня в полузатопленном судне нечего было и думать… Мы питались сухарями и сырой солониной, которых был большой запас на «Вальдеке», имевшем довольно многочисленную команду и душ десять пассажиров. Но зато в пресной воде был большой недостаток. Главная цистерна оказалась поврежденной, так как в пробоину вливалась морская вода. Оставались только запасные бочки, но и те большей частью были разбиты силой сотрясения. Случайно прошедший дождь помог нам кое-как пережить несколько дней, но последние трое или четверо суток мы так ослабели, что уже не могли точно рассчитывать время – у нас не было ни капли пресной воды… А жажда посреди моря – самое ужасное из всех мучений… Мы чувствовали, что сходим с ума… Когда мы лишились чувств, последней нашей мыслью была благодарность судьбе за избавление от мучений… А между тем помощь приближалась… Как благодарить вас, наших спасителей, не знаю… Мы бедные негры – наши сбережения погибли на «Вальдеке», унесенном в море вместе с нашими сундуками, – но если наша жизнь понадобится вам, поверьте, каждый из нас с радостью отдаст ее за своих спасителей!

Старый негр говорил с искренним чувством. Слезы текли по его морщинистым черным щекам. Его товарищи также были растроганы.

Не менее благодарной за свое спасение оказалась и найденная на «Вальдеке» собака.

Это было великолепное животное, ростом не меньше крупного датского дога, но с более длинной и слегка волнистой шерстью темно-коричневого цвета. Какой породы был Динго – этого не могли объяснить негры. Они могли только рассказать, что собака принадлежала капитану, который нашел ее в довольно романтических условиях полумертвой, на берегах Конго, в одной из малоизвестных местностей Африки. Принятый на борт «Вальдека», Динго выказывал глубокую благодарность своему спасителю капитану, но держался в стороне от пассажиров и команды и имел обыкновенно довольно грустный вид. Впрочем, громадная сила и редкий ум животного были всем известны, так же, как и то обстоятельство, что нашедший его капитан снял с его шеи ошейник, на котором прикреплена была стальная пластинка с выгравированным именем Динго и двумя буквами С и В. Забытая в минуту катастрофы, собака проводила время на полузатопленном судне вдали от негров, цвет которых был ей, по-видимому, несимпатичен.

– Можно было подумать, что люди нашего цвета когда-то были жестоки с этой собакой, – наивно выразился один из молодых негров.

Однако умный пес не забывал об их существовании, так как без его участия команда «Пилигрима» вряд ли сочла бы нужным взойти на палубу «Вальдека». Спасенные негры всячески старались отплатить собаке, которая, в свою очередь, стала на борту «Пилигрима» гораздо веселее и ласковее. Было ли это чувство благодарности за спасение или часто встречающаяся у животных симпатия к детям, но только Динго скоро стал неразлучным спутником миссис Уэлдон и ее сына. Громадное животное, сила которого позволила бы ему схватиться с леопардом или пантерой, было послушнее ягненка в маленьких ручках пятилетнего мальчика. Покорно служило оно ему верховой лошадью, быстрой рысью носясь по безопасным местам брига и заботливо удерживая Джека за блузу каждый раз, когда мальчик неосторожно приближался к борту. Миссис Уэлдон скоро увидела, что может спокойно доверить своего сына его новому четвероногому другу, и искренне радовалась тому, что появление Динго служило развлечением для Джека в длинном, однообразном и все-таки утомительном плавании.

Глава пятая
Таинственные буквы

Число специальных друзей маленького Джека увеличилось еще одним добровольцем. Это был молодой колосс и силач Геркулес, необыкновенно скоро заслуживший доверие и любовь ребенка. Одним из любимых удовольствий Джека было прогуливаться на спине ласкового и веселого негра, который подымал его одной из своих мускулистых громадных рук до вышины первых парусов, доставляя невыразимое удовольствие мальчугану, горделиво объявлявшему себя выше всех людей на «Пилигриме».

Веселый смех маленького сына, здоровье которого совершенно поправилось, придавал терпение молодой матери и позволял ей с философским равнодушием относиться к непредвиденному замедлению ее путешествия вследствие постоянных противных ветров.

Не менее терпеливо переносили свою судьбу и спасенные пассажиры «Вальдека», которым отвели помещение под палубой, в носовой части судна.

Оправившись от перенесенных страданий, сильные и здоровые чернокожие охотно оказали бы помощь команде, но никто из них не имел понятия о морском деле, да и погода была не такова, чтобы требовать от экипажа парусного судна особых усилий. Встречный ветер заставлял судно лавировать, подвигаясь необыкновенно медленно, но ни бури, ни волнения не затрудняли путешественников, так что капитан Гуль мог смело надеяться на то, что замедление путешествия не повлияет на здоровье его пассажиров.

Дик Сэнд по-прежнему посвящал свое время исполнению многочисленных обязанностей и заботе о маленьком друге. Миссис Уэлдон с каждым днем все больше привязывалась к этому преданному юноше и все выше ценила его редкие качества, в чем капитан Гуль укреплял ее своими лестными отзывами о молодом волонтере.

– У этого мальчика инстинкты истого моряка, миссис Уэлдон, – говорил он в одно прекрасное утро, дней через шесть после спасения негров. – Посмотрите, каким молодцом стоит он у руля. Старый опытный рулевой не мог бы лучше его править судном. И заметьте, что он исполняет эти обязанности по доброй воле, справедливо рассуждая, что хороший капитан должен начинать свою карьеру с начала, должен знать все подробности морской службы.

– Я надеюсь, что мой муж даст ему возможность командовать судном, как только мальчик кончит морскую школу. Он славный юноша, одаренный благородным сердцем.

– Да, тяжелая школа, пройденная этим бедным найденышем, послужила ему на пользу. Но сколько гибнет детских существ при таких же обстоятельствах только потому, что их способности не находят надлежащего применения.

Разговор был прерван появлением кузена Бенедикта, вышедшего из своей каюты с необыкновенно озабоченным и даже недовольным выражением на добродушном круглом лице.

Он начал бродить по палубе, молчаливый и мрачный, как привидение, озабоченно заглядывая во все щели, во все впадины или трещины досок, мачт, переборок и даже снастей. Можно было подумать, что он потерял какую-нибудь драгоценность, от обладания которой зависит, по меньшей мере, его жизнь.

Миссис Уэлдон беспокойно следила глазами за странным поведением ученого и наконец спросила его тревожным голосом:

– Здоровы ли вы, кузен Бенедикт? Не действует ли на ваши нервы продолжительное морское путешествие?

Кузен Бенедикт остановился перед большой скамейкой и, не без труда сдвинув ее с места, принялся тщательно осматривать нижнюю часть досок. Рассеянно отвечал он на заботливый вопрос своей молодой родственницы, не выпуская из рук большой лупы, с помощью которой он разглядывал каждую пылинку на палубе:

– Благодарю вас, кузина Бетси. Мое здоровье в порядке и нервы тоже… Хотя не скрою, что пора бы нам высадиться на землю!

– Вы скучаете на моем судне? – слегка обиженно спросил капитан. – Или, может быть, вам не хватает удобств большого парохода? Я предупреждал вас об этом, мистер Бенедикт, и умываю руки.

– На неудобства я не жалуюсь, капитан!.. Вы кормите нас прекрасно, и чистота у вас на судне образцовая, слишком образцовая, – грустно прибавил ученый, с тяжелым вздохом опуская скамейку на место. – Вот уж неделя, как я тщетно ищу…

Почтенный ученый не договорил, заметя уложенный бухтой большой сверток морского каната, который и принялся разглядывать с помощью своего увеличительного стекла.

– Что это вы ищете, кузен? – любопытно спросила миссис Уэлдон, следуя по пятам за своим родственником.

– Насекомых ищу я. Чего ж еще? – нетерпеливо отвечал кузен Бенедикт, с негодованием отталкивая канаты ногой. – Вот уж неделя, как я кончил уборку своих коллекций и ищу нового предмета для изучения, – ищу напрасно. На этом проклятом судне такая адская чистота, что даже простого таракана не найдешь нигде!..

– Ну, за это я могу быть только благодарна капитану и его матросам, – весело проговорила миссис Уэлдон. – Я терпеть не могу тараканов, не в обиду вам будь сказано, дорогой кузен.

– Сейчас видна женщина, – презрительно усмехнувшись, ответил ученый. – Тараканы необыкновенно интересные создания, кузина. Если бы вы занялись изучением их нравов…

– Покорно благодарю, кузен. Я предпочитаю держаться подальше от ваших шестиногих любимцев…

– И предпочитаете это огромное, неинтересное млекопитающее! – еще презрительнее заметил ученый-энтомолог, указывая на Динго, который важно подошел к молодой женщине, приветливо виляя красивым пушистым хвостом и ласково глядя на нее своими большими умными глазами. – Это позвоночное, бесполезное и громоздкое, которое нельзя было бы укрепить никакой булавкой ни в одной из моих витрин…

– Слышишь, Динго, как отзывается о тебе наш ученый друг? – весело сказал капитан, ласково похлопывая собаку по спине. – Он называет тебя бесполезным и предпочитает тебе всякого таракана… Скажите, мистер Бенедикт, чем заслужил вашу немилость наш бедный Динго?

– Ах, он доставил мне одно из самых горьких разочарований моей жизни, – торжественно ответил кузен Бенедикт. – Когда он появился на палубе «Пилигрима», я не на шутку обрадовался…

– Неужели вы хотели и его причислить к насекомым? – с притворной наивностью спросил капитан.

Но ученый не понял насмешки и отвечал совершенно серьезно:

– Нет, я надеялся, что это позвоночное принесет мне какой-нибудь любопытный образчик полужесткокрылых или хоботных, принадлежащих к африканской фауне; ведь его нашли на берегах Конго.

– Приятная надежда, нечего сказать, – проворчал капитан, отворачиваясь, чтобы не расхохотаться в глаза ученому-энтомологу, который продолжал описывать свое разочарование с глубокой искренней грустью.

– Представьте же себе мое огорчение, когда после самых тщательных повторных осмотров я не нашел на этом уродливом млекопитающем ни одного сколько-нибудь интересного насекомого. Две-три блохи общеизвестного вида и даже самых обыкновенных размеров, вот и все!.. Стоило спасать это животное ради таких мизерных результатов!..

– Слышишь, бедная собачка, ты не исполнила своего назначения! – патетически проговорил командир «Пилигрима».

Миссис Уэлдон не выдержала и громко расхохоталась, но капитан Гуль сумел сохранить серьезность и с притворным участием начал соболезновать неудаче ученого.

– Вы бы зашли в трюм, мистер Бенедикт, – любезно посоветовал он. – Туда, где лежит балласт, на самое дно судна!.. Я дам вам матроса с фонарем в проводники, там вы, может быть, и найдете несколько экземпляров любимых вами тараканов…

– Кузен, предупреждаю вас, если вы принесете тараканов в мою каюту, я выброшусь за борт! – смеясь, воскликнула миссис Уэлдон.

– О, кузина, как мало цените вы значение энтомологии вообще и тараканов в особенности! Вспомните, что уже Вергилий посвятил этим прямокрылым несколько стихов. Гораций написал в честь их одно из своих лучших проклятий, а вы…

– А я специально покупаю персидский порошок для их истребления!..

– О, варварство! – негодуя, воскликнул ученый. – Пожалуй, вы уничтожите даже знаменитых коколашей, этих гигантских тараканов теплого климата?

– С наслаждением, кузен, и с полной уверенностью в своей правоте. Я уничтожаю всех насекомых, от которых, кроме вреда, никто ничего не получает.

– О, ересь, адское заблуждение! Преступное неведение! Научное богохульство!.. Да простит вам энтомология, кузина! Вы, видно, не знаете, что сам Франклин, наш знаменитейший соотечественник, считал грехом лишать жизни какое бы то ни было насекомое. У него не подымалась рука даже на сетчатокрылых, жало которых довольно неприятно, уж не говорю о хоботных, называемых профанами блохами, укусы которых доставляют лишь небольшой, довольно приятный и возбуждающий энергию зуд. Это буквальное мнение Франклина, которого вы, капитан, конечно, считаете недурным моряком?

– И еще лучшим ученым, мистер Бенедикт!

– Так вот этот самый Франклин, жестоко искусанный комаром, дунул на него и, находя невежливым говорить «ты» даже такому маленькому насекомому, любезно проговорил ему вслед: «Летите, друг мой. Мир достаточно велик для того, чтобы вместить нас обоих!» Ну-с, что скажете теперь? – торжествуя, закончил ученый.

Капитану оставалось только почтительно поклониться, что он и сделал, посоветовав не на шутку разволновавшемуся кузену Бенедикту пойти исследовать глубины трюма, в котором иногда попадались матросам прекрасные экземпляры того знаменитого коколаша, о котором так восторженно отзывался ученый-энтомолог.

В ближайшие помощники своих розысков кузен Бенедикт избрал, после долгих колебаний, колоссального негра Геркулеса, единственного человека, имевшего терпение выслушивать его бесконечные лекции о жесткокрылых и щетинохвостых. Правда, ученый предпочел бы помощника с менее сильными руками, каждое движение которых заставляло дрожать за целость коллекций, но весь экипаж «Пилигрима», не исключая даже и всегда любознательного Дика Сэнда, точно сговорился убегать от ученых лекций энтомолога. Как только кузен Бенедикт заводил речь о сетчатокрылых или хоботных, как только обращался к кому-нибудь с вопросом: «Не попадался ли вам какой-нибудь интересный экземпляр насекомого?» – так у каждого сию же минуту находилось какое-нибудь не отложное дело на одной из высоких мачт, куда кузен Бенедикт с его близорукостью и неловкостью, понятно, не мог ни за кем следовать. Бедному ученому поневоле приходилось довольствоваться терпеливым вниманием Геркулеса и дрожать, передавая в его громадные лапищи булавку с каким-нибудь хрупким насекомым.

Пока кузен Бенедикт, за неимением лучшего ученика, просвещал молодого негра, миссис Уэлдон обучала читать своего маленького сына с помощью игрушек, заменявших азбуку. Для этой цели у нее были приготовлены небольшие деревянные кубики с написанными на них крупными буквами и цифрами, из которых мальчик составлял слова и целые фразы. Маленький Джек настолько полюбил этот способ учиться читать, что почти не расставался со своими кубиками, таская их за собой повсюду и расставляя различные слова на палубе, где превращался из ученика в учителя, объясняя тайны игры добродушным неграм, делавшим вид, что они внимательно слушают ребенка…

9 февраля утром Джек, по обыкновению, полулежал на чисто вымытом полу палубы в обществе старика Тома, который предупредительно закрывал глаза, чтобы не видеть, какое слово составляет его маленький друг, и потом угадать это слово, как вдруг к играющим подошел Динго, в это время обыкновенно спавший на солнечном местечке около мачты.

Задумчиво оглядела собака маленькие кубики, обнюхала один из них, лизнула руку Джека, зевнула, ласково махнув хвостом, и уже собиралась отойти прочь, как вдруг ее умные глаза остановились на том кубике, который Джек протягивал старому негру. Совершенно неожиданно Динго кинулся вперед, схватил кубик и положил его к ногам Джека.

– Динго, что ты делаешь? – испуганно крикнул мальчик, опасаясь, чтобы собака не проглотила одну из его букв, но Динго не имел подобного намерения. Он только тщательно осматривал остальные кубики, переворачивая носом некоторые из них, и, наконец выбрав еще один, положил его рядом с первым. Затем он торжествующе поднял голову, осмотрелся и громко залаял, как бы выражая свою радость.

Маленький Джек и старый Том были одинаково удивлены поведением Динго. Ребенок был в полном восторге. Для него не было сомнения в том, что его четвероногий любимец умел читать или, по крайней мере, понимал значение написанных на кубиках букв.

– Мама, Дик! – крикнул он восторженно. – Подите сюда поскорее! Посмотрите, наш Динго умеет читать! Это образованная собака… Посмотри сама, мама!..

Дик Сэнд подошел к собаке, которая все еще стояла на месте, придерживая лапами выбранные ею кубики… На них оказались заглавные буквы С и В.

– Попробуй смешать буквы, Дик! – восторженно кричал Джек. – Он опять выберет эти самые буквы. О, Динго знает их не хуже нас с Томом!

Капитан, гулявший с миссис Уэлдон по палубе, подошел на зов ребенка и попробовал последовать его совету.

Дик Сэнд смешал всю азбуку, не без труда отняв у собаки понравившиеся ей кубики, и рассыпал ее затем перед Динго. Тот осторожно обнюхал каждый кубик, переворачивая их из стороны в сторону, и наконец нашел таинственные буквы, привлекавшие его собачье внимание. Раз пять повторяли этот опыт, и каждый раз Динго отыскивал все те же буквы С и В, которые и клал перед собой с торжествующим видом, сопровождая этот поступок радостным лаем.

Другие буквы азбуки для него, казалось, вовсе не существовали. Он презрительно их отталкивал мордой или лапами, когда их ему подсовывали.

– Странная история, – задумчиво проговорила миссис Уэлдон. – Что бы это могло значить?

Капитан внимательно рассмотрел оба кубика.

– С и В – эти буквы были выгравированы на ошейнике Динго, когда капитан «Вальдека» нашел его на берегах Конго. Кажется, вы нам рассказывали об этом, Том? – обратился он к старому негру, присутствовавшему при опытах.

– Точно так, капитан, я не раз слышал, как капитан нашего судна рассказывал историю своей находки. Он даже показывал как-то остатки ошейника, который был на Динго, когда его нашли, полумертвого от голода и истощения, на западном побережье Африки.

– И на этом ошейнике были те же буквы? – быстро переспросила миссис Уэлдон.

– Те самые: С и В. Я прекрасно помню это, миссис Уэлдон, так как всегда интересовался этой собакой, пережившей так много опасностей и лишений!

– Да, она могла бы рассказать многое, – задумчиво проговорил капитан. – Вся беда в том, что животное не может выразить своих мыслей… Иначе, быть может, Динго объяснил бы нам…

Капитан умолк и задумался.

– Эти буквы наводят вас на какое-нибудь воспоминание, капитан? – с любопытством спросила молодая женщина.

– Да, пожалуй, миссис Уэлдон. Меня поразило одно совпадение… Очень может быть, что эти буквы С, В имеют отношение к истории одного бесстрашного путешественника, судьба которого осталась неизвестной.

– О ком вы говорите, капитан? Я что-то не помню имени, начинающегося с букв С и В!

– Вы легко могли и не слыхать о французском путешественнике Самуэле Верноне, отправившемся в Центральную Африку по поручению Парижского географического общества. Он хотел пройти весь материк от запада к востоку. Пунктом отправления, насколько мне помнится, должно было служить устье Конго, конечной целью пути предполагали сделать мыс Делгаду у впадения реки Рувум, по течению которой должен был следовать караван ученого.

– И этот француз назывался Самуэль Вернон?

– В этом я вполне уверен!.. Следовательно, вы видите, что заглавные буквы, вырезанные на ошейнике собаки, легко могли быть начальными буквами этого имени: С и В.

– А что же случилось с этим Самуэлем Верноном? – с волнением допрашивала миссис Уэлдон, которая не могла не заметить странного поведения собаки при повторении этого имени. Бедный Динго тихо и жалобно стонал, продолжая все время лизать руки капитана и молодой женщины и глядя на них такими нежными глазами, точно хотел благодарить их за произнесение знакомого и любимого имени.

– Судьба путешественника осталась тайной для всех, – печально ответил капитан, трепля умное животное по голове. – Его видели в день отъезда, и затем о его караване никто ничего не слышал!.. Вероятно, он был убит где-либо по дороге неграми, что достаточно объяснило бы ту антипатию Динго к черным пассажирам «Вальдека», о которой неоднократно рассказывал нам Том…

– Но от которой на «Пилигриме» и следа не осталось. Не правда ли, Динго? – поспешил прибавить старый негр, лаская собаку, которая, в свою очередь, ласково терлась о его ноги.

– Значит, вы думаете, что Динго принадлежал этому Самуэлю Вернону? – спросила миссис Уэлдон. – Разве вы слышали что-либо о том, что его сопровождала собака?

– По правде сказать – нет, о таких подробностях не всегда сообщают в журналах, из которых я совершенно случайно почерпнул сведения об экспедиции Самуэля Вернона. Но мне кажется вполне возможным предположить, что Динго принадлежал этому путешественнику, ввиду известных нам обстоятельств. Собака легко могла вернуться к устью Конго – особенно если ее хозяин погиб в начале своего пути. Если это так, то ученость Динго легко объясняется. Ее хозяин мог шутки ради научить умное животное распознавать начальные буквы своего имени… В том же, что Динго их распознает, сомневаться невозможно. Посмотрите, вот Джек еще раз смешал азбуку, и видите, Динго опять нашел свои буквы и торжественно несет их нам, как бы приглашая обратить на них внимание…

– Бедная собака, я понимаю тебя, – грустно проговорила миссис Уэлдон. – Ты бы хотела рассказать нам историю твоего первого хозяина… Скажите, капитан, неужели Самуэль Вернон предпринял такое отдаленное и рискованное путешествие один с своей собакой?

– Не знаю, миссис Уэлдон, хотя совершенно один он, конечно, не мог быть. Его должен был сопровождать караван черных носильщиков. Без этого ведь невозможно путешествовать по Центральной Африке. Но сопровождал ли Самуэля Вернона кто-либо из европейцев, этого я не сумею вам сказать. Быть может, Динго знает это. Спросить его разве? – смеясь, закончил капитан.

В это время Динго внезапно поднял голову и зарычал… Его умные, кроткие глаза налились кровью, и он весь ощетинился в припадке страшной злобы.

Капитан удивленно обернулся, и взор его встретился со взором португальца-повара, неожиданно появившегося в дверях своей кухни.

На него-то собака и оскалила зубы; так повторялось каждый раз, когда она встречалась с этим человеком. Капитан быстро схватил озлобленное животное за шею, чтобы удержать его от нападения, которое могло плохо кончиться для португальца, и еще раз переспросил его:

– Отчего это Динго рычит только на вас, Негоро? Он такой ласковый со всеми.

– Не знаю, капитан! Вероятно, моя физиономия ему несимпатична, – отвечал Негоро, стараясь казаться равнодушным, но от внимательного взора миссис Уэлдон не укрылось беспокойство, с которым повар приглядывался к буквам, вытащенным собакой из азбуки и оберегаемым ею с видимым пониманием их значения.

– Неужели вы никогда не встречали этой собаки на берегу, Негоро, случайно как-нибудь? – продолжал допрашивать португальца-повара капитан, все еще удерживая гневно рычавшего Динго.

– Ни разу, кажись, хотя, конечно, кто может за это поручиться?.. Я не привык рассматривать собачьи физиономии, – недовольным тоном отвечал португалец и быстро скрылся в своей каюте.

– Странно, чрезвычайно странно, – проговорила миссис Уэлдон, – посмотрите, капитан, Динго тотчас же успокоился… В отношении собаки к этому человеку скрывается какая-то тайна…

– И вряд ли хорошая, миссис Уэлдон… Но, к сожалению, мы не в состоянии разгадать ее, а потому лучше не будем ломать себе головы и расстраивать себя предположениями, быть может, совершенно ошибочными.

– Не странно ли, капитан, что собака умеет различать буквы? – почтительно спросил Дик Сэнд, молчавший до этой минуты, чтобы не мешать разговору своего начальника.

– Ничего тут нет странного! – весело крикнул Джек. – Мне мама давно рассказывала об одной знаменитой собаке, которая не только умела читать и писать, как настоящий школьный учитель, но даже играла в домино, никогда не ошибаясь и обыгрывая самых лучших игроков. Не правда ли, мама?

– Не думаю, чтобы Мунито (так называлась эта собака, действительно заслужившая всемирную известность) была в самом деле такой ученой, как ты говоришь, Джек. Правда, о ней рассказывали чудеса. Она не только складывала из букв целые фразы, но даже делала сложные арифметические задачи… Однако мне говорили люди, знакомые с ее хозяином, что дело было гораздо проще, чем думала легковерная публика…

– В чем же состоял секрет учености Мунито? – с любопытством спросил Дик Сэнд, заинтересованный не меньше маленького Джека.

– Секрет был в том, что Мунито обладал необычайно тонким слухом и необыкновенным послушанием. Поэтому хозяин мог заставить его делать все, что угодно, следующим простым способом: буквы или цифры раскладывались на столе или на полу, но непременно в присутствии хозяина. Затем Мунито прогуливался между буквами, останавливаясь перед той, которая была нужна, потому что хозяин, держа руку в кармане, слегка потрескивал зубочисткой из гусиного перышка, когда собака дотрагивалась лапой или носом до требуемой буквы. Тогда Мунито брал эту букву в пасть или передвигал ее лапой и складывал таким образом целые фразы. В отсутствие же своего хозяина он не знал ни одной буквы и точно так же не мог сложить ни одного слова, не известного его хозяину.

– Как просто и как остроумно, – смеясь, заметил капитан. – Однако наш друг Динго, очевидно, изучал азбуку более обстоятельно, чем Мунито, так как он узнает эти буквы в отсутствие своего дрессировщика, будь то несчастный Самуэль Вернон или кто другой. Очевидно, спасенная нами собака отличается необыкновенным умом и понятливостью.

– Собаки вообще необычайно понятливые животные, капитан. Только наше человеческое тщеславие и жестокость мешают нам признать их нашими младшими братьями. Верность собаки давно вошла в пословицу. А я скажу вам больше того: между животными вы не найдете неблагодарности, бесцельной жестокости, которая, увы, слишком часто встречается между людьми, мнящими себя перлом творения. Никогда собака не укусит руки кормящего ее, никогда не позабудет ни оказанной услуги, ни прежнего хозяина. Люди же…

– Что за мрачные мысли в ваши годы, дорогая миссис Уэлдон! Будем надеяться, что вы никогда не узнаете людской неблагодарности или жестокости, – перебил капитан. – А что касается собак, то я сам их большой друг и признаю за ними целую массу прекрасных качеств. Я лично видел собаку, которая приносила пищу своему старому, ослепшему товарищу, видел другую, которая ежедневно приходила в кафе за своим господином, слишком любившим грог или джин, и заботливо провожала его до дома с фонарем в зубах. Да мало ли анекдотов об уме, памяти и привязанности собак можно было бы рассказать, начиная от знаменитых собак сенбернаров, которые разыскивают погребенных под снегом путников, и кончая той итальянской собакой одного из отелей, которая умела узнавать нуждающихся и звонила для них в один колокол, уведомляя о приближении всех остальных посетителей звонком в другой! Но все же наш Динго заслуживает пальмы первенства, так как он вполне сознательно выбирает из целой азбуки те две буквы, на которые обращали его внимание с какой-то специальной, к сожалению, неизвестной нам целью.

– Ах, капитан, если бы Динго мог говорить, он, наверное, рассказал бы нам очень интересную историю о том, почему он злится каждый раз, как слышит имя Негоро.

– И как еще злится, – прибавил капитан, успокаивая собаку, не преминувшую при произнесении этого ненавистного ей имени оскалить свои крепкие белые зубы.

Глава шестая
Появление кита и последствия этого происшествия

Со времени открытия образованности Динго (как выразился Том, рассказавший происшествие с буквами матросам «Пилигрима») собака стала предметом особенного внимания и даже некоторого почтения. Команда без дальних околичностей объявила ее собакой небывалой учености, умеющей не только читать, но и писать. Негры же шли еще дальше и предполагали, что Динго смог бы, пожалуй, даже и разговаривать «по-человечески», если бы не предпочитал объясняться «на собачьем языке» по своим собственным, особым, ему одному известным соображениям.

– Если он спросит вас, боцман Говик, в одно прекрасное утро на чистом английском языке: «Какой курс мы держим?» – то я, право, не удивлюсь, – наивно утверждал гигант Геркулес, соединяющий силу двух лошадей с наивностью четырехлетнего ребенка.

– Ну, я, признаться сказать, порядочно удивлюсь, – снисходительно отвечал старик-боцман. – Много видывал я чудес на своем веку, но говорящей собаки еще не встречал ни на море, ни на суше.

– Однако бывают же говорящие попугаи? – глубокомысленно заявил один из матросов. – Я сам видел такую зеленую бестию, которая пела песенку «Янки дудль» не хуже нас с вами, боцман, а ведь у нее даже и рта не было, а просто-напросто клюв, да еще скрюченный. Не легче ли говорить ртом, в котором болтается язык не короче нашего человеческого, чем крючковатым птичьим клювом, в котором и языкато не видно?

Боцман Говик не на шутку задумался, пораженный логикой подобного вывода.

– Пожалуй, ты и прав, Стивенс, – ответил он задумчиво, – но только я не привык верить тому, чего не видел собственными глазами. Что касается собачьего разговора, то я остаюсь при своем мнении: этого не бывает.

Что сказал бы почтенный Говик, если бы ему показали собаку, известную всему миру ученых-естествоиспытателей, собаку, принадлежащую одному датскому профессору и умевшую совершенно явственно произносить десятка два отдельных слов не менее ясно и отчетливо, чем это делают попугаи, вороны или скворцы. Правда, это явление еще не доказывало того, что говорящая собака понимала смысл своих речей. Без всякого сомнения, она повторяла машинально заученные слова, потому что ее челюсти, язык и гортань своим устройством позволяли ей издавать членораздельные звуки, но она не давала себе отчета в смысле этих звуков, соединенных в слова привычкой, совершенно так же, как у поющих или говорящих птиц.

Во всяком случае, Динго сделался героем вечерних разговоров не только между матросами, но и в офицерской части судна, на кормовой палубе и в каютах, занимаемых пассажирами.

Маленький Джек был в восторге от вновь открытых талантов своего четвероногого любимца и гордился ими не меньше, чем своими собственными успехами. Дик Сэнд разделял пристрастие своего младшего товарища к умной собаке, и миссис Уэлдон почти так же горячо симпатизировала животному, очевидно горячо преданному своему прежнему господину.

Но кузен Бенедикт не упускал случая умерить восторги почитателей Динго различными соображениями. Достойный ученый никак не мог простить бедному Динго отсутствия интересных хоботных насекомых в его густой и волнистой коричневой шерсти и старался уменьшить значение его талантов указанием на способности других животных.

– Пожалуйста, не воображайте, что собаки одарены каким-то особенным разумом. Они далеко не самые понятливые существа в животном царстве. Среди более мелких животных вы найдете гораздо более способных, – проповедывал он, расхаживая по палубе. – Одни крысы чего стоят. Это умнейшие животные, способности которых…

– Сводят с ума каждую хозяйку дома, – довольно непочтительно перебила ученого старая негритянка Нан, сидевшая тут же с работой в руках. – От крыс у нас житья нет. Миссис Уэлдон приходит ежегодно в отчаяние от их опустошений. Они умудряются не только съедать плоды на деревьях, выбирая при этом лучшие персики и груши, но еще загрызают наших цыплят и утят. Даже закрытые банки с вареньем не безопасны от нашествия крыс.

– Да, но какой ум сказывается в этих нашествиях! – восторженно перебил ученый сетования няньки. – Знаете ли вы, как крыса уносит яйцо с высокого стола, не разбивая его?

– Признаться, не знаю, – смеясь, ответила миссис Уэлдон, – хотя ежегодно недосчитываюсь множества яиц, съеденных вашими любимицами.

– А я знаю, – торжественно заявил ученый, – я сам видел, как крыса берет передними лапами свежее яйцо, прижимает его к своей груди и таким образом сваливается на спинку, с яйцом в объятиях, которое, понятно, остается невредимо. А как они из самой глубокой банки достают варенье? Знаете?

– Еще бы не знать, – проворчала негритянка, – когда у нас целые банки вишневого варенья съедаются. И еще косточки выплевывают, проклятые.

– Да, но как они его достают из глубокой банки? Ведь это одна прелесть! Крыса опускается вниз головой в банку и висит, уцепившись задними лапками за ее край. А по ней опускается вторая – и делает то же, и так далее до тех пор, пока нижняя не достанет лапками до фруктов или ягод, которые и передаются вверх изо рта в рот до края банки. Разве это не гениально? Да это еще что! Спросите у капитана, как крысы предчувствуют крушение судна и покидают его заранее.

– Неужели это правда, капитан? – спросил Джек, окончательно озадаченный гениальностью крыс.

– Правда, дитя мое, – отвечал капитан. – Я сам видел раз ранним утром, как крысы целыми стаями сходили по трапу с судна в одном из портов Бразилии. Это было громадное четырехмачтовое судно, нагруженное зерном. Оно отправлялось в Гамбург в самое благоприятное время года. Но когда команда узнала о том, что крысы покинули его, три четверти матросов разбежались. Капитану с трудом удалось набрать команду из разных проходимцев, не боявшихся ничего на свете.

– Неужели есть такие? – наивно вздохнула негритянка.

– Что же сталось с судном? – с любопытством спросила миссис Уэлдон.

– Оно в самом деле погибло. Никто не знает, где, когда и как. Оно вышло из Рио, прошло благополучно до Панамы – и затем исчезло бесследно в безграничной Атлантике, где ежегодно исчезает столько судов. Видимо, крысы, находясь в трюме, заметили угрожающую течь, и это заставило их спастись бегством.

– Какой ужас! – печально проговорила молодая мать, невольно переводя взгляд со своего сына на безбрежную даль Тихого океана, не менее грозного, не менее опасного, чем Атлантический.

Капитан понял ее мысли и поспешил переменить разговор.

– К счастью, наши крысы еще все дома! – весело обратился он к кузену Бенедикту. – Негоро еще вчера жаловался на то, что их развелось слишком много и они съели два громадных окорока…

– К несчастью, крысы не насекомые! – с глубоким вздохом проговорил ученый. – Но все же это не мешает им быть умными животными. Вы видите, они и тут выбрали себе самую вкусную и нежную пищу, а не удовлетворились солониной или сухарями. Не менее разумно выбирают лучшую пищу и муравьи, представители интереснейшего царства насекомых. Они положительно несравненны по уму и пониманию. Что значит умение читать или даже говорить сравнительно с инженерными способностями муравьев! Никакой техник не построит такого смелого моста, такой изящной арки, какие встречаются в каждом муравейнике. Да что муравьи, эти всеми признанные интеллигенты животного царства, простые полужесткокрылые, вульгарные хоботные, сиречь блохи, достигают необычайной степени дрессировки. Кто из нас не видел этих чудных созданий, запряженных в микроскопические экипажи, гоняющихся взапуски, ходящих по канату, сделанному из волоска, и т. п.? Что значат в сравнении с этим все хвалебные способности вашего неуклюжего позвоночного Динго…

– Дядя Бенедикт! – весело крикнул маленький Джек, вскакивая на спину своего любимца. – А мне Динго все-таки милее ваших насекомых. Он меня возит, а блохи только кусают… Я терпеть не могу блох… даже ученых!..

Капитан громко расхохотался и посоветовал Джеку свести как-нибудь Динго посмотреть на ученых насекомых.

– Тогда ты несомненно отыщешь всю труппу у него на спине, – закончил он, к крайнему неудовольствию кузена Бенедикта, единственного человека, не разделявшего пристрастия всего экипажа к умной собаке.

Правда, был еще Негоро… Но этот не ограничивался антипатией, а явно ненавидел бедного Динго, который платил повару тем же. Взаимное озлобление между человеком и собакой скоро было замечено всеми матросами и вызывало немало толков. Но так как Негоро отмалчивался, по обыкновению, на все расспросы, а Динго, к несчастью, не находил нужным (по уверению негров) менять свой собачий способ выражения на человеческий язык, то секрет этого озлобления так и остался невыясненным. Недоверие капитана и особенно Дика Сэнда к мрачному португальцу увеличилось, но придраться к нему они не могли. Негоро исполнял добросовестно свои обязанности, и если он имел какие-либо враждебные намерения относительно бедного Динго, то этого никто доказать не мог. Открытого нападения громадная сильная собака не боялась, а попытка отравить ее была невозможна ввиду того, что Динго получал пищу из общего матросского котла. К тому же не только капитан, но и все матросы заявили громогласно, что всякий несчастный случай с общей любимицей будет приписан вмешательству повара… И потому Негоро оставалось только желать доброго здоровья ненавистному Динго, чтобы избежать ответственности перед матросами, которые шутить не любят.

12 февраля, наконец, после продолжительного штиля поднялся легкий норд-ост, позволявший «Пилигриму» делать около шести узлов в сутки. К несчастью, этот ветер все еще относил бриг от нужного направления, задерживая его посреди океана. Почти три недели уже находился «Пилигрим» в дороге, сделав лишь самое незначительное количество миль. Встречный ветер только отнес его в сторону от более оживленных широт Тихого океана, так что дни проходили за днями, в полном одиночестве, посреди бесконечной водной равнины.

Несмотря на это, постоянно менявшиеся перед взорами миссис Уэлдон и ее спутников картины никогда не были однообразными. Отсутствие неуклюжих силуэтов громадных океанских пароходов, движущихся, подобно паукам, на горизонте, скорее украшало природу. Океан живет своей собственной, никогда не замирающей жизнью. Постоянная смена красок воды и неба уже составляет прелестную, никогда не утомляющую картину для человека, одаренного поэтическим чутьем. Золотистые волны, отражающие восходящее солнце, постепенно превращаются в темно-сапфировые тени пробегающих облаков или в беловато-голубые, покрытые яркими бриллиантовыми блестками под лучами тропического солнца. И на этой, вечно меняющей свои оттенки равнине то вздымаются бирюзовые волны с блестящими белыми верхушками – барашками, то прыгают золотые круги выскакивающих бесчисленных рыб. Легкие крылья морских птиц задевают воду белоснежными или бархатисто-черными кончиками, стройные чайки точно качаются на тихо колышущихся волнах. Гигантские альбатросы с резким криком плывут в прозрачном воздухе и вдруг точно падают вниз, окунаются в глубь волны для того, чтобы через минуту вновь вынырнуть с блестящей серебристой чешуею рыбкой в заостренном клюве. Длинные вереницы так называемых летучих рыб проносятся над поверхностью моря, падая иногда на палубу судна, а маленькие чернокрылые, белогрудые ласточки целыми неделями летят за убегающим кораблем… Откуда прилетают эти крошечные птички? Как могут они так долго держаться в воздухе, без пищи, без пресной воды? Где вьют они гнезда? Куда стремятся? На все эти вопросы до сих пор не нашли точного ответа.

Между многочисленными представителями царства пернатых, ежедневно наблюдаемых миссис Уэлдон, были и те потешные пингвины, которые так забавно переваливаются на своих коротких ножках, ходя по берегу и отчаянно размахивая своими точно обрубленными недоразвитыми крылышками. В море, однако, эти неповоротливые птицы плавают не хуже любой утки, так быстро, что лучшие гребцы не могут догнать их. При этом их маленькие крылышки служат им вместо весел, усиливая быстроту их движений. Любуясь изобилием птиц, миссис Уэлдон не раз недоумевала, откуда берутся они посреди океана, так далеко от берегов. Капитан Гуль не мог дать ей ответа на этот вопрос. С хладнокровием старого моряка он изучил на практике все явления морской жизни, не заботясь об их причинах и не думая о научных объяснениях. Спрашивать же кузена Бенедикта о чем-либо, не касающемся его энтомологии, было совершенно бесполезно. Маленькому Джеку приходилось потому восхищаться красивыми птицами и блестящими рыбами, не зная их научных названий…

Однажды утром – 15 февраля – миссис Уэлдон, по обыкновению, прогуливалась по палубе, любуясь картиной восходящего солнца – картиной, величественную красоту которой не в силах передать никакое слово, – как вдруг внимание ее было привлечено необыкновенно яркой окраской морских волн. Сначала молодая женщина приняла ее за отблеск пурпурных лучей восходящего светила, но скоро ей пришлось убедиться в том, что какая-то особенная причина была виновницей странной окраски воды. Вокруг судна, насколько мог охватить взор, вся поверхность океана казалась залитой кровью, несмотря на то что поднявшееся довольно высоко солнце уже утратило свой пурпурный оттенок и обдавало палубу своими горячими золотистыми лучами.

– Что значит этот красный цвет воды? – с недоумением спросила молодая женщина Дика Сэнда, игравшего близ нее с своим маленьким любимцем Джеком. – Не получается ли он от каких-нибудь особенных водорослей, растущих на дне исключительно в этой полосе океана и случайно выброшенных волнением на поверхность?

Юноша внимательно посмотрел в указанном ему направлении.

– Нет, дорогая миссис Уэлдон, это не водоросли, а маленькие раки, которые покрывают поверхность воды и придают ей эту странную окраску, – ответил он ей уверенно.

– О, мама, сколько же их! – наивно вскрикнул ребенок. – Вот бы наловить нам для супа, мама. Я очень люблю раковый суп!

Дик громко расхохотался.

– Ты разделяешь вкус китов, милый Джек. Они особенно падки до этих раков, количество которых ты даже и представить себе не сможешь. Их здесь мириады мириадов, только в суп они не годны, к несчастью, потому что они так малы, что разглядеть их можно только в хорошее увеличительное стекло…

– В таком случае это скорее насекомые, чем раки? – заметила миссис Уэлдон, улыбаясь. – Надо позвать кузена Бенедикта. Ему представляется прекрасный случай увеличить свою коллекцию.

– Где, кузина, чем? – горячо воскликнул ученый, появившийся точно из-под земли около миссис Уэлдон. – Неужели новыми блохами? Или, может быть, вы нашли наконец того коколаша, которого обещает мне капитан вот уже целую неделю и которого я тщетно разыскиваю в самых отвратительных местах корабельного брюха?

Сопровождавший рьяного ученого капитан Гуль только пожал плечами.

– Если бы я предвидел счастье иметь вас пассажиром, мистер Бенедикт, я бы не преминул запастись всеми видами тараканов, прусаков, клопов и блох, которыми бы и наполнил приготовленную для вас каюту. Но так как вы явились на борт «Пилигрима» совершенно неожиданно, то уж, извините, приходится вам довольствоваться тем, что могу вам доставить, – хотя бы этих красных насекомых, которых вы можете набрать несколько бочек для своих коллекций!

– Где, где? – вскрикнул кузен Бенедикт, быстро вынимая никогда не покидающие его увеличительное стекло и запас длинных булавок. – Где вы видите насекомых, капитан?

– Да вот вокруг нас! Видите, сколько их. Вся вода окрашена на несколько миль вокруг судна… Очевидно, мы попали на пастбище китов, как выражаются матросы.

– Дядя капитан, – обратился Джек к моряку с чувством собственного достоинства, – зачем ты обманываешь нас? Дик говорил мне, что это не насекомые, а раки…

– Раки? – проговорил ученый с презрительной гримасой. – Раки! Фи, какая гадость! Есть из-за чего беспокоиться!

– Позвольте, дорогой друг, – подзадоривал его капитан, – какое право имеете вы относиться с таким равнодушием к этим существам, которые имеют шесть лапок так же, как и ваши шестиногие, и к тому же заслуживают названия членистых даже больше, чем иные насекомые, так как их членики отрастают, если случайно оторвутся, чего вы не сможете сказать ни про одного таракана или клопа…

Почтенный ученый остолбенел от удивления, слушая смелые научные выводы, импровизируемые капитаном. Одну минуту он даже колебался, но затем сознание своего достоинства, как специалиста, взяло верх, и он презрительно улыбнулся, укладывая обратно в футляр свою лупу.

– Раки всегда остаются раками… Они не стоят моего внимания.

– Позвольте, мистер Бенедикт, ваше равнодушие прямо преступно, – продолжал подшучивать капитан. – Как! Вы встречаете микроскопическое существо и не хотите даже поближе ознакомиться с ним? Я должен вступиться за обиженных вами раков. Я должен вам напомнить, что первая обязанность энтомолога…

– Я знаю обязанности энтомолога, капитан… Но знайте и вы, что я прежде всего специалист по шестиногим! Не забывайте этого и оставьте меня в покое с вашими презренными ракообразными.

– Вы бы рассуждали иначе, если бы были китом или кашалотом, – с напускной серьезностью возразил капитан. – Для них эти презренные ракообразные, как вы изволите непочтительно выражаться, являются тем же, чем для нас с вами является самый вкусный плюмпудинг. Целыми часами пасутся здесь наши любимцы, и когда мы встречаем подобное пастбище, то только успеваем приготовить гарпуны… Наша дичь уже ждет нас и так углублена в обжорство, что подпустит наши лодки чуть не вплотную.

– Неужели такие крошечные рачки могут накормить таких великанов, как киты? – с детским недоумением спросил Джек.

– Это нисколько не удивительнее того, что еще более крошечные зерна пшеницы кормят больших людей и маленьких мальчиков!.. Для нас с тобой пшеничные зерна размалываются в муку, из которой наш повар печет такие вкусные сдобные булочки, а для китов природа приготовляет вот эти мириады раков, которые попадают ему в пасть совершенно так же, как рис из супа попадает тебе в ротик. Только ты должен аккуратно кушать ложкой, а киту остается только рот раскрыть, и каждая волна вливает ему порцию ракового супа. А затем кит раздвигает внутри своей пасти ту массу упругих палочек, которые почему-то называли китовым усом и которые, в сущности, не что иное, как решетка, мешающая вкусной пище вылиться из пасти и направляющая раков прямо в желудок господина обжоры.

– И он глотает их целиком, со скорлупой, неочищенными? – с ужасом спросил ребенок, тараща глазенки на капитана.

– Да, голубчик, – смеясь, ответил Дик Сэнд, – у него нет заботливой мамаши, которая очищала бы для него кушанье, как для тебя очищают каштаны.

– А может, он хочет, чтоб больше было, – глубокомысленно заметил Джек. – Я всегда для этого ем виноград с косточками, хотя мамаша и не любит этого…

– И, наверно, не раз наказывала тебя за обжорство, так же точно, как и мы, охотники, наказываем прожорливых китов, подбираясь к ним с гарпунами, – смеясь, закончил капитан свое объяснение маленькому Джеку.

В эту минуту, как бы в подтверждение слов капитана, раздался крик матроса, стоявшего на носу брига:

– Кит справа, под ветром!..

Капитан радостно выпрямился.

– Ого, кит… Приятная новость!.. – крикнул он Дику и бросился на мостик за биноклем.

На расстоянии около трех миль впереди судна ярко-красная поверхность воды как-то странно волновалась, выдавая опытному глазу китоловов присутствие одного из гигантских млекопитающих, являющихся целью их экспедиций. Однако дальность расстояния мешала определить даже приблизительно число и разновидность предполагаемых животных.

Китоловы предпочитают так называемого «настоящего» кита, водящегося почти исключительно в северных морях. Эти животные обладают особенно толстым слоем жира под своей необычайно грубой шкурой и доставляют до ста и больше бочонков вытопленного сала, носящего специальное название – ворвани.

Но существуют еще две разновидности: кашалоты, из которых одни отличаются необыкновенно длинными спинными плавниками светлого цвета, имеющими некоторое сходство с парой крыльев и достигающими половины длины всего туловища, а другие обладают всего одним спинным плавником, но зато по своей величине и массивности мало чем уступают «настоящему» киту.

С напряженным вниманием наблюдал капитан Гуль за волнующейся поверхностью красных волн, и чем больше приближалось судно к предполагаемому животному, тем яснее выражалась на лицах китоловов та особенная, страстная жадность настоящих охотников, которая превращает самых солидных и спокойных людей в безрассудно увлекающихся юношей.

Говорят, что ни один часовщик не может пройти мимо стенных часов, не испытав желания непременно проверить или хотя бы завести их. Подобное же чувство пробуждается и в китолове, внезапно встречающем кита. Если верить утверждениям охотников, рассказывающих о том, что их волнение тем сильнее, чем крупнее дичь, за которой они охотятся, – то какой же страшной силы должно достигать волнение китобоев, охотящихся за животными, перед которыми даже слоны кажутся дичью скромной величины…

Немудрено, что охотничьи страсти капитана Гуля и его команды разрастались с каждой минутой тем неудержимее, что к ним примешивалось недовольство за неполный груз и надежда получить хорошую прибыль в случае его пополнения посредством удачной охоты.

Когда слабый, но попутный ветерок подогнал судно к предполагаемому киту настолько, что уже ясно стал виден фонтан, выбрасываемый из двух отверстий в его носу, командир «Пилигрима» обратился к Дику Сэнду, который так же, как и остальные пассажиры, последовал за ним на мостик, наблюдая не менее внимательно, чем сам капитан, за высоко поднимавшейся двойной струей воды.

– Это не «настоящий» кит, – убежденно проговорил капитан. – У того фонтан был бы выше и тоньше… Да и звук его напоминал бы быстро следующие друг за другом пушечные выстрелы. А эти фонтаны подымаются равномерно, почти без перерыва, и по гулу похожи скорей на отдаленный водопад… Не так ли, Дик?

– С вашего позволения, капитан, мне кажется, что мы имеем дело с кашалотом. Обратите внимание на прозрачность водяной струи, выбрасываемой животным. Она доказывает, что в ней больше воздуха, чем водяных частиц, а это всегда является отличительным признаком кашалотов.

– Пожалуй, что и так, – согласился капитан после нескольких минут внимательного наблюдения. – Теперь я и сам начинаю убеждаться, что мы напали на кашалота, пасущегося на красном лугу.

– Это животное необыкновенных размеров, – заметил Дик Сэнд. – По моему соображению, в нем не меньше тринадцати метров длины.

– Эх, кабы нам изловить парочку таких зверьков, – громко вздыхая, проговорил старик-боцман, не обращаясь ни к кому в особенности, но пользуясь своим привилегированным положением для того, чтобы приблизиться к мостику настолько, что капитан не мог не расслышать его возгласа.

Капитан понял тайный смысл этого пожелания и ответил ему почти бессознательно:

– Да и одного, пожалуй, хватило бы… У этого детины сала на сотню бочек наберется…

– А у нас всего ста восьмидесяти не хватает до полного груза, – поспешно ответил боцман, следуя за своим командиром, который перебрался с мостика на нос судна, чтобы лучше разглядеть интересующее его животное.

– Жаль только, что охота за такими громадными кашалотами – опасная вещь, капитан, – робко заметил Дик Сэнд, не без тревоги следя за разгорающейся охотничьей страстью всего экипажа.

– Да… пожалуй… – нерешительно отвечал капитан на замечание юноши. – У этих животных силы побольше, чем у нас с вами, Дик. И подвернуться под удар их хвостика никому не посоветую… Помните, Говик, как одно из этих чудовищ разбило лодку в прошлом году?.. Мы с трудом спасли экипаж, да и то весь израненный.

– Зато и выгода была немалая, капитан! – почтительно отвечал боцман. – На каждую переломанную ногу можно было наложить золотую перевязку…

– А рука срослась, капитан, – весело прибавил один из матросов, показывая свою сильную мускулистую руку. – Еще сможет и гарпун сбросить, и веслом управлять, когда понадобится удирать от такого зверька!

– А поймать его было бы лестно! – решил другой матрос, впиваясь глазами в темные очертания животного, начинавшие виднеться посреди красных волн.

Страсти охотников, очевидно, разгорались не на шутку. Да и могло ли быть иначе, когда перед ними плавал целый груз ворвани, которую, казалось, только взять да разлить по бочонкам…

Один из старых матросов влез на мачту и громко расточал оттуда похвалы размерам и спокойствию пасущегося кашалота. По его словам, ничего не было легче, как подкрасться на лодке к животному.

Капитан Гуль слушал все это, волнуясь не на шутку. С нетерпением кусал он кончики своих усов, не решаясь высказать громко своего мнения, и только украдкой поглядывал на миссис Уэлдон, как бы ожидая от нее разрешения исполнить всеобщее желание охотников.

Наивное восклицание маленького Джека прекратило напряжение и как бы узаконило припадок охотничьей лихорадки, овладевшей всем экипажем «Пилигрима».

– Мамочка, попроси дядю капитана поймать этого кашалота. Мне так хочется рассмотреть его поближе!

Обрадованный капитан даже крякнул от удовольствия и поспешил расцеловать ребенка, обещая ему исполнить его желание.

– Быть по-твоему, Джек! Поймаем тебе этого маленького кашалотика! Не правда ли, ребята? – обратился он к матросам, окружившим его тесным кольцом.

– Рады стараться! – весело откликнулись ветераны китового промысла.

– Маловато нас, капитан, – попробовал робко заметить Дик Сэнд, но увлекшийся охотник не обратил ни малейшего внимания на его слова.

– Пустяки, Дик! Справимся мигом. Я сам возьмусь за гарпун! Тряхну стариной в честь нашего молодого хозяина, – прибавил капитан, с комической почтительностью раскланиваясь перед ребенком. – А вы, братцы, сумеете справиться с веслами? Не так ли?

– О! Еще бы! – громко крикнули матросы, восторженно махая шапками в сторону, где все еще спокойно паслось гигантское млекопитающее, очевидно не подозревавшее близости охотников…

Глава седьмая
Приготовление к охоте

Общее желание команды настолько увлекло миссис Уэлдон, что она не решилась протестовать против намерений капитана, понимая соблазнительность такой добычи для старых китобоев. Только малочисленность экипажа слегка тревожила ее.

Но капитан Гуль успокоил ее своими объяснениями:

– Я не раз охотился с одной лодкой, и всегда успешно. Скорее может случиться недоразумение при участии нескольких групп охотников, как это было и в том случае, который я только что вспомнил с Говиком. Но в общем можно смело утверждать, что несчастья случаются только тогда, когда кит заранее обеспокоен охотниками. В данном же случае вы сами можете видеть, что животное не подозревает нашего присутствия и потому, наверно, допустит нас чуть не вплоть…

Успокоенная этими словами, миссис Уэлдон могла только радоваться удовольствию своего сынишки, бегавшего за каждым матросом с требованием объяснений и рассказов о китовой охоте.

Команда энергично принялась за приготовление к желанной экспедиции.

Успокаивая миссис Уэлдон, капитан не вполне откровенно изложил ей сущность дела. В действительности для успеха охоты нужно было бы иметь несколько лодок, которые могли бы подъехать к животному с разных сторон. Но, за малочисленностью команды «Пилигрима», о таком плане нападения нечего было и думать. Из трех специальных китобойных лодок, находившихся на бриге, можно было снарядить всего одну, да и то при условии участия самого капитана в качестве гарпунщика. Воспользоваться помощью негров, предлагавших свои услуги, как и всегда, с полной готовностью, – было невозможно, так как присутствие неопытных гребцов могло только увеличить опасность для охотников. Малейшая ошибка в управлении лодкой, малейшая неосторожность одного из гребцов могла погубить всю экспедицию во время нападения.

Да, кроме того, капитан Гуль не мог покинуть судно, не оставив на нем человека, на которого он мог положиться. Выбор его остановился, естественным образом, на молодом волонтере, единственном человеке, имеющем и по образованию, и по своему положению, и даже по знанию морского дела некоторое право заменить уезжающего командира.

Предвидя все случайности, капитан Гуль отвел юношу в сторону для последних инструкций.

– Поручаю тебе судно, Дик! – торжественно проговорил старый моряк, положив руку на плечо волонтера, довольно грустно глядевшего вслед матросам, сопровождать которых во время интересной охоты ему было бы куда приятнее, чем оставаться на судне. – Помни, дитя мое, что на твоих руках остается женщина с ребенком, и постарайся оправдать мое доверие!

– Будьте покойны, капитан, – решительно ответил юноша. – Я понимаю необходимость оставаться на борту, чтобы дать вам возможность взять с собой опытных гребцов, более сильных, чем я, и, поверьте, я исполню в точности все ваши инструкции. Надеюсь, что ваше отсутствие будет лишь кратковременным!..

Для снаряжения шлюпки китоловов понадобился весь экипаж «Пилигрима», то есть пять человек матросов, из которых четыре заняли места на веслах, а пятый – боцман Говик – взялся за специальное рулевое весло, тогда как капитан принял на себя обязанность гарпунщика и должен был стоять на самом носу лодки, выбирая минуту для метания своего оружия. Это был самый опасный и ответственный пост, но капитан недаром слыл когда-то одним из лучших гарпунщиков и пользовался полным доверием своих матросов.

Современные китоловы употребляют иногда огнестрельное оружие. На некоторых судах имеются для этой цели небольшие специальные пушки, из которых выбрасывается или гарпун с привязанной к нему длинной веревкой – лесой, или же особые разрывные пули, убивающие всякого кита наверняка. Но «Пилигрим» не имел подобных приспособлений, вообще не особенно популярных между профессиональными китоловами. Их дороговизна, с одной стороны, и трудность управления – с другой, заставляют опытных охотников предпочитать обычные орудия: гарпун и копье для добивания китов – орудия, с которыми они умеют обращаться необыкновенно ловко.

К счастью, погода благоприятствовала охотникам. Море было спокойно, позволяя легкой шлюпке маневрировать с полной безопасностью, а почти совершенно стихнувший ветер не мог отнести судно слишком далеко в сторону за время отсутствия его экипажа.

С поразительной быстротой, доказывающей охотничье увлечение команды, спустили на воду одну из китобойных лодок, висевшую у правого борта, и четыре опытных гребца заняли в ней свои места. Затем боцман передал им два тонких длинных копья с острыми железными наконечниками, известные под названием гарпунов. Загнутые острия этого страшного оружия удерживают его в теле раненого животного, позволяя лодке охотников следовать за ним благодаря привязанной к древку оружия длинной веревке. Вслед за гарпунами в лодку положили пару тяжелых копий, необходимых для того, чтобы добить раненого кита, и затем несколько свертков тонких, но необыкновенно прочных веревок, которые прикрепляются последовательно к гарпуну по мере надобности, в случае, если спасающийся кит не может быть настигнут долгим усилием гребцов. Каждый из этих свертков имел около двухсот метров длины, но все же бывают случаи, когда раненое животное ныряет так глубоко, что всей лесы не хватает и рулевому остается только перерубить веревку, чтобы избавить лодку от неминуемого потопления.

Проверив снаряжение лодки, капитан еще раз оглядел свое судно (паруса которого заранее были приведены в должный порядок) последним хозяйским испытующим взглядом.

Затем он вторично подозвал к себе Дика Сэнда.

– Я надеюсь, что тебе не придется подымать новые паруса в мое отсутствие. По-видимому, погода не переменится. Но если бы понадобилось поставить один или два лишних паруса в случае внезапно освежевшего ветра, то я знаю, что ты сумеешь справиться с помощью наших черных пассажиров. Объясни им только, в чем дело, и они смогут помочь тебе даже в управлении рулем. Старый Том очень смышленый человек. Да, кроме того, я надеюсь, что кашалот не увлечет нас слишком далеко.

– Уезжайте спокойно, капитан, – вмешался старый негр, слышавший слова отъезжавшего. – Мы с радостью исполним всякое распоряжение мистера Сэнда и отвечаем вам за порядок на судне.

– Только прикажите, мистер Дик, – горячо прибавил Бат. – Мы были бы счастливы хоть чем-нибудь услужить вам!

– К какому парусу прикажете идти? – энергично проговорил Геркулес, засучивая рукава на своих мускулистых руках.

– Терпение, богатырь! – весело ответил капитан. – Пока вы можете спокойно отдыхать… Но в будущем, быть может, Дику и понадобится ваша сила, Геркулес!

– Всегда к вашим услугам, – отрезал черный гигант, спокойно удаляясь на свое любимое место на носу брига.

– Помни одно, Дик, – внушительно обратился капитан к юноше, – что бы ни случилось, не покидай судна ни на минуту!.. Если охота увлечет нас слишком далеко от «Пилигрима» и ты не сможешь удержаться в виду нашей лодки, то зажги к вечеру сигнальные огни на мачтах! Если же ветер засвежеет настолько, что позволит тебе хотя бы издали следовать за нами, то подыми нужные паруса при помощи наших негров и не упускай лодки из виду…

– Все будет исполнено в точности, капитан!

– Если нам понадобится твоя помощь, то я подыму белый флаг на одном из копий. Следи за нами в бинокль повнимательней!

– Будьте спокойны, капитан. Я ни на минуту не упущу лодки из виду.

– Я вполне доверяю тебе, Дик, зная твою ловкость и осторожность. Иначе я никогда не решился бы оставить судна. Но ты сумеешь оправдать мое доверие. Помни только, что на тебе лежат серьезные обязанности. В качестве моего заместителя ты полный хозяин на судне и, вероятно, первый капитан пятнадцати лет!

Дик Сэнд не отвечал на это замечание. Яркая краска залила его щеки, и он молча приложил руку к шапке в знак повиновения, но на его красивом, мужественном лице так ясно было написано желание оправдать доверие своего начальника, что капитан Гуль понял его молчаливый ответ и крепко пожал ему руку.

«Славный мальчик! – промелькнуло в его голове. – Скромный и добросовестный мальчик! Хороший будет моряк, которому смело можно будет доверить всякое судно!»

Однако, несмотря на такие мысли, капитан Гуль, очевидно, неохотно покидал свой бриг, несмотря на влечение непреодолимого охотничьего инстинкта.

– Счастливого пути, – весело проговорила подошедшая миссис Уэлдон, – не смею сказать – счастливой охоты! Муж уверял меня всегда, что подобное пожелание приносит охотникам несчастье…

– Только из уст старух и уродливых женщин, – любезно ответил капитан Гуль. – Ваше же пожелание может только ободрить каждого…

Маленький Джек помешал окончанию задуманного комплимента.

– Дядя капитан, – поучительно проговорил ребенок, протягивая ручку уезжающему, – пожалуйста, не мучь бедного кита, когда будешь его ловить. Возьми его осторожно под плавники, как дядя Бенедикт делает с бабочками.

Командир «Пилигрима» весело рассмеялся. Наивность ребенка сразу уничтожила то смутное чувство неуверенности, которое овладело было им в последнюю минуту. Теперь он опять помнил только о возможности пополнить недостающий груз и отличиться в глазах молодой хозяйки и своего любимого воспитанника. Весело пожимая маленькую ручку мальчика, он ответил ему с напускной серьезностью:

– Будь спокоен, Джек, я нарочно надену перчатки, когда буду бросать гарпун, чтобы не повредить твоего приятеля-кита…

Кузен Бенедикт, подошедший прощаться вместе с другими, обратился к капитану с робким любопытством:

– А нет ли на коже этих млекопитающих каких-нибудь особенных, специальных насекомых?

– Очень возможно, мистер Бенедикт. Признаюсь, я никогда не занимался рассматриванием китовой шкуры под микроскопом. Но обещаю вам притащить на борт несколько десятков метров кожи, вырезанных из разных мест его туловища специально для ваших научных исследований!

– Премного обяжете, капитан, – не только меня, но и науку!.. И если мне удастся открыть в китовой шкуре какое-либо новое хоботное, то я назову его вашим именем, которое, таким образом, станет бессмертным в энтомологии! – патетически закончил ученый, пожимая руку с трудом удерживавшегося от хохота капитана.

– Том, – обратился Гуль к старому негру, – надеюсь, вы не откажетесь помочь нам разбирать нашу добычу, когда мы притащим убитого кашалота к борту «Пилигрима». Тут будет немало работы для всех нас, не только для нашего ученого-энтомолога… – прибавил капитан со смехом.

– Будьте спокойны, мистер Гуль! Я и мои товарищи сделаем все, что прикажете! Возвращайтесь только скорей и благополучно! – добавил шепотом старый негр, не без беспокойства поглядывая на утлую шлюпку, качавшуюся на волнах, и мысленно сравнивая ее с гигантом-китом, пускающим фонтаны в десять метров вышины.

Но капитан не заботился уже ни о чем, кроме результатов своей охоты.

– Дик, – обратился он к волонтеру, – чтобы не терять времени, приготовь-ка заранее пустые бочонки… Попроси наших добрых пассажиров вытащить их из трюма на палубу, да подточите ножи для срезывания жира!

– Будет сделано, капитан, – ответил юноша, в последний раз пожимая руку отъезжавшему командиру.

Одним прыжком очутился старый моряк на своем месте… Еще раз приподнял он шляпу в знак приветствия; затем раздалась команда: «Отваливай!» Лодка быстро отделилась от борта судна и полетела по неподвижной поверхности океана.

Дик Сэнд принялся исполнять распоряжения капитана, между делом объясняя маленькому Джеку сложную операцию очистки кита. Обыкновенно для этой цели китоловы пристают к берегу, где и вытаскивают убитое животное на мелкое место или на прибрежный песок. Затем они взбираются на спину чудовища и, содрав с него шкуру, вырезают толстые слои жира кусками, или, вернее, полосами, в полтора метра ширины и такой же толщины, при двух или трех метрах длины. Жир этот постепенно доставляется на берег, где уже заранее разведены костры и развешены громадные котлы, в которые и бросают мелко накрошенное сало для выварки. Эта операция продолжается иногда несколько суток подряд и уменьшает вес китового жира приблизительно на одну треть. Вываренное сало, называемое ворванью, еще горячим разливают в бочки, которые и закупоривают, крепко осмаливая все щели, – предосторожность, без которой быстро испортился бы свежий продукт.

Для судна в открытом море, не имеющего возможности подойти к берегу, как, например, для «Пилигрима», операция выварки была затруднительнее. Поднять такую громаду на палубу нечего было и думать. Оставалось только привязать его к борту судна, и затем, пользуясь тихой погодой, тут же на воде произвести очистку, по окончании которой можно было бы уже на палубе устроить выварку или, в случае волнения, не допускающего разведения большого огня, уложить жир кусками в бочки и, засмолив их, привезти домой в полуготовом виде.

Миссис Уэлдон оставалась долгое время у борта, следя глазами за быстро удалявшейся лодкой, как вдруг ее внимание было привлечено неожиданным появлением Динго. Собака, обыкновенно шаг за шагом следовавшая за Джеком, на этот раз остановилась одна около самого борта и даже поднялась на задние лапы, опершись передними на перила, как бы желая дольше видеть отчалившую от судна лодку. С минуту простоял Динго таким образом, поочередно глядя то на море, то на молодую женщину, машинально ласкавшую его косматую голову. Затем Динго внезапно опустился на все четыре лапы и бешено зарычал, повернув голову направо. Миссис Уэлдон оглянулась и увидела Негоро, вышедшего из своего камбуза и направлявшегося к бушприту, вероятно, для того, чтобы, подобно остальным пассажирам, полюбоваться интересной охотой. При виде ненавистного португальца обыкновенно кроткие глаза Динго загорелись страшной злобой, и он одним скачком ринулся на проходившего врага с очевидным намерением вцепиться в его горло своими могучими оскаленными зубами.

Негоро не растерялся от неожиданного нападения. Он быстро прислонился спиной к мачте и поднял над головой первое попавшееся ему в руки оружие, оказавшееся одним из запасных гарпунов, оставленных охотниками за ненадобностью.

– Сюда, Динго! – повелительно крикнул Дик Сэнд с капитанского мостика. В то же самое время миссис Уэлдон успела подбежать и схватить собаку за ее широкий ошейник. Совместное воздействие обоих любимых голосов несколько успокоило Динго, который повиновался призыву и, хотя и с видимой неохотой, тихо рыча, улегся у ног своей хозяйки.

Негоро не сказал ни слова во время этой короткой, но страшной сцены и ничем не выдал впечатления, произведенного на него нападением собаки. Только его всегда бледное лицо приняло землистый оттенок, а впалые глаза сверкнули злобным огнем, когда он повернул обратно в свою каюту.

Дик Сэнд задумчиво поглядел вслед молчаливому португальцу и затем вполголоса подозвал ближайшего негра.

– Геркулес, – проговорил он медленно и как бы колеблясь, – прошу вас, присмотрите за этим человеком! Мне он начинает казаться очень подозрительным…

– Не беспокойтесь, мистер Дик, – ответил Геркулес, показывая кулак, которым легко можно было бы свалить любого быка, – я не спущу с него глаз и если замечу что-нибудь подозрительное, то расправлюсь по-своему!.. Пусть тогда пеняет на себя!

Миссис Уэлдон продолжала глядеть на удалявшуюся лодку китоловов. Увлекаемая могучими взмахами весел, она была уже далеко и казалась точкой среди океана.

Глава восьмая
Встреча с кашалотом

Как опытный китолов, капитан Гуль предвидел все возможные случайности.

Поимка кашалота больших размеров дело нелегкое, и, отправляясь на подобную охоту, нельзя пренебрегать никакими предосторожностями.

Поэтому боцман Говик, занявший место рулевого, направил лодку в обход пасущемуся чудовищу, желая подъехать к нему сзади и незаметно подкрасться достаточно близко для нанесения по возможности смертельной раны.

Опытность Говика была давно известна всем профессиональным китобоям, и капитан Гуль не раз на деле видел доказательства его хладнокровия и мужества. На рулевого он мог надеяться во всяком случае, и эта уверенность успокоила командира «Пилигрима» насчет исхода этого довольно-таки рискованного предприятия.

– Внимание, дети мои! – весело проговорил он, помахивая гарпуном, чтобы размять руку. – Постараемся загарпунить этого молодца раньше, чем он почует наше приближение!

– Я так и рассчитываю, капитан! Как видите, я держу курс по окраину красной воды! – почтительно ответил старик-боцман. – Таким образом, мы останемся все время за ветром для нашего зверя, а это главное…

– Осторожнее гребите, ребята! – шепотом заметил капитан после нескольких минут молчания. – Мы заметно приближаемся, и малейший шум может обратить на нас внимание дичи. Не забудьте, что у этих подлецов-кашалотов слух, пожалуй, еще тоньше, чем обоняние!

Опытные охотники сами понимали необходимость полной тишины. Осторожно подымали и опускали они весла, обернутые в уключинах мокрыми тряпками, так что лодка летела без малейшего шума, точно несомая какой-то волшебной силой. При этом рулевой так искусно направлял ее по самой окраине красной воды, что весла правого борта опускались в прозрачную изумрудно-зеленую воду, тогда как левые гребцы, казалось, рассекали кровавые волны, разбивая их на мириады ярко сверкающих рубиновых капель.

– Вот тебе и напиток, Говик! – весело проговорил один из матросов. – Тут и вода, и вино. Смешай и пей на здоровье.

– Болтай тут… Того и гляди, дичь испугаешь, – сурово прошептал боцман, нахмурившись.

Матросы прикусили языки и налегли на весла. Лодка полетела стрелой по ярко-красной поверхности, неподвижной, точно пролитое прованское масло, случайно окрашенное в красный цвет мириадами крошечных живых существ. Ясно видневшийся кашалот продолжал спокойно пастись на этом водяном лугу, очевидно, не замечая приближения опасности.

Необходимость объехать гигантское млекопитающее заставило лодку наших китоловов значительно удалиться от своего судна, которое уже казалось им теперь не больше детской игрушки. Это быстрое уменьшение предметов в море объясняется очень просто – отсутствием возможности сравнения. Затерянный в бесконечности океана одинокий бриг, естественно, должен был казаться гораздо меньше и гораздо дальше, чем это было на самом деле.

Часа через два после того, как лодка китобоев отчаливала от борта «Пилигрима», она достигла наконец желаемого положения позади животного на должной дистанции. Оставалось только выбрать удобную минуту для того, чтобы, воспользовавшись беспечностью кашалота, нанести ему смертельную рану. Капитан Гуль уже поднялся на ноги, окидывая темную тушу испытующим взглядом и выбирая наиболее удобное для удара место, как вдруг боцман Говик беспокойно прошептал:

– Попридержите весла, братцы. Кажись, наш пескарь почуял что-то! Смотрите, его фонтан стал что-то менее высок и больше не раскидывается!

– Тише, Говик! Теперь не до рассуждений! Поздно! Надо стараться подойти к левому боку, чтобы добраться сразу до сердца! – резко заметил капитан, взвешивая тяжелый гарпун в правой руке и широко расставляя ноги, чтобы сохранить равновесие в качающейся лодке для решительного удара.

Безмолвно налегли гребцы на весла, и легкая шлюпка описала полукруг, направляясь к голове кашалота, но при этом заботливо оставаясь на почтительной дистанции от его могучего хвоста, один удар которого мог превратить в щепки их утлое суденышко.

Но кашалот все еще не замечал или не обращал внимания на приближающихся врагов, что не на шутку беспокоило старого боцмана. Положим, случаи встречи с китами, спящими на поверхности моря, не особенно редки. Охотникам удается иногда подкрасться настолько близко к сонному животному, что убивают его одним ударом. Но опытный китобой не мог принять за спящего кашалота, продолжающего выбрасывать фонтаны. «Что же означала неподвижность громадного животного?» – не без беспокойства спрашивал себя Говик.

– Дело нечисто, капитан, – чуть слышно прошептал он наконец, когда лодка была не больше чем в двухстах-трехстах шагах от все еще неподвижного кашалота. – Что этот мерзавец не шевелится? Ведь не спит же эта каналья! Уж не заметил ли он нас и не готовит ли какой-нибудь гадости по нашему адресу!

Капитан Гуль мысленно вполне согласился со своим рулевым, но было уже поздно для отступления, да и более удобного положения для решительного удара трудно было бы даже придумать.

Измерив опытным глазом расстояние, командир «Пилигрима» поднял руку и прицелился. Гарпун свистнул, прорезывая воздух, и чуть не до половины исчез в темной массе живого тела, с мягким шумом погрузившись в мясную тушу.

– Назад, ребята! Греби вовсю. Наша жизнь зависит от вашей скорости! – крикнул капитан, поспешно сбрасывая в воду первый сверток веревок и затем хватаясь за тяжелое копье на случай необходимости немедленной обороны.

Как стрела, отпрыгнула легкая лодочка от раненого животного, очутившись на безопасном расстоянии даже раньше, чем капитан успел докончить свое приказание. Матросы понимали опасность положения и не теряли времени на рассуждения, как вдруг боцман Говик крикнул не то испуганным, не то удивленным голосом:

– Ах, черт побери! Капитан, да ведь это самка! Посмотрите, она кормила своего детеныша! Оттого-то она и не шевелилась, когда мы подъезжали!

Капитан Гуль насупился, увидев справедливость замечания Говика. Действительно, под правою грудью раненого кашалота приютился ее «маленький» – если можно назвать так существо, имеющее несколько метров длины. Это обстоятельство неминуемо должно было увеличить опасность предпринятой охоты, так как самка сражается всегда отчаяннее, чем самец, защищая не только свою жизнь, но и своего детеныша, которого она любит не меньше, чем всякое другое млекопитающее.

Однако первые опасения оказались напрасными. Раненый кашалот не бросился сразу на лодку, как этого почти наверняка ожидал капитан, но нырнул вместе со своим маленьким на такую глубину, что один из матросов уже схватился за топор, желая перерубить привязанный к гарпуну канат и таким образом избавить лодку от опасности быть втянутой под воду убегающим животным. К счастью, кашалот скоро переменил свое намерение и, вынырнув на поверхность моря, ринулся вперед со страшной быстротой.

При этом охотникам удалось ясно увидеть его размеры и убедиться в том, что они имеют дело с одним из громаднейших экземпляров этой разновидности, длиной не меньше двадцати пяти метров от головы до начала хвоста. Потерять подобную добычу было бы более чем обидно, поэтому капитан Гуль решился начать так называемую травлю, или гонку.

Несмотря на свою рану, кашалот «убегал» с такой страшной быстротой, что все усилия опытных гребцов не могли удержать лодку в близком к нему расстоянии. Пришлось мало-помалу вытравлять запасные веревки, разворачивавшиеся так скоро, что приходилось опасаться, как бы они не загорелись от сильного трения о борт лодки.

Старый боцман неодобрительно покачивал головой, видя, как капитан заботливо смачивал веревку, подкладывая мокрую паклю туда, где она соприкасалась с деревом бортов.

– Ишь, удирает, – ворчал он недовольным тоном, – точно лошадь на бегах!.. Вот и четвертый сверток кончается, а проклятому и горя мало!.. Видно, гарпун не очень-то повредил его толстую шкуру… Что, братцы, за пятую веревку взялись? Последняя ведь!.. А он все так же скачет!.. Пожалуй, придется перерубить канат и упустить молодца… Сорок лет китоловом служу, а не видал ни разу, чтобы раненый зверь так долго скакал, не уменьшая скорости… Ведь вот и пятая веревка к концу приходит…

– Тише, Говик! Смотрите, скорость уменьшается! – перебил командир отчаянно ругавшегося боцмана. – Сейчас, видно, будет конец скачке! Пора давать сигнал нашему «Пилигриму»!

Навязав специальный флаг на длинное копье, оставшееся у него в руках, на случай внезапного нападения кашалота, капитан поднял сигнал высоко над головой и продержал его несколько минут, пока не заметил ответного сигнала на судне. Он даже успел разглядеть, что импровизированные матросы брига принялись устанавливать паруса, для того чтобы воспользоваться начинающимся легким ветерком, позволяющим судну приблизиться к лодке.

Между тем раненый кашалот вынырнул, чтобы подышать воздухом, и остался неподвижным, к крайнему удивлению охотников. Гарпун с привязанным к нему канатом все еще торчал в его спине, но, очевидно, не задел ни одного жизненного органа, так как силы гигантского животного ничуть не уменьшились. Это видно было по бешеным ударам его хвоста и по незначительному кровотечению, едва окрасившему его темно-желтую шкуру.

– Он поджидает своего детеныша, – ответил боцман на вопросительный взгляд капитана. – Малютка, видно, не поспел за маткой, вот она и остановилась! Хорошо бы воспользоваться этим да поскорее покончить с нею, капитан!

Все поняли справедливость этого совета. По знаку командира двое гребцов вооружились тяжелыми копьями и приготовились вместе с ним к решающей атаке.

– Внимание, ребята! Целься верней да выбирай место! Быть может, нам не удастся повторить удара! – приказал капитан слегка дрогнувшим голосом.

Рулевой повернул лодку прямо на кашалота, гребцы налегли на весла. Еще минута, другая – и утлая лодчонка налетела чуть не в упор на раненое животное. Матросы уже замахнулись копьями, как вдруг кашалот сделал движение и одним ударом своего могучего хвоста отпрыгнул на несколько сот шагов.

Китоловы выругались, видя невозможность бросать копья на таком расстоянии и ожидая продолжения надоевшей им бешеной скачки. Но, к их крайнему удивлению, животное не удалялось. Оно только вертелось на месте, очевидно, разыскивая своего детеныша.

– Право руля, Говик! – скомандовал капитан. – Попробуем еще раз воспользоваться его близостью. Не то, пожалуй, он и удерет от нас, как дождется своего маленького. Берись за копья! Готовы, братцы?

– Я-то готов, капитан! – медленно проговорил старик-боцман каким-то странно неуверенным тоном. – Да только не нравится мне неподвижность этой бестии после ее бешеной скачки!.. Ох как не нравится, капитан!

– Что же нам делать по-твоему, Говик?

– Остерегаться, капитан! – решительно ответил старик.

– Остерегаться никогда не вредно, приятель, но только неужто же нам упустить такую добычу из-за излишней осторожности? – колеблясь, проговорил командир «Пилигрима».

Но колебание его продолжалось недолго. Его опытный глаз подметил перемену намерений кашалота, и он крикнул громовым голосом:

– Берегись, Говик!.. Назад, ребята!.. Назад!..

Разъяренный зверь внезапно повернулся к своим преследователям и, грузно хлопая гигантскими плавниками по воде, кинулся прямо к лодке!

По счастью, рулевой предвидел это движение и вовремя успел уклониться от удара, заставив легкую шлюпку отскочить на несколько десятков шагов в сторону. Громадное туловище кашалота пронеслось по прямому направлению мимо китоловов, не задев их лодки даже концом плавника. Они же успели воспользоваться мгновением и всадили все три копья глубоко в бок своего врага.

Тяжело раненное животное выбросило из пасти струю воды, окрашенную кровью, и, разъяренное болью, почти выскочило на поверхность моря. Много мужества надо было, чтобы не испугаться, видя приближение этой громадной окровавленной массы, с диким ревом мчащейся на утлую лодчонку, наполненную врагами. Но охотники были люди привычные и обладали крепкими нервами… Они ни на секунду не растерялись, приготовляясь к новому нападению… Еще раз удалось рулевому удачно увернуться от гигантского туловища, еще раз успели вонзить гарпунщики свои страшные копья в его окровавленные бока… К несчастью, однако, лодка оказалась слишком близко к страшным плавникам, которыми разъяренное животное производило такое ужасное волнение, что гребцам становилось трудно сохранять равновесие. Высоко вздымавшиеся волны вливались через борт, грозя потопить лодку.

– Ведро, сюда! – скомандовал капитан. – Вычерпывай, братцы!.. Бросай копья!.. Ведра важней всего покуда!.. Говик, внимание!.. Увернись во что бы то ни стало, пока мы вычерпываем проклятую воду!..

Оба матроса бросили копья и принялись с лихорадочной поспешностью вычерпывать воду, наполовину наполнившую лодку, а капитан перерубал канат, все еще привязывавший ее к гарпуну в спине кашалота… Опасности потерять раненое животное уже не существовало. Оно не думало о бегстве и из дичи само превратилось в охотника.

В третий раз обернулся гигант морей, намереваясь броситься на охотников! У них невольно забилось сердце! Увы, их лодка, все еще наполовину наполненная водой, очевидно, не могла уже повиноваться рулю с прежней быстротой, да и грести становилось затруднительным, пока не вычерпают этой воды… А между тем времени терять было нельзя… Бешеное животное приближалось с громоподобным шумом, высоко вздымая волны ударами своего могучего хвоста. Наступила решительная минута.

– Боже мой, Говик!.. Цел ли ты? – крикнул капитан, бледнея.

– Я-то цел, – ответил старик, подымаясь со дна лодки, куда его сбросило толчком. – Я-то цел, да вот весло мое пропало!..

– Где запасное весло? – отчаянно закричал капитан. – Скорее, Говик! Скорее на место!.. Наш враг готовится к новому нападению!..

Но Говик уже занял свое место на полуразбитой рулевой скамейке. В руках его уже было запасное весло, которым он маневрировал так спокойно, как будто дело шло о простой увеселительной прогулке.

Но, к несчастью, весло это было не настоящее, длинное, рулевое, а одно из обыкновенных, коротких, гребных весел. Заменить разбитое оно не могло, а тем более в полузатопленной лодке. Правда, матросы продолжали вычерпывать воду кожаными ведрами, но даст ли им кашалот времени докончить эту операцию?

– Что это, братцы? – внезапно крикнул один из матросов. – Глядите-ка, сзади нас море что-то заволновалось!..

Один взгляд объяснил капитану и боцману, в чем дело. Сзади лодки, всего в нескольких стах шагах от нее, на поверхности моря показалось темно-желтое тело, и детеныш кашалота высунул из воды свою голову.

Страшная опасность еще больше усилилась с момента этого появления. Очевидно, самка немедленно кинется к своему маленькому, как только заметит его присутствие, а лодка охотников находилась как раз на ее дороге.

Отчаянным жестом поднял капитан Гуль еще раз свой сигнал «Пилигриму». Но что могло сделать для него отдаленное судно?.. Правда, Дик Сэнд уже по первому сигналу немедленно поднял два или три новых паруса и приближался с возможной скоростью. Но при слабом ветре, который едва чувствовался, нечего было и думать о скором прибытии брига. Между тем разъяренный кашалот был здесь, в нескольких сотнях шагов, и с ним гибель, неминуемая, неотвратимая.

Дик Сэнд понимал страшную опасность положения охотников. Стоя на палубе «Пилигрима», он не спускал бинокля с маленькой лодки и мог ясно видеть все перипетии гонки и сражения. О, с каким наслаждением полетел бы он на помощь своему капитану! Но как это сделать?

Он собирался уже спустить одну из оставшихся шлюпок и поспешить в ней к месту страшного боя. Но его остановило два соображения: во-первых, данное капитану слово ни под каким предлогом ни на минуту не покидать судна, а во-вторых, сознание полной невозможности поспеть вовремя, даже с помощью опытных гребцов, а тем менее, имея в своем распоряжении новичков-негров. Поэтому бедный юноша ограничился тем, что спустил на воду одну из легких китоловных лодок и повел ее на буксире, чтобы дать возможность охотникам скорей воспользоваться ею в случае несчастья с их собственной шлюпкой… Большего он не мог сделать, несмотря на все свое желание.

Между тем раненый кашалот заметил появление своего детеныша позади лодки охотников и внезапно повернулся во время своего бега… Это движение было так неожиданно, что Говик едва успел повернуть руль, чтобы избежать столкновения. Туловище кашалота так близко пронеслось мимо лодки, что гарпунщикам удалось даже вонзить два копья из трех в его спину… Но, к несчастью, гребцы не могли отплыть достаточно быстро, и страшный удар хвоста высоко поднял лодку на воздух!..

Матросы поняли, что погибли! Их отчаянный крик донесся, быть может, до «Пилигрима» и смолк в глубине воды!..

Через две минуты на поверхности моря показались человеческие фигуры. Судорожно протянутые руки пробовали бороться с волнами… Одно мгновение ясно можно было разглядеть в бинокль с палубы брига фигуру капитана, ухватившегося одной рукой за обломок лодки, а другой пытающегося поддержать боцмана Говика. Надежда на спасение мелькнула в сердцах несчастных матросов и сейчас же исчезла!.. Бешеное животное, разбившее их лодку, еще раз обернулось и, все окровавленное, полумертвое, в последний раз взмахнуло хвостом, быть может, в бессознательной агонии. И в водовороте, вызванном бешеным ударом, исчезли навсегда несчастные охотники, так беззаботно покинувшие свое судно несколько часов тому назад!

Глава девятая
Капитан Сэнд

Впечатление ужаса, испытанное пассажирами брига во время страшного сражения, окончившегося катастрофой, не поддается описанию… Свидетели гибели капитана и его пяти матросов не могли поверить в действительность этой чудовищной неожиданности, не могли примириться с ее неизбежностью!.. Не ужасно ли было, в самом деле, видеть все подробности этой катастрофы и не быть в состоянии ничего сделать для ее предотвращения?

Тщетно спешили они на помощь, сколько возможно пытаясь ускорить приближение «Пилигрима» постановкой новых парусов. Тщетно пытались они затем разыскивать раненых охотников, надеясь спасти хоть кого-нибудь из них… Геркулес и Том тщательно осмотрели каждый обломок на месте страшного боя, тщательно объехали на спущенной лодке все пространство, окрашенное кровью несчастных охотников и погибшего животного… Нигде не было ни малейшего следа человеческого присутствия! Капитан Гуль и его матросы исчезли навеки в глубине океана!

Когда шлюпка негров возвратилась после бесплодных поисков на борт и медленно двигающийся «Пилигрим» приблизился наконец к самому месту катастрофы, миссис Уэлдон бессильно опустила руки и произнесла прерывающимся голосом:

– Несчастные жертвы! Какая ужасная катастрофа!.. Хватит ли у нас мужества для перенесения испытаний, ожидающих нас, бедных, посреди океана!..

Эти слова молодой женщины открыли всем глаза на опасность их собственного положения. Действительно, оно было не из легких. Лишенное командира и команды, судно находилось посреди океана, отделенное тысячами миль от всех населенных земель. Как легко могло оно сделаться игрушкой ветра или добычей жадных волн!

Какая ужасная случайность привела этого злосчастного кашалота на дорогу «Пилигрима»? Какое непостижимое ослепление лишило капитана Гуля его всегдашней осторожности, вызвав катастрофу, редкую даже в истории китобойного промысла, катастрофу, жертвой которой сделался весь экипаж судна, порученного опытности старого моряка?

Гибель пяти матросов, увезенных командиром «Пилигрима» на китобойной лодке, поставила его судно в отчаянное положение. На нем не оставалось ни одного моряка, за исключением пятнадцатилетнего юноши-волонтера, который, несмотря на свои способности, не мог заменить настоящего командира. А между тем на него падала вся тяжесть управления, вся ответственность за судьбу несчастных пассажиров – за жизнь жены и сына собственника брига, так неосторожно доверившихся испытанному искусству капитана Гуля… Правда, на судне находились пять сильных и честных негров, готовых сделать все возможное для спасения судна, но все они не имели ни малейшего понятия о морском деле и могли только повиноваться приказаниям более опытного юноши.

Долго стоял Дик Сэнд на палубе, не спуская глаз с того места, где исчез капитан Гуль. Невеселые мысли роились в голове бедного юноши. С тяжелым вздохом перевел он взгляд на горизонт, в надежде увидеть какое-либо паровое судно, которому можно было бы передать миссис Уэлдон и ее сына. «Пилигрима» он, конечно, не бросил бы на произвол судьбы, не сделав всего возможного для того, чтобы привести его обратно, но он был бы бесконечно счастлив, если бы судьба помогла ему избавить женщин и ребенка от опасности плавания при таких неблагоприятных условиях.

Но, увы, океан оставался пустынным! Нигде не белел парус, нигде не чернел дымок парохода. Иначе и быть не могло. Дик Сэнд знал лучше всякого другого, что «Пилигрим» находился в стороне от обычных морских путей. Знал он и то, что другие китобойные суда – единственные, заходящие в эти пустынные широты – находились в настоящее время далеко на севере, где охота была в самом разгаре.

Грустные размышления Дика Сэнда были прерваны появлением повара Негоро, скрывшегося в своем камбузе немедленно после ужасной катастрофы, которую он мог видеть так же, как и все остальные пассажиры брига.

Никто не мог бы угадать, что чувствовал сейчас этот загадочный человек, но каждому показалось бы более чем странным то необычайное хладнокровие, с которым он следил за трагическими эпизодами ужасной гибели несчастных охотников. Его мрачное, но спокойное лицо ни разу не побледнело при виде отчаянной борьбы со смертью шести знакомых – почти близких – людей! Ни единый звук участия не сорвался с его тонких губ.

Теперь Негоро решительно подошел к месту, на котором все еще неподвижно стоял юноша-волонтер, и остановился в трех шагах от него, не сводя с побледневшего лица Дика Сэнда своего загадочного мрачного взгляда.

Юноша невольно поднял голову и обернулся с вопросом:

– Вы ко мне, Негоро? Что вам надо?

– Я хочу переговорить с капитаном или, за его отсутствием, с боцманом, – холодно ответил португалец.

Дик Сэнд смерил говорящего удивленным взором.

– Разве вы не знаете, что они погибли? – грустно промолвил он.

– Кто же теперь будет командовать судном? – спросил Негоро с оттенком не то беспокойства, не то насмешки в голосе.

– Я! – ответил Дик без малейшего колебания.

Португалец презрительно пожал плечами:

– Вы? Вы хотите быть капитаном судна, в пятнадцать лет?

– Да, я! – спокойно возразил юноша. – И, поверьте, пятнадцатилетний капитан сумеет заставить всякого уважать себя! Можете быть в этом уверены, Негоро! – прибавил Дик, не спуская сверкающих глаз с повара, который заметно смутился и отступил на несколько шагов, видимо, не находя ответа.

Миссис Уэлдон, слушавшая издали, подошла в эту минуту к разговаривающим.

– Да, Негоро, – спокойно проговорила она, – прошу вас не забывать, что я назначаю мистера Сэнда командиром «Пилигрима». В качестве жены владельца судна я имею на это полное право и требую от каждого, находящегося на бриге, полного повиновения новому капитану!

Негоро молча улыбнулся странной и неприятной улыбкой в ответ на это категорическое заявление. Затем он почтительно поклонился и пошел обратно в свой камбуз, по-видимому, покорно, но все с той же загадочной улыбкой на тонких губах, шептавших что-то невнятное, в чем не слышно было ни покорности, ни почтения.

Юноша-капитан выдержал первое испытание, показав свое умение приказывать.

Между тем ветер свежел, унося осиротелое судно от ужасного ярко-красного пространства, окрашенного не одними микроорганизмами, но и свежей человеческой кровью…

Окинув глазами такелаж судна, Дик Сэнд перевел взоры с парусов на лица присутствующих, собравшихся вокруг него на палубе и как бы ожидавших утешения и поддержки от своего юного капитана. На всех этих лицах молодой человек прочел такое искреннее доверие, такую неподдельную готовность повиноваться, что терзавшие его сомнения почти совершенно рассеялись. Со спокойной твердостью человека, решившегося исполнить свой долг до конца, объявил Дик в нескольких кратких словах свое намерение жить и умереть для общей пользы и свою надежду довести до конца тяжелую задачу, выпавшую на долю случайному командиру «Пилигрима». Он не скрыл своего беспокойства и не умалил значения собственной неопытности и неподготовленности. О, если бы печальное событие случилось двумя годами позже, Дик Сэнд был бы вполне подготовлен к обязанностям командира судна! Но в настоящее время многое было еще неизвестно юноше, только что начинавшему заниматься теорией мореплавания. Он не был знаком даже с секстантом – этим спасительным снарядом, позволяющим морякам определять с полной точностью местонахождение судна благодаря ежедневному измерению высоты солнца. Капитан Гуль еще не успел ознакомить своего ученика с этим сложным прибором, не успел передать ему тайны своих долголетних наблюдений над атмосферой и ее явлениями, над небесными светилами. Там, где опытный моряк, как по книге, читал бы все, что надо делать, все, чего следует избегать, – там бедный, начинающий учиться юноша был беспомощной игрушкой стихийных сил.

Правда, он прекрасно знал парусные маневры и мог вполне руководить неграми при постановке или уборке парусов. Знал он также и менее сложные приборы: компас, барометр, лаг[7] и лот[8], равно как и условные знаки морских карт, развешанных в капитанской каюте. Все это давало ему возможность приблизительно узнавать дорогу своего судна, высчитывая неизбежное отклонение, вызываемое морскими течениями, отмеченными на картах. Но этого было мало для точного определения пути «Пилигрима», и потому понятно, что сердце добросовестного юноши, чувствовавшего свою ответственность, должно было болезненно сжиматься.

Однако же он имел силу скрыть свой страх и успокоить доверчиво слушавших его негров.

Одна миссис Уэлдон поняла все, что происходило в душе мальчика, и с благодарностью протянула ему руки:

– Благодарю тебя, сын мой! – проговорила она твердым голосом. – Я знаю, как тяжело тебе занимать место погибшего старого друга, как угнетает тебя страх собственной неопытности. Но не огорчайся больше, чем следует, мой милый мальчик! Я не сомневаюсь в том, что тебе удастся благополучно доставить всех нас в Сан-Франциско. Тебе помогут наши пассажиры. На Тома и его товарищей ты можешь вполне положиться. Они будут беспрекословно повиноваться каждому твоему слову!

– В этом и я уверен, дорогая миссис Уэлдон, и в спокойную погоду их помощь гарантирует мне безопасность судна! Но если случится буря?.. – голос юноши дрогнул, и он замолк, не смея высказать своих опасений.

– Я понимаю, – полушепотом заговорила миссис Уэлдон, отводя Дика в сторону, – тебя беспокоит управление судном? Быть может, ты не сумеешь найти дорогу в безбрежном океане?

– Сумею, – ответил юноша, – капитан Гуль успел выучить меня понимать указания морских карт!

– А сможешь ли ты направить судно по желанию? Сумеешь ли переменить направление по мере надобности? – продолжала допытываться молодая женщина, желая сразу определить степень ожидавшей их опасности.

– Это не так трудно, как вы думаете. С рулем я давно умею обращаться и берусь в два дня обучить этому каждого из наших негров. А что касается направления, то найти его – пока особенного труда не представляет. Продолжая держать на запад, мы в конце концов неминуемо доберемся до берегов Америки, то есть до цели нашего пути.

– Не забудь, дитя мое, что ужасная катастрофа изменила наши первоначальные планы. Теперь нам уже безразлично, в какой бы порт ни прийти, только бы достигнуть берегов, откуда можно было бы найти сообщение с Сан-Франциско.

– Я и сам так думал, миссис Уэлдон, и решил идти напрямик, не выбирая конечного пункта. Это сильно упрощает мою задачу. Берега Америки растянуты на такое громадное расстояние, что, как бы далеко ни относили нас течения, как бы ни играли с нами противные ветры, мы все-таки не сможем миновать их!..

– А где, то есть в каком направлении, находится Америка от нас в настоящее время?

– Вот в этом, миссис Уэлдон, – ответил Дик Сэнд, указывая на запад рукой.

– Когда-то мы доберемся до этого желанного берега? – задумчиво прошептала молодая женщина.

– Не беспокойтесь и вы свыше меры, – заботливо отвечал Дик Сэнд. – Я доведу судно до того или другого порта. Кроме того, у нас остается еще возможность встречи с каким-нибудь пароходом, на который я не премину пересадить вас с сыном. До тех же пор отдохните хоть немножко после всех перенесенных волнений. Кстати, ветер свежеет. Его направление, по-видимому, меняется, приближая нас к обычному пути пароходных компаний… Кроме того, усиление ветра даст нам возможность поднять лишние паруса и идти не меньше десяти или даже двенадцати узлов в час – редкое счастье в это время года!..

Дик Сэнд говорил со спокойной уверенностью моряка, знающего свое судно и свое дело. Он уже собирался позвать своих добровольных помощников, как миссис Уэлдон остановила его, пожелав узнать, в каком именно пункте океана находится «Пилигрим» в настоящую минуту.

Для этого пришлось спуститься в бывшую капитанскую каюту, где на столе еще лежала развернутая карта, на которой покойный командир судна отметил положение брига в утро несчастной экспедиции. Так как слабость ветра удержала «Пилигрим» почти на одном месте, то можно было смело предположить, что он все еще оставался на той же широте 43°35′ при 13° долготы.

Миссис Уэлдон, в свою очередь, наклонилась над большой морской картой. Длинная линия американского берега от мыса Горн до Колумбии, перерезывающая синее пространство, изображающее Тихий океан, заметно успокоила ее. Глядя на этот рисунок, казалось так просто и легко достигнуть этой темной линии берегов. Фантазия пренебрегала действительным расстоянием, а тем более фантазия молодой женщины, не привыкшей сопоставлять пропорциональные отношения между данными географических карт и действительностью. Дик Сэнд чувствовал себя менее спокойно. Его опытному взгляду сразу становилось понятным все ничтожество «Пилигрима», затерянного в необозримом водном пространстве; в случае изображения его на карте, он показался бы не больше одной из скачущих любимиц Бенедикта.

Юноша невольно вздохнул, представив себе сотни случайностей, могущих задержать судно в пути и помешать его плаванию.

Сознание долга вернуло ему силы и решимость…

Встречный ветер, так долго досаждавший капитану Гулю, внезапно изменился, усиливаясь настолько, что надо было, не теряя времени, поспешить использовать благоприятные условия погоды.

С бодрым видом и с ласковой улыбкой вышел Дик Сэнд на палубу, где его все еще ожидали моряки-негры.

– Друзья мои, – серьезно проговорил молодой командир, – не будем забывать, что от нас зависит гибель или спасение судна, то есть нас самих, не говоря уже о женщинах и ребенке, вверившихся нам. Поэтому я смело прошу вашей помощи, друзья мои! Один я не в состоянии управлять судном, но при вашем содействии надеюсь благополучно достигнуть американских берегов. Я знаю, что вы новички в морском деле, но ремесло матроса не так трудно, чтобы понятливый человек не смог изучить его в несколько дней. Надо только желание и терпение. Во всем, что касается руля и парусов, я сумею быть вашим руководителем и надеюсь, что вы, Том, скоро сможете быть мне помощником при наблюдении за компасом! Во всяком случае, помните, что я поклялся жить и умереть вместе с вами…

Старый Том выступил вперед и отвечал за себя и за своих товарищей несколькими серьезными и глубоко прочувствованными словами:

– Вы можете вполне довериться нам, капитан Сэнд. Мои товарищи, так же, как и я, отдаем себя в ваше полное распоряжение. Несмотря на вашу молодость, мы признаем вас нашим начальником и клянемся беспрекословно исполнять каждое ваше приказание!

В ответ на эту речь юноша с чувством пожал протянувшиеся к нему грубые, честные руки и обратился к Тому:

– Как только мы управимся с парусами и подымем все те, которые могут быть нам полезны, я стану на руль и постараюсь объяснить вам, Том, всю технику управления, соответственно указаниям компаса. Я надеюсь, что уже к вечеру вы поймете, в чем дело, и сможете заменить меня на несколько часов, пока я запасусь новыми силами на завтрашний день.

– Я всегда и всюду к вашим услугам, капитан Сэнд, – с почтением заметил старый негр. – Я рад, если смогу хоть чем-нибудь быть вам полезен!

– А я не могу быть тебе полезен, Дик? – наивно спросил маленький Джек, цепляясь ручонкой за руку своего друга. – Я бы тоже мог научиться управлять рулем!

Все лица невольно повеселели при виде серьезного личика ребенка. Миссис Уэлдон, сопровождавшая своего сына на палубу, молча прижала его к груди. Дик же отвечал ему с напускной серьезностью:

– Будь спокоен, Джек, мы все рассчитываем на твою помощь, которая будет нам очень полезна!

– И ты научишь меня управлять «Пилигримом»? – продолжал настаивать ребенок.

– Завтра же, дитя мое! – заметила миссис Уэлдон. – Сегодня ты мешаешь бедному Дику, занятому серьезными делами. Завтра тебя научат управлять рулем, если ты будешь умным и послушным мальчиком!

– О, мама, я всегда послушный мальчик, но мне так хочется помочь Дику! – жалобно проговорил ребенок.

Юноша растроганно обнял наивного ребенка.

– А теперь за дело, друзья мои! – весело крикнул молодой капитан. – К парусам! Слушайте внимательно мои объяснения!

– Готовы, капитан Сэнд! – звучно отчеканил гигант Геркулес, потирая свои громадные, сильные руки.

Глава десятая
Первые дни командования капитана Сэнда

Юный командир предполагал ежедневно определять пройденный путь с помощью одного из усовершенствованных инструментов, называемых лагом, которые указывают необыкновенно точно количество сделанных узлов[9] благодаря искусному применению циферблата и часового механизма. Вычисляя таким образом количество пройденных миль и тщательно наблюдая за направлением судна при помощи компаса, Дик Сэнд надеялся отмечать ежедневно, с достаточной точностью, дорогу, по которой подвигался «Пилигрим» посреди безбрежного океана. Правда, оставалась возможность ошибок, вызываемых неизбежным отклонением, производимым течениями, но ошибки в общем не могли быть особенно значительны! Да, кроме того, с ними приходилось мириться, за невозможностью избежать их, так как Дик Сэнд не умел обращаться с астрономическими инструментами и делать точные математические выкладки.

Ввиду этого юный капитан предполагал даже одно время вернуться обратно в Новую Зеландию, до которой было несравненно ближе, чем до какого бы то ни было пункта американских берегов. Но внезапно засвежевший ветер заставил его отказаться от этого плана, сделав возвращение в Зеландию совершенно невозможным. К счастью, этот ветер казался необыкновенно устойчивым и направлял судно прямиком по пути его первоначального назначения, поэтому оставалось лишь воспользоваться обстоятельствами и спешить окончить долгий переход через всю ширину Тихого океана.

На таком небольшом судне, как бриг, парусная система, понятно, менее сложна, чем на гигантских четырехмачтовых кораблях. «Пилигрим» мог поднять на своей бизань-мачте[10] два таких же больших четырехугольных паруса, как и на грот-мачте[11]. На его бушприте[12] поднимались, кроме того, три обыкновенных постоянных паруса, и в случае необходимости можно было укрепить еще столько же треугольных парусов между мачтами благодаря системе подвижных продольных рей.

Почти всеми этими парусами можно управлять снизу, с палубы, при помощи блоков и веревок. Только парусная система бизань-мачты представляла некоторые затруднения в управлении. Тут надо было пробираться вверх по узким веревочным лестницам до поперечных подвижных рей и затем уже, стоя на тонком круглом куске дерева и держась одной рукой за какую-нибудь снасть, брать или отдавать рифы, то есть распускать или подвязывать целую систему маленьких тонких бечевок, с помощью которых уменьшается или увеличивается площадь паруса, придавая судну более или менее значительную скорость. Такие парусные маневры для человека непривычного нелегки даже в тихую погоду. Когда же море бурлит, бросая тяжелое судно из стороны в сторону, как легкую щепку, когда ветер ревет и свистит в снастях и реях, бешено вырывая из озябших рук матросов каждую опору, когда паруса хлещут по воздуху, как живые, окутывая своими тяжелыми, мокрыми складками смельчака, сражающегося с ними, тогда даже опытным морякам трудно бывает управиться с массой тяжелого развевающегося полотна, которое, точно одушевленное, стремится вырваться из удерживающих его рук.

Каково же было бедным неграм, не привыкшим к морю и никогда не работавшим на парусном судне, исполнять подобные работы! Случайность не пощадила их, послав им обязанности не многим легче задачи, возложенной на их юного командира. К счастью, погода благоприятствовала их неопытности. Свежеющий ветер еще не превратился в бурю, так что волнение было более чем умеренным и не вызывало той страшной качки, от которой неминуемо должны были бы закружиться непривычные головы Тома и его товарищей.

Направляясь по сигналу покойного капитана к месту сражения с кашалотом, Дик Сэнд поднял только четыре паруса, которыми особенно легко было управлять с палубы. Но теперь при усилившемся ветре появилась необходимость поднять если не все остальные, то, по крайней мере, все главные, или постоянные, паруса, для чего требовалось исполнение целой серии довольно затруднительных маневров. Но так как от них зависела судьба «Пилигрима», то Дик Сэнд и не задумался отдать необходимые приказания.

– Не робейте, друзья мои! – весело крикнул он, не выпуская из рук рулевого колеса. – Сейчас увидите, что особой премудрости в морском деле нет! Нужно только внимание и послушание! Том, видите вон ту снасть, то есть канат у бакборта[13] направо возле вас? Да? Ну, и отлично! Возьмите ее в руку вот так, прекрасно! Теперь травите полегоньку до самого конца!

Старик недоумевающе переводил взоры с каната на юного командира, очевидно, не понимая значения морского термина «травить» – выпускать… Пришлось объяснять маневры более понятным языком, сразу переводя все термины отдаваемых приказаний.

– Возьмите вот тот канат, друзья мои, направо у средней мачты. Развяжите его завязанный конец и пропускайте через блок, сквозь который он проходит. Вот так, прекрасно! Медленнее, медленнее, Актеон, не то ветер вырвет у вас парус из рук! Геркулес, возьмитесь-ка и вы за дело, не то им не справиться с тяжелой реей, на которой укреплен парус! Браво, отлично! Еще одно усилие! Осторожней, Геркулес, не то вы сорвете все снасти!

– Помилуйте, капитан Сэнд, я чуть-чуть прикоснулся к блоку… всего двумя пальцами!

– А вы прикасайтесь одним пальцем, тогда будет как раз хорошо! – смеясь, ответил Дик сконфуженному гиганту. – Не робейте, друзья мои! Сейчас будет готово! Еще одно усилие… Отпустите вот те два каната… Да-да, возле вас, Бат! Вот так! Готово дело!

Действительно, группа парусов бизань-мачты медленно повернулась по направлению ветра, дуновение которого сейчас же наполнили широкую площадь парусины, заметно увеличив быстроту движения судна.

– Браво, друзья мои! – весело ободрял негров молодой командир. – Ну, теперь очередь за грот-мачтой. Запомните это название: грот-мачта – вот эта, возле меня. А та, первая, называется бизань-мачта, а вот та, третья, наклоняется ближе к носу, называется бушприт. Запомните эти названия?

– Постараюсь, капитан! – робко ответил Геркулес, принимаясь травить указанную ему снасть для того, чтобы поднять парус, называемый бригантином.

Этот маневр окончился довольно быстро и вполне благополучно благодаря старательным объяснениям Дика Сэнда, переводящего своим добровольцам каждый морской термин на обыкновенный, понятный язык. Только когда дело дошло до более мелких парусов, прикрепленных естественным образом и более тонкими снастями, бедный Геркулес потянул так старательно, что одна из веревок осталась у него в руке, причем все три негра, державшие вместе с ним эту снасть, растянулись на палубе. К счастью, это случилось не наверху, на реях, откуда упавшие не преминули бы слететь в море, а на палубе, где все несчастье ограничилось некоторым недоумением севших на пол, – к крайнему удовольствию Джека, который заливался веселым хохотом, глядя на озадаченные и сконфуженные лица негров.

Дик Сэнд поспешил ободрить растерявшихся новичков-матросов и объяснить ребенку, что научиться морскому делу не так легко и что смеяться над чужой неудачей нехорошо и невеликодушно. Мальчик серьезно согласился с ним и принялся просить прощения у своих добрых черных друзей, обещая учиться тянуть веревки вместе с ними. Затем Дик Сэнд показал своим волонтерам, как делать знаменитые морские узлы, не развязывающиеся ни при каких обстоятельствах, и первая часть «парусного учения» окончилась.

«Пилигрим» шел не меньше десяти узлов в час, держать направление при слабом волнении было нетрудно, так что особенно напряженного внимания от рулевого не требовалось. Поэтому Дик Сэнд решил попытаться поставить вместо себя старика Тома, самому же подняться на мачту, чтобы распустить верхние паруса на так называемых подвижных реях.

Пока молодой командир объяснял своему импровизированному рулевому его новые обязанности, Геркулес с самым серьезным видом упрекал маленького Джека за оборванную снасть.

– Это, наверно, вы наделали, мистер Джек, – повторял он, добродушно подмигивая своим товарищам. – Как только вы подошли и взялись за веревку возле меня, я сразу почувствовал, что она скользит слишком быстро. Вот и вышло несчастье. У вас удивительно сильные руки, мистер Джек. Это, наверно, вы оборвали снасть, за которую командир бранит теперь меня, бедного негра…

Между тем Дик Сэнд быстро поднимался по тонким веревочным лестницам до верхних частей мачт, сопровождаемый более медленными и осторожными молодыми неграми Батом и Остином, вызвавшимися помогать ему при трудном и сложном маневре. От постановки самых верхних парусов Дик Сэнд отказался, боясь, что не успеет убрать их с достаточной поспешностью в случае внезапного шквала. Но все, что можно было, не рискуя безопасностью, сделать для того, чтобы прибавить скорости судну, было сделано если и не так быстро, как исполнили бы настоящие матросы, то все же одинаково добросовестно, так что, когда через полчаса юноша с ловкостью кошки спустился по свободно качающейся веревке с верхушки мачты на палубу, он мог спокойным взглядом осмотреть все подробности парусной системы и такелажа и со вздохом облегчения сказал миссис Уэлдон, все еще не решавшейся искать отдыха в своей каюте:

– Вот мы и в порядке. Если нам выпадут недельки две такого же попутного ветра, то я за все отвечаю!

Мистрис Уэлдон молча вздохнула, окинула взором далекий пустынный горизонт и, опустив голову, сошла вниз, в свою каюту, чтобы хоть на час забыться сном после пережитых ею ужасных волнений и страха.

Как подкошенная, свалилась она на свою постель, и скоро сон охватил ее, не принося с собой счастливых и успокоительных видений. Ужасные картины гибели капитана Гуля преследовали ее даже во сне, заставляя вскрикивать и стонать под гнетом страшных воспоминаний и еще более страшных предчувствий, и только под утро молодая женщина забылась настоящим, укрепляющим сном.

Импровизированная команда «Пилигрима» оставалась до поздней ночи на палубе, ожидая новых приказаний от своего юного капитана. Но так как погода продолжала быть вполне удовлетворительной, то Дик решился отпустить отдыхать всех, кроме одного Остина, оставленного дежурить на носу, на случай встречи какого-либо судна, да старого Тома, которому он хотел передать руль на рассвете, чтобы получить возможность поспать два или три часа.

Но куда же девался кузен Бенедикт? Неужели он ничем не выказал своего сочувствия после ужасной катастрофы, лишившей судно командира и команды? Неужели он не попробовал чем-либо помочь или хотя бы утешить свою молодую родственницу?.. Или, быть может, он даже и не подозревал о случившемся несчастье, увлекшись до самозабвения изучением какого-нибудь необычайного насекомого?

Быть может, оно так и было бы, если бы каюта ученого находилась не на палубе, а в глубине судна. Дело в том, что в самое утро катастрофы кузен Бенедикт, ежедневно обшаривающий все закоулки «Пилигрима», нашел наконец на кухне португальца Негоро какого-то необыкновенно интересного клопа, такого клопа, какого и во сне не видал ни один из энтомологов прошедших времен. Кузен Бенедикт появился на пороге камбуза как раз вовремя для того, чтобы спасти от преждевременной смерти этого чудного клопа, которого бесчувственный португалец собирался раздавить каблуком своего тяжелого сапога. Разбранив жестокого повара и призвав на его грешную голову проклятия всех прошедших, настоящих и будущих энтомологов, почтенный ученый унес свою добычу, осторожно держа ее двумя пальцами, прямо в свою каюту, где и подверг самому тщательному освидетельствованию. Оказалось, что эта несомненно новозеландская разновидность клопа обладала поперечными полосками темно-бурого цвета на светло-желтом теле, почтенная величина которого могла бы привести в ужас самую храбрую хозяйку дома. Сила благоухания, распространяемая столь интересным животным, вполне соответствовала его величине и, наверно, довела бы до тошноты каждого, кроме настоящего ученого-энтомолога. Кузен Бенедикт только что собирался положить свою интересную находку под микроскоп, как громкие крики экипажа отвлекли его внимание настолько, что он счел нужным посмотреть, что случилось на палубе, отложив более глубокое изучение анатомического строения своего клопа до другого времени. Тщательно уложив находку в стеклянную баночку и завязав его прозрачной кисеей, чтобы избавить своего симпатичного пленника от опасности задохнуться, ученый появился на палубе как раз в ту минуту, когда ужасный хвост разъяренного морского чудовища подбросил лодку китоловов на воздух. Зрелище страшной гибели несчастных охотников так подействовало на беднягу-ученого, что он совершенно растерялся. Только постепенно возвращалось к нему самообладание, и не скоро сообразил он всю опасность положения своей родственницы, оставшейся на парусном судне, лишенном командира и команды, посреди безбрежного океана. Мысль о собственной судьбе ни на минуту не проснулась в сердце кузена Бенедикта, привыкшего делать только то, что ему укажут другие. Но страх за будущее кузины и племянника болезненно сжал его душу, и желание помочь им заставило его забыть на минуту все, не исключая даже энтомологии. Решительно подошел он к миссис Уэлдон и проговорил торжественно, протягивая ей руки непривычным величавым жестом:

– Кузина, помните, что вы не одна, и не беспокойтесь! Не забывайте, что возле вас я, ваш верный и преданный друг! Поверьте, я сумею удалить от вас все неприятности и спасти вас от всех опасностей!

Окончив эту короткую, но прочувствованную речь, почтенный ученый смутно сообразил, что надо что-то сделать, на что-то решиться, что-то обдумать, и машинально направился к своей каюте, чтобы в тиши уединения окончательно успокоиться и, придя в нормальное состояние, сообразить, что именно следует предпринять для того, чтобы спасти свою кузину и ее маленького сына. Совершенно поглощенный этой мыслью, кузен Бенедикт подошел к своему столу, на котором все еще стояли микроскоп и стеклянная баночка, завязанная прозрачной кисеей.

Машинально взял ученый в руки эту баночку и машинально же развязал кисею, закрывавшую пути пленнику к бегству…

Вид интересного насекомого заставил его забыть все, кроме того, что он до сих пор еще ни разу не видал такого удивительного клопа и даже нигде не читал о его существовании. Мысль о возможности обессмертить свое имя, передав его столь редкому существу, заставила радостно забиться сердце ученого энтомолога. «Клоп доктора Бенедикта!» – невольно прошептал он дрожащим от радостного волнения голосом и уселся за микроскоп, забыв все на свете, кроме необходимости познакомиться поближе с невиданным насекомым.

Таким образом, жизнь обитателей «Пилигрима» вошла вскоре в нормальную колею, несмотря на то что ужасная катастрофа никогда не могла совершенно изгладиться из памяти наблюдавших ее. Но неотложная необходимость заботиться о своем ежедневном существовании мешала каждому предаваться грусти.

Тяжелее всех ложилась эта необходимость на юношу-капитана. Не имея никого, кто бы мог быть ему настоящим помощником, бедный Дик Сэнд должен был работать и хлопотать больше всех и за всех. Правда, его черные добровольцы-матросы старались изо всех сил, ревностно исполняя каждое его приказание, но, в общем, они выказывали больше рвения, чем умения. Негоро мог бы, вероятно, быть полезнее молодому командиру, но он держался, по обыкновению, в стороне, хотя и не выказывал больше ни малейшего признака неуважения к новому капитану, очевидно, сообразив, что Дик Сэнд не потерпит дерзости. Действительно, юноша твердо решился отправить в трюм и даже заковать в кандалы мрачного португальца при первой же попытке к возмущению. Геркулес заранее обещал капитану Сэнду при первом требовании тащить каждого нахала двумя пальцами в карцер, а то и просто выкинуть за борт. Старая Нан могла бы заменить повара и приготовлять пищу для немногочисленных пассажиров судна, если бы понадобилось насильственно удалить теперешнего повара из его камбуза. Она соглашалась готовить обед в хорошую погоду. На случай же качки… Впрочем, Дик мало думал о возможных случайностях. Слишком много было у него забот ежедневных и ежечасных, чтобы увеличивать их число предполагаемыми осложнениями и опасностями.

Мы уже говорили о том, что он мог пользоваться только двумя инструментами: лагом и компасом. Все показания лага записывались самым тщательным образом, так что ежедневно можно было подсчитать, с приблизительной верностью, число миль, пройденное судном по указанному компасом направлению к американским берегам.

Компасов на «Пилигриме» было два. Один на обыкновенном месте, перед глазами рулевого, на корме, у колеса, другой в капитанской каюте, где он висел, укрепленный на одной из стен, или, по-морскому, переборок. Редкое судно имеет меньше двух компасов, необходимых для того, чтобы проверять показания сравнением. Рулевой компас помещался на невысоком столбе с металлической (медной) обшивкой, и такая же медная полукруглая крышка защищала его стекло от случайного падения какой-нибудь тяжести, позволяя только стоящему перед ним рулевому следить за указаниями магнитной стрелки. Дик Сэнд прежде всего растолковал своей команде важность этого инструмента и объяснил необходимость необычайной заботливости в обращении с незаменимыми стеклами. Слушая его повторные просьбы об осторожности, можно было думать, что какое-то смутное предчувствие подсказывало ему близость несчастья для одного из судовых компасов.

В ночь на 14 февраля Дик Сэнд находился на палубе у руля, не решаясь доверить его неопытной руке Тома, ввиду усиления ветра, который мог неожиданно перейти в шторм. При других обстоятельствах командир «Пилигрима» не преминул бы убрать верхние паруса из-за возможной опасности. Но Дик Сэнд знал, как трудно его волонтерам было справиться с постановкой всей этой массы полотна, и не решался повторять трудных маневров без настоятельной необходимости. Он предпочел оставаться всю ночь наверху, у руля, чтобы самому следить за каждым изменением погоды. К счастью, все обошлось благополучно, хотя качка значительно усилилась. Но на это уже никто не жаловался, не исключая даже миссис Уэлдон и маленького Джека, уверявшего, что он «приобрел настоящие морские ноги» и может ходить по палубе в самую жестокую бурю.

Дик Сэнд, улыбаясь, погладил белокурую головку ребенка. Затем он, наконец передав управление судном старику Тому и видя, что к рассвету ветер начал стихать, сошел в свою каюту, чтобы отдохнуть после тяжелой бессонной ночи.

Каков был его ужас, когда он нашел здесь, на полу, разбитым второй компас, висевший в каюте командира для того, чтобы тот всегда мог следить, правильно ли управляет судном дежурный рулевой.

Как могло случиться подобное несчастье? Как мог компас разбиться в такие мелкие куски, упав с такой небольшой высоты и к тому же на мягкий клеенчатый ковер каюты? Быть может, медные винты, которыми инструмент прикрепляется к переборке, ослабели настолько, что не смогли сдержать тяжести компаса во время сильной качки? Другого объяснения никто не мог придумать. Да и не все ли равно было, отчего случилось непоправимое несчастье?

Дик Сэнд был страшно расстроен этим случаем, хотя и старался скрывать свое беспокойство. Открыто он не мог никого обвинять в случившемся и потому не хотел высказывать своих смутных подозрений. Но не без ужаса думал он о том, что судьба «Пилигрима» зависит от единственного компаса, и еще строже, еще убедительнее просил свою черную команду обращаться осторожно с драгоценным инструментом.

Впрочем, несчастье с компасом было единственным прискорбным случаем со времени производства Дика в капитаны, как выражался маленький Джек. Видя, как хорошо юноша-командир справляется со своей трудной задачей, миссис Уэлдон немного успокоилась. В ней начинала пробуждаться уверенность в способностях смелого и добросовестного юноши, взявшегося быть защитником ее сына и командиром покинутого, осиротелого судна.

Действительно, способности и энергия Дика Сэнда развивались с изумительной быстротой. Сознание страшной ответственности, казалось, придавало необычайную силу юноше-капитану. По целым дням простаивал он у руля, передавая его только на несколько часов в сутки, когда ветер спадал и море становилось спокойнее, Тому или его сыну, молодому и сильному Бату, который вместе с другим юношей – Актеоном – становились мало-помалу приличными матросами.

Но все же советоваться, говорить по душам Дик мог только с миссис Уэлдон, к которой он ежедневно все больше привязывался.

– Видите, – говорил он ей не раз, разворачивая карту Тихого океана, – я старательно отмечаю, сколько миль проходим мы ежедневно, и надеюсь достигнуть берегов Америки дней через двадцать – двадцать пять, конечно, если направление и сила ветра не изменятся. По всей вероятности, мы придем куда-нибудь недалеко от Вальпараисо… Хотя, конечно, утверждать этого не смею, не имея возможности точно определять наше ежедневное положение. Ах, если бы я успел пройти курс навигации![14] Если б только догадался попросить капитана Гуля научить меня определять высоту солнца с помощью секстанта и хронометра!

Миссис Уэлдон старалась утешить юношу, сколько могла. Она понимала, что «Пилигрим» держит правильный курс, и надеялась на благополучный исход путешествия, хотя иногда ее сердце болезненно сжималось при мысли об опасностях, быть может, еще ожидающих ее маленького сына во время этого бесконечно длинного пути, совершаемого при таких неестественных и неблагоприятных обстоятельствах.

Маленький Джек был единственным существом, совершенно забывшим о случившемся несчастье. Он, конечно, сожалел об отсутствии доброго дяди капитана и милых старых матросов, которые рассказывали столько интересных сказок общему любимцу, но как-то утратил воспоминание о причине этого отсутствия. Несколько больше огорчало его то, что его лучший друг Дик почти не мог больше заниматься с ним гимнастикой, бегая взапуски по палубе и взбираясь на снасти. Избалованное дитя не раз упрекало своего друга в том, что он заважничал и разлюбил маленького Джека. Не без труда удалось миссис Уэлдон убедить своего сына в том, что капитану Дику теперь нет времени забавлять своего любимца, потому что он обязан думать о его безопасности. В конце концов ребенок понял или покорился необходимости и избрал себе нового любимца – Динго, который наблюдал за Джеком не менее внимательно, чем его старая нянька, заботливо оттаскивая резвого мальчика от каждого опасного места.

Что касается черных пассажиров «Пилигрима», то они работали изо всех сил, понемногу начиная входить в роль настоящих моряков. Обязанности боцмана как-то сами собой достались старику Тому, всегда пользовавшемуся особенным уважением своих товарищей. Он разделил всю команду на две смены, доставив, таким образом, каждому возможность отдыхать нужное число часов в сутки. При этом порядок на судне поддерживался не менее заботливо, чем во времена капитана Гуля, и даже так же точно, как и прежде, на носу брига постоянно находился дежурный впередсмотрящий на случай встречи с каким-нибудь судном. Так же заботливо выставлял молодой капитан обычные красные и зеленые огни на бортах своего судна, хотя опасность столкновения была почти невозможна в тех уединенных широтах, в которых находился «Пилигрим» в настоящее время. Одним словом, служба на осиротелом бриге исполнялась почти так же правильно и безукоризненно, как на всяком другом, и только страшная усталость, дававшая себя чувствовать юноше, доказывала неестественность условий этого исключительного плавания. Действительно, нелегко было пятнадцатилетнему мальчику довольствоваться какими-нибудь пятью часами отдыха в сутки при страшно напряженной работе и при постоянном нравственном волнении, вызываемом сознанием своей ответственности. Но сила воли его была велика, то же сознание ответственности доставляло ему возможность преодолевать свою физическую усталость и скрывать свое душевное беспокойство, чтобы не подрывать мужества доверившихся ему людей.

Дня три спустя после несчастного случая с компасом погода заметно изменилась. Ветер стих, как это всегда бывает при появлении тумана, и наступила пронзительная и холодная сырость. К вечеру туман усилился настолько, что с палубы нельзя было уже различить очертания верхних парусов. В такую погоду плавание становится опасным в оживленных бесчисленными судами европейских морях. Но здесь, в самой уединенной части Тихого океана, бояться столкновений было нечего, поэтому Дик Сэнд решился отдохнуть подольше, оставив вместо себя у руля старика Тома, на внимание и бдительность которого смело можно было положиться. Кроме того, на носу, по обыкновению, остался дозорным молодой Актеон; все же остальные пассажиры разошлись по койкам, радуясь возможности выспаться спокойно благодаря уменьшению качки. Все огни на палубе были потушены, и только сигнальные фонари на бортах слабо мелькали, отражаясь в молочной пелене тумана, как две тусклых звезды красного и зеленого цвета. Но лучи этих фонарей не долетали до палубы, огражденные высокими дощатыми ставнями, которые должны были отбрасывать весь свет на море для предупреждения идущих навстречу судов. Только на корме «Пилигрима» ярко горели два рулевых фонаря, свет которых сосредоточивался на блестящей медной покрышке компаса, и эта яркая полоса света, прорезывавшая темноту туманной ночи, усиливала непроницаемость мрака, сгустившегося вокруг освещенного пространства настолько, что самый внимательный глаз не мог бы разглядеть человека, неподвижно стоящего на его границе, в двух шагах от рулевого…

Старый Том спокойно простоял на своем посту уже около трех часов, внимательно следя за направлением магнитной стрелки компаса и не думая ни о чем, кроме наилучшего управления вверенным его добросовестности судном. Он слышал, как одна за другой били корабельные склянки (часы), исчисляя оставшееся до смены время, и мало-помалу начал впадать в особенное полузабытье, хорошо известное опытным рулевым и вызываемое слишком упорным вниманием зрения, сосредоточенного на одной блестящей точке. Явление это объясняется гипнотическими влияниями, еще мало исследованными, но уже безусловно признанными наукой. Морякам оно давно знакомо настолько, что командиры судов никогда не забывают предупреждать о нем новичков-матросов, остающихся у руля темной ночью, советуя им почаще отводить глаза от блестящей покрышки компаса, сосредоточивая внимание на окружающих предметах. Дик Сэнд упустил из виду подобное предупреждение, оставляя Тома на руле, и чем внимательнее и добросовестнее исполнял старый негр возложенную на него почетную обязанность, чем пристальнее не сводил глаз с блестящего пятна компаса, тем скорее и сильнее должно было сказаться на нем гипнотическое влияние этой единственной светлой точки посреди окружающего густого мрака. Действительно, около трех часов ночи старик впал в почти бессознательное состояние, ясно высказывавшееся в его каменной неподвижности, в безжизненном, как бы окаменелом выражении его черного лица. Правда, его рука продолжала сжимать рулевое колесо с прежней силой, но это было чисто машинальное усилие; ум же и сознание Тома отсутствовали, витая где-то очень далеко, в неведомых сферах!

Все это понял тот, кто давно уже наблюдал за старым негром, осторожно подкравшись к границе освещенного круга и неподвижно ожидая полной бесчувственности рулевого. С вытянутой рукой стоял повар Негоро больше получаса, не шевелясь и выбирая мгновение! Наконец он решился, быстро шагнул, осторожно согнувшись и промелькнув, как тень, мимо неподвижного рулевого, скрылся на другой стороне освещенного круга, в непроницаемом мраке туманной ночи. Но в это короткое мгновение рука Негоро успела коснуться компаса и что-то сунуть под его выпуклую крышку…

Если бы Дик Сэнд мог видеть происшедшее! С какой поспешностью, с каким ужасом отбросил бы он подальше таинственный предмет, положенный португальцем в непосредственной близости от магнитной стрелки. Но юноша спокойно спал, утомленный неделей тяжелого труда и постоянной бессонницы, а черный рулевой, очнувшийся после минутного забытья, не мог даже подозревать о случившемся несчастье. Он только протер глаза, недоумевая, как могло судно отклониться так далеко от указанного курса в то короткое мгновение, в которое он забылся непонятным ему самому образом. Один взгляд на часы убедил обеспокоенного Тома в том, что его непонятная рассеянность (иначе он не сумел бы назвать своего гипнотического состояния) продолжалась не больше трех минут.

А между тем магнитная стрелка показывала значительное изменение курса. Опытный моряк обратил бы внимание на подобное необъяснимое явление и стал бы искать его объяснения у старших матросов, даже у командующего судном. Но бедный негр подумал только, что бриг попал на одно из тех подводных течений, о которых так часто упоминал Дик Сэнд, и ограничился тем, что быстро сделал несколько оборотов рулевого колеса, чтобы исправить то, что называл своей оплошностью!..

А между тем кусок железа, искусно спрятанный португальцем под полукруглой покрышкой компаса, делал свое дело!.. К тому времени, когда юноша-капитан, бодрый и отдохнувший, появился на рассвете на палубе, чтобы сменить рулевого, близость железа уже настолько испортила правильность показания магнитной стрелки, что компас давал уклонение в сорок пять градусов, незаметное для всех, кроме преступника, испортившего последний инструмент, могший помочь «Пилигриму» найти правильный курс посреди громадной водной равнины. Несмотря на свою добросовестность, старый Том не счел нужным сообщать молодому командиру о своей минутной рассеянности, не придавая ей никакого значения, и капитан Сэнд взялся за руль, вполне уверенный в том, что держит правильный курс на запад, прямо на материк Южной Америки, в то время как судно его шло на сорок градусов в сторону, направляясь к югу, вдоль всего громадного океана, почти параллельно тем берегам, которых так мучительно нетерпеливо ожидала мать маленького Джека.

Глава одиннадцатая
Ураган

Дни шли за днями. Целая неделя прошла совершенно спокойно, без всяких приключений. Попутный ветер все еще держался, постепенно свежея, так что «Пилигрим» делал от ста шестидесяти до ста восьмидесяти миль в сутки, что было вполне удовлетворительно, особенно при невозможности поставить верхние подвижные паруса.

Одно только беспокоило Дика – это отсутствие других судов. По его соображениям, «Пилигрим» должен был уже войти в район следования многочисленных пароходов, соединяющих Америку с Австралией и Новой Зеландией. Ежеминутно ожидал он встретить какое-нибудь из больших судов, совершающих регулярные рейсы между многочисленными торговыми портами Нового Света, надеясь найти возможность передать своих пассажиров, а может быть, даже и получить в помощь нескольких матросов и, главное, – офицера, знакомого с навигацией, что позволило бы ему довести «Пилигрима» благополучно до места назначения. Но надежды юноши, терзавшегося сознанием недостаточности своих сведений, оставались тщетными. Несмотря на бдительный надзор, не прекращающийся ни днем, ни ночью, нигде не белелся парус, нигде не чернел дымок отдаленного парохода. Эта странная, необъяснимая пустынность океана начинала не на шутку пугать молодого командира, прекрасно помнившего, как часто попадались ему различные суда именно в этих широтах в каждом из его прошлых плаваний.

Для виновника неправильных показаний компаса явление это было понятно, так как он знал, что «Пилигрим» идет по направлению к мысу Горн – южной оконечности Американского материка, прорезывая самые пустынные части Тихого океана; те широты, куда лишь случайно заходят китоловы южных полярных стран да разве еще какая-нибудь научная экспедиция… Но Дик Сэнд, не подозревавший отклонения магнитной стрелки, испорченной близостью куска железа, спрятанного Негоро под медной покрышкой компаса, не мог объяснить себе отсутствия многочисленных пароходов, соединяющих Америку с Австралией, и беспокоился необъяснимой и неестественной пустынностью океана больше, чем каким-либо понятным и легко объяснимым бедствием или опасностью. Не без труда удавалось ему скрывать от миссис Уэлдон свое возрастающее беспокойство, чтобы сохранить хотя бы некоторое спокойствие у матери, терзаемой страхом за судьбу своего сына.

– Еще недельки две, и мы будем в Америке, – говорил он ей с напускной веселостью.

– Верю, друг мой, верю и жду терпеливо. Не беспокойся за меня, дитя мое, – ласково отвечала молодая женщина.

– Как могу я не беспокоиться! – горячо возражал Дик. – Если бы я мог передать вас обоих на один из больших океанских пароходов, которые должны повстречаться нам не сегодня-завтра, тогда бы я ничего не боялся! Но страх за вас и за маленького Джека гнетет меня. Как непрочны радости человеческие! Я был так счастлив, узнав, что вы возвращаетесь домой на нашем «Пилигриме»!.. А теперь я отдал бы несколько лет своей жизни за то, чтобы вы избрали другое судно или дождались бы в Окленде почтового парохода для переезда в Мельбурн!

– Полно сокрушаться, дитя мое, – ласково упрекала юношу миссис Уэлдон. – Подумай только, что было бы, если бы мы не поехали на «Пилигриме»!.. Судно наше не встретило бы обломков «Вальдека» и не спасло бы негров. Пять человеческих жизней чего-нибудь да стоят!.. И кроме того, посмотри, как тесно связано все, что сейчас происходит: не спаси мы негров, каково было бы нам всем (или тебе одному, в случае если бы мы не поехали с «Пилигримом») остаться на судне без помощи, вдвоем с мрачным португальцем, которому мы оба не доверяем!

– И все же я предпочел бы это! Я предпочел бы все на свете беспокойству о вас! – горячо возразил Дик. – А что касается Негоро, то я сумел бы избавиться от него в случае надобности, даже если бы мне пришлось застрелить его или выкинуть за борт.

– Но тогда ты бы остался один на судне! Один посреди океана! Неужели ты не побоялся бы этого страшного одиночества, о котором я не могу думать без внутренней дрожи?

– За себя я ничего не боюсь, миссис Уэлдон!

Миссис Уэлдон невольно подчинялась влиянию непоколебимой веры и железной энергии, соединенных в сердце этого юноши. Надежда вновь успокаивала ее сомнения, и уверенность в счастливом окончании рискованного путешествия позволяла ей спокойно отдыхать в те ночи, когда молодой командир ломал себе голову, тщетно отыскивая причины непонятных, пугающих его явлений… Ах, если бы у него был другой компас, необходимый для проверки показаний первого! Как быстро отыскал бы он причину неестественного уклонения магнитной стрелки! Но, не имея возможности сравнивать показания двух компасов, он продолжал спокойно править на юго-запад, воображая, что идет прямиком на запад, и объясняя непонятную медленность пути либо неточностью измерений лага (проверить которые без помощи определения положения судна до высоте солнца было невозможно), либо, наконец, каким-нибудь незнакомым течением, относящим судно в сторону от прямого пути.

Но то беспокойство, которое мешало спать юноше-капитану, было неизвестно черным пассажирам «Пилигрима», совершенно успокоившимся при виде энергии и распорядительности Дика Сэнда. Простодушные негры забыли трагическое происшествие, превратившее их в моряков. В свободное от занятий время они взапуски с Джеком распевали песенки или устраивали скачки для забавы ребенка, который верхом на Динго обгонял быстроногих черных «лошадок» – Бата и Актеона!..

К счастью пассажиров «Пилигрима», юный капитан его умел чувствовать близость перемены ветра тем специальным морским инстинктом, присутствие которого доказывало истинное призвание волонтера-моряка. Тайны предсказаний барометра давно уже были известны талантливому ученику капитана Гуля. Дик Сэнд знал, что значительное понижение ртути, после долгого периода хорошей погоды, указывает на приближение дождей, которые будут тем менее продолжительны, чем быстрее исполнится предсказание барометра. Знал он также и то, что внезапное падение ртути весной и осенью означает приближение сильного ветра, сплошь и рядом переходящего в настоящий шквал, тогда как летом, в жаркую погоду, то же самое указание служит предвестником грозы, зимой же, после сильных морозов, оттепели с дождем или снегом.

С первого же дня своего командования Дик Сэнд тщательно наблюдал за состоянием барометра, чтобы не пропустить возможности своевременно освободить такелаж «Пилигрима» от лишних парусов, которые могли увеличить опасность при неожиданном шквале, но только 23 февраля ртуть начала постепенно опускаться. Это тем более обеспокоило молодого капитана, что самая медленность изменения показаний барометра доказывала силу и продолжительность ожидаемого ветра.

Приходилось своевременно озаботиться предохранительными мерами, чтобы спасти «Пилигрим» от ожидаемой опасности. Предвидя необходимость не только взять два или три рифа, то есть уменьшить плоскость парусов, или же убрать их, свернув до возможно меньшего объема и привязав в таком виде к реям, но даже уменьшить длину мачт, спустив их приставные концы, так же, как и наиболее тяжелые реи, – молодой капитан решился исполнить этот нелегкий маневр немедленно, пока он еще не представлял непреодолимых затруднений. Правда, качка уже усилилась настолько, что работа в верхней части такелажа стала небезопасной, и это прекрасно понимали молодые добровольцы, помощники Дика. Но они понимали и необходимость предосторожности и, не колеблясь, решили жертвовать собой для спасения судна. Сам Дик, в сопровождении наиболее ловких гимнастов, Остина и Бата, поднялся по легкоподвижным веревочным лестницам и, отвязав верхние реи вместе с привязанными к ним свернутыми парусами, опустил их благополучно вниз на палубу. Около двух часов пришлось храбрецам провести наверху, цепляясь за тонкие веревки такелажа и раскачиваясь вместе с мачтами; ежеминутно рисковали они упасть в море при малейшем неловком движении, при первом признаке головокружения или слабости в утомленной руке. Но неопытным морякам все же удалось исполнить первую и труднейшую часть их задачи. Дрожащие от холода, промокшие до костей и утомленные напряженным усилием, спустились они на палубу, где их ждала вторая задача, не менее утомительная, хотя немного менее опасная, чем первая. Надо было брать рифы на широких нижних парусах. Отдыхать было некогда, и заменить утомленных никто не мог. Старик Том должен был оставаться у руля, а гигант Геркулес давно уже оказался неспособным лазить на снасти, которые он обрывал своей тяжестью или своими слишком ревностными усилиями. Только один Актеон присоединился к трем отважным труженикам, которые деятельно принялись за работу под начальством неутомимого юноши-капитана, всюду первого, всюду рискующего собой, чтобы уменьшить опасность или облегчать задачу своих добровольцев-матросов. Его пример ободрял и успокаивал негров. Его искусство служило им примером, так что бесчисленные веревочки, уменьшающие площадь паруса, оказались через полтора часа должным образом связанными. После этого можно было предаваться отдыху в сознании, что все меры предосторожности на первый случай уже приняты.

Целых три дня заставила себя ожидать предсказанная барометром буря. Ветер крепчал, но довольно незначительно и притом сохраняя прежнее направление. Неопытные негры радостно приветствовали это постоянство погоды при сравнительном спокойствии моря, но Дик Сэнд понимал, что значат грозные признаки, становившиеся все заметнее. Уже с 25 февраля небо покрылось тяжелыми свинцовыми тучами и густой туман окутал поверхность океана, застилая собой горизонт и подчас даже мешая видеть места захода или восхода солнца. Молодой командир «Пилигрима» почти не покидал палубы, окончательно потеряв сон и аппетит, и только сознание ответственности давало ему силу скрывать щемящее беспокойство, терзавшее его сердце.

28 февраля ветер начал внезапно стихать. Это окончательно расстроило Дика, к крайнему недоумению негров, обрадованных неожиданным прекращением качки. Но опытный моряк понимал, что это внезапное затишье, не предсказанное барометром, – явление случайное, предвещающее страшную силу будущей бури. И опытность не обманула его. К четырем часам после полудня утреннее спокойствие уступило место сильнейшему волнению, и ветер завыл с удвоенной силой.

В это время Негоро внезапно появился на пороге своей кухни, из которой он редко выходил в обыкновенное время. Осторожно подкрался он к правому борту, пользуясь тем, что Динго спал где-то в углу теплой каюты и не видел своего заклятого врага. Молча принялся мрачный португалец рассматривать небо и море. Высоко вздымающиеся волны бежали одна за другой ровными рядами, не перегоняя друг друга и не сталкиваясь; их вышина не отвечала этому кажущемуся спокойствию и не могла быть объяснена одной силой ветра, под напором которого «Пилигрим» быстро летел вперед, несмотря на незначительное количество оставленных парусов. Опытный моряк мог бы легко сообразить, что чрезвычайное волнение океана являлось последствием страшной бури, свирепствующей где-то за горизонтом, и даже рассчитать, через сколько времени этот гибельный шторм домчится до несчастного судна, затерянного посреди бесконечного водного пространства, как отбившаяся от стаи одинокая птица. С мрачной улыбкой перевел таинственный повар свой взор на небо, вид которого был не утешительнее, чем вид моря. Тяжелые тучи, покрывавшие небесный свод, резко отличались друг от друга цветом и быстротой передвижения. Верхние слои облаков, более светлые и более легкие, чем грозные, почти черные тучи, низко нависшие над снастями брига, бежали несравненно быстрее, так что следовало ежеминутно ожидать столкновения различных слоев атмосферы, последствием чего неминуемо должен был явиться страшный ураган. Неопытные негры могли даже считать его уже наступившим, но для привычного моряка не могло быть сомнения в том, что «Пилигрим» имел дело пока лишь с так называемым свежим ветром и что тяжелое испытание штормом ждет его еще впереди.

Понимал ли это Негоро? Никто не мог бы ответить на этот вопрос. Его сухое, смуглое лицо оставалось, по обыкновению, спокойным, и только легкая усмешка – не то сострадания, не то злорадства – слегка кривила его тонкие губы. Быть может, он и не понимал страшного значения грозных атмосферных явлений и не уяснял себе опасности, угрожавшей всему судну, а значит, и ему самому, в числе пассажиров «Пилигрима»? Как бы то ни было, но таинственный повар продолжал свои наблюдения так же спокойно, как будто ветер не выл в снастях брига, а палуба не ускользала ежеминутно из-под ног португальца, направлявшегося на нос судна. Здесь Негоро поднялся до средины первой попавшейся ванты, то есть проволочной лестницы, ведущей на мачты, как бы желая расширить поле своего зрения. Казалось, он внимательно искал чего-то на горизонте. Минут пять простоял он таким образом, затем так же медленно и спокойно спустился обратно на палубу и, круто повернувшись, направился к своей кухне, не произнеся ни слова, не сделав ни одного жеста, который мог бы объяснить, что таилось в глубине души этого загадочного человека.

Между тем остальные пассажиры с ужасом наблюдали за величественными явлениями природы, грозившими гибелью их утлому, маленькому бригу. Миссис Уэлдон чувствовала, как невольное отчаяние закрадывается в ее сердце. Юноша-капитан не унывал, поддерживая в ней своей энергией последний луч надежды. Зная качества брига и прочность его металлического корпуса, Дик Сэнд надеялся, что свежий ветер, хотя бы даже и усиливающийся временами до настоящего урагана, принесет им в общем больше пользы, чем вреда, увеличив скорость судна, шедшего все время в желаемом направлении. Если бы направление этого ветра не изменилось, то «Пилигрим», подгоняемый бурей, летел бы с чисто фантастической скоростью к берегам Америки. Правда, у тех берегов ждали его новые опасности, ввиду отсутствия лица, могущего ввести судно в какой-либо порт, особенно при сильной буре, но об этой опасности Дик пока еще не хотел думать и отгонял от себя страх за завтрашний день, чтобы со спокойной осторожностью охранять порученное ему судьбой судно от опасностей сегодняшнего дня. Кроме того, его поддерживала надежда найти вблизи берегов или же вызвать сигналами одного из многочисленных лоцманов[15], обслуживающих каждое побережье, населенное цивилизованными людьми.

Целых тринадцать дней продолжалась эта лихорадочная жизнь, полная треволнений, полная колебаний между страхом и надеждой. Целых тринадцать дней свирепствовала буря, стихая лишь временами, если и не совершенно, то все же настолько, что молодой командир «Пилигрима» получал возможность поспать два или три часа. Затем ураган свирепел еще больше, принося с собой те ужасные тропические грозы, которые заливали синим огнем молний всю палубу судна. Эти грозы пугали негров, пожалуй, еще больше, чем сила ветра. И действительно, только простая случайность спасла бешено мчавшийся бриг от ужаснейшей опасности пожара на море: два раза молния падала так близко от него, что стоящие на палубе люди задыхались, окутанные серным пламенем. Не раз попадало судно и в те воздушные водовороты, или смерчи, которые свойственны ошибочно названному «Тихим» океану. По целым дням нельзя было устоять на палубе иначе, как держась за что-нибудь. Рулевые должны были привязывать себя к колесу, чтобы не быть унесенными в море одной из ужасных волн, поминутно налетавших на корму брига. Следить за направлением курса было уже невозможно. Надо было править наугад, заботясь лишь о том, чтобы страшный ураган не захватил судно в бок, то есть чтобы «Пилигрим» шел в разрез волнам, сохраняя, таким образом, последний и единственный шанс к спасению. Даже об опасности столкновения с другим судном все как будто позабыли. Да и как оградить себя от нее, при полной невозможности рассмотреть что-либо не только в отдалении, но даже в собственной протянутой руке, посреди мокрого тумана из облаков окутывавшей палубу водяной пыли.

С редким мужеством выдерживала миссис Уэлдон ужасную качку и отсутствие свежего воздуха в небольшой каюте, с герметически задраенными, то есть завинченными, окнами и люками. Но зато ее маленький сын не на шутку расхворался в это тяжелое время, так что матери приходилось дни и ночи проводить у постели ребенка, успокаивая нервные капризы, вызванные невольным тюремным заключением.

Несравненно лучше переносил и качку, и недостаток свежего воздуха ученый-энтомолог, предавшийся со всем рвением своей страсти изучению нравов и обычаев интересных новозеландских клопов, изрядную колонию которых он благополучно развел в собственной каюте. Да и черная команда «Пилигрима» не особенно страдала, несмотря на утомительную службу и на усиленный труд. Несколько тяжелее давал себя чувствовать недостаток в горячей пище, так как разводить огонь в камбузе при таком урагане было бы чрезвычайно опасно. Всему экипажу приходилось довольствоваться сухой пищей, за исключением маленького больного, которому не без труда удавалось приготовлять немного бульону на специальном очаге, предназначенном для бурной погоды. По правде сказать, Негоро исполнял свои поварские обязанности чрезвычайно добросовестно.

Никто не слыхал от него ни слова недовольства или жалобы, и можно было подумать, что он вполне примирился с новым командиром. Несмотря на это, ни Дик Сэнд, ни миссис Уэлдон не могли относиться с полным доверием к молчаливому и угрюмому португальцу, и каждый раз, когда его мрачная фигура появлялась на пороге каюты, принося приготовленную пищу, обоим становилось как-то не по себе. Каждый из них чувствовал присутствие тайного врага, хотя и старался скрывать друг от друга щемящее чувство, чтобы не увеличивать беспокойства, причин к которому и без того было довольно, притом причин гораздо более серьезных, чем инстинктивное предчувствие или непонятное недоверие.

Одной из таких причин беспокойства Дика Сэнда была необъяснимая продолжительность пути. По его расчету, земля должна была находиться настолько близко, что он ежедневно ожидал увидеть ее с восходом солнца. Между тем дни шли за днями, а берегов все не было.

– Неужели мы еще далеко от Американского материка? – недоумевая, спрашивала ежедневно миссис Уэлдон, и ежедневно Дик Сэнд должен был отвечать с таким же недоумением:

– Я не понимаю, что значит это исчезновение земли! По моим расчетам, мы уже давно прошли пространство, отделявшее нас от берегов Америки.

Не доверяя бдительности и зрению неопытных негров, которые могли легко проглядеть берег в темную, бурную ночь, Дик Сэнд сам простаивал возможно дольше на носу судна, избирая для своей вахты самые темные часы ночи. Кроме того, он пользовался малейшим прояснением погоды для того, чтобы осматривать горизонт при помощи прекрасной подзорной трубы, оставшейся в каюте капитана Гуля. Не раз заставала его за этим занятием миссис Уэлдон, также пользовавшаяся каждым уменьшением качки для того, чтобы выбраться из душной каюты и подышать несколько минут свежим, хоть и холодным и сырым воздухом.

– Что? Опять ничего? – спрашивала она грустным голосом, видя, как омрачилось измученное лицо молодого командира, побледневшего и похудевшего не на шутку за две недели постоянного беспокойства и непрерывного труда. – Неужели мы еще далеки от берегов Америки, Дик?

Бедный юноша пробовал улыбаться, отвечая с возможным спокойствием:

– Не думаю! По моему расчету, мы в непосредственной близости от берегов, в такой близости, что – не скрою – меня пугает возможность налететь на прибрежные подводные скалы!

– А уверен ли ты, Дик, в том, что судно держалось всегда должного курса? – беспокойнее, чем обыкновенно, спросила однажды миссис Уэлдон, видя, как юноша с досадой отложил в сторону свою подзорную трубу.

– В этом-то я могу быть уверен, – ответил Дик Сэнд без малейшего колебания. – Ведь нам ни разу не пришлось менять курса, с самого дня ужасной катастрофы. С тех пор ветер оставался неизменно попутным, меняя только силу, а не направление… Это-то и беспокоит меня! – невольно воскликнул он, не будучи в состоянии скрыть свое мучительное сомнение. – Ведь если мы делали даже только по десять миль в час, то ведь это же составляет более двухсот миль в сутки. Рассчитайте, сколько это составит с 13 февраля! А между тем берега все еще нет, хотя мы должны были бы видеть скалистые очертания этой части Американского материка даже в самую туманную погоду!

– В скольких же милях от Америки находились мы в день катастрофы? – робко спросила миссис Уэлдон, пораженная расчетом Дика Сэнда.

– В четырех с половиной тысячах, – печально ответил юноша. – За достоверность этой цифры я могу смело ручаться, так как она написана еще покойным капитаном, после его последнего наблюдения над высотой солнца, в самый день его ужасной гибели!

– В таком случае… – начала миссис Уэлдон, но Дик Сэнд не дал ей договорить. Бедный мальчик уже не мог скрывать своего болезненного недоумения и, не думая о том, каким беспокойством должны его слова наполнить сердце молодой матери, продолжал:

– Да, за достоверность этой цифры я могу ручаться, хотя о многом, о слишком многом другом должен говорить лишь приблизительно!.. А если исходить от этой цифры, получается необъяснимый, непонятный результат! Судите сами, миссис Уэлдон. Несчастье случилось 13 февраля. У нас теперь уже 9 марта. Итого получается почти четыре недели движения, с быстротой примерно по двести миль в сутки. Я беру самую скромную цифру, так как лаг показывал постоянно гораздо бо́льшую. Но даже допустив, что мы ежедневно подвигались всего на двести миль к берегам Америки, то в двадцать одни сутки мы должны были бы непременно достичь их. А между тем вокруг нас все тот же океан, и нигде ни признака берега. Это пугает меня, как необъяснимое, таинственное чудо, как какой-то тяжелый, томительный кошмар!

– А не мог ли ты ошибиться в оценке скорости хода «Пилигрима»? Быть может, судно сделало в действительности гораздо меньший путь, чем мы предполагаем? – ласково спросила миссис Уэлдон, чтобы хоть чем-нибудь успокоить юношу.

– Не думаю, – печально отвечал Дик, – я слишком внимательно следил за показаниями лага. Да и старый Том, заменявший меня иногда, прекрасно научился понимать данные этого инструмента, настолько простого и несложного, что допустить ошибку в толкованиях его указаний довольно трудно. Да вот, не хотите ли присутствовать при проверке наших предположений? Том как раз собирается…

Громкий крик старого негра не дал Дику докончить его фразы… В голосе верного Тома слышалось столько испуга и огорчения, что Дик Сэнд кинулся к нему, забывая о необходимости помочь миссис Уэлдон, направлявшейся за ним, пробраться по палубе судна, которое, как щепку, кидало из стороны в сторону разъяренное море.

– Что случилось, Том? – дрожащим голосом спросил молодой капитан.

– Лаг! Лаг! Несчастье!.. Оборвался! – мог только проговорить бедный негр, в отчаянии схватившийся за свою курчавую голову. Одной рукой старик держал конец оборванной веревки, другой рвал полной горстью свои седые волосы.

Мрачно нахмурив брови, осматривал Дик Сэнд оборванный конец веревки потерянного инструмента. Он был уверен в том, что эта веревка была новая и крепкая, специально сделанная для подобных целей. Каким же образом могла она оборваться, да еще так далеко внизу?.. Если даже допустить, что трение о борт судна могло быть причиной несчастья, то в таком случае веревка должна была бы оказаться перетертой наверху, там, где она соприкасается с обшивкой судна, а не внизу, где она соприкасается только с водой. А между тем веревка была, очевидно, перетерта, а не разрезана. Это вполне ясно видно было по оставшемуся концу. Странный и необъяснимый случай этот невольно напомнил Дику другой такой же: несчастье с компасом в капитанской каюте, такое же странное и необъяснимое. Юноша печально понурил голову. Теперь у него не оставалось никакого средства измерять быстроту хода своего судна, то есть узнавать даже и приблизительно, на каком расстоянии от берега оно может находиться в каждое данное время. Правда, на «Пилигриме» еще оставался главнейший и необходимейший для каждого моряка инструмент – спасительный компас, позволяющий определять направление и, таким образом, отыскивать дорогу посреди безбрежного океана. Воспоминание об этом отрадном факте слегка успокоило молодого командира, и он поспешил передать свою успокоительную мысль подошедшей Уэлдон.

– Не огорчайтесь, – сказал он почти весело. – Потеря лага не имеет особенного значения, а тем более теперь, когда мы уже приближаемся к концу нашего путешествия и находимся в ближайшем соседстве с материком.

Он не знал, что одна и та же преступная рука уже давно испортила инструмент, от которого зависела судьба «Пилигрима», и не подозревал, что показания компаса неверны, что берега Америки остались давно уже позади, в недостижимой дали за океаном.

Миссис Уэлдон ничего не ответила на утешения Дика и печально направилась к своей каюте. Говорить она не могла и спешила скрыть свои слезы, чтобы не увеличивать жгучего беспокойства, и без того не дававшего покоя мальчику-командиру «Пилигрима».

Не имея больше положительных данных для определения быстроты хода, Дик Сэнд мог лишь примерно предполагать, что эта быстрота не уменьшалась, а скорее увеличилась, в чем убеждал его опытный морской глаз, наблюдавший за количеством пены, остающейся за кормой быстро несущегося брига.

На другой день барометр еще больше опустился, предвещая один из тех ужасных шквалов, которыми славится океан, вероятно иронически названный «Тихим». Необходимо было убрать все оставшиеся распущенными паруса и даже спустить верхние подвижные части мачт и главнейшие реи. Ежеминутно рискуя оборваться и слететь в бурно клокочущее море, поднялся Дик наверх вместе с молодыми неграми, великодушно жертвовавшими собой для спасения судна. С нечеловеческими усилиями удалось добровольцам исполнить трудный маневр и вернуться почти благополучно на палубу. Только один из парусов, сорванный бешеным ветром, запутал в складки мокрой парусины Остина, не успевшего уклониться от удара тяжелой реи и упавшего вниз, к счастью, не очень высоко и на большой сверток канатов, который предохранил его курчавую голову от смертельного ушиба о дощатый пол палубы. Смелый молодой волонтер-матрос отделался незначительным ударом в грудь и вывихом левой руки, тотчас же вправленным опытным стариком Томом настолько успешно, что «наш раненый» (как поспешил прозвать Остина маленький Джек) не счел даже нужным прибегнуть к помощи дорожной аптечки миссис Уэлдон и продолжал помогать Дику Сэнду, как будто бы ничего не случилось.

«Пилигрим» несся с бешеной быстротой, несмотря на совершенно оголенные мачты и спущенные реи. Однако он все еще слушался руля и мог держать курс наперерез волнам, которые то подымали его на высоту восьмиэтажного дома, то бросали в глубокую пропасть между двумя водяными горами. Каждая минута приносила с собой новую опасность, угрожая гибелью судну, которое могло быть залито каждой из этих ужасных вздымающихся водяных громад. Но минута проходила за минутой, а судно все ныряло, то исчезая в глубине, то встряхиваясь, как утка, при взлете на высокие волны, все еще победоносно боролось с разъяренным океаном, и эта стойкость понемногу успокаивала миссис Уэлдон и черную команду брига, позволяя надежде теплиться в их измученных сердцах.

Один Дик Сэнд становился мрачнее и беспокойнее с каждой новой минутой. Он знал, что у западных берегов Южной Америки немало подводных камней и что даже самые оживленные гавани больших городов Перу и Чили отличаются изобилием естественных преград, затрудняющих доступ для иностранных судов даже в благоприятную погоду. Как же мог он надеяться избежать всех этих опасностей при страшном урагане, который гнал «Пилигрим» прямо на берег! Не сходя с места, простаивал он все ночи на носу судна, несмотря на страшный холод, внезапно наступивший дня три назад и увеличивавшийся почти ежечасно. Страшно озабоченный юноша ежеминутно ожидал увидеть сквозь ночную темноту ту светящуюся белую полосу, которая характеризует прибрежные буруны, выделяясь из мрака, несмотря ни на какую погоду. Но его привычный «морской» взор не мог различить ничего подобного, его тонкий слух не мог подметить в убийственном концерте завываний урагана той глухой и мрачной ноты несмолкаемого кипения воды вокруг подводных скал, звук которого так резко отличался от свиста ветра, скрипа мачт и звона металлических частей судна, что каждый моряк немедленно узнает его. Под утро, когда бледно-серый рассвет сменял ночную тьму, молодой командир окидывал последним испытующим взором весь горизонт – начинавший постепенно проясняться – и, не найдя нигде ни малейшего признака близости берега, решался наконец удалиться на часок в свою каюту, чтобы подкрепиться отдыхом после ужасной бессонной ночи.

Однажды в эту минуту навстречу ему попался повар Негоро, несший, по обыкновению, утренний чай в каюту миссис Уэлдон. Осторожно балансируя по страшно наклоненной палубе, португалец почтительно остановился, придерживаясь одной рукой за ванты[16], а другой заботливо предохраняя маленький чайник с горячим напитком, и молча низко поклонился молодому капитану, проходившему мимо него. Одну минуту в голове Дика мелькнула мысль заговорить с этим странным поваром, так спокойно относящимся к опасностям, которые могли бы испугать даже опытного, старого моряка. Быть может, Негоро смог бы высказать что-либо полезное? Юноша уже раскрывал рот, чтобы спросить у португальца его мнение, но один взгляд на холодное, как бы безучастное ко всему на свете лицо Негоро остановил слова в горле молодого командира. Слегка ответив на почтительный поклон повара, он спустился в свою каюту.

Если бы он мог видеть выражение, с которым мрачный португалец смотрел вдаль несколькими часами позже, то он, наверно, спросил бы, что значит тот, как бы невольный жест, которым Негоро указывал протянутой рукой на что-то, видимое ему одному посреди туманных паров, окутывающих весь горизонт.

Но никто не видел протянутой руки Негоро, никто не обратил внимания на торжествующую улыбку, появившуюся на его тонких, бледных губах, и португалец мог спокойно удалиться в камбуз, не выдав никому своей тайны, не проговорившись о том, чего он искал и что видел там, далеко, перед бешено несущимся «Пилигримом».

Глава двенадцатая
Земля в виду

Ураган бушевал с наибольшей силой. Быстрота течения воздуха достигала колоссальной скорости – 90 миль в час. Подобный ветер уничтожает все препятствия на берегу, ломая вековые деревья, срывая железные кровли с домов и разрушая самые здания. 23 июля 1825 года подобный ураган сорвал даже несколько пушек с крепостной стены на острове Гваделупа… Каково же должно было быть положение несчастного судна, затерянного в бушующем море, во время такого урагана! Его единственное спасение было в его подвижности. Опытные моряки прекрасно понимают это и стараются по возможности «бежать перед бурей», то есть лететь по волнам, с возможно большой быстротой, по одному направлению с ветром. Это же сделал и «Пилигрим», которому, впрочем, и не оставалось выбора. Правда, «убегавшему» от бури судну грозит страшная опасность от громадных волн, набегающих на него сзади, так как они могут обрушиться всей своей силой на его кормовую часть, заливая палубу, а подчас даже ломая руль. В случае, если масса воды найдет дорогу во внутренность судна, через плохо задраенные люки, то справиться с ней почти невозможно, так как выкачивание воды помпами затруднительно даже и в спокойную погоду и требует много времени и усиленного труда. В бурную же погоду, когда новые волны постоянно прибавляют воды в трюм, помпы, или насосы, оказываются совершенно бессильными, и несчастному полузатопленному судну неминуемо грозит опасность перевернуться вследствие бешеных скачков, при которых самый устойчивый корабль не в состоянии сохранить необходимого равновесия.

К счастью, Дик Сэнд предвидел эту опасность и заранее принял все нужные меры предосторожности. Отказавшись от мысли поднять специальный «буревой» парус из особенно прочного полотна, за неимением опытных матросов, способных убрать его с необходимой быстротой в каждую данную минуту, юный командир «Пилигрима» приказал наглухо закрыть все люки и отдушины, сквозь которые могла бы пробраться внутрь судна вода, и затем остался сам на руле, к колесу которого привязал себя, чтобы не быть унесенным в море одной из бешеных волн, ежеминутно перекатывающихся через всю палубу брига. Возле своего храброго капитана поочередно стояли гигант Геркулес или же оба молодые рулевые, Бат и Актеон, также привязанные к ближайшей мачте и всегда готовые помогать изнеможденному Дику, держащемуся на ногах только благодаря нечеловеческим усилиям… На носу не менее утомленный Остин, отличавшийся прекрасным зрением, также почти не сходя с палубы, впивался глазами в туманную даль, подстерегая появление берегов.

Старый Том являлся на смену того, кто изнемогал окончательно, давая возможность каждому хоть немного отдохнуть посреди мучительных дней и бесконечных ночей.

Так прошло трое суток, во время которых Дик Сэнд не проспал в общей сложности и шести часов. Миссис Уэлдон, пользующаяся каждым ослаблением урагана, чтобы подняться на палубу и узнать, в каком положении судно, не на шутку начала беспокоиться о здоровье юного капитана. Разговаривать при страшном вое ветра в снастях, посреди дико ревущего океана, было почти невозможно, но все же она пыталась – хотя бы только пантомимой – убедить Дика отдохнуть, хоть немного, после страшных усилий последних суток. Предполагая, что молодая женщина желает сказать ему что-либо нужное, юноша последовал за ней в каюту, где было темно и душно и томительно неуютно, но где все же можно было обменяться мыслями, несмотря на скрип гнущихся, как тростинки, мачт и лязг железного такелажа, доносившийся с палубы сквозь тщательно закрытые люки.

Узнав, что миссис Уэлдон хотела лишь заставить его заснуть часа два-три, юноша поблагодарил ее, но исполнить просьбу все-таки не согласился. Он только наскоро выпил стакан горячего грога и съел кусок хлеба с ветчиной, приготовленный для него старой нянькой маленького Джека. Затем грустно провел рукой по спутанным кудрям бедного ребенка, лежавшего в обычном полусне в своей беспокойной койке, и поспешил обратно к рулю, оставленному под надзором Тома и Геркулеса.

Но за короткое отсутствие молодого командира возле руля разыгралась неожиданная сцена. Не успел Дик Сэнд скрыться из виду, помогая миссис Уэлдон добраться до каюты, как на корме появилась мрачная фигура Негоро, очевидно поджидавшего этого момента. Осторожно пробираясь по качающейся палубе, через которую то и дело перекатывались громадные волны, португалец добрался наконец до той площадки, которая считается на каждом судне местом привилегированным, так же как и вся остальная часть кормовой палубы. Добравшись до обоих негров, стоявших у рулевого колеса, Негоро изменил своей всегдашней молчаливости, обратившись с каким-то вопросом к старому Тому. Расслышать этого вопроса было невозможно за шумом ветра и ревом волн, да если бы кто-нибудь из черных матросов даже и понял, о чем спрашивает мрачный португалец, то вряд ли бы он удостоил ответом странного повара, умудрившегося прожить более двух месяцев на судне, не обменявшись и двумя сотнями слов со своими спутниками.

Уже один этот факт мог достаточно объяснить недоверие, которое черные пассажиры «Пилигрима», все без исключения, питали к Негоро, вполне разделяя мнение своего капитана о загадочном португальце. Поэтому присутствие его на корме судна и попытка начать разговор с рулевым должны были удивить и даже обеспокоить Тома и его гиганта-помощника. Помня приказание молодого капитана – не допускать к рулю и, главное, к компасу этого человека, – старый негр уже хотел знаками посоветовать ему проваливать подальше, как он выразился мысленно, как вдруг громадная волна обрушилась на корму «Пилигрима» и со страшным шумом прокатилась по палубе…

Негоро вскрикнул и свалился. Набегающая волна подхватила его, унося с собой, и неминуемо выкинула бы несчастного за борт, если бы он не успел уцепиться руками за столб, к которому был привинчен медный футляр рулевого компаса.

Том быстро подскочил к лежащему, опасаясь за целость драгоценного инструмента, но Негоро уже поднимался на ноги, опираясь машинально правой рукой на полукруглую покрышку компаса. Всего минуту прикасалась его рука к этой покрышке, но за это короткое мгновение ловкому португальцу удалось вытащить из-под нее тот кусок железа, который был им положен около месяца назад.

Никто не заметил его и не обратил внимания на движение, которым Негоро выбросил за борт опасный предмет, уже сослуживший свою преступную службу, делая вид, что цепляется высоко поднятой рукой за ближайший проволочный канат.

Возвращавшийся из каюты миссис Уэлдон, Дик Сэнд слышал крик испуга, вырвавшийся у старого негра, и поспешил к нему.

– Что случилось? – прокричал он в ухо верного негра. – Уж не с компасом ли несчастье?

Том поспешил успокоить юношу скорее пантомимой, чем словами, половину которых относило ветром.

– Нет, нет! Все благополучно! Это Негоро испугал меня, ухватившись за компас, чтобы удержаться, когда его смыло волной.

Дик бросился к компасу, поняв часть объяснения верного рулевого. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедить его в целости драгоценного инструмента. Это успокоило его отчасти, но все же он счел нужным сделать строгий выговор португальцу.

– Зачем вы здесь? – спросил он возможно громче, мрачно нахмурив брови. – Что вам здесь надо?

– Ничего! – так же громко ответил Негоро, нахально пожимая плечами. – Я вышел полюбоваться чудной погодой. Гулять по палубе никому не запрещается.

– Подходить к рулю и мешать рулевым запрещается каждому и на каждом судне, – строго возразил Дик Сэнд. – Вам же я положительно приказываю держаться возможно дальше от рулевого компаса. Вы слышите меня, Негоро?

– Слышу, да только исполнять не хочу! – нагло крикнул португалец.

Дик молча расстегнул свое кожаное пальто и хладнокровно вытащил из его кармана заряженный револьвер, приставив его дуло к виску побледневшего повара.

– Слушайте, Негоро, – проговорил он с кажущимся спокойствием, но так громко, что его звучный молодой голос на минуту заглушил даже вой бури. – Еще один такой ответ, и вы никогда не заговорите больше. Этот револьвер всегда со мной… Помните это!.. При первом же ослушании или дерзости с вашей стороны я немедленно…

Молодой капитан не договорил, видя, что португалец внезапно падает на колени посреди заливаемой водой палубы, под тяжестью железной руки Геркулеса, расслышавшего нахальный ответ Негоро и подоспевшего на помощь своему капитану.

– Прикажите выбросить негодяя за борт! – почтительно прокричал он над ухом дрожащего повара.

Дик сделал отрицательный жест, удерживая расходившуюся руку не в меру рьяного гиганта.

– Подождем покуда, Геркулес! Но помните, Негоро, что при первой дерзости, при первом подозрительном движении я прикажу вас бросить в воду так же спокойно, как дохлую собаку…

Негоро ничего не отвечал. Он только злобно сверкнул глазами, с усилием поднимаясь с колен и расправляя стиснутые плечи. Затем он поклонился командиру, как будто бы ничего не случилось особенного, и направился к своей кухне. Но если бы кто видел злобную усмешку, искривившую его губы, когда он издали окинул взглядом группу, оставшуюся у рулевого колеса, если бы кто мог слышать, как он прошептал про себя: «Подожди, черная скотина, сочтемся», – тот пожалел бы о великодушии, с которым юный капитан помешал своему верному черному матросу отправить в море мрачного и молчаливого повара.

Но Дик Сэнд внимательно рассматривал компас и радовался его целости, совершенно забыв о столкновении с Негоро и о том смутном подозрении, которое промелькнуло в его голове при виде португальца, опиравшегося на медную крышку драгоценного инструмента.

И в самом деле, зачем было бы Негоро уничтожать последнюю возможность управления судном, на котором он сам находился и с участью которого была связана и его собственная судьба, как и судьба всех остальных пассажиров «Пилигрима»? «Предполагать что-либо подобное было бы просто нелепостью…» – сказал себе юноша, внимательно осмотрев спасительный инструмент и убедившись в его целости и сохранности. А между тем какое-то необъяснимое, смутное подозрение все еще шевелилось в душе Дика Сэнда и заставило его невольно приказать Геркулесу наблюдать за каждым шагом португальца и, главное, не допускать его к рулевому компасу. Для большей безопасности Дик придумал привязать верного Динго поблизости. Этого было, конечно, совершенно достаточно для того, чтобы удержать Негоро на почтительном расстоянии от запрещенного места.

Еще четыре дня прошло в том же томительном беспокойстве. Сила урагана, в общем, не изменялась, – хотя бывали часы сравнительного спокойствия, позволявшие передохнуть измученной бессонницей маленькой команде брига. Матросы, которых было недостаточно даже в спокойную погоду, оказались не в силах справиться с тяжелой службой бурного времени. А нести эту службу все же было необходимо, несмотря на то, что люди буквально с ног валились от усталости. Только пример их молодого капитана, выказывавшего сверхъестественную энергию, поддерживал честных и храбрых негров в их самоотверженной задаче. Задача эта внезапно усложнилась переменой в направлении ветра, совершившейся как-то незаметно. Без всякой видимой причины компас начал показывать разницу в направлении урагана, и разницу немалую: на целых 45 градусов. Судно, шедшее прежде прямо на запад, внезапно очутилось в крайне опасном положении, благодаря тому, что ветер, дувший с юго-запада, позволял волнам заливать судно сбоку, вследствие чего бриг ежеминутно рисковал перевернуться. Чтобы избежать этой опасности, пришлось изменить курс, повернув наперерез волнам, – как было раньше, – но теперь это направление уже не приближало к желанным берегам Америки или, по крайней мере, увеличивало расстояние, оставшееся между материком и «Пилигримом».

Было уже 25 марта, а берега все не видно. Судно летело с чисто фантастической быстротой, подгоняемое ураганом, а кругом все оставалось по-прежнему: одно море, безбрежное, бушующее море, и ни малейшего признака приближения земли! Дик Сэнд начинал думать, что он сходит с ума.

Неужели он ошибался в выборе курса? Но нет… этого быть не могло. Компас указывал нужную дорогу на запад… И «Пилигрим» все время шел на запад… шел уже около двух месяцев… шел со страшной быстротой!.. Правда, измерить ее не было больше возможности за потерей лага, но опытный взгляд подсказывал Дику, что бриг проходил и теперь не менее двухсот миль в сутки. Следовательно, он давно должен был бы находиться в виду материка. Как же объяснить необъяснимое отсутствие земли? Бедный юноша хватался за голову, считая себя минутами жертвой какого-то злобного колдовства…

Увы, колдовство это было злобой человеческой, и объяснить его мог бы один Негоро, с мрачной радостью наблюдавший за горизонтом, стоя в дверях своей каюты! Он один знал, почему компас так долго лгал, так же как и то, почему он опять стал показывать истину. Один Негоро знал и причины, заставившие его совершить свое предательское преступление. Бедный же Дик тщетно ломал себе голову, отыскивая разгадку необъяснимого исчезновения целой части света. Целыми часами стоял он с помутившимся взором, вперив глаза в пространство и ничего не видя, – от истощения и усталости столько же, сколько от тумана и дождя.

Наконец, 26 марта, раздался давно ожидаемый крик: «Земля!» Одним прыжком очутился Дик Сэнд на носу судна возле Геркулеса, бывшего очередным караульным, или впередсмотрящим.

– Где земля? Говори! Впереди? Справа или слева?.. Да не ошибся ли ты? Я ничего не вижу!.. Отвечай же, не томи меня!.. – забросал он вопросами молодого негра, смутно надеясь, что неопытные глаза неморяка приняли за землю очертания какого-либо низко нависшего облака.

Но Геркулес уверенно протянул руку на северо-запад. Дик Сэнд тщетно вглядывался по указанному направлению. Он ничего не видел, кроме безграничной туманной линии горизонта, где серое небо низко склонилось над бушующим серым океаном, сливаясь в одно мрачное, бесцветное и грозное целое.

Между тем молодой негр продолжал уверенно указывать вперед, со страшным напряжением голоса повторяя одно и то же слово: «Земля! Земля!»

В эту минуту на палубе появилась миссис Уэлдон, забывшая о своем обещании не выходить из каюты в часы, когда ураган усиливался; это ежедневно повторялось от полудня до рассвета, а затем сила ветра спадала на несколько часов, позволяя если не отворять люки, то хоть вылезать наверх вздохнуть свежим воздухом.

– О, миссис Уэлдон, можно ли выходить в такую погоду? – заботливо крикнул Дик, бросаясь к молодой женщине, чтобы помочь ей добраться до бушприта, за который она и ухватилась, прислушиваясь к словам Геркулеса, повторявшего свой крик: «Земля! Земля!»

– Земля? – спросила молодая женщина больше взглядом, чем голосом. – Неужели в самом деле земля, Дик?

Дик Сэнд сделал отчаянное движение, и его бледное лицо побледнело еще больше, когда он указывал своей дрожащей рукой по тому направлению, где его взору удалось наконец различить смутное очертание конусообразного возвышения, едва вырезывающееся на сером фоне туманного горизонта.

– Да, это земля, – прошептал он, судорожно сжимая какую-то снасть, попавшуюся ему под руку.

Земля при этих условиях была для «Пилигрима» худшей из всех опасностей. Подгоняемый бурей, бриг летел прямо на нее и, принимая во внимание страшную силу ветра, должен был достигнуть берега через какие-нибудь два, много три часа! А что дальше? Юноша боялся думать о том, что ожидало судно посреди подводных камней, присутствие которых возле этого берега было почти несомненно. Сколько раз желал он скорейшего появления материка!

И вот его желание исполнено. Берег в виду, близко. Но близость его наполняла теперь новым ужасом сердце опытного моряка. Страшных усилий стоило ему не передать никому своих опасений, чтобы не заразить своим ужасом вопросительно смотревшую на него женщину.

Не без труда удалось Дику Сэнду уговорить миссис Уэлдон вернуться в каюту. Ее пошел провожать туда Геркулес, а молодой командир «Пилигрима» остался на носу, раздумывая о возможностях спасти судно и его пассажиров от неминуемого крушения.

Но как спасти, как избежать опасности в такую погоду? Даже если смутно видимый берег оказался бы одним из населенных торговых пунктов южноамериканского материка, то и тогда не было никакой возможности в подобную бурю вызвать из порта лоцмана, который мог бы провести судно сквозь береговые буруны…

С минуты на минуту очертания гористого берега становились яснее и определеннее. Но странным образом земля, казалось, находилась не впереди судна, а сбоку, хотя и приближалась с ужасающей быстротой. Не без удивления заметил юноша также и то, что конусообразная вершина, теперь уже вполне ясно вырисовывавшаяся на фоне темных облаков, казалась единичной высокой точкой неведомого берега. Это мало походило на то, чего ожидал Дик от гористого берега Южной Америки, по которому проходили почти во всю длину два гигантских хребта – Анды и Кордильеры! Бедняга не знал, что думать.

А время летело со страшной быстротой. Уже два часа прошло с той минуты, как черная рука Геркулеса первая указала на темную точку земли, а таинственная конусообразная вершина продолжала виднеться, так же одиноко поднимаясь на посветлевшем утреннем небе. Только положение ее изменилось. Она все заметнее оставалась вправо от судна.

Появление Негоро прервало невеселые размышления Дика Сэнда.

Португалец осторожно пробирался на самый нос судна, крепко держась за каждую попадавшуюся точку опоры, чтобы не свалиться от страшной качки. Наконец он достиг цели и, ухватившись рукой за ванты бушприта, долго наблюдал очертания неизвестного берега, пока наконец с видимым удовольствием не покачал головой, как человек, узнавший все, что желал узнать. Опять захотелось Дику подозвать мрачного португальца и спросить его, не знаком ли ему этот отдаленный берег. Но прежняя непреодолимая антипатия удержала еще раз молодого командира от разговора с таинственным поваром, который, простояв минуту на палубе, спокойно прошел мимо него, причем его губы шевелились, произнося какое-то имя, которое никто не слышал, к несчастью!

Прошло еще два часа. Погода еще больше прояснилась, и Дик Сэнд смог подняться на одну из мачт, чтобы оттуда, с помощью подзорной трубы, яснее разглядеть землю, которую продолжал считать материком Южной Америки и которая за последние полчаса перестала быть видимой с палубы, вероятно, потому, что низко нависшие облака закрывали ее очертания. Взобравшись на значительную высоту и крепко уцепившись рукой за проволочную лестницу ванты, юноша принялся внимательно осматривать горизонт, медленно поворачивая голову во все стороны. Каково же было его удивление, когда он убедился в исчезновении того берега, близость которого так пугала его! Тщетно исследовал Дик каждое облачко на горизонте, тщетно вглядывался в даль – нигде не было видно резко очерченного конуса неведомой скалистой вершины, которую он еще так недавно мог ясно разглядеть на просветленном фоне бледно-серого неба. Сомнения больше не было. То, что весь экипаж принял за материк, был не больше как остров, оставшийся, по счастливому случаю, далеко в стороне от увлекаемого бурей беспомощного «Пилигрима».

– Миссис Уэлдон, представьте, это не Америка. Это был только остров, а не материк, – проговорил задыхающимся от волнения голосом юноша, вбегая в полутемную каюту, где молодая женщина грустно сидела у маленького круглого окошка, закрытого плотной металлической ставней.

Удивленно подняла она свои большие глаза, покрасневшие от бессонницы и слез, и проговорила с оттенком беспокойства:

– Остров? Неужели? Но какой же остров? Можете ли вы угадать его название, мой бедный Дик?

– А вот сейчас увидим. Морская карта разъяснит нам все недоразумения, – ответил молодой командир, поспешно разворачивая большую карту, захваченную в своей, то есть капитанской, каюте. – Этот остров может быть только так называемым Ваи-Гу, – проговорил он, внимательно рассматривая принесенную карту Тихого океана и его берегов. – Других островов совсем нет вблизи этих берегов Америки. Ваи-Гу – чуть ли не единственное исключение. Но он так мал, что помещается только на подробных морских картах. Посмотрите сами, миссис Уэлдон. Это точка, затерянная в голубой бесконечности воды!

– Но ведь, кажется, мы уже оставили его за собой? – робко спросила молодая женщина. – Сколько мне помнится, в последний раз, когда мы с вами говорили о количестве миль, пройденных «Пилигримом», вы упоминали этот остров и даже, кажется, ссылались на то, что мы не встретили его на своей дороге, как на доказательство близости нашей к материку?

– В этом я легко мог ошибаться. Со времени потери лага я не имею возможности сколько-нибудь определенно высчитывать количество пройденных нами миль. Остров же Ваи-Гу так мал, что пройти незаметно мимо него гораздо легче, чем увидеть его берега, особенно в такую бурную и туманную погоду.

– Но раз он на нашей дороге, то ведь нам грозит опасность наткнуться на его скалы? – продолжала допрашивать миссис Уэлдон.

– К счастью, мы пролетели благополучно в безопасном расстоянии от берегов. Теперь он уже должен быть далеко позади нас, – ответил юноша со вздохом облегчения.

– А в каком расстоянии от Американского материка находится этот остров, милый Дик?

– На расстоянии целых тридцати пяти градусов, дорогая миссис Уэлдон! – не без робости ответил молодой командир «Пилигрима».

– Сколько же это выйдет миль? Простите мне непонимание ваших морских терминов, друг мой.

– Около двух тысяч миль, – уже совсем робко проговорил Дик.

– Боже мой, какое ужасное расстояние! – почти вскрикнула миссис Уэлдон. – А я-то надеялась, что мы уже близко от берегов Америки. Да и вы сами рассчитывали совсем иначе, мой бедный Дик. Неужели же наш «Пилигрим» шел так медленно, несмотря на страшную бурю, подгонявшую нас?

Юноша провел рукой по лбу, с болезненным недоумением глядя на молодую женщину.

– Не знаю, – отвечал он надломленным голосом. – Вам я признаюсь откровенно, что ничего не понимаю во всем том, что происходит. Мне самому кажется невероятным медленность нашего судна, доказываемая появлением этого острова, который я давно уже считал оставленным далеко позади нас. А между тем он здесь. Скалистую вершину его ясно видели все, решительно все, не исключая вас самих! Быть может, буря отнесла нас слишком далеко в сторону? Но тогда, значит, компас показывал нам все время неправильный курс. А предположить что-либо подобное нет ни малейшего основания. Компас в полном порядке, я сам осматриваю его чуть не ежедневно, после того, как застал Негоро вблизи руля! Итак, я не нахожу никакого объяснения для непостижимой медленности «Пилигрима», который, по-видимому, мчится с бешеной скоростью. Бывают минуты, когда я способен поверить суеверным неграм и заговорить о колдовстве.

– Дик, как тебе не стыдно! – ласково перебила юношу миссис Уэлдон. – Всякое явление имеет свое естественное объяснение, часто такое простое и близлежащее, что мы его именно поэтому и не замечаем.

Дружеские слова и ласковый тон упрека успокоительно подействовали на расстроенного юношу. Он решительно поднял голову и, тряхнув своими густыми русыми кудрями, энергично проговорил:

– Да, впрочем, не безразлично ли знать причину неудачи, и не лучше ли, вместо того чтобы тратить время на разыскивание ее, заняться исправлением самой неудачи? Что бы ни задержало нас так далеко от берегов Америки, но появление острова Ваи-Гу убеждает меня в том, что мы находимся на правильной дороге к материку. Я прекрасно знаю положение и даже историю этого крошечного островка. Он был открыт Давидом в 1686 году. Затем его посетили знаменитый Кук и Лаперуз. Вид этих необитаемых берегов указал мне наше положение с безусловной точностью. Теперь я уже не чувствую себя затерянным в безбрежности океана. А это так успокоительно после сомнений и тревог последних дней. Вероятно, буря отбросила нас градусов на пятнадцать к северу, что я легко мог просмотреть среди страшного беспокойства и постоянной работы, лежавшей на мне все это время.

– А теперь ты надеешься достигнуть материка? – робко спросила молодая женщина.

Но юноша уже оправился от минутного смущения и твердо выдержал ее испытующий взгляд. Спокойно и уверенно ответил он:

– Да, надеюсь! Две тысячи миль гораздо меньше того, что мы уже сделали. При таком ветре мы можем пройти их в двенадцать, много в пятнадцать дней. «Пилигрим» почти не пострадал, убегая от бури. Очевидно, наш бриг выстроен на редкость крепко. За все эти дни мы получили такие незначительные аварии, что о них не стоит и говорить. Потеря двух снесенных ветром парусов да нескольких оборванных снастей или изломанных решеток – вот и все. Нигде ни малейшей течи! Я сам вчера еще осматривал трюм и все насосы и убедился в их полной исправности, с одной стороны, и в совершенной ненадобности их помощи – с другой! Это большое счастье, большее, чем можно было ожидать при такой силе ветра!..

– Неужели эта ужасная буря никогда не кончится? – с тяжелым вздохом прошептала миссис Уэлдон. – Если бы ты знал, милый Дик, как страшно качка измучила бедного Джека!

– Надейтесь! Не может же ураган продолжаться вечно. Я и то удивляюсь его продолжительности, о которой никогда даже не слышал от старых и опытных моряков. Но чем дольше она продолжалась, тем скорее должна окончиться! Ветер «истощается» сам собой, как говорим мы, моряки. И эта буря должна же наконец улечься. А как только сила ветра хоть немного уменьшится, мы поставим маленький парус, который поможет переносить качку. Судно будет меньше бросать из стороны в сторону, и вам с Джеком можно будет хоть немного выходить на палубу. На свежем же воздухе наш маленький любимец скоро поправится. Я уверен, что он заболел от духоты и скуки в тесной и жаркой каюте.

– Ах, Дик, я так устала! – проговорила миссис Уэлдон, с трудом удерживаясь от рыданий. – Я так измучена бесконечным беспокойством за моего сына!

– Мужайтесь! – ободрительно сказал юноша. – Все, что от меня зависит, будет сделано.

Глава тринадцатая
У берега

Уверенность Дика Сэнда начала оправдываться. К ночи барометр слегка поднялся, правда, едва заметно, но зато медленное повышение ртути продолжалось без перерывов всю ночь и все утро. К полудню 28 марта ураган начал стихать так же медленно и постепенно. Правда, о постановке парусов еще нельзя было думать, особенно без опытных марсовых[17], умеющих справляться со всякой погодой, но все же к вечеру следующего дня вид моря утратил свой ужасающий характер и качка чуть-чуть уменьшилась. Еще через сутки ветер уменьшился настолько, что по палубе можно было ходить, не рискуя ежеминутно быть унесенным в море шальной волной.

Первой появилась на капитанском мостике миссис Уэлдон, побуждаемая желанием пожать руку Дика и поблагодарить смелого юношу за нечеловеческий труд, благодаря которому ему удалось спасти судно в эти ужасные дни.

Молодой командир страшно похудел и осунулся за эти недели. Его утомленное и обветрившееся лицо было бледно и измучено, но большие ввалившиеся глаза блестели, полные прежней энергии и новой надежды. Необычайным усилием воли юноша заставил себя выдержать нечеловеческое напряжение в полном смысле слова «страдных» дней урагана, оставаясь на своем посту почти без перерыва день и ночь, час за часом, минута за минутой рискуя жизнью! Быть может, он и надорвал свое здоровье этими усилиями, но об этом юноша даже и не думал, готовый заплатить какую угодно цену в будущем, только бы исполнить в настоящем принятые на себя обязательства.

Растроганная миссис Уэлдон с материнской нежностью обняла юношу и крепко поцеловала его исхудавшее лицо.

– Мой бедный мальчик! – проговорила она со слезами. – Мой храбрый капитан! Как благодарить тебя! Сколько ты вынес за нас!

Яркая краска залила бледные щеки Дика.

– Полноте, – нерешительно прошептал он, не зная, что ответить на глубоко прочувствованные похвалы, невольно вырывавшиеся из сердца растроганной и благодарной женщины. – Полноте преувеличивать мои заслуги! Что же я сделал особенного? Исполнил только свой долг… Даже и того меньше: следовал советам чувства самосохранения, то есть действовал из чистого эгоизма, – прибавил он, улыбаясь, чтобы умалить шуткой свои заслуги.

Но чуткую молодую женщину нельзя было обмануть словами.

– Мой милый Дик, – торжественно проговорила она, – я знаю, что ты честный и скромный мальчик, но знаю и то, что никто на этом корабле не смог бы исполнить то, что ты называешь своими обязательствами, лучше и самоотверженнее тебя! Поэтому я считаю долгом сказать тебе, что если ты сделался командиром «Пилигрима» благодаря лишь печальному случаю, то теперь ты вполне заслужил право на почетное звание капитана.

Сконфуженный юноша поспешил перебить молодую женщину шутливым упреком:

– Однако вы не исполняете приказаний вашего капитана, появляясь на мостике при качке и порывах ветра.

– Не бойся за меня, милый Дик, – ответила миссис Уэлдон, – я уже успела привыкнуть ходить по палубе за эти страшные дни. Да, кроме того, сегодня ветер уже слабее, и море как будто успокаивается? Или, может быть, я ошибаюсь? – прибавила она беспокойно.

– Нет, вы не ошибаетесь. Ветер действительно стихает. И главное, барометр систематически и непрерывно поднимается. К рассвету я, вероятно, смогу уже поднять один или два паруса и довести «Пилигрим» до спасительного берега. Тогда я буду считать свою задачу исполненной и со спокойным сердцем сдам команду человеку, более знающему и более достойному, чем я.

– Нет, милый мальчик, этого не будет, – решительно перебила миссис Уэлдон, ласково сжимая руку юноши. – Ты навсегда останешься капитаном, и «Пилигрим» будет дожидаться в гавани, пока ты пройдешь необходимый курс навигации. При твоих способностях и прилежании на это понадобится не больше года. Да если бы и больше, то все же я могу обещать тебе, именем моего мужа, что спасенное твоей энергией и самопожертвованием судно останется под твоей командой…

– Миссис Уэлдон, вы слишком добры, – прошептал он, едва преодолевая охватившее его волнение.

Юноша почувствовал новый прилив энергии после этого разговора и впервые согласился исполнить желание миссис Уэлдон – поспать целых шесть часов подряд, вплоть до того желанного часа, когда оказалось возможным поднять первый парус.

Вместе с тем наступила и та радостная для всех минута, когда маленький общий любимец Джек смог наконец появиться на палубе, слабый и бледный, закутанный в платки и одеяла, но все же весело улыбающийся при виде своих добрых черных друзей, радостно вдыхающий полной грудью живительный морской воздух после мучительного лежания взаперти в душной и полутемной каюте.

С необыкновенным оживлением собрались черные матросы на призывный свисток боцмана Тома, приглашающий их к парусным маневрам в первый раз после стольких томительных дней бездействия и ужаса. Весело приветствовали они своего командира, в нескольких словах поблагодарившего их за выносливость и храбрость во время урагана.

– Нам нужно во что бы то ни стало поставить паруса на бизань-мачте; хотя это и не совсем легко, но я надеюсь на моих сильных и храбрых помощников… – закончил Дик свою импровизированную речь.

– Что должно быть сделано, то и будет сделано! – спокойно ответил старый Том за своих товарищей. – Мы привыкли исполнять ваши приказания, капитан Сэнд, не справляясь о том, зачем вы даете то или другое. Вам лучше знать, что требуется для общего спасения.

– А что касается трудностей, то о них вы не беспокойтесь, капитан Сэнд! – решительно прибавил Геркулес. – Трудностями нас не испугаешь. Я даже рад тому, что можно наконец что-нибудь делать! А то за эту проклятую бурю я совсем забыл, как люди шевелят руками и ногами. Куда веселее было! Лежи, не двигаясь с места, чтобы тебя не унесло волной за борт, – и все тут!

– Хорошо тебе было лежать спокойно, когда тебя, как каменного чурбана, никакая качка с места сдвинуть не могла, – насмешливо заговорил молодой Актеон. – А нашего брата, обыкновенного человека, так бросало из стороны в сторону, что пробежать по двадцати миль в сутки меньше утомило бы!

– А я думаю, что Геркулес мог бы нам помочь во время бури! – серьезно заметил маленький Джек, внимательно наблюдавший, по своему обыкновению, за каждым парусным маневром. – Будь я на месте капитана Дика, я бы приказал Геркулесу дуть в одну сторону, пока ветер дул в другую. Вот буря уменьшилась бы, и качка была бы менее сильной!

– Браво, Джек, – весело проговорил Дик, – мы не преминем воспользоваться твоим остроумным советом и заставим Геркулеса дуть в паруса, как только почувствуем недостаток попутного ветра.

– С величайшим удовольствием готов исполнить ваше приказание! – с напускной серьезностью ответил добродушный гигант, надувая свои толстые черные щеки в угоду ребенку, на лице которого удовольствие и свежий воздух вызвали легкий розовый оттенок.

– Однако довольно шуток, друзья мои, – серьезно перебил молодой командир, – пора и за работу. Тащи запасный парус из трюма, Геркулес. Надеюсь, ты один справишься с ним?

– Еще бы! Я один всю мачту стащу, не только несколько метров холстины, – гордо ответил черный гигант, быстрыми шагами направляясь вниз, в каюту, где хранились запасные паруса и снасти.

– Не могу ли я помочь вам, капитан Дик? – серьезно обратился Джек к своему старшему другу, стараясь стать во фронт и приложить руку к фуражке «по морскому артикулу», что выходило не совсем правильно при сильной качке и изобилии теплых платков, в которые закутала мальчика заботливая старуха-нянька.

Дик Сэнд не преминул серьезно ответить на наивное предложение ребенка.

– Ваше место у руля, юнга! – проговорил он строго деловым голосом. – Ступайте немедля с Томом навстречу Бату и помогайте старику, которому без вас не справиться при этом волнении…

– Слушаю, господин капитан. Будет исполнено! – гордо отвечал ребенок, задыхаясь от восторга, и побежал так быстро, как только позволяла ему старая нянька, неутомимо удерживавшая в своей морщинистой черной руке маленькую ручку волонтера-юнги.

Через три часа опасной и тяжелой работы свернутый парус был прикреплен к нужной рее и поднят на должную высоту, где его и распустили, сначала с осторожно взятыми рифами, затем, постепенно расширяя площадь полотна, до полной величины. Еще через несколько часов поставили остальные паруса бизань-мачты и даже один из нижних парусов грот-мачты, так что быстрота движения брига должна была достигать не менее двенадцати узлов в час. Большего количества парусины молодой командир не решался распускать, опасаясь внезапного, всегда возможного усиления ветра, при котором уборка могла сделаться опасной для неопытных марсовых матросов-волонтеров. Да, в сущности, большей скорости хода нельзя было и требовать от «Пилигрима» – в этом убеждал Дика его опытный морской глаз, несмотря на печальную потерю инструмента, позволявшего точно определять эту скорость.

Сохраняя подобную быстроту движения, наши путешественники должны были достигнуть берегов Америки никак не позже, чем через десять или двенадцать суток.

Справившись с парусами, черной команде «Пилигрима» пришлось немало потрудиться для приведения судна в полный порядок после трехнедельного урагана, не допускавшего никаких работ, кроме необходимого управления рулем да дозора на носу судна. Уборка судна началась немедленно после того, как появилось теплое солнце, сначала робко проглядывавшее сквозь белую завесу густого тумана и быстро скрывавшееся между плотными, низко нависшими серыми тучами, но затем постепенно усиливавшее свой свет и оставшееся видимым на более долгое время. Вскоре его золотые лучи почти совершенно уничтожили молочно-белые массы тумана, согревая своим живительным светом мокрую палубу и зябнувших матросов. С радостью поспешили они сбросить тяжелые непромокаемые плащи и начали мыть и чистить, приводить в порядок все, что было испачкано, изломано и подмочено бурей и волнами. Все люки, все окна открыли настежь, впуская свежий морской воздух во все закоулки судна. Мокрые паруса развесили для просушки, оборванные снасти заменили новыми, поломанные деревянные части поправили благодаря плотническому таланту одного из негров, – словом, мало-помалу привели судно в полный порядок. Все это Дику Сэнду удалось исполнить, не утомляя чрезмерно свою малочисленную команду, благодаря осторожному разделению труда, соразмерно силам и способностям каждого, и главное, конечно, благодаря собственному примеру, который действовал заразительно на каждого. Но зато как радостно почувствовал себя юноша, глядя на порядок на судне, настолько полный, что незнающий человек даже не заподозрил бы, что «Пилигрим» находится в исключительных обстоятельствах – управляется почти ребенком, под командой которого не более пяти добровольцев, впервые исполняющих обязанности матросов. Со спокойной совестью отдыхал бедный юноша от непосильных трудов и страшного напряжения опасных недель, набираясь новых сил, а вместе с ними и новых надежд на благополучное окончание долгого путешествия.

Его спокойствие подействовало заразительно на миссис Уэлдон и на черную команду добровольцев-моряков, хотя опасения все еще шевелились в сердце матери и любящей супруги, давно расставшейся с мужем и жаждавшей вновь быть с ним. Однажды после обеда, за чашкой вкусного кофе, собственноручно приготовленного молодой женщиной для своего любимца-капитана, она спросила его слегка взволнованным голосом:

– Скажи мне, дитя мое, в каком месте думаешь ты пристать к берегу?

Дик Сэнд с недоумением поднял на говорящую свои светлые проницательные глаза. Его чуткое ухо уловило оттенок беспокойства, и он хотел бы своим ответом уничтожить это неприятное чувство. Но как это сделать, не прибегая ко лжи, которой никогда не позволял себе честный мальчик? И он, не колеблясь, ответил правду:

– Не сумею сказать вам даже приблизительно, хотя я ежедневно изучаю морскую карту, стараясь догадаться, к какому государству Южной Америки прибьет нас все еще свежий, хотя, к счастью, попутный ветер… Мне кажется, вероятнее всего было бы предположить, что «Пилигрим» подойдет к одному из портов Перу или Чили. Но к какому именно – невозможно рассчитать, не имея не только точных данных, но даже и возможности получить их…

– Но тогда не грозит ли нам новая опасность, в случае если бы мы подошли к необитаемому берегу, которых ведь немало в указанных тобой государствах?

– В этом вы правы, миссис Уэлдон, – спокойно ответил Дик. – Берега Перу и Чили могут встретить нас довольно негостеприимными пустынями. Но опасности не будет. Я почти уверен в том, что, приближаясь к берегам, мы встретим какое-либо судно, которое сможет дать нам не только точные указания о местности, но даже некоторую помощь. Признаюсь, меня давно уже удивляет, что мы до сих пор не встретили ни одного такого судна. Я знаю по опыту, что эти берега обладают многочисленными портами, которые связаны между собой и с другими государствами несколькими десятками пароходных компаний, совершающих регулярные рейсы от Сан-Франциско до Австралии. Не говорю уже о случайных парусных судах, постоянно идущих через Тихий океан в Японию, Китай и к берегам русской Азии. Каким образом мы до сих пор ни разу не встретили ни одного из этих судов, является для меня неразъяснимой загадкой… и, признаюсь вам, крайне мучительной загадкой, – прибавил юноша со вздохом.

– Быть может, буря и туман помешали вам заметить их, – неожиданно вмешался в разговор кузен Бенедикт, обедавший, по обыкновению, вместе со своей кузиной и капитаном Диком, но редко принимавший участие в беседах, не касающихся его любимых насекомых.

На этот раз его внимание почему-то было привлечено словами Дика, быть может, оттого, что слова эти пробудили воспоминания ученого о проклятом тумане, мешавшем ему даже смотреть в микроскоп.

– Уж если я не мог делать наблюдений, – докончил почтенный ученый свои соображения, – то что ж удивительного, если и вы не заметили какого-нибудь парохода среди молочного тумана, который, точно шапкой, накрывал небо и море…

Дик Сэнд задумчиво выслушал пространное и необычайно горячее объяснение негодующего ученого и мысленно согласился с ним, отвечая миссис Уэлдон, которая не сводила вопросительного взгляда с умного и энергичного лица юноши-командира:

– Это могло, конечно, случиться. В таком случае нам не о чем особенно беспокоиться теперь, когда погода прояснилась, по-видимому, надолго. Барометр продолжает подыматься. Следовательно, нам уже не угрожает возвращение туманной погоды, и мы сможем издали заметить каждое идущее навстречу нам судно. Да, кроме того, в каком бы месте мы ни высадились, отовсюду можно будет найти случай отправиться в Сан-Франциско. Повторяю, что почтовые пароходы обслуживают все побережье Южной Америки. Таким образом, вы скоро доберетесь домой и будете там раньше, чем «Пилигрим» сделает полпути до Сан-Франциско.

– Как? – вскрикнула беспокойно молодая женщина. – Ты разве не хочешь идти с нами домой, Дик?

– Я не могу сделать этого раньше, чем мы сдадим груз в Вальпараисо, куда он был направлен капитаном Гулем. Где бы мы ни нашли возможность набрать нужное число матросов и получить знающего руководителя, «Пилигрим» все же должен будет исполнить обещание своего хозяина, иначе он обманет доверявшие ему фирмы и наделает немало убытку вашему супругу. Но вам и вашему маленькому Джеку нет надобности заезжать куда бы то ни было, и я буду спокоен только тогда, когда увижу большой почтовый пароход, который должен будет доставить вас в Сан-Франциско!..

– Только бы нам дождаться этого парохода! – грустно проговорила молодая женщина и сейчас с улыбкой же поспешила прибавить, заметив выражение беспокойства на лице Дика: – Скажи мне, дитя мое, ведь ты не в первый раз проезжаешь у берегов Америки?

– Конечно, нет! Я несколько раз совершал путешествие в Новую Зеландию и часто останавливался в главных портах Перу и Чили.

– И ты сумеешь ввести «Пилигрим» в гавань?

– Не знаю, мистрис Уэлдон, – скромно ответил юноша. – Это зависит от того, куда прибьет нас ветер. В некоторые порты, хотя бы, например, в Вальпараисо, зайти очень нетрудно, особенно при хорошей погоде.

– Но есть и другие, более опасные? – настаивала миссис Уэлдон, очевидно желая сразу узнать степень опасностей, угрожающих ей в будущем. – Наконец, погода может ухудшиться, и тогда…

Дик не дал ей докончить свою мысль, перебив ее со спокойной уверенностью:

– Не создавайте себе лишних страхов, миссис Уэлдон. Погода измениться не может, для этого барометр подымается слишком медленно и постоянно. Кроме того, у каждого порта, куда бы мы ни явились, всегда можно будет найти лоцмана, обязанность которого вводить суда в гавань.

– А тебя не беспокоит то, что мы до сих пор не встречаем лоцманов? Скажи откровенно, Дик! Ты знаешь, я не легко теряю мужество и желала бы заранее приготовиться к худшему.

– Я и не пробую обманывать вас ложными надеждами. Но, по правде сказать, если меня и беспокоит отсутствие судов вообще, то отсутствие специально лоцманских судов вещь вполне естественная. Не забудьте, что мы еще находимся слишком далеко от берегов. Только приблизясь к какому-нибудь порту на расстояние двух-трех пушечных выстрелов или, во всяком случае, настолько, чтобы видеть свет маяков, находящихся почти в каждой гавани, – можно рассчитывать встретить в море лоцманское судно… или вызвать его сигналами.

– А если все это не удастся? Если мы не найдем лоцмана – что ты будешь делать тогда, мой бедный Дик?

– Тогда я пойду поближе к берегу и перевезу вас на лодках, если вход в гавань окажется слишком затруднительным для брига. Повторяю, в спокойную погоду я надеюсь справиться с этой задачей.

– А если буря усилится?

– К чему предполагать худшее, миссис Уэлдон? Будем надеяться, что этого не случится.

– Чтобы быть ко всему готовой и не растеряться в решительную минуту! – энергично ответила молодая женщина, протягивая руку храброму юноше. Тот крепко пожал ее и затем ответил, по-видимому, совершенно спокойно:

– Если буря разыграется раньше, чем мы будем в виду берегов, то я повторю то же, что уже раз спасло нас, то есть постараюсь избежать опасности, идя по ветру. Если же ветер усилится вблизи берега, тогда…

– Что тогда? – переспросила миссис Уэлдон, заметя невольное колебание Дика. – Тогда ты постараешься вернуться в открытое море? Не так ли, друг мой?

– Постараюсь, конечно, но, правду сказать, рассчитывать на успех подобного маневра вряд ли возможно. Слишком малочисленны и неопытны мои матросы, да и я сам, к несчастью, не обладаю достаточными сведениями…

Миссис Уэлдон еще раз перебила колебавшегося юношу:

– Что же тогда, Дик? Должен же ты был подумать и о такой ужасной возможности? Скажи мне правду: что́ намерен ты предпринять в самом худшем случае?

– Самое ужасное, на что может решиться моряк! – глухо, но решительно отвечал юноша. – Тогда я погублю судно и выброшусь на берег, выбрав место, где буруны и прибрежные скалы не помешали бы вашему спасению! Я желаю только, чтобы в этом случае наш «Пилигрим» занесло в такое место, где даже этот последний шанс на спасение людей, если не судна, не оказался тщетной надеждой…

– А такие места бывают в этих широтах, Дик? – едва слышно спросила молодая женщина. – Скажи мне, ты знаешь, что у этих берегов множество подводных скал? Не правда ли?

Дик решительно тряхнул кудрями, как бы отмахиваясь от назойливого роя неприятных мыслей.

– К чему предполагать худшее, повторяю еще раз! Для этого пока нет никаких оснований.

На минуту в каюте воцарилось тяжелое молчание. Каждый думал про себя свою невеселую думу, как вдруг кузен Бенедикт вмешался в разговор со своим обычным ласковым хладнокровием:

– И что вам за охота хоронить себя и нас всех раньше времени, дорогая кузина? Погодите отчаиваться, пока не наступит для этого необходимость… Если она наступит!.. А я вот твердо уверен, что ничего подобного придуманным вами ужасам с нами не случится. Довольно мы натерпелись неприятных приключений, пора и честь знать! Вы вспомните, чего только с нами не случалось со дня встречи этого противного млекопитающего… Говорил я вам, что ни в одном позвоночном нет толку, – вот вы сами могли убедиться в истине моих слов… То ли дело мои насекомые! Повстречай мы кого-либо из них вместо вашего глупого кашалота, все было бы благополучно! – неожиданно закончил ученый.

– В самом деле! – подхватил маленький Джек. – Дядя Бенедикт прав. Его клопы или блохи не проглотили бы нашего доброго капитана и бедных матросов!..

Глубокая истина этого утверждения вызвала невольную улыбку на лицах всех присутствующих, забывших на минуту об угрожающих опасностях неведомого будущего.

Не забыл своего беспокойства только молодой командир «Пилигрима», со страхом и надеждой наблюдавший за показаниями барометра и за переменами погоды. Раза два ветер усиливался настолько, что Дик собирался убирать паруса, во избежание худшей опасности, но, к счастью, затишье наступало раньше исполнения трудного маневра, и бриг мог продолжать свой путь с прежней скоростью. С безграничной робостью замечал Дик ежедневно возрастающую устойчивость в направлении ветра, возможной перемены которого он боялся чуть ли не больше всего на свете. Действительно, лавировать – то есть продвигаться вперед при встречном (или не совсем попутном) ветре с помощью сложных и трудных парусных маневров – он не мог, не имея в своем распоряжении искусных матросов, – следовательно, «Пилигрим» должен был бы в таком случае уступить и идти по ветру, рискуя быть занесенным далеко в сторону от своей конечной цели.

Страх Дика прекратился, когда барометр окончательно остановился. Ветер был очень свежим, но вполне попутным. Теперь экипаж «Пилигрима» мог отдыхать сколько угодно, наблюдая лишь за тем, чтобы постоянно распущенные паруса не расшатали мачт. Для этого юный командир приказал подтянуть проволочные ванты, удерживавшие правильное положение мачт, и сам ежедневно подымался до верхних парусов, осматривая, все ли в порядке на реях и в такелаже.

А между тем море оставалось по-прежнему пустынным, хотя наступил уже апрель месяц, когда ежегодно возвращались целые экспедиции с китового промысла, не говоря уже о многочисленных пароходных компаниях, путь которых лежал в тех самых широтах, в которых находился в данную минуту бедный «Пилигрим», точно затерянный в необъяснимом одиночестве посреди пустынного океана. Это одиночество начинало беспокоить даже черную команду брига, получившую возможность рассуждать и наблюдать благодаря уменьшению опасности и работы.

С особенной ревностью попеременно наблюдали негры за водной поверхностью, стоя на носу судна или подымаясь до первых парусов, и по-своему высказывали недоумение по поводу отсутствия встречных судов и отдаленности берега.

– Не могла же эта проклятая Южная Америка сквозь землю провалиться! – повторял досадливо Геркулес. – Должна же она появиться наконец!

– А между тем ее нет как нет, – грустно ответил молодой негр Актеон, особенно нетерпеливо жаждавший возвращения домой, где его ожидала невеста.

– Земля точно убегает от нас! – запальчиво крикнул Дик Сэнд, слышавший слова негров и невольно вмешавшийся в их разговор. – Иногда мне кажется, что я с ума схожу. Подумать только, что мы не встретили ни одного судна за это время… почти за три месяца, – и это среди Тихого океана, по которому постоянно проходят сотни пароходов и тысячи парусных судов! Бывают минуты, когда это долгое одиночество кажется мне результатом какого-то злобного колдовства.

– А нет ли тут и в самом деле какого-нибудь колдовства? – таинственно проговорил Геркулес, наклоняясь почти к самому уху своего юного командира. – Воля ваша, капитан, а этот проклятый португалец-повар не внушает мне никакого доверия. Черт его разберет, что он там стряпает, запершись в своей кухне? Быть может, он приготовляет волшебные напитки, делающие невидимыми не только людей, но и целые суда? Бывают и такие, капитан, честью заверяю вас, что я сам видел, как…

Дик не дал договорить словоохотливому негру.

– Полно болтать вздор, – досадливо перебил он его рассказ. – В том, что Негоро негодяй, я уверен, пожалуй, не меньше, чем ты, но колдовство его – сущие пустяки. Да я напрасно и произнес это слово, говоря об отсутствии встречных судов.

– Так чем же вы объясняете это отсутствие, капитан? – спросил Актеон.

– Ничем, друг мой, – грустно ответил юноша. – Я признаюсь откровенно, что ничего не понимаю в необъяснимой пустынности океана. Скажи мне, Геркулес, сколько дней тому назад увидели мы тот остров? Помнишь?

– Как не помнить, когда я первый заметил его! Вы даже не сразу поверили мне, капитан, – самодовольно ответил молодой гигант. – А времени прошло с того дня немало – дней двенадцать, не меньше.

– И с тех пор мы идем все время с одинаковой скоростью, все время с попутным ветром прямо на запад?

– Так точно, капитан, – подтвердил Актеон. – Бывали дни, когда скорость хода даже увеличивалась.

– При таком быстром ходе, как сегодня, мы должны были бы добраться до материка Америки дней через десять!

– Однако Америки нет как нет, капитан, – удивленно раскрывая свои круглые глаза, повторял Геркулес. – Я сам караулю по ночам, чтобы как-нибудь не проскочить мимо… а ее все нет.

– Проскочить мимо материка не так легко, как миновать маленький остров, друзья мои, – грустно ответил Дик. – Берега Америки должны были бы быть видны издалека, так как высокие горы ее ясно вырезываются на горизонте – особенно в такую ясную погоду, какая стояла эти последние дни.

– Знаем, капитан, и караулим самым аккуратным образом. Вчера на ночной вахте я так пялил глаза, что они у меня заболели с натуги, – наивно объявил Геркулес. – И, несмотря на это, не видел ничего, кроме неба да моря.

– Ничего? – машинально повторил Дик.

– Ровно ничего, капитан. Другие дозорные иногда принимали облака за гору и начинали уже радоваться потихоньку, промеж себя. Но я сразу понимал ошибку, и мы даже не говорили о ней вам и молодой хозяйке, чтобы не тревожить ее понапрасну.

– И хорошо делали. У нее и так горя достаточно. Спасибо вам за ваше внимание и преданность, – сказал Дик.

– Полноте, капитан, – добродушно ответил Геркулес, – есть о чем говорить. Что мы особенного делаем? Только исполняем свою обязанность. Ведь вы же спасли нас от ужасной смерти… Да, кроме того, работая для вас, мы работаем для себя самих. Только бы нам добраться до этой проклятой, недосягаемой земли, а там…

Геркулес не договорил своей фразы. Его круглые глаза внезапно завертелись в неожиданном, страшном волнении и вслед за тем упорно уставились в одну точку, рот судорожно раскрылся, как бы для громкого возгласа, но усилие воли остановило крик на его толстых губах. Вместо того он схватил Дика за руку так крепко, что чуть не вывихнул плечо юноши своей гигантской лапищей, и проговорил, вернее, прошипел сдавленным голосом над самым его ухом:

– Берег, капитан Дик! Будь я не Геркулес, если это не берег!

Дик быстро оглянулся в ту сторону, куда указывала черная рука негра. Да, берег действительно виднелся вдали, но берег низменный, едва подымающийся над уровнем моря, настолько мало отвечающий той величественной картине скалистой цепи Анд, которую ожидал увидеть юноша, что он несколько мгновений не решался поверить своим глазам, машинально протирая их дрожащей рукой.

– Капитан Дик, право же, это берег! – твердил Геркулес, постепенно возвышая голос. – Право же, я не ошибаюсь! Это берег! Наверно берег! Вспомните, ведь я и в тот раз первый увидел землю!

– Ты прав, Геркулес! Ты прав, мой добрый друг! Это действительно берег! – все еще нерешительно повторил Дик и вдруг, совершенно невольно, закричал во весь голос: – Земля! Земля!

Через пять минут все обитатели «Пилигрима» – за исключением отсутствовавшего, по обыкновению, Негоро – собрались вокруг юного капитана и негра, увидевшего землю. Все молча глядели на таинственную полосу берега, видневшуюся в нескольких милях впереди судна.

– Что бы это могло значить? – заговорила наконец мистрис Уэлдон. – Мы все ожидали увидеть высокие горы, а вместо того видим совсем низкий берег! Где же Анды, вершины которых должны быть видны с каждого пункта Американского материка?

– Быть может, они скрываются от нас облаками? – нерешительно отвечал Дик Сэнд. – Ничем другим я не могу объяснить странного появления этой низменности. Вероятно, это лишь прибрежная полоса земли, за которой начинаются отроги горного хребта.

Взоры всех впились в эту землю, рассматривая ее с понятным жадным любопытством. Очертания неведомого берега быстро вырисовывались, так как свежий ветер гнал судно со страшной скоростью прямо к нему. К полудню можно было уже отчетливо разглядеть длинную линию пустынной низменности. Направо возвышалось нечто вроде группы скал, довольно высоких, сравнительно с низким пространством окружающей земли. Налево берег выступал далеко в море, образуя как бы длинный и узкий мол, присутствие которого придавало небольшому заливу вид естественной гавани, где бриг легко мог бы укрыться, если только вход в эту бухту не был загроможден подводными скалами.

Но эта надежда рассеялась довольно скоро. Зоркие глаза Дика заметили сверкающую белую линию. Она огибала берег, выдавая наличие ужасных бурунов, пройти через которые без помощи опытных лоцманов, знакомых с каждой извилиной берега и с каждым подводным камнем, невозможно даже маленькой шлюпке. Присутствия же подобного лоцмана, очевидно, нельзя было ожидать на берегу, имевшем совершенно пустынный вид. Напрасно Сэнд осматривал его извилины, надеясь отыскать признаки пребывания здесь человека. Нигде не видно было жилища, нигде не подымалась стройная линия маяка, воздвигаемая на каждом берегу, куда заходят хоть какие-нибудь суда. Очевидно, несчастный «Пилигрим» пристал к одному из необитаемых пунктов Чилийской или Перуанской республики, где народонаселение сосредоточивалось в глубине страны, избегая прибрежной полосы, быть может, нездоровой или непригодной для ведения культурного хозяйства.

– Быть может, это только песчаная прибрежная полоса, заливаемая во время приливов и потому необитаемая? – догадался наконец один из молодых негров, пораженный отсутствием горной цепи, о которой каждый из них столько слыхал и читал.

Не отвечая на это предположение, молодой капитан внезапно быстро отложил в сторону бинокль, при помощи которого внимательно осматривал далекое побережье, и решительно направился к рулю, чтобы заменить старика Тома. Убедившись в невозможности подойти к берегу из-за подводных камней, Дик надеялся только на то, что его опытной руке удастся провести судно, искусно маневрируя между этими камнями. Иногда подобные рискованные предприятия удаются благодаря разнице в цвете воды, позволяющей рулевому различать более глубокие и спокойные места между скалами. К несчастью, большая часть таких естественных проходов либо недостаточно глубока, либо так извилиста, что пользоваться ими может далеко не каждое судно, и то лишь при особой осторожности рулевого.

Но «Пилигриму» не оставалось выбора. Всякая попытка удалиться от земли была невозможна вследствие сильного ветра, который гнал судно прямо на берег. Оставалось покориться неизбежности и ждать, приготовясь пользоваться каждой счастливой случайностью.

Прошел час в томительном беспокойстве. Все пассажиры столпились на носу судна, ожидая решения своей участи. Даже Динго покинул свой пост у руля и подошел к встревоженной группе людей, со страхом и надеждой наблюдавших за быстро приближавшейся белой линией бурунов. Медленно приблизившийся пес внимательно оглядел сначала всех робко столпившихся в кучку людей, затем перевел умные глаза на море и вперил их в ясно видневшийся берег. Минут пять простоял он таким образом, как бы изучая изгибы далекой береговой линии, и вдруг жалобно завыл.

Все вздрогнули.

– Что это значит? – невольно понижая голос, спросила миссис Уэлдон. – Динго воет, глядя на этот берег? Посмотрите на его глаза, Том. Право, можно подумать, что он узнаёт этот берег!

В эту минуту Негоро появился на палубе. Он был бледнее обыкновенного и подвигался нерешительными шагами, как бы помимо собственной воли. Против своего обыкновения, он даже не остановился, увидев своего непримиримого четвероногого врага, и, медленно пройдя мимо собаки, на этот раз не обратившей на него внимания, встал несколько поодаль от остальных пассажиров. Миссис Уэлдон уже издали заметила, что глаза португальца горели каким-то странным, злобным огнем, губы дрожали как бы от сдержанного внутреннего волнения.

– Посмотрите, Том, – шепнула она стоящему близ нее старому негру, – посмотрите, португалец узнает этот берег, так же, как и Динго! Присмотритесь внимательно, как быстро меняется его лицо! Только что оно было бледно, как смерть, а теперь – видите, вся кровь бросилась ему в голову!

– О, если бы Динго мог говорить! – так же тихо ответил старый негр. – Он мог бы рассказать нам многое про этого таинственного повара… Не так ли, мой добрый пес? – прибавил старик, положив руку на голову умного животного.

Динго перестал выть и медленно повернул голову по направлению Негоро. Его глаза налились кровью. Свирепое рычание вырвалось из его груди, и он весь съежился, приготовляясь броситься вперед. Но Негоро уже исчез – одним прыжком скрывшись в первую попавшуюся дверь.

– Убежал! Опять убежал! – весело крикнул маленький Джек, с легкомыслием ребенка не подозревавший страшной опасности, в которой находилось судно. – Негоро не смеет подойти к Динго, и хорошо делает. Динго, наверно, проглотил бы его, как противный кит проглотил лодку дяди капитана!

Том задумчиво покачал своей умной седой головой.

– Нет, миссис Уэлдон, – заметил он, – на этот раз Негоро испугался не Динго. Его он и раньше видел. Он и вышел-то из каюты, заслышав его вой. К тому же чего ему было бояться собаки в нашем присутствии? Ведь мы же не позволили бы задушить его. Да и сам Динго не сразу заметил своего неприятеля – до того бедный пес был поглощен своей печалью… Нет, тут кроется что-то особенное, верьте мне, миссис Уэлдон!

– И мне показалось, что португалец исчез после того, как узнал этот берег. Точно его прогнало какое-то тяжелое воспоминание, очевидно, общее для него и для собаки, – прибавила молодая женщина, указывая на Динго. – Слышите, бедный пес опять завыл, глядя на землю!

– Динго, голубчик, перестань плакать! – утешал ребенок своего любимца. – Я знаю, ты много горя перенес, мой любимый песик. Но все это дело прошлое. Теперь мы не дадим тебя в обиду, моя собачка. Утешься же, Динго, и лучше скушай вот этот кусочек сахару.

И Джек, сам чуть не плача, протянул собаке большой кусок сахара, не переводившегося в его карманах со времени появления Динго на «Пилигриме». Но умное животное печально отвернулось от любимого лакомства, как бы говоря, что его горя сахаром не утешить. Затем собака лизнула ребенка в щеку и, крепко прижавшись к нему, замолчала, не сводя глаз с далекого берега. Казалось, она желала показать, что память о прошлом не мешает любить новых друзей и что новая любовь не может заставить забыть печальное прошлое, известное только его верному собачьему сердцу, да еще человеку, укрывшемуся в темном трюме, быть может, не только от острых зубов собаки, но и от упреков собственной совести.

Тем временем бедный юноша-капитан тщетно напрягал глаза, стараясь отыскать какую-нибудь возможность провести судно между подводными камнями и благополучно добраться до берега.

Линия бурунов шла, не прекращаясь, повсюду, куда только достигало зрение. Становилась очевидной полная невозможность спасти бриг. Надо было позаботиться хотя бы о спасении его пассажиров.

Взгляд Дика грустно скользнул по группе, собравшейся на носу судна, и на мгновение остановился на бледном лице португальца. Ледяное спокойствие этого мрачного лица поразило юношу. Негоро внимательно рассматривал приближающийся берег и, очевидно, не мог не понимать опасности положения «Пилигрима». Между тем в его глазах не было ни тени беспокойства. Напротив, Дику показалось, что он внезапно улыбнулся, как бы озаренный приятной мыслью, и направился обратно в каюту с видом человека, вполне уверенного в своей безопасности.

«Странно, – подумал Дик, – неужели этот человек так наивен, что не понимает нашего отчаянного положения? Или, может быть, ему знакомы эти берега и он уверен в возможности спасения?»

Но Дику некогда было долго раздумывать над решением психологических загадок. Надо было позаботиться о спасении вверенных ему людей. С тяжелым вздохом, но решительными шагами приблизился он к миссис Уэлдон и проговорил твердо:

– То, чего вы боялись, наступило. Будьте мужественны и не теряйте присутствия духа. Спасти судно невозможно. Но вам известно, что не я виноват в этом.

– Ты сделал все, что было в силах человеческих, мой милый мальчик! Я порукой в этом, – торжественно и спокойно отвечала молодая женщина, протягивая руки юноше.

Она была страшно бледна, и по ее щекам медленно катились слезы, но голос ее оставался спокойным и не выдавал слабости и страха, терзавшего сердце матери.

– Мы все порукой в том, что капитан Сэнд исполнил свой долг! – так же торжественно заявили все пять негров, окружавшие своего молодого командира.

С необыкновенным присутствием духа сделал Дик последние распоряжения, приказав всем надеть пробковые пояса, приготовить шлюпки к спуску и наполнить их необходимейшими вещами. В какие-нибудь полчаса все было готово. И пора было… Роковая линия бурунов приближалась со страшной быстротой. Шум разбивающихся волн уже почти заглушал слова команды, когда Дик отдал последнее приказание вытащить из трюма и установить у бортов несколько бочек с ворванью из богатого запаса китобойного судна.

Покончив все эти приготовления, юноша-капитан еще раз взялся за руль, в то же время окидывая последним отчаянным взглядом белоснежную линию бурунов. В эту роковую минуту в его памяти мелькнуло спокойное лицо португальца, разбудив новую надежду. Быть может, этот таинственный Негоро знал о существовании возможности проскользнуть сквозь ужасную преграду подводных скал? Издали они представляли одну сплошную линию кипящей, как в котле, воды, но при приближении, быть может…

Внезапно лицо юноши просветлело, и он радостно вскрикнул. Его напряженный взгляд заметил тонкую полоску спокойной воды, темно-зеленый цвет которой ясно указывал на ее значительную глубину. Правда, эта полоска казалась очень узкой, но «Пилигрим» был не так уж велик и к тому же прекрасно повиновался рулю, не пострадавшему во время долгого скитания по морю. Все эти соображения придали смелости Дику, и он решительно направился наперерез бурунам… Волны кипели кругом судна, обдавая дождем брызг пассажиров, столпившихся на палубе возле приготовленных к спуску лодок. Со страхом глядели на ужасный водоворот, в котором, казалось, должен был неминуемо погибнуть «Пилигрим». Но бриг все подвигался вперед, подгоняемый ветром, счастливо увертываясь от попадающихся на его дороге подводных камней. С лихорадочным волнением и неослабным вниманием наблюдал Дик Сэнд за узкой полосой глубокой воды, по которой приходилось двигаться бригу, ежеминутно готовый повернуть руль в ту или другую сторону, смотря по тому, как потребуют изгибы опасной дороги. К счастью, изгибы эти были немногочисленны и не особенно суживали ширину прохода, избавляя, таким образом, судно от опасности беспрестанных поворотов, которые часто не в силах одолеть даже легкие гребные лодки, гибнущие иногда в подобных прибрежных бурунах в нескольких шагах от земли. Только в самом конце опасной полосы подводные скалы сближались настолько, что кипевшие вокруг них волны слились в одну массу, образуя настоящий водоворот. Здесь ждала гибель судно, преодолевшее уже столько опасностей.

Его спасло только присутствие духа и остроумная предосторожность юноши-капитана, как бы предвидевшего эту последнюю опасность. Носовая часть «Пилигрима» уже касалась белой пены, покрывавшей всю поверхность страшного водоворота, когда Дик Сэнд крикнул неграм, ожидавшим его приказаний, стоя наготове на обоих бортах, возле бочонков с заранее выбитыми днищами:

– Выливайте скорее жир в воду! Разом, друзья мои! Все бочонки разом, направо и налево! Готово? Лейте!

Густая струя китового жира скользнула по наклонному борту судна и разлилась по поверхности моря.

Результаты могли бы показаться чудесными человеку, незнакомому с этим способом усмирять ярость моря. Слой жира, расплывающийся на поверхности воды, моментально как бы сглаживает волны, превращая только что бешено вздымавшиеся массы воды в совершенно спокойную водную равнину…

Правда, спокойствие это продолжалось только несколько минут, но в эти несколько минут «Пилигрим» успел проскользнуть через опасное место. Порыв ветра быстро двинул его вперед, и через минуту страшная линия бурунов белела уже за его кормой.

– Спасены! – радостно вскрикнула миссис Уэлдон.

– Погибли! – отвечал ей отчаянный голос Геркулеса, стоявшего ближе всех к носу судна. – Право руля, капитан Дик! Скала налево! – отчаянно крикнул гигант, бросаясь к рулевому колесу.

Но было уже поздно! Раздался страшный треск. Корпус судна ударился о что-то твердое и остановился с разбега, раскачиваясь страшной килевой качкой. Широкая струя воды хлынула снизу на палубу. Раздались отчаянные крики. Негры кинулись в разные стороны. Приготовленные к спуску шлюпки оторвались и исчезли в образовавшемся вокруг судна водовороте. Миссис Уэлдон упала на пол около рулевого колеса, оказавшегося поднятым высоко на воздух вместе с кормовой частью судна. Одно мгновение царила полная паника. Но голос молодого капитана сразу восстановил порядок. Спокойно и уверенно крикнул он так громко, что заглушил даже шум волн, бешено бившихся о корпус судна:

– Стойте, друзья мои! Успокойтесь! Опасности нет! Судно засело на скале вне линии бурунов! Берег в нескольких шагах! Мы спокойно можем до него добраться!

Действительно, главная опасность миновала. Правда, судно получило течь при столкновении со скалой, и в эту течь широкой струей вливалась вода, заставляя бриг сильно крениться на правую сторону. Но его корма прочно засела между двумя камнями, подымаясь так высоко над водой, что на ней можно было безопасно оставаться, не рискуя быть снесенным в море. Кроме того, ветер уже не достигал бедного судна, защищенного уступом высоких прибрежных скал, находившихся всего в нескольких стах шагах от места крушения. Отдельные вершины этих скал поднимались из воды вплоть до желтой песчаной отмели, позволяя несчастным пассажирам пробраться от разбитого брига до берега и достигнуть безопасного и сухого места, почти совсем не промокнув.

После семидесяти трех дней, проведенных на море, в первый раз почувствовали они под собой твердую землю.

Глава четырнадцатая
Что делать?

Как ни ужасно было положение наших путешественников, но все же они могли радоваться не только тому, что крушение судна случилось так близко от берега, но и тому, что берег этот оказался материком Южной Америки, а не каким-либо из необитаемых островов Тихого океана. Отсюда возвращение на родину было вполне обеспечено и являлось только вопросом времени, которое ни в каком случае не могло быть особенно продолжительным, так как побережья Перу и Чили соединены многочисленными пароходными линиями с Сан-Франциско и другими большими приморскими городами Соединенных Штатов и южноамериканских государств. Правда, о спасении «Пилигрима» нечего было и думать. Сила удара была такова, что корпус брига оказался разрушенным. Носовая часть его почти совершенно отделилась от корпуса, и вода залила трюм, унося в море бочки с китовым жиром и значительную часть груза. С грустью смотрел бедный Дик на груду обломков, еще так недавно бывших стройным и крепким судном, гордо носившимся по океану и спорившим с бурями и грозами. Больно и обидно было храброму юноше сознание невозможности исполнить до конца свою задачу и привести к месту назначения бриг. Больно и обидно было видеть ему и тщетность стольких усилий, которыми самоотверженный мальчик мечтал преодолеть опасности и затруднения! Но все же ему оставалось утешение в сознании спасения экипажа, а также жены и сына человека, которому юноша был многим обязан.

О дальнейшей судьбе спасенных отважный юноша не особенно сокрушался. Куда бы ни забросила их судьба, все же они находились на материке, населенном цивилизованными людьми, от которых можно было с полной уверенностью ожидать помощи и поддержки. Конечно, интересно было бы узнать возможно скорее и самым точным образом, куда буря забросила «Пилигрим», чтобы определить бо́льшую или меньшую вероятность немедленного возвращения в Сан-Франциско, на родину миссис Уэлдон. Дик предполагал на основании своих, конечно, лишь приблизительных расчетов, что берег, на котором находились потерпевшие крушение, должен был принадлежать к владениям республики Перу. От сорок третьего градуса широты «Пилигрим» легко мог быть отнесен силой ветра и течением к этому государству, на берегах которого должно было находиться немало селений и городов, быть может, отделенных только линией прибрежных холмов или виднеющимся вдали лесом от той пустынной береговой полосы, возле которой погибло несчастное китобойное судно.

Эта береговая полоса, казалось, занимала довольно обширное пространство, покрытое крупным желтым песком, среди которого разбросаны были неправильные группы темных камней, достигавших иногда довольно крупных размеров. В общем берег подымался не особенно высоко над морем даже в это время, когда уже начинался отлив, и был покрыт рытвинами и обвалами причудливых форм. По ним оказалось вполне возможным взобраться от песчаного побережья до высшей точки скалистых групп. За ними начинался густой темный лес, доходивший, в расстоянии около полумили к северу, до устья видневшейся вдали небольшой речки, на берегах которой лес редел, оканчиваясь отдельными группами деревьев, принадлежавших, по-видимому, к какой-то особенной породе платанов. Ближайший горизонт совершенно исчезал за густым лесом, скрывавшим линию гор, присутствие которых известно было Дику по картам, но которые оставались невидимыми за роскошной растительностью, закрывавшей даль. Богатство этой растительности сразу бросилось в глаза всем… кроме кузена Бенедикта, по обыкновению не интересовавшегося ничем, исключая своих насекомых. Даже издали можно было разглядеть отдельные группы деревьев, среди которых выделялись громадные баобабы. Относительно этих деревьев долго и ошибочно думали, что они живут целые тысячелетия, на самом же деле они менее долговечны, чем наши столетние дубы, несмотря на внушительные размеры, породившие ошибку ботаников. Стволы этих гигантов леса казались высеченными из темного гранита, а раскидистый шатер их густолиственных ветвей мог бы укрыть своей тенью целый эскадрон. Рядом с баобабами высились какие-то необычайно высокие, тонкие, как судовые мачты, сосны с белыми стволами и небольшим букетом хвойной зелени наверху, стройные латании с ярко-зеленой листвой и развесистые курчавые тамариски – словом, всевозможные образчики роскошной тропической растительности, за исключением пальм, характерных очертаний которых нигде не было видно, несмотря на то что это чудное дерево распространено по всем теплым странам и насчитывает больше тысячи разновидностей, встречающихся почти повсеместно в той части южноамериканского материка, куда кораблекрушение забросило путешественников.

Величественная картина пустыни оживлялась многочисленными птицами, большинство которых принадлежало к семейству ласточек. Красивые пташки летали так же быстро и грациозно, как и их европейские сестры, блестя на солнце своими иссиня-черными перышками, переходящими на голове и груди в желтовато-бурый цвет. В короткой и жесткой, но сочной и зеленой траве бегало громадное количество каких-то особенных куропаток, с почти голой шеей и серовато-пепельными крыльями. Привыкший к наблюдательности, Дик Сэнд удивленными глазами смотрел на необычайную смелость всех этих пернатых, которые позволяли приближаться к себе почти вплотную, не выражая ни малейшего беспокойства. Неужели же они еще ни разу не видели человека на этом пустынном берегу? Неужели ни разу не слыхали они звука выстрела? Не менее спокойно продолжали заниматься рыбной ловлей и громадные пеликаны, с комической важностью прогуливавшиеся по берегу моря, с большими мешками у клюва, из которых торчали блестящие хвосты наловленных рыбок. Вокруг обломков «Пилигрима» собирались уже целые стаи альбатросов и чаек, которые с любопытством оглядывали разбитое судно и расхаживающих по берегу людей и наполняли воздух своими резкими криками.

Эти пернатые были единственными живыми существами, хозяевами того пустынного берега, куда море забросило миссис Уэлдон и ее спутников, да многочисленные насекомые, жужжащие, стрекочущие, пищащие, ползающие, прыгающие или летающие к вящему удовольствию кузена Бенедикта, уже успевшего вытащить из кармана свою неизменную лупу и приступившего с ее помощью к своему любимому занятию: классификации нового энтомологического мира. К несчастью, к какому бы разряду системы Линнея[18] ни принадлежали хозяева пустынного берега, они не могли объяснить нашим бедным путешественникам ни названия места, где они находились, ни способов выбраться из затруднительного положения, созданного кораблекрушением. А между тем нигде не видно было признака близости человека. Нигде не подымался к небу синий дымок отдаленного селения или хотя бы единичного жилища какого-либо искателя приключений. Нигде не видно было вырубленного дерева или обработанного поля – этих первых следов человеческой деятельности. Повсюду царила невозмутимая тишина нетронутой природы. Повсюду путешественников встречало молчание девственной пустыни.

С возрастающим недоумением осматривал Дик Сэнд ближайшие окрестности, не без тревоги спрашивал себя: куда же их забросила прихоть ветра и моря?

Миссис Уэлдон не менее беспокойно задавала себе эти же вопросы и спросила громко, с видимым испугом:

– Дик, неужели мы не найдем людей, не найдем помощи?

Юноша не знал, что ответить на эти вопросы, чем успокоить напуганную женщину. Людей, очевидно, не было поблизости, иначе Динго, доплывший до спасительного берега раньше, чем двуногие пассажиры успели до него добраться, с трудом переходя со скалы на скалу, – Динго почуял бы близость человека и оповестил бы о нем радостным или враждебным лаем. Между тем умная собака вела себя необычайно странно с той самой минуты, как вступила на неведомую землю. Она бегала взад и вперед, описывая круги и уткнув нос в землю, как бы отыскивая знакомый, но позабытый след и выказывая при этом все признаки грусти и злобы. С поджатым хвостом и налитыми кровью глазами, животное останавливалось иногда и жалобно выло не то от боли, не то от огорчения.

– Что это с нашим Динго, Дик? – недоумевая, спросила миссис Уэлдон, заметившая наконец необъяснимое поведение собаки. – Посмотрите на нее. Что может означать ее поведение?

Дик Сэнд внимательно поглядел на Динго, медленно удалявшегося по направлению к реке.

– Мне кажется, что он отыскивает какой-то след, миссис Уэлдон. По-видимому, он уже бывал здесь, – удивленно ответил юноша, не спуская глаз с собаки.

– Он делает то же, что и Негоро, – внезапно прибавил старик Том, указывая рукой по направлению реки. – Посмотрите, капитан Дик, наш португалец также рассматривает берег, точно отыскивая какие-то ему одному известные приметы!

– Быть может, вы и правы, Том, – ответил юноша задумчиво. – Ах, если бы мы могли узнать, что думает этот странный человек!

– Что ж, прикажите, капитан. Его можно заставить говорить, – решительно вмешался в разговор Геркулес, многозначительно показывая свой внушительный кулак. – Скажите одно слово, и он от меня не отвертится. Прикажите привести его сюда и расспросите поподробнее!

Дик Сэнд отрицательно покачал головой:

– Нет, Геркулес, на это я не имею больше права. Мы на берегу, и нашего судна больше не существует. Негоро свободен и может действовать как ему угодно, не отдавая мне отчета в своих поступках. Моя власть окончилась с гибелью нашего бедного «Пилигрима». Здесь я не имею больше возможности контролировать действия и поведение таинственного португальца, хотя и признаюсь, что нахожу его поведение чрезвычайно странным… чтобы не сказать подозрительным…

Действительно, Негоро, добравшийся до берега вместе с остальными пассажирами и даже помогавший маленькому Джеку во время опасного перехода, удалился от остальных спутников, как только они достигли верхней части прибрежья. Здесь он принялся внимательно рассматривать каждый камешек, каждый кустик, почти так же внимательно, как кузен Бенедикт изучал каждого комара, каждого жука, жужжащего в воздухе, ползавшего по траве… Было ясно до очевидности, что место казалось Негоро знакомым и что он отыскивал либо подтверждение своего предположения, либо какие-то, известные ему одному, следы.

Одну минуту, после отказа Дика Сэнда вступать в объяснения с Негоро, миссис Уэлдон предполагала сама заговорить с ним и попытаться выведать от него что-либо… Но воспоминание о холодной враждебности бывшего повара, о его постоянной скрытности и отчужденности остановило ее от подобной попытки. Негоро, очевидно, ничего не ответил бы на ее расспросы так же, как он ничего не отвечал на вопросы пассажиров на судне. Поэтому самое лучшее было не обращать больше внимания на поступки человека, видимо не желавшего иметь никакого дела с товарищами по несчастью… Все так и сделали и вскоре почти позабыли о существовании португальца, скрывшегося из виду за одной из выдающихся скал, недалеко от речки.

Только Динго не сразу согласился отказаться от своей ненависти к Негоро и кинулся было на него с бешеным лаем, как только заметил его фигуру издали, но громкий призыв Дика и миссис Уэлдон остановили его на несколько мгновений, во время которых португалец успел скрыться из виду между береговыми деревьями.

Бедным путешественникам надо было заниматься более важным делом, чем наблюдение за бывшим корабельным поваром; им надо было позаботиться о месте, где можно было бы безопасно провести ночь, поесть и высушиться. Волны вынесли на берег с разбитого судна немало вещей, которые могли быть полезны его пассажирам; деятельные негры поспешили подобрать все, что возможно, и унести подальше от воды для сортировки и просушки. Тут оказался, между прочим, ящик с солониной и два бочонка с сухарями, еще не успевшими подмокнуть благодаря плотности укупорки. Все это уже гарантировало пищу нашим робинзонам на довольно продолжительное время, даже при невозможности охоты. В пресной воде недостатка не могло быть благодаря близости речки, из которой Геркулес, пользуясь отливом, притащил целый бочонок чистой и прозрачной влаги. Что касается временного убежища, то его отыскал маленький Джек, бегая по прибрежному песку, пока взрослые занимались спасением нужных предметов. Это была одна из тех пещер, которые прибой волн часто выдалбливает в прибрежных скалах, на таком расстоянии, куда долетают в бурную осеннюю погоду волны исключительно сильных приливов. Углубление не больше двадцати или тридцати футов длиной показалось ребенку гигантским подземным дворцом, и, понятно, никто не стал разочаровывать общего любимца, немало гордившегося своим открытием. Да, в сущности, все действительно радовались находке, гарантировавшей сухой ночлег на мягком и чистом песке, в полной безопасности от ветра и волн.

– Браво, дитя мое! – похвалила миссис Уэлдон своего сына, стараясь, не без усилия, казаться веселой и беззаботной, чтобы не напугать ребенка, не сознающего всей тяжести своего положения. – Браво, мой маленький Робинзон! Если бы мы должны были прожить здесь долго, мы бы, конечно, назвали эту пещеру «Дворцом маленького Джека». Но будем надеяться, что у нас не будет необходимости слишком долго пользоваться гостеприимством твоей подземной находки…

Развести огонь оказалось нетрудно благодаря тому, что Том, как отчаянный любитель курения, всегда носил с собой небольшой, герметически закупоренный ящичек с запасом трута, огнивом и кремнем для своей неизменной подруги – маленькой глиняной трубки, такой же неразлучной спутницы старого негра, какой была большая лупа для ученого-энтомолога. В топливе, понятно, недостатка не могло быть вблизи леса. Один из молодых негров в пять минут набрал там целый запас прекрасных сухих ветвей. Таким образом, к полудню, когда горячие лучи солнца разогнали последние остатки тумана и облили золотистым светом успокоившееся море, усталые спутники могли расположиться вокруг веселого огонька; костер не только высушил промокшие платья, но и дал возможность поесть горячей похлебки, состряпанной старой негритянкой из сухарей и солонины в котелке, оказавшемся среди выброшенных волнами на прибрежный песок предметов. Вернувшийся к этому времени неизвестно откуда, Негоро счел за лучшее присоединиться к товарищам по несчастью и разделить их скромную трапезу, прибавив от себя к общей провизии небольшой бочонок рому, найденный им, по его словам, на берегу, недалеко от устья реки, осмотром которой он был занят все утро. О цели такого подробного изучения местности португалец не сказал ни слова, ограничившись, по обыкновению, лишь самыми необходимыми фразами и почти не вмешиваясь в общий разговор. Это, впрочем, не мешало ему необыкновенно внимательно следить за этим разговором и даже побуждать собеседников высказывать свои планы и предположения, которые Негоро, очевидно, тщательно запоминал для каких-то особых целей.

Усталые путешественники с наслаждением отдыхали на мягком прибрежном песке после перенесенных волнений, опасностей и трудов. От успокоившегося моря доносился только слабый шум отдаленных бурунов, повсюду на земле были покой и тишина. Опасаться внезапного появления какого-нибудь врага было нечего, так как верный Динго лежал у входа в пещеру и издали почуял бы приближение дикого зверя или незнакомого человека.

Маленький Джек спал крепким сном, положив свою кудрявую головку на колени матери. Все остальные расположились возможно удобнее вокруг мерцающего огонька, дым которого отгонял бесчисленных москитов, и наслаждались минутным покоем перед новыми трудами и опасностями.

Миссис Уэлдон прервала молчание и обратилась к Дику Сэнду, задумчиво поглаживающему золотистые кудри своего маленького любимца.

– Я должна поблагодарить тебя, Дик, – начала молодая женщина, – не только от своего имени, но и за всех нас, спасенных твоей предусмотрительностью и самоотверженным мужеством. Ты сделал для нас больше, чем должен был, больше, чем кто-либо мог сделать на твоем месте. Но все же твоя миссия еще не окончена, дитя мое, и мы не можем освободить тебя от дальнейших забот и трудов. Ты был капитаном нашего судна на море и должен оставаться нашим вождем на суше, по крайней мере до тех пор, пока мы не доберемся до населенного места. До тех пор мы просим тебя распоряжаться нами, как ты распоряжался на «Пилигриме», и обязуемся повиноваться тебе так же беспрекословно. Я говорю за всех… Не так ли, друзья мои? – обратилась она к неграм, которые поспешили выразить свое полное сочувствие ее словам радостным возгласом:

– Ура, капитан Сэнд!

– Итак, – продолжала миссис Уэлдон, – ты видишь, что мы избрали тебя вождем единогласно и обещаем тебе так же единогласно полное подчинение. Следовательно, приказывай, сын мой… Скажи, что нам делать? Что предпринять в теперешних затруднительных обстоятельствах?

Взоры всех присутствующих обратились на серьезное, побледневшее лицо юноши. Даже Негоро не спускал с него своих мрачных, загадочных глаз, в которых ясно сквозило тревожное любопытство. Очевидно, всех одинаково беспокоила неизвестность, все одинаково нетерпеливо ждали от Дика решения своей участи. Что мог он сделать? Как помочь? Об этом никто не задумывался. Прошлое поведение юноши внушило безграничное доверие к его уму и осмотрительности, и каждый надеялся, что молодой капитан отыщет средства к спасению там, где никто другой не видел ничего утешительного. Доверие это, силе которого мог бы позавидовать любой старый капитан или предводитель экспедиции, глубоко трогало Дика, который ответил после нескольких мгновений размышления:

– Благодарю вас за доверие, дорогая миссис Уэлдон, и вас также, мои добрые друзья. Нечего и говорить, что я согласен исполнить ваше желание и готов жить и умереть для вас всех в будущем, как был готов страдать и трудиться в прошлом. Надеюсь, что мне удастся довести до конца вторую часть моей задачи успешнее и счастливее, чем было суждено окончиться первой. Для этого первым условием должно быть определение пункта, на котором мы находимся, и затем отыскание возможности добраться до населенных мест. Я предполагаю, что мы должны находиться в одной из прибрежных провинций республики Перу, хотя, конечно, не могу поручиться за верность этого предположения, не имея возможности сделать астрономические наблюдения. Но даже если мое предположение и правильно, если мы действительно у берегов Перу, то это не уничтожает затруднительности нашего положения. Береговая линия Перу очень длинна и в южной оконечности своей почти совершенно пустынна, так что нам придется пройти не одну сотню миль, прежде чем мы доберемся до действительно населенных местностей этого государства.

– Что же нам делать в таком случае, дитя мое? – беспокойно спросила миссис Уэлдон, окидывая заботливым взглядом своего безмятежно спавшего ребенка. – Не можем же мы оставаться здесь неопределенное время, ожидая появления случайной помощи?

– Конечно, нет, – уверенно ответил Дик. – Напротив, мы должны торопиться покинуть этот необитаемый берег и как можно скорее спешить к населенным местам. А для этого я предложил бы отправить двоих из нас на поиски за помощью.

– Расстаться? – испуганно вскрикнула молодая женщина. – Разделить наше маленькое общество? Дик, неужели ты этого хочешь? Неужели без этого нельзя обойтись?

– Трудно. Подумайте сами, легко ли будет нам всем отыскивать путь в непроходимом и неизвестном лесу? Присутствие женщин и ребенка будет затруднять каждый наш шаг, страшно замедляя путешествие, которое может быть не безопасным и от диких зверей, и от злых людей… Ведь здесь немало кочующих индейцев и разных авантюристов, разбойников по ремеслу… Чем дольше мы будем оставаться в лесу, тем больше шансов на опасную встречу…

– Но ведь такая встреча остается одинаково опасной и для каждого из нас? – возражала миссис Уэлдон, не желая сдаться на убеждение юноши. – Кто бы ни отправился на розыски, все же он должен будет пройти этот лес.

– Да, но вдвоем легче пробраться через него незаметно и бесшумно. В какие-нибудь два дня мы могли бы совершить этот переход, достигнув первого попавшегося селения, и вернуться оттуда в сопровождении вьючных животных для вас и Нан с Джеком, а может быть, даже и с проводником, который укажет нам более близкую и удобную дорогу.

– Кого же ты думаешь послать на розыски, Дик? – робко спросила миссис Уэлдон, не находя больше возражений против плана смелого юноши.

– Я думаю пойти сам вместе с одним из молодых товарищей Тома – Батом или Актеоном. Остальные останутся здесь под наблюдением старого Тома. Уже один Геркулес будет вам надежной охраной, да, вероятно, и вы, Негоро, предпочтете остаться здесь и ожидать нашего возвращения? – внезапно обратился Дик к португальцу, пытаясь вызвать его на откровенность.

Застигнутый врасплох, корабельный повар не сразу отвечал на вежливый вопрос юноши. Он быстро обернулся в сторону говорившего и смерил его недоверчивым взглядом, как бы спрашивая о цели его вопроса, затем ответил отрывисто и неопределенно:

– Я… подумаю, – и тотчас же повернулся к выходу из пещеры, как бы желая показать свое равнодушие к общему разговору.

– А вы, кузен Бенедикт, как думаете? Оставаться здесь или идти разыскивать населенные места вместе с Диком? – улыбаясь, спросила миссис Уэлдон почтенного ученого, который после утомительной охоты за многочисленными насекомыми дремал на куче мягкого песка почти так же спокойно и беззаботно, как и маленький Джек.

– Я на все согласен, – простодушно ответил ученый, приподымаясь со своего импровизированного ложа. – Если вы найдете нужным прожить здесь несколько дней – тем лучше; это даст мне возможность основательно изучить энтомологию этих берегов, с которой я успел только бегло познакомиться до обеда. Решайте за меня и без меня, дорогая кузина, – прибавил он, надевая через плечо свою обычную спутницу – коробку с пробковыми стенками и вооружаясь лупой, постоянно висевшей на шелковом шнурке у него на шее. – Я заранее одобряю все, что вы скажете, если только вы не станете мне мешать осматривать окрестности, что я намерен начать немедленно…

– Только не удаляйтесь от берега, мистер Бенедикт, – серьезно заметил Дик Сэнд. – Как знать, нет ли в лесу диких животных… Да, кроме того, вы можете легко заблудиться, потеряв из виду море.

– Не беспокойтесь, капитан Сэнд, я не пойду дальше речки, откуда прекрасно видна наша пещера, – весело ответил ученый. С этими словами он быстро переступил порог маленькой пещеры и направился к первым группам деревьев, окружавшим устье неизвестного потока.

После его ухода разговор возобновился.

– Меня все-таки беспокоит наша разлука, дитя мое, – сказала миссис Уэлдон, удерживая руку юноши в своей дрожащей руке. – Мне кажется, что было бы безопаснее не разделять наши силы… Ты сам говоришь о возможности встретить разбойников или индейцев… Вместе мы были бы сильнее и лучше могли бы отразить их нападение, весьма вероятное в случае, если распространившийся слух о кораблекрушении привлек бы злонамеренных людей к этому пустынному берегу.

– Не тревожьтесь больше, чем следует, – спокойно ответил Дик. – Мне известно из рассказов капитана Гуля, не раз бывшего в этой части южноамериканского материка, что здешние индейцы далеко не так дики и жестоки, как краснокожие, опустошавшие Северную Америку полвека назад. Вы же останетесь не одни, а с такими сильными, храбрыми и преданными людьми, как Том, Геркулес, Остин и Бат…

– Но все они не вооружены, друг мой, – печально проговорила миссис Уэлдон. – Спасаясь, мы позабыли захватить с собой оружие… И вот последствие этой ошибки…

– Которую мы легко можем поправить, – весело перебил Дик Сэнд. – Ветер настолько стих, что волнение окончательно улеглось, да и прилив отогнал волны далеко от берега. Наш бриг находится почти на сухом месте, и пробраться к нему по скалам теперь уже не представляет серьезного затруднения. Я думаю попробовать взойти на борт и поискать там оружия, а может быть, и съестных припасов.

Печальное зрелище представилось глазам миссис Уэлдон, когда она, оставив своего сына под надзором Нан, вышла из маленькой пещеры и направилась к той части берега, откуда ясно можно было видеть останки несчастного судна, которые застряли на скалах, открытых усиленным отливом почти до самого основания. В короткие часы, прошедшие с минуты кораблекрушения, от прекрасного и быстроходного брига остались одни жалкие обломки. Мачты, упавшие при переломе корпуса, были уже унесены отливом, так же, как и окончательно разбитая носовая часть. Это слегка удивило Дика Сэнда, знавшего по опыту и по рассказам, что приливы в Тихом океане далеко не так сильны, как в Атлантическом, хотя сила волн могла обусловливаться и влиянием ветра, вызывавшего исключительное волнение даже в этом, близком к берегу месте.

Впрочем, посещение обломков оказалось далеко не так трудным, как этого можно было ожидать, благодаря тому что кормовая часть его почти совершенно не пострадала, плотно застряв между двумя скалами. Пробравшись на борт, Дик и его спутники легко могли спуститься в каюты, принадлежавшие миссис Уэлдон и капитану, и нашли их не испорченными водой, которая еще не успела пробраться до этой высоты. Здесь нашлось несколько прекрасных двуствольных ружей с патронами, по счастью, закупоренными герметически, в непромокаемых жестяных ящиках. Удалось также найти немало полезных предметов: белье, платья, бочонок с солониной и сухарями, ящики с рисом, кофе и сахаром, бочонки с хересом, коньяком и мадерой и т. п. Нашлось и холодное оружие в виде громадных, прекрасно отточенных ножей, которыми китоловы снимают кожу и жир с убитых животных. Нагруженные целым арсеналом, негры вернулись на берег, сложили свои трофеи и еще раз пробрались на судно за остальными вещами, взять которые надо было непременно до возвращения прилива, который мог окончательно разбить уцелевшие части погибшего брига.

Тем временем Дик Сэнд осматривал каюту миссис Уэлдон, ища деньги, о которых говорила ему молодая женщина. В письменном столе, который оказался нетронутым и крепко запертым, нашлось всего несколько сот долларов, вместо тех четырех тысяч, о которых он слышал. Ключ от стола лежал тут же, на полу, очевидно забытый впопыхах хозяйкой. Им, понятно, всякий мог свободно отпереть письменный стол. Но кто же успел это сделать? Кто мог взять не только золото, но и небольшой ящичек с драгоценностями, находившимися вместе с деньгами в этом же столе? Подозрение не могло пасть ни на кого из негров, которые ни на одну минуту не отходили от Дика с самого момента кораблекрушения. Зато Негоро исчезал на несколько часов… Как легко мог он пробраться на судно и, совершив воровство, припрятать украденное где-нибудь между скалами, прежде чем вернуться к остальным спутникам? Не посещением ли брига объясняется и тот бочонок с ромом, который португалец будто бы нашел на берегу?

Негодование против дерзкого вора так взволновало Дика Сэнда, что он собирался уже приказать Геркулесу схватить Негоро и обыскать его. Однако спокойное размышление заставило юношу изменить свое намерение. В самом деле, можно ли было ожидать, чтобы вор сохранил при себе доказательства своего преступления? Очевидно, Негоро успел зарыть где-нибудь золото и драгоценности, так что обвинение против него не могло быть ничем доказано и вызвало бы только обострение недружелюбия в заподозренном португальце!

Миссис Уэлдон сама посоветовала Дику не начинать разговора об украденном, пока не найдется доказательств того, что воровство совершено именно Негоро, который вышел из пещеры вместе с другими, но уклонился от посещения обломков судна и исчез так же, как и утром, в лесной чаще близ речки.

– Я так же, как и ты, уверена в том, что вор – Негоро и никто другой! – успокаивала молодая женщина негодующего юношу. – Но, поверь мне, он не вернулся бы, если бы не успел хорошо припрятать украденное. Да кроме того, мне кажется, безопаснее оставить его в уверенности, что мы обмануты и даже не подозреваем о преступлении… Я боюсь этого человека, Дик!.. Но именно поэтому мне кажется более выгодным находиться близ него, чем оставить его безо всякого наблюдения и замышлять что-либо вредное против всех нас.

Дик Сэнд вполне разделял это мнение. Поэтому он легко согласился не высказывать своего подозрения, а, напротив, удвоенной вежливостью постараться внушить доверчивость мрачному португальцу. К несчастью, их планы оказались неисполнимы, так как Негоро не возвращался весь день.

К заходу солнца все путешественники вновь собрались вместе возле пещеры, которая должна была служить общей спальней после того, как она послужила столовой. Не хватало только Негоро и кузена Бенедикта, замешкавшегося неизвестно где. Встревоженная миссис Уэлдон отрядила молодого Акте-она на поиски за почтенным ученым, который легко мог очутиться где-нибудь во рву или в реке, увлеченный погоней за каким-нибудь интересным жуком или кузнечиком. К счастью, на этот раз опасения молодой женщины оказались напрасными, так как Актеон вернулся через десять минут в сопровождении энтомолога, лицо которого, покрытое красными пузырями и опухшее до невероятных размеров, было неузнаваемо. Бедняга был в самом ужасном настроении и ругался с ожесточением, противоречащим его всегдашней кротости и любезности.

– Что с тобой, дядя Бенедикт? – заботливо пристал к нему с расспросами маленький Джек, отлично выспавшийся и веселый. – Отчего ты такой красный, как те маленькие раки, которых так любят противные киты, съевшие дядю капитана? Уж не испугал ли тебя какой-нибудь тигр или змея? – допытывался общий баловень, не смущаясь гневными возгласами не на шутку расходившегося энтомолога.

– Никого я не встретил! – злобно проворчал кузен Бенедикт в ответ на сочувственные расспросы всех присутствующих. – Ровно никого! Или, по крайней мере, никого, заслуживающего внимания! – прибавил он, отбрасывая в сторону свою пробковую коробку. – Москитов – сколько угодно… Скорпионов – хоть отбавляй… Жуков, стрекоз, комаров и мух – буквально насыпано! На каждой травинке по полдюжине экземпляров сидит! Но все это давно исследовано и всем известно. Нового же ничего! Буквально ничего! Даже муравья сколько-нибудь интересного ни одного не встретил… Ужасный берег! Напрасно лазил я во все трещины скал, ползал по земле и бродил по воде, переворачивая каждый камешек и осматривая каждую травинку, в надежде найти одного из тех прелестных гексаподов, которые справедливо считаются украшением южноамериканских берегов и гордостью каждого энтомологического музея… Ничего, повторяю вам! Ужасное место, хуже которого на всем земном шаре нет! Стоило сидеть взаперти на корабле чуть не три месяца, проехать больше двадцати тысяч морских миль, потерпеть крушение и выползти на берег «по морю, аки по суху», для того, чтобы очутиться на этом противном берегу, где нет ни одного интересного экземпляра, достойного внимания – уж я не говорю об изучении, а просто внимания уважающего себя энтомолога! Кузина, делайте что хотите, но я объявляю вам торжественно, что не хочу оставаться здесь больше, и требую немедленного отъезда в более приличные страны, в страны, где можно было бы достать хоть пару интересных блох!

Не без труда успокоила миссис Уэлдон бедного ученого, позволившего москитам искусать, а южному солнцу изжарить свое добродушное лицо безо всякого за то вознаграждения. Только надежда на более успешную охоту за насекомыми в лесу, до которого кузен Бенедикт не успел добраться сегодня, смягчила его гнев настолько, что он согласился принять участие в общем ужине. Вслед за тем он улегся возле маленького Джека, завернувшись в одно из одеял, найденных в каюте «Пилигрима» и привезенных на берег внимательным Геркулесом.

Негоро совсем не возвратился, к большому огорчению миссис Уэлдон. Раза два молодые негры отходили довольно далеко от пещеры, чтобы позвать его, но их громкие крики замирали вдали, не вызывая ответа… Очевидно, португалец находился слишком далеко, чтобы слышать голоса зовущих его, или не желал отвечать на эти призывы. Вскоре после захода солнца всякую попытку розысков пришлось прекратить, так как темнота наступила сейчас же вслед за заходом солнца. Это отсутствие сумерек подтвердило предположение Дика о месте нахождения путешественников. Очевидно, прихоть ветра занесла их недалеко от экватора, – вероятно, между экватором и тропиком Козерога, в сравнительно мало населенное государство Перу…

С наступлением темноты поужинавшие путешественники улеглись возможно удобнее на мягком и теплом песке, покрывавшем пол пещеры, причем миссис Уэлдон и ее маленькому сыну было сделано из принесенных с «Пилигрима» подушек и одеял нечто вроде постели, отделенной большим пледом, растянутым на двух высоких, воткнутых в землю кольях. За этой примитивной перегородкой молодая женщина могла спокойно спать возле старой негритянки, не стесняясь близости мужчин, дружно храпевших вблизи входа. Только один часовой должен был охранять общую безопасность, сменяясь каждые два часа до самого рассвета. В сущности, можно было бы смело обойтись и без этой предосторожности, так как Динго, улегшийся поперек входа в пещеру, наверно, почуял бы приближение всякого врага – двуногого или четвероногого – раньше, чем кто-либо из караульщиков. Но чернокожие хотели сделать все возможное для общей безопасности и настояли на очередном карауле.

Около полуночи, во время дежурства старого Тома, Динго внезапно проснулся и кинулся в темноту с громким бешеным лаем. В то же мгновение Дик Сэнд, только что передавший обязанности караульного старому негру и еще не успевший улечься, кинулся вслед за исчезнувшей в темноте собакой в сопровождении Тома и Геркулеса, захватившего спросонья вместо ружья громадную дубинку, вырезанную им с вечера на всякий случай…

Поиски их оказались бесплодными, так как абсолютная темнота не позволяла различать предметы даже в двух шагах расстояния. Да и Динго скоро вернулся, продолжая слегка рычать, но, видимо, успокоенный. Ласково виляя хвостом, он подошел к проснувшейся миссис Уэлдон и стал лизать ей руку, как бы рапортуя о виденном…

– Что случилось? – беспокойно спросила молодая женщина возвращающихся в пещеру спутников. – Отчего Динго залаял? Нашли вы что-нибудь подозрительное? Не Негоро ли возвращался? – прибавила она полушепотом, обращаясь специально к Дику, последовавшему за ней в дальнее отделение маленькой пещеры.

– Ничего не случилось, успокойтесь, – отвечал юноша. – Мы с Томом осмотрели каждый кустик поблизости пещеры, а Геркулес, обладающий способностью видеть ночью, как кошка, прошел довольно далеко вслед за собакой. И нигде не оказалось ничего подозрительного.

– Но отчего же внезапно залаял наш верный Динго? – продолжала допытываться миссис Уэлдон.

– Быть может, ему приснилось что-нибудь, – успокоительно ответил из-за занавески веселый голос Геркулеса. – Это бывает. Собаки часто видят сны и лают.

– Может быть, Динго видел во сне, что его кусает один из гексаподов дяди Бенедикта? – пробормотал в полусне Джек, к общему удовольствию негров, которые разразились таким дружным хохотом, что разбудили даже крепко спавшего ученого-энтомолога.

Одна миссис Уэлдон не могла смеяться. Беззаботная болтовня доверчивых и смелых негров не вернула ей спокойствия.

Прерванный сон не хотел возвратиться. Мужчины давно уже крепко спали в своем отделении, а молодая мать все еще не находила покоя на своем импровизированном ложе. Ее сердце болезненно сжималось каким-то неясным предчувствием нового горя, новых опасностей, ожидающих ее маленького сына. И под влиянием этого предчувствия тот самый берег, увидеть который она так долго и так горячо желала, начинал казаться ей худшим бедствием, чем грозное море и бушующие ветры, носившие ее на утлом суденышке по рассвирепевшему океану.

Глава пятнадцатая
Мистер Гаррис

На следующее утро, 18 апреля, Остин, бывший караульщиком, на рассвете заметил внезапно Динго, с громким лаем со всех ног бегущего к реке. В ту же минуту на пороге пещеры появилась миссис Уэлдон вместе с Диком Сэндом.

– Ого! – заговорил Дик, прислушиваясь к лаю собаки. – Кажись, случилось что-то новое! Динго почуял живое существо – человека или крупное животное, определить не берусь. Но, во всяком случае, это не Негоро! На того собака лает совсем особенным голосом, который мы все успели хорошо изучить на бриге. Не так ли, друзья мои? – обратился юноша к неграм, один за другим выходившим из-под темного свода маленькой пещеры.

– Но если Динго бросился не к Негоро, с чем я готова согласиться, так как его лай не имеет враждебного характера, то куда же девался наш португалец? Отчего он не пришел ужинать вместе с нами? – спросила миссис Уэлдон. При этом она обменялась с Диком взглядом, который остался непонятным остальным путешественникам, не посвященным в тайну тяготеющих над бывшим корабельным поваром подозрений относительно воровства денег и драгоценностей.

– Динго почти скрылся из виду, – решительно заметил Дик, не отвечая на вопрос миссис Уэлдон. – Надо поторопиться пойти за ним, чтобы он не потерялся в лесу. Да, кроме того, необходимо выяснить, на кого он лает так громко? Слышите? Лай все доносится до нас. Возьмем же наше оружие и пойдем на этот лай!

Геркулес, Актеон и старый Том тщательно осмотрели свои ружья и, заткнув за пояс каждый по большому ножу, а Геркулес, сверх того, захватив еще и солидную дубинку, отправились за Диком по направлению к речке, куда убежала собака. Миссис Уэлдон возвратилась в пещеру, чтобы заняться туалетом своего мальчика.

Солнце только что всходило. Его первые косые лучи еще не достигали берега, так как высокая стена темно-зеленого леса стояла между огненным шаром и прибрежной полосой земли, но отдаленное пространство моря уже сверкало миллионами бриллиантовых блесток, отражая яркий свет живительного светила. Пустынный берег только что просыпался, представляя картину чудного покоя и ясной тишины после темной и мрачной ночи.

Дик и его товарищи шли берегом, у самого моря, распластавшегося возле их ног легкой голубоватой зыбью. Быстрыми шагами направлялись они к устью речки, находившемуся в нескольких стах шагах от места их ночевки, – туда, где виднелся Динго. Собака остановилась возле небольшой группы развесистых деревьев и продолжала громко лаять, хотя, очевидно, без особенно враждебных намерений.

Недалеко от собаки можно было разглядеть человеческую фигуру. По мере приближения вырисовывалась фигура мужчины, который осторожно пытался пройти мимо собаки, успокаивая ласковыми жестами громадное и сильное животное, сражаться с которым у него, по-видимому, не было ни малейшего желания.

Еще несколько десятков шагов, и путники могли уже убедиться в том, что неизвестный мужчина не имел ничего общего с исчезнувшим португальцем.

– Ура! – весело крикнул Геркулес. – Это не Негоро, а совсем другой, неизвестный человек!

– И прекрасно! – прибавил старый Том. – Кто бы ни был этот неизвестный, он, наверно, будет лучше нашего Негоро!

– Кроме того, – серьезно прибавил Дик Сэнд, – этот человек, очевидно, местный житель, следовательно, он сможет указать нам, где мы находимся, и тем, быть может, даже избавит нас от необходимости разделяться на две партии ради отыскания дороги к обитаемым местам.

– Незнакомец, по-видимому, имеет миролюбивые намерения, – сказал Актеон, обладавший необыкновенно острым зрением. – Посмотрите, он забросил свое ружье за спину, как только заметил нас.

– Сделаем то же, друзья мои, и поспешим подойти к нему, – весело распорядился Дик Сэнд, ускоряя шаги и махая шляпой в знак дружеских намерений.

Незнакомец продолжал неподвижно стоять на месте, очевидно удивленный появлением людей в этой пустынной местности. Было ясно, что он ничего не знал о спасшихся от кораблекрушения – а, быть может, даже и о самом кораблекрушении, – так как ночной прилив успел окончательно расшатать обломки «Пилигрима» и снести их далеко в море, покрыв прибрежный песок лишь легкими досками да обрывками снастей, невидимыми с того места, на котором находился незнакомец. Первым впечатлением этого человека был, по-видимому, испуг, так как он схватился за ружье, но сейчас же забросил его за спину, как бы раздумав или решив, что подходившие не могли быть врагами. Затем, видя дружеские жесты, он также поспешил снять шляпу и, подняв ее высоко над головой, приветливо поклонился подходившим, как бы приглашая их приблизиться.

Теперь уже можно было разглядеть наружность этого неизвестного человека, первого, встреченного на пустынном берегу. На вид ему казалось лет около сорока, но его загорелое лицо прекрасно сохранилось и не имело морщин, несмотря на заметную седину, пробивавшуюся в ярко-рыжей с сильной проседью бороде и густых, коротко остриженных волосах. Уже цвет этих волос доказывал принадлежность неизвестного к белой расе и даже, по всей вероятности, к англосаксонскому племени, которое дает большое количество искателей приключений, замешанных во всевозможных, более или менее некрасивых проделках, которыми славятся пустынные местности американских республик. Американское происхождение неизвестного еще яснее определилось, когда он протянул руку подошедшему Дику, обращаясь к нему на чистейшем английском языке с любезным приветствием.

– С добрым утром, молодой друг! – крикнул он, спеша навстречу юноше. – Судя по цвету ваших волос, вы должны быть англичанином или американцем, не так ли?

– Да, мы американцы, – ответил Дик за себя и своих спутников, которым неизвестный руки не подал, ограничиваясь простым кивком головы в ответ на их поклон.

– С юга, вероятно? – продолжал он спрашивать Дика, любезной улыбкой как бы извиняя свое любопытство.

– Нет, мы граждане Северо-Американских Штатов! – ответил юноша, пожимая протянутую руку. – Меня зовут Дик Сэнд, я родом из Нью-Йорка.

Незнакомец, видимо, обрадовался этому ответу и еще раз пожал руку юноши с искренним радушием земляка.

– Какая приятная и удивительная встреча! – весело проговорил он. – Вот уж не ожидал встретить земляка в этой пустыне. Скажите, пожалуйста, какими судьбами занесло вас сюда, мой юный друг?

Дик Сэнд не успел еще ответить на этот вопрос, как неизвестный вторично снял шляпу, кланяясь с той изысканной вежливостью, какую оказывает американец всякой женщине. Он увидел подходящую миссис Уэлдон, которая поспешно ответила на его последний вопрос вместо Дика Сэнда:

– Наше судно потерпело крушение. Мы едва успели спастись на этот пустынный берег.

На лице незнакомца ясно отразилось сострадание и сочувствие, и взоры его невольно обратились к морю, как бы отыскивая следы того кораблекрушения, о котором он только что услышал.

Молодая женщина поняла его мысль и отвечала с грустной улыбкой:

– Увы, от нашего брига не осталось даже и следов! Я вижу, что ночное волнение уже успело унести его последние обломки. Вчера еще они были видны возле этой скалы. Сегодня она уже пуста, как видите. Негостеприимным оказался для нас берег этой неизвестной страны…

– Имя которой мы тщетно пытались угадать, – прибавил Дик Сэнд, желая поскорее узнать, в каком месте Южной Америки они находятся.

Незнакомец с удивлением посмотрел на юношу.

– Как? Неужели вы не знали, что находитесь у берегов южноамериканского материка? – проговорил он с недоумением.

– Это-то мы знали! Мы даже предполагали, что нас занесло к Перу, не так ли? – спросил Дик Сэнд.

– Не совсем так, мой юный друг. Перу находится несколько севернее. Мы здесь в Боливии!

– Неужели? – воскликнул Дик удивленно.

– И даже почти на южной границе Боливии, – спокойно продолжал незнакомец. – Довольно близко от республики Чили.

– В таком случае как же называется этот залив? – недоумевая, спросил Дик, указывая рукой на север.

– Не сумею ответить вам на это, мой юный друг, так как я первый раз приближаюсь к морю в этом месте, хотя довольно хорошо знаю внутренность страны, где мне приходится бывать сравнительно часто.

Дик Сэнд внимательно обдумывал все слышанное. В сущности, он не особенно удивился ошибочности своих расчетов, так как подобная ошибка была не слишком велика и уже потому всегда возможна. Вместо двадцати или тридцати градусов широты, он находился у двадцати пяти. Подобное уклонение судна легко объяснялось силой ветра или течений. Сомневаться же в словах неизвестного не было ни малейшего основания, тем более что они сразу объясняли и пустынность берега, на который был выброшен «Пилигрим». Боливия вообще не густо населена, и пустынные пространства в ней – не редкость, особенно у южной границы и в прибрежной полосе, отличавшихся нездоровым климатом и неудобных для мореплавателей вследствие подводных камней.

Обдумав все это, юноша не без грусти обратился к столь неожиданно найденному земляку с новым вопросом:

– Судя по вашим словам, мы должны быть довольно далеко от города Лимы?

– Да, не близко, мой юный друг. Лима лежит гораздо дальше к северу. Вот в этом направлении, – прибавил неизвестный, указывая рукой на лес, начинающий светлеть в лучах поднимающегося солнца.

Миссис Уэлдон, внимательно следившая за каждым словом и даже за каждым взглядом незнакомца, показавшегося ей подозрительным ввиду внезапного исчезновения Негоро, должна была признаться, что ничто не оправдывало ее недоверия.

– Простите за нескромный вопрос, – нерешительно обратилась она к нему. – Но мне кажется, вы не можете быть уроженцем этой страны.

– Я такой же американец, как и вы, мисс… или миссис? – повторил незнакомец вопросительно, не зная, как назвать свою собеседницу.

– Миссис Уэлдон, – назвала себя молодая женщина.

Незнакомец вежливо поклонился и продолжал, не обращаясь ни к кому в особенности:

– Мое имя – Гаррис, Уильям Гаррис. К вашим услугам, миссис Уэлдон. Я уроженец Южной Каролины, но вот уже двадцать лет, как переселился сюда, в пампасы южной Боливии, по семейным обстоятельствам. Позвольте заверить вас, что я счастлив, получив возможность пожать руку соотечественникам.

– И вы постоянно живете здесь, в этой части Боливии, мистер Гаррис? – спросила молодая женщина, любезно протягивая руку новому знакомому.

– Нет, миссис Уэлдон. Мое настоящее местопребывание находится гораздо дальше к югу, на самой границе Чили. Но в настоящее время я нахожусь на пути в Атакаму.

– Неужели мы вблизи пустыни, носящей это название? – быстро спросил Дик Сэнд.

– Совершенно верно, мой юный друг. Равнина, или, если хотите, пустыня, Атакама начинается за этим лесом и продолжается далеко на северо-запад. А вы уже знаете эту интересную местность?

– Пустыня Атакама… – машинально повторил Дик, настолько углубленный в свои мысли, что даже не ответил на вопрос мистера Гарриса, на что тот, впрочем, не обратил внимания, продолжая разговаривать с миссис Уэлдон.

– Необычайно интересная местность, совершенно отличающаяся от окружающих ее провинций. Атакама – одна из любопытнейших и наименее исследованных частей Южной Америки, и я чрезвычайно доволен возможностью ознакомиться с ее особенностями, – продолжал незнакомец.

– И вы путешествуете один? – поинтересовалась миссис Уэлдон. – Я думаю, это не безопасно, хотя бы только потому, что можно легко заблудиться в этом лесу.

– О, я не в первый раз совершаю подобные путешествия. Да, кроме того, и дорога мне не совсем чужда. Здесь недалеко – около двухсот миль к северу – находится гасиенда[19], принадлежащая одному из моих трех братьев, к которому я и направляюсь по неотложному семейному делу. Если бы вы пожелали присоединиться ко мне, то я ручаюсь вам за дружественный прием на гасиенде Сан-Феличе, где вы могли бы найти средства добраться до города Атакама. Мой брат и его жена с радостью предложили бы вам гостеприимство и возможность отдохнуть перед продолжением путешествия.

Столь радушное предложение тронуло миссис Уэлдон, которая поспешила от души поблагодарить любезного земляка за себя и за своих черных товарищей.

– Эти негры – ваши рабы, миссис Уэлдон? – спросил мистер Гаррис, не понижая голоса.

– В Соединенных Штатах рабства больше не существует. Неужели вы позабыли это, дорогой соотечественник? – поспешно ответила молодая женщина, не желая обижать своих верных черных друзей.

Мистер Гаррис сначала вопросительно смерил взором четырех негров, а затем равнодушно ответил:

– Ах, в самом деле, я позабыл о войне 1862 года, разрубившей гордиев узел вечных споров между северными и южными штатами. Мне остается только извиниться перед этими джентльменами, – обратился он к Тому и его товарищам с той иронией, с которой жители южных рабовладельческих штатов продолжают говорить с неграми даже после их освобождения. – Считая их вашими слугами, я был вправе предполагать…

– Они никогда не были моими слугами, – серьезно перебила миссис Уэлдон, видимо недовольная насмешкой, звучащей в голосе Гарриса.

– Мы были бы счастливы служить вам, дорогая миссис Уэлдон, – скромно проговорил старый Том, – но только в качестве свободных людей, а не жалких рабов. Я позволю себе сообщить мистеру Гаррису, что никто из нас, кроме меня, увезенного шестилетним ребенком из Африки, никогда не был невольником. Да и меня скоро освободила война северных штатов с югом, так что мальчик мой родился уже сыном свободного гражданина великой Америки!

– С чем вас и поздравляю, почтеннейший! – ответил Гаррис все тем же чуть-чуть насмешливым голосом, от которого слишком коробило миссис Уэлдон. – Впрочем, здесь, в Боливии, рабство также отменено, – прибавил он серьезно, заметив недовольство молодой женщины. – Поэтому вы можете путешествовать здесь так же безопасно, как и по улицам Нью-Йорка.

В продолжение этого разговора соединившаяся в одно группа людей понемногу приближалась к пещере. Из нее в эту минуту выбежал маленький Джек. Вырвавшись из рук удерживавшей его негритянки, он с веселым криком кинулся навстречу своей матери.

– О, какой прелестный ребенок! – восторженно воскликнул мистер Гаррис при виде действительно очаровательного белокурого мальчика.

– Мой сын – наш маленький Робинзон-путешественник, – улыбаясь, ответила миссис Уэлдон.

– Как должны вы были измучиться, бедная мать, видя, как ваш сын подвергается опасностям! – сочувственно проговорил новый знакомый с неподдельным участием в голосе. – Вы позволите мне поцеловать вашего малютку? Я страшно люблю детей, потеряв – увы! – трех собственных мальчиков, приблизительно в таком же возрасте.

– Бедный отец! – с искренним состраданием воскликнула молодая мать. – Как вы должны были страдать. Что значит мое беспокойство перед горем вашей потери! Джек, поди поскорее, поцелуй доброго дядю, – обратилась она к своему сыну.

Но лицо доброго дяди, по-видимому, не очень-то пришлось по вкусу избалованному мальчику, который не захотел исполнить ласкового приказания своей матери и упорно отворачивался от нового знакомого, спрятав свое розовое личико в складках ее платья.

– Малютке, видно, не нравится моя седая борода! – весело проговорил Гаррис, извиняя наивное упрямство ребенка. – Неужели я так напугал тебя, дитя мое, что ты не хочешь мне даже подать руки? – ласково обратился он к упорно молчавшему мальчику.

– Извините моего баловня, дорогой соотечественник, – поспешила вмешаться миссис Уэлдон. – Наш бедный Джек очень застенчив и к тому же напуган трагическими событиями последнего времени…

Но мистер Гаррис не дал докончить любезного извинения.

– Ничего, – весело проговорил он. – Мы познакомимся поближе во время пути, а когда приедем в гасиенду, то найдем там прелестную маленькую лошадку – не больше вашей собаки, – на которую я сам усажу нашего милого Джека. Тогда он, наверно, переменит гнев на милость и согласится поцеловать мою морщинистую физиономию.

Но даже заманчивое обещание маленькой лошадки не могло соблазнить маленького Джека, который продолжал пугливо отворачиваться от ласкового нового дяди.

Миссис Уэлдон поспешила переменить разговор, боясь незаслуженно обидеть любезного земляка, так дружески предлагающего свои услуги жертвам кораблекрушения.

Тем временем Дик Сэнд молча шел возле Гарриса, обдумывая сделанное им предложение. Поездка внутрь страны была необходима, и возможность заехать в благоустроенную гасиенду являлась, конечно, очень приятной перспективой. Правда, до этой гасиенды добраться было не так просто, имея в виду те двести миль, которые, по словам Гарриса, отделяли ее от берега моря. При этом путь надо было совершить при полном отсутствии перевозочных средств. Все это не могло не беспокоить юного капитана, не преминувшего сообщить новому знакомцу о своих сомнениях.

Мистер Гаррис поспешил убедить его в полной возможности предполагаемого путешествия.

– Правда, оно довольно продолжительно, – объяснял он Дику, – и нам придется проходить через почти девственный лес, но миссис Уэлдон может воспользоваться лошадью, которую я оставил в нескольких стах шагах отсюда. На ней может также ехать и ребенок. Что же касается нас, мужчин, то неужели мы не сможем пройти пешком каких-нибудь сотни две миль. Не забудьте, кроме того, что, называя это расстояние, я принимал во внимание многочисленные извилины этой реки. Если же мы свернем в сторону от нее и пойдем прямиком через лес, то мы укоротим наш путь по крайней мере на восемьдесят миль. Следовательно, сможем дойти до гасиенды Сан-Феличе в какие-нибудь двенадцать суток, делая не больше, как по десять миль в сутки, что, надеюсь, никого утомить не сможет.

Миссис Уэлдон, внимательно слушавшая это объяснение, могла только от души поблагодарить любезного американца, на что тот отвечал с добродушной улыбкой:

– Лучшей благодарностью будет ваше согласие, дорогая соотечественница. Что касается трудностей пути, то я посоветовал бы вам не слишком преувеличивать их, мой юный друг, – обратился Гаррис к Дику. – Я берусь быть вашим проводником, несмотря на то, что не особенно знаком именно с этим лесом. Я так давно изучаю страну пампасов[20], что прекрасно умею ориентироваться даже в совершенно новых местах. Затруднительным мне кажется лишь вопрос о продовольствии, так как я взял с собой лишь самое незначительное количество съестных припасов, рассчитывая больше на охоту, чем на свой запас, и не предполагая встретить такое многочисленное и приятное общество, – докончил он, любезно раскланиваясь в сторону миссис Уэлдон, которая поспешила возразить:

– О продовольствии не беспокойтесь, мистер Гаррис. Нам удалось спасти больше съестных припасов, чем нужно на месяц с лишним. Понятно, все они к вашим услугам, дорогой земляк…

– В таком случае и последнее затруднение оказывается улаженным, – весело решил американец. – И я думаю, что мы поступили бы вполне благоразумно, не теряя напрасно времени и отправившись немедленно в путь-дорогу.

Однако Дик Сэнд не вполне разделял это мнение. Сердце юноши-моряка как-то странно сжималось при мысли о необходимости удалиться от берегов моря. Перспектива углубиться в неизвестный дремучий лес не особенно улыбалась ему, и он невольно выразил свое колебание целой серией расспросов, обращенных к мистеру Гаррису:

– Скажите, не было ли бы благоразумнее идти берегом до первого приморского города? Ведь если трудность пути и расстояние одинаковы в обоих случаях, то, мне кажется, береговой путь предпочтительнее и, главное, безопаснее.

Гаррис слегка нахмурился, выслушав это замечание, пришедшееся ему, очевидно, не по вкусу. Однако он ничем не выказал своего неудовольствия и ответил совершенно спокойно:

– Может быть, вы были бы и правы, если бы ближайший приморский город не находился отсюда в расстоянии пяти или шести сот миль… Так, по крайней мере, утверждали на гасиенде моего брата люди, лучше меня знающие эти берега. Кроме того, если вы выберете приморский путь, то я буду лишен возможности сопровождать вас, так как моя цель – гасиенда моего брата – лежит внутри страны, по дороге в город Атакаму.

– А не можем ли мы дождаться здесь прохода какого-нибудь судна, обслуживающего берега Перу и Чили? – упорно продолжал допытываться Дик, которому близость моря как бы гарантировала безопасность его и всех его спутников.

Мистер Гаррис только насмешливо улыбнулся в ответ на эти слова юноши:

– Неужели вы не заметили, что суда держатся далеко от этих опасных берегов? Встретили ли вы хоть один пароход вблизи этих подводных камней, юный друг мой?

Дик Сэнд грустно понурил голову, а миссис Уэлдон отвечала за него:

– Действительно, мы не раз удивлялись во время пути отсутствию встречных судов. Теперь оно вполне объяснилось… нашей печальной участью, от которой стараются осторожно уберечься проходящие мимо почтовые суда. Итак, на приближение парохода рассчитывать нечего… Что же нам делать, Дик?.. Решай… Ты знаешь, дитя мое, что мы последуем твоему совету…

– Еще один вопрос, мистер Гаррис, – решительно сказал молодой человек, обращаясь к американцу. – Мне бы хотелось знать ваше мнение о том, в каком порту мы скорее всего найдем возможность добраться до Сан-Франциско?

– Вот чего не сумею объяснить вам, мой юный друг. Повторяю, что я впервые нахожусь на этих берегах. Одно могу сказать наверно: на гасиенде моего брата вы найдете средства удобно и скоро добраться до города Атакамы, соединенного прекрасными дорогами с несколькими городами, как внутренними, так и приморскими… До гасиенды Сан-Феличе – и оттуда до Атакамы – я с радостью буду сопровождать вас. Но если вы предпочтете другой путь, то я, понятно, не могу стеснять свободу вашего решения! – прибавил Гаррис слегка даже обиженным тоном.

Миссис Уэлдон поспешила вмешаться в это объяснение.

– Ради бога, не думайте, что Дик меньше меня благодарен вам за дружеское предложение помощи, дорогой мистер Гаррис! – проговорила она любезно. – Он глубоко тронут вашей добротой…

– В этом мистер Гаррис не может сомневаться! – спокойно перебил Дик молодую женщину. – Но он поймет также и мое огорчение при виде того, как неблагоприятно для нас сложились обстоятельства. Если бы нас выбросило на берег несколькими градусами южнее или севернее, то мы очутились бы вблизи больших приморских городов и не были бы принуждены беспокоить других нашей беспомощностью…

– Об этом, пожалуйста, не думайте, дорогие соотечественники, – дружеским тоном ответил американец. – Я так давно не имел счастья пожать руку земляка, что искренне радуюсь счастливому случаю, доставившему мне возможность оказать вам маленькую услугу.

– В таком случае нам остается только принять ее, – с чувством ответила миссис Уэлдон, протягивая руку американцу. – Впрочем, я ставлю одно условие: ваша лошадь останется в вашем распоряжении. Поверьте, я вовсе не так изнежена, как вы, может быть, думаете, и всегда любила ходить пешком.

– Во всяком случае, меньше меня, дорогая миссис Уэлдон, – смеясь, перебил американец. – На этот раз я позволю себе поспорить с дамой и не уступлю вам своего права оказать услугу прелестной молодой соотечественнице. Лошадь остается в вашем распоряжении, и вы не откажетесь воспользоваться ею уже из одной заботливости о вашем очаровательном малютке, который ни в каком случае не может идти пешком так далеко. Что касается меня, то я уже тысячи миль прошел пешком на своем веку и, поверьте, вашего каравана не задержу. Да, кроме того, легко может статься, что нам повстречаются по дороге кто-либо из пастухов или слуг моего брата, которые, по обычаю страны, всегда путешествуют верхом. Тогда, понятно, мы поспешим ссадить их и конфискуем их коней в свою пользу.

Дик Сэнд молча поклонился, не желая больше возражать после того, как заметил неудовольствие миссис Уэлдон по поводу его долгого колебания. Он ограничился вопросом о времени отправления в путь.

– Я думаю выступить сегодня же! – ответил Гаррис. – Нечего терять времени уже потому, что конец апреля быстро приближается. В начале же мая начинается дождливый сезон, до наступления которого нам необходимо достигнуть гасиенды Сан-Феличе. Отчасти по этому соображению я и советовал вам избрать дорогу через лес, вместо того чтобы следовать по берегу реки. В более возвышенной лесной местности мы не рискуем столкнуться с внезапным наводнением, которое легко возможно в низменных частях пампасов, особенно вблизи рек и ручейков, разливающихся с необычайной силой после первых же дождей. Кроме того, лес укроет нас и от кочующих индейцев, встреча с которыми очень нежелательна, так как большинство их очень враждебно относятся к американцам.

– В таком случае надо приниматься за приготовления, – решительно заметил Дик, обращаясь к Тому. – Поспешим собрать необходимое количество съестных припасов и разделим их между собою.

– Капитан Дик, – с почтительной фамильярностью заметил Геркулес, – с вашего позволения, я возьмусь тащить один все, что нужно будет!

– Нет, голубчик, – твердо ответил юноша. – Лучше разделить необходимую тяжесть сообразно силе каждого. Это и справедливее, и удобнее.

– Ну, этого молодца, кажется, нелегко переутомить, – заметил Гаррис, осматривая молодого гиганта-негра таким взглядом, каким опытный кавалерист осматривает красивую лошадь, приведенную на продажу барышником. – Я редко видел такого молодца, как ваш Геркулес… Подходящее имя дали ему, правду надо сказать!.. На невольничьих рынках Африки за вас дорого заплатили бы, черный джентльмен!

Геркулес громко расхохотался, сверкнув своими белыми зубами.

– Благодарю за комплимент, мистер Гаррис! – насмешливо ответил он на сомнительную любезность. – Но я, с вашего позволения, предпочитаю оставаться собственным хозяином и не знакомиться с невольничьими рынками Африки!..

Когда все было условлено и решено, что необходимо брать с собой провианта не больше чем на двенадцать суток, миссис Уэлдон любезно предложила своему новому знакомцу позавтракать с ними.

– Прежде чем просить вас или вашего брата о гостеприимстве, позвольте предложить вам наше, – сказала она любезно. – Как оно ни скудно, ввиду известных вам обстоятельств, но, верьте, мы предлагаем его по-дружески, от всей души!

– И я принимаю его так же, как оно предложено! – поспешно ответил Гаррис, подавая молодой женщине руку, чтобы помочь ей войти в пещеру, с любезностью светского кавалера, провожающего свою даму к буфету на одном из тех блестящих раутов, которыми славится Нью-Йорк.

У самого входа, впрочем, Гаррис остановился, видимо колеблясь.

– Вы позволите мне сначала сбегать за моей лошадью? – проговорил он, не обращаясь ни к кому особенно. – Мне пришло в голову, что мое долгое отсутствие может обеспокоить ее, и я боюсь, чтобы ей не пришла фантазия сорваться и отправиться разыскивать меня в противоположную сторону…

– Пожалуйста, не стесняйтесь, – ответила миссис Уэлдон. – Мы тем охотнее подождем вас, что, по-видимому, наш завтрак еще не вполне готов, да и я хотела бы приготовить для нас хоть по чашке кофе.

– Вы позволите мне пройти с вами в лес за вашей лошадью, мистер Гаррис! – спросил внезапно Дик, побуждаемый каким-то необъяснимым чувством недоверия к этому человеку.

– С величайшим удовольствием, мой юный друг. Провожая меня, вы ознакомитесь, кстати, с верхним руслом реки и с первыми отрогами леса. Мне же, конечно, приятнее идти в вашем обществе, – любезно ответил американец, направляясь обратно к реке, к тому месту, где его в первый раз увидел, или, вернее, почуял, Динго.

Когда Гаррис и Дик удалились, миссис Уэлдон заметила с беспокойством отсутствие своего «старшего ребенка» (как называла она кузена Бенедикта), исчезнувшего с рассветом и до сих пор не возвращавшегося. Немедленно для розысков был командирован Геркулес, который и нашел ученого сидящим на корточках перед большой муравьиной кучей, в рассматривание которой он так углубился, что очнулся лишь тогда, когда сильная рука молодого гиганта подняла его на воздух, как маленькое дитя. С трудом удалось верному негру объяснить увлекшемуся энтомологу необходимость вернуться к завтраку и затем собираться в дорогу. Впрочем, это последнее известие скорее обрадовало, чем огорчило кузена Бенедикта, в сущности крайне недовольного найденными насекомыми. Перспектива путешествия через лес примирила его даже с Геркулесом, прервавшим его наблюдения над муравьями, которые оказались, впрочем, совершенно обыкновенными, давно всему миру известными представителями своего семейства.

– Решительно на этом противном берегу нет ничего интересного, – сетовал ученый. – Авось в лесу мои наблюдения окажутся удачнее. Я рад хоть всю Америку пешком пройти, только бы найти что-либо новое в семействе полужесткокрылых или хотя бы хоботных. А то морское путешествие, затем эта прибрежная полоса, не представляющая ни малейшего интереса для науки, привели меня в совершенное отчаяние!..

Под аккомпанемент сетований и надежд своего ученого-кузена миссис Уэлдон с помощью старой Нан приготовила завтрак возможно лучше, для того чтобы подкрепиться перед предстоящим долгим путем. Благодаря привезенной с разбитого судна посуде оказалось возможным сварить даже черный кофе и довольно вкусное рагу из ветчины и сухих овощей. Затем оставалось только дождаться возвращения американца и Дика Сэнда, вместе с обещанной лошадью, без которой женщине и ребенку, конечно, невозможно было бы совершить длинный и затруднительный переход через девственный лес.

Тем временем Дик Сэнд внимательно следил за каждым жестом американца, идя рядом с ним по густой зеленой траве по направлению к лесу. Разговор шел о самых обыденных предметах, и ничто в голосе или манерах Гарриса не подтверждало инстинктивного и неопределенного недоверия, все еще копошившегося в сердце юноши. Пройдя шагов триста или четыреста в сторону от реки, между группами красивых тополей, являвшихся первыми отрогами громадного леса, Дик увидел привязанную лошадь, приветствовавшую появление своего хозяина радостным ржанием. Это было красивое и изящное животное, с тонкими, как стрелы, ногами и маленькой, гордо поднятой головой, на которой горели большие умные глаза под шелковистой, хотя и спутанной, челкой. Длинный хвост и роскошная грива, грациозная закругленность шеи и вся фигура прекрасного коня ясно указывали на его принадлежность к арабской крови. Это понял даже юноша, не особенно сведущий в конском деле, и поспешил сказать хозяину несколько лестных слов о красоте его коня.

– Да, это добрая лошадка, – заметил Гаррис, отвязывая уздечку, перекинутую через гибкую ветку. – Она будет нам очень полезна в пути. Без нее нам было бы трудно добраться до гасиенды. Я не думаю, чтобы молодая женщина и ребенок смогли вынести десятидневный переход по пустынным местностям.

На обратном пути Дик так же внимательно наблюдал за своим новым знакомцем, почему-то не внушавшим ему симпатии и доверия, несмотря на всю его любезность и предупредительность. Повинуясь все тому же смутному чувству недоверчивой подозрительности, юноша внезапно обратился с вопросом к американцу, который шел рядом с ним, ведя под уздцы свою лошадь:

– Скажите, пожалуйста, мистер Гаррис, не встречали ли вы здесь одного португальца по имени Негоро?

Американец удивленно поднял голову, очевидно, не сразу поняв сделанного ему вопроса.

– Негоро, – повторил он с недоумением, – кто это?

– Это наш бывший корабельный повар, – ответил Дик, не сводя взора с лица своего спутника. – Он спасся вместе с нами, но затем исчез как-то внезапно…

– Быть может, утонул, бедняга? – простодушно спросил Гаррис, видимо не замечая испытующего взгляда юноши.

– О нет, в этом мы совершенно уверены. Негоро обедал вчера с нами вместе и только под вечер исчез куда-то, удалившись по тому самому направлению, откуда вы должны были приехать, судя по месту нашей встречи… Вот почему я и спросил вас, не попался ли вам этот Негоро случайно где-нибудь по дороге…

– Нет, я никого не встречал за последние два дня, – спокойно ответил американец. – Но если ваш повар, как вы предполагаете, направился к лесу, то он легко мог заблудиться в нем, и тогда ему грозит неминуемая гибель… Впрочем, быть может, нам удастся встретить его на дороге, – равнодушно докончил Гаррис.

– Быть может! – задумчиво повторил Дик, слегка успокоенный видимым равнодушием американца.

Завтрак уже ожидал возвратившихся из лесу. Подобно вчерашнему ужину, он состоял из консервов, некоторое количество которых удалось унести с разбитого судна, окорока-ветчины и морских сухарей, с прибавкой ароматного кофе и нескольких бутылок вина из ящика, прибитого волнами к берегу и, к счастью, настолько хорошо укупоренного, что уложенные в нем бутылки вина не разбились. Гаррис присоединился к завтракающим с аппетитом здорового и сильного мужчины после долгого путешествия на свежем воздухе. Он весело подшучивал над изобилием благ, посланных ему счастливым случаем в дополнение к приятному знакомству с любезными соотечественниками.

– Я вижу, что мы не умрем с голоду в дороге, – закончил он, принимая из рук молодой хозяйки стакан горячего кофе (чашек спасти не удалось, да и стаканов нашлось всего три, так что остальные путники должны были довольствоваться двумя маленькими кастрюльками, из которых они пили кофе по очереди). – Жаль только, что нашей прелестной молодой леди приходится самой возиться с прозаическими кухонными приготовлениями. Было бы лучше, если бы ваш португалец-повар не пропал без вести, мистер Сэнд. Он мог бы исполнять свои обязанности в лесу так же, как и на судне.

– Я вижу, что Дик Сэнд рассказал вам об исчезновении Негоро? – удивленно спросила миссис Уэлдон. – По какому поводу зашел у вас разговор об этом человеке?

– Я предположил, что мистер Гаррис мог встретить его случайно по дороге или где-нибудь в лесу, и спросил нашего любезного соотечественника, не попадался ли ему Негоро навстречу? – ответил Дик.

Мистер Гаррис пожал плечами с видимым состраданием по адресу Негоро.

– Мне очень жаль, что я не встретил этого беднягу, – проговорил он, впрочем, довольно равнодушно. – Ему может прийтись очень плохо, если он заблудится в лесу, выбраться из которого человеку непривычному без проводника почти невозможно. Да, кроме того, и отсутствие запасов может сделаться роковым для этого… Не… Негоро? Так, кажется, назвали вы этого португальца, мистер Сэнд? Впрочем, нельзя не признать его самого виновным в опасностях, ожидающих его. Зачем он отстал от своих спутников – да еще от таких любезных спутников?.. Поэтому мы можем спокойно позабыть о его существовании и, не ожидая больше, отправиться в путь – если позволит миссис Уэлдон, конечно.

Молодая женщина не преминула выразить свое согласие, и последние сборы были быстро покончены. Оружие, провизия и самые необходимые вещи были разделены и упакованы возможно удобнее, причем каждый выбрал себе ношу сообразно своим силам и способностям. Геркулес непременно захотел взвалить на свои широкие плечи тройную тяжесть.

– За себя, за миссис Уэлдон с сыном и за кузена Бенедикта, которому довольно хлопотать со своим ящиком и лупой, – сказал он, смеясь своим обычным громким и добродушным смехом.

Молодая женщина устроилась довольно удобно в высоком мексиканском седле, на которое положили две подушки и большой плед, а маленький Джек занял место перед ней, с игрушечным ружьем в руках, спасенным вместе с остальным оружием заботливым Диком Сэндом. Мальчик чувствовал себя настоящим героем, сидя верхом «на настоящей большой лошади», как повторял он, торжествуя. Однако, несмотря на это, упрямый «герой» все еще не хотел ни поцеловать, ни даже поблагодарить любезного «нового дядю», доставившего лошадь. Хотя его журили и упрашивали, просьбы и приказания оставались тщетными. Ребенку, видимо, был несимпатичен новый знакомый.

К счастью, мистер Гаррис ничуть не обиделся. Весело смеясь, передал он Джеку повод от уздечки (сохранив, предосторожности ради, мундштучные повода в руке), для того чтобы «молодой джентльмен» мог не только сам править, но даже и «руководить всем караваном». Миссис Уэлдон ласковым взглядом поблагодарила соотечественника за баловство ее любимого сына, и через минуту караван двинулся в путь по направлению к девственному лесу.

Глава шестнадцатая
В дороге

Не без тревоги очутился Дик Сэнд под тенью развесистых деревьев леса, начинавшегося в нескольких стах шагах от берега реки, то есть около четверти мили от пещеры, в которой путешественники нашли первое убежище. Смутное предчувствие чего-то недоброго не давало юноше покоя, несмотря на то что миссис Уэлдон, по-видимому, совершенно забыла свое первое недоверие к Гарри-су и казалась веселее и спокойнее, чем была последние недели на «Пилигриме», хотя сердце женщины-матери, особенно после пережитых опасностей и испытаний, должно было бы быть более чутким, чем сердце молодого, но уже опытного, решительного и храброго моряка.

В то время как Дик Сэнд шел молча, с мрачным и озабоченным видом, миссис Уэлдон весело болтала с Гаррисом и даже слегка подсмеивалась над опасениями молодого капитана, позабывшего свою отвагу на разбитом судне. Ее успокаивала всем известная безопасность этой части Южной Америки, в которой нет ни громадных диких зверей африканских пустынь, ни враждебно настроенных туземцев тихоокеанских островов, ни ненавистно относящихся к европейцам черных или краснокожих племен, нет даже убийственных лихорадок, свирепствующих в Бразилии и Панаме. Кроме того, присутствие Гарриса, человека, прожившего больше двадцати лет в стране пампасов, знакомого со всеми ее особенностями, не могло не влиять на прекрасное расположение духа молодой женщины. Этот новый знакомый окончательно покорил ее своей видимой нежностью к маленькому сыну и великодушной готовностью, с которой он предложил свои услуги потерпевшим кораблекрушение соотечественникам.

Караван путешественников организовался следующим образом. Впереди всех шел мистер Гаррис в качестве проводника и разведчика, рядом с ним Дик Сэнд, желавший оставаться вблизи него, следуя все тому же инстинктивному недоверию к столь неожиданно найденному земляку. Оба они вооружены были огнестрельным оружием, как и следующие за ними Бат и Остин. Дальше следовала миссис Уэлдон верхом с маленьким Джеком, на седле перед собой, и Томом, держащим повода в руке. Негритянка шла по другую сторону лошади, всегда готовая помочь или понести ребенка, когда тот уставал от долгого, неподвижного сидения на лошади. Том и следующий за миссис Уэлдон Актеон, исполняющие роль арьергарда, вооружены были ружьями, тогда как Геркулес – не нашедший постоянного места по особой причине – избрал своим оружием, кроме большого ножа, какие имели при себе все негры, еще и тяжелый топор на длинной ручке, употребляемый китобоями для перерубания больших костей разделяемого на части животного. В сильных руках черного гиганта этот топор мог сделаться страшным оружием, позволяя ему в то же время очищать дорогу от лиан и ветвей там, где она становилась слишком затруднительной для молодой всадницы. Верный Динго бегал на свободе то впереди, то по бокам каравана, чутко следя за каждым звуком и сохраняя манеры собаки, идущей по знакомому следу, что крайне удивляло Дика, не перестававшего наблюдать за умным животным.

Резкая перемена в характере Динго также беспокоила юношу. Теперь умный пес почти всегда имел грустный и угнетенный вид. Он не лаял и не ласкался, радостно виляя хвостом, а бежал молча, поджав хвост и только изредка взвизгивая, словно от внезапной боли или от грустного воспоминания – как полагал Дик Сэнд, слыша эти жалобные звуки.

Что касается кузена Бенедикта, то назначить ему определенное место оказалось еще невозможнее, чем самому Динго. Кажется, если бы его привязали на сворку, он и тогда умудрился бы оборвать ее или выскочить из ошейника, чтобы погнаться за каким-нибудь из многочисленных насекомых, поминутно встречающихся на деревьях, на земле или в воздухе. Тщетно пыталась миссис Уэлдон удержать ученого возле себя, угрожая ему в противном случае отнять у него коробку, сетку для ловли бабочек и знаменитую лупу, с которой он не разлучался.

– Вы никогда не осмелитесь совершить подобного преступления, кузина, – с негодованием ответил кузен Бенедикт, прижимая к груди свои сокровища. – Мою сетку отымут у меня только с жизнью. Она так же необходима мне, как мои очки…

– Прекрасно, – перебила его миссис Уэлдон полушутя-полусерьезно, – мы отнимем у вас, в случае надобности, даже и ваши очки, чтобы удержать вас от безрассудства. Потеряв возможность видеть ваших гексаподов, вы поневоле останетесь благоразумно возле меня, где вы больше в безопасности.

– Да какая же опасность в том, что я поймаю какого-нибудь интересного клеща или неизвестного до сих пор лесного клопа? – простонал ученый жалобным голосом, чуть не плача. – Не могу же я равнодушно проходить мимо интересных типов сетчатокрылых, которых здесь немало, или представителей двухкрылых, полужесткокрылых и даже…

Но неумолимая кузина перебила перечисления ученого-энтомолога безжалостным решением:

– Вы должны оставить ваших любимцев порхать, ползать и прыгать на свободе, по крайней мере, до тех пор, пока мы находимся в этом неизвестном лесу. Иначе вы рискуете отстать от каравана, заблудиться и погибнуть, чем смертельно огорчите вашу родственницу, и без того испытывающую столько беспокойств в этом ужасном путешествии. Неужели вы, мой единственный родственник, мой друг и брат, захотите увеличить горести, возложенные на меня жестокой судьбой? – закончила молодая женщина, знавшая, как разжалобить ученого-энтомолога.

Чувствительное сердце кузена Бенедикта подсказало ему великодушное решение исполнить желание кузины и охранять не только ее спокойствие, но и ее безопасность. Около часу оставался он близ лошади миссис Уэлдон, с геройской решимостью отворачиваясь от встречных жуков и бабочек. Но, к несчастью, мимо самого его носа вдруг прожужжало что-то, чего не смогли сразу рассмотреть близорукие глаза ученого, и этого оказалось достаточным, чтобы заставить рухнуть все его великодушные решения. В голове его зароились мечты о невиданных жужелицах, открытие которых обессмертило бы его имя, и он кинулся со всех ног за улетающей букашкой.

Миссис Уэлдон только махнула рукой, поняв бесполезность дальнейших усилий удержать своего кузена, и решила оставить его в покое, не мешая ему предаваться своим исследованиям. Она лишь обязала Геркулеса в случае необходимости, то есть когда ученый в своем охотничьем увлечении удалится слишком далеко, немедленно изловить его так же деликатно, двумя пальцами, как он ловит своих бабочек, и принести обратно к каравану путешественников.

Лесная дорога не отличалась удобством – вернее, дороги вовсе не было в этом лесу, где приходилось пробираться по едва заметным тропинкам, проложенным, очевидно, не людьми, а четвероногими обитателями чащи. При этом в лесу стояла невыносимая жара, гораздо более сильная, чем можно было ожидать в это время года и под этой широтой. Мистер Гаррис не преминул обратить внимание на это обстоятельство, указав на удобство избранного им лесного пути, защищающего путников, по крайней мере, от жгучих лучей солнца.

– На открытом морском берегу вы рисковали бы получить солнечный удар, мой юный друг, – обратился он к Дику, который не мог не согласиться с ним в этом случае. Вслед за тем юноша любезно попросил назвать ему неизвестные породы деревьев, встречавшиеся на каждом шагу.

Прежде чем ответить на этот простой вопрос, Гаррис в свою очередь спросил юношу, бывал ли он когда-нибудь в этих широтах южноамериканского материка.

– Не случалось, – простодушно ответил Дик. – Я путешествовал большей частью на китобойных судах моего воспитателя и приемного отца, мистера Уэлдона, и мне нечего было искать в небольших городках этого побережья. Наши суда заходили только в большие порты ближе к северу, как, например, Вальпараисо, Кальяо и т. д. Зато мне хорошо известны прибрежные порты Атлантического океана от Буэнос-Айреса до Панамы, а также Австралия и Новая Зеландия.

– А миссис Уэлдон бывала когда-нибудь в этих местах, то есть в Патагонии, Чили или Перу? – продолжал расспрашивать американец.

– О нет, мистер Гаррис. Она сопровождала своего мужа только в те города, куда призывали его коммерческие интересы. Следовательно, ей так же, как и мне, неизвестны эти широты южноамериканского материка. По книгам, конечно, мне знакомы кое-какие подробности о природе и народонаселении названных вами государств, но мне кажется, что книги довольно неправильно описывают то и другое.

По крайней мере, тот лес, которым мы идем, сильно отличается от картин пампасов, известных мне по многочисленным сочинениям географов и естествоиспытателей.

– Это объясняется довольно просто, мой юный друг, – поспешно возразил Гаррис. – Именно те места, куда случай выбросил ваше судно, до сих пор почти не исследованы. Ни натуралисты, ни географы еще не проникали в так называемую пустыню Атакама – обширную равнину, расположенную между двумя цепями Андов, скрытых от нас дремучим лесом, составляющим ее границы. Страна эта – одна из интереснейших на всем материке, именно по контрасту с окружающими пампасами Аргентины, Перу и Боливии. Флора и фауна этого клочка земли могла бы поразить любого натуралиста, даже специально исследовавшего леса Бразилии или Аргентины. Смею сказать, что злая судьба, так жестоко подшутившая над вами, выбросив вас на самый пустынный берег Америки, как бы желала доставить вам вознаграждение в виде возможности ознакомиться с оригинальной природой этой равнины…

Убедившись в том, что Дик Сэнд расспрашивал его не ради желания проверить его сведения, а из простого и естественного любопытства человека, привыкшего серьезно относиться к окружающему и любящего отдавать себе отчет во всем встречающемся, американец стал давать просимые объяснения и называть неизвестные юноше лесные породы.

Почва этого девственного леса отличалась значительной влажностью. Нередко приходилось идти по получасу и больше по довольно топким местам, время от времени превращающимся в настоящие болотца. Было очевидно, что многочисленные ручейки невидимо пробирались в непроходимой чаще кустарников и лиан, заболачивая все низменные места, и затем соединялись в более значительные потоки, направляющиеся к уже виденной речке, у устья которой разбился «Пилигрим». Некоторые из этих безымянных ручьев приходилось переходить вброд, причем вода доходила до брюха лошади, на которой сидела миссис Уэлдон. Их берега были покрыты особенной породой тростника, названного Гарри-сом папирусом. Этот тростник заполнял своими густыми порослями все топкие места, немедленно исчезая там, где почва поднималась. Девственный лес, перерезанный едва заметными звериными тропинками, все продолжался. Безграничных южноамериканских пампасов, с их высокой колышущейся травой, весело переливающейся зелеными волнами, не было и следа, к крайнему удивлению Дика Сэнда. Немало огорчалась этим и миссис Уэлдон, столько слышавшая о легкости путешествия по этим равнинам и видевшая вместо них только покрытые папирусовым тростником трясины или тропические девственные леса, с их непроходимыми чащами, змееобразными лианами и гигантскими орхидеями… Здесь Гаррис обращал внимание путешественников на громадные эбеновые деревья, которые были крупнее и величественнее всех известных пород, дающих, по его словам, древесину совершенно темного, почти черного цвета и такой твердости, что железо топоров зазубривалось при их обработке. Рядом встречалось и знаменитое дерево манго, прекрасные раскидистые ветви которого и сочные вкусные плоды должны были бы сделать его лучшим украшением жарких климатов. А между тем Гаррис уверял, что местные жители боятся разводить эти полезные, красивые, тенистые деревья потому, что поверье осуждало на смерть каждого, кто посадит манго около своего жилища. Дальше виднелись стройные хлебные деревья, громадные баобабы, гигантские магнолии, казавшиеся роскошным букетом душистых белых цветов, бесчисленные породы тополей и платанов, встречающиеся во всех жарких странах, и какие-то странные хвойные, то с серебристо-белыми, то с темно-красными гладкими стволами. Словом, богатство лесных пород равнялось красоте отдельных экземпляров, и только отсутствие пальм поражало Дика, знавшего по книгам, что в лесах Южной Америки насчитывают больше тысячи разновидностей этого красивого детища тропического солнца.

К концу первого дня путешествия каравану пришлось подниматься на довольно отлогую, но все же заметную возвышенность. Быть может, близость горного кряжа давала себя чувствовать. Здесь лес начал редеть. Деревья группировались в отдельные кущи, разделенные более или менее значительными полями и прогалинами. К сожалению, это обстоятельство нисколько не облегчило задачу путников, скорее, напротив, увеличивало трудности дороги, так как почти все прогалины оказывались заросшими густым, низким кустарником и какими-то особенными, цепкими и высокими травами, на манер индийских джунглей, а уж никак не южноамериканских пампасов. Растительность на высотах вообще становилась менее роскошной, чем в низменностях, но все же она оставалась богаче и разнообразнее, чем обыкновенно бывает в умеренных широтах старого континента или Северной Америки. Особенно бросалось в глаза изобилие индиго, являющегося здесь чем-то вроде сорной травы, избавиться от которой нет никакой возможности.

– Не успеешь очистить участок для какого-нибудь посева, – с невольной досадой говорил Гаррис миссис Уэлдон, – как противный индиго уже опять тут как тут. Мой брат приходит в отчаяние от этой сорной травы!

– Которая ценится очень дорого в других местах, – смеясь, возразила молодая женщина. – Таков закон человеческой природы.

– Да, все редкое становится дорого, – смеясь, согласился Гаррис. – У нас индиго то же, что у вас лопух или чертополох.

Еще одно обстоятельство обращало на себя внимание Дика Сэнда. Он удивился отсутствию каучуковых деревьев, родина которых – Южная Америка. Зная это, юноша заранее обещал маленькому Джеку показать ему дерево, из которого делаются все те прекрасные резиновые мячики, игрушечные собачки и небьющиеся куколки, которыми так любил играть балованный ребенок. Мальчик составил себе свое особенное понятие о каучуковом дереве, вообразив, что на его ветвях растут готовые игрушки, и поэтому не переставал приставать к своему другу с вопросами:

– А где же мое резиновое дерево, Дик? Я хочу видеть каучуковое дерево. Не забудь, что ты обещал мне показать его.

– Терпение, милое дитя! – успокаивал Гаррис ребенка. – Мы найдем прекрасные резиновые деревья возле гасиенды моего брата. Вблизи Сан-Феличе целая роща каучуковых деревьев, в три обхвата каждое…

– И они дают настоящую резину? Такую, из которой сделан мой мячик? – допытывался любопытный мальчик.

– Самую настоящую. Ты можешь сам сделать себе какой угодно мячик. А до тех пор не хочешь ли попробовать вот этого яблочка, которое вкуснее всякого апельсина?

С этими словами Гаррис сорвал с ближайшего дерева сочный и красивый плод, напоминающий большой зрелый персик, и протянул его маленькому Джеку.

– А вы уверены в том, что этот плод не вреден? – заботливо спросила миссис Уэлдон. – Мой муж советовал мне никогда не пробовать неизвестных плодов.

Вместо ответа Гаррис откусил добрую половину того манго, который еще оставался у него в руке.

– Неужели я стал бы делать опасные опыты над вашим ребенком, дорогая соотечественница? – проговорил он с оттенком легкого упрека в голосе. – Плоды манго известны здесь каждому. Они прекрасно утоляют жажду в этом жарком климате. Надеюсь, что теперь вы позволите вашему сыну отведать этого прекрасного яблочка, которое вкусом не хуже настоящего, только гораздо сочнее и слаще.

– Правда, мама! – весело крикнул маленький Джек, последовавший приглашению американца. – Это манго действительно вкусно, и я советую тебе, мама, попробовать его. Только не кушай слишком много, чтобы не повредить своему здоровью!

Все расхохотались наивному предостережению ребенка и, последовав его совету, принялись рвать вкусные плоды, в изобилии росшие на попадавшихся по дороге деревьях. Фрукты манго поспевают два раза в год, подобно апельсинам и лимонам, в разные сроки – осенью и весной, – доставляя вкусную и здоровую пищу от начала марта до конца апреля и от конца сентября до начала ноября. Маленький Джек остался очень доволен новым открытием и не переставал повторять с полным ртом:

– Да, эти яблоки очень вкусны, но, к несчастью, из них нельзя сделать резины! А мне обещали показать каучуковое дерево, и я не успокоюсь, пока не увижу его и не сделаю себе нового мячика вместо потерянного на «Пилигриме».

– Дождешься и мячиков, дитя мое! – успокаивала нетерпеливого ребенка миссис Уэлдон. – Раз мистер Гаррис обещал тебе показать каучуковые деревья, то он, конечно, исполнит свое обещание. Надо только уметь дожидаться, не надоедая взрослым.

– Хорошо, мама, – покорно отвечал ребенок. – Я подожду с резиной до гасиенды Сан-Феличе, но только Дик должен исполнить за это другое свое обещание.

– Что же еще обещал тебе наш молодой естествоиспытатель? – снисходительно улыбаясь, спросил Гаррис.

– Он обещал мне показать колибри. Тех самых колибри, о которых мама рассказывала мне сто раз еще до нашего путешествия. Дик уверял меня, что в этом лесу их должно быть видимо-невидимо, а между тем до сих пор мы не встретили ни одной птицы.

– Потому что мы еще слишком близко от моря, дитя мое, – успокоительно ответил американец. – Маленькие колибри, так же как и большие каучуковые деревья, боятся сырости. Но зато около гасиенды мы найдем их в изобилии.

Действительно, отсутствие прелестных пташек могло удивить всякого человека, видевшего южноамериканские леса, оживленные мельканием этих живых драгоценных камней, именуемых европейцами колибри. Индейцы нашли для них целый ассортимент самых поэтических названий. Некоторые племена называют эту маленькую, очаровательную птичку – величина которой достигает размеров большого шмеля, оперение же соперничает яркостью и блеском красок с роскошными цветами тропиков – «осколками солнечных лучей», другие дают им название «порхающих цветов» или «пташек, вырвавшихся из рая», третьи, наконец, называют их «летающими звездами» или «живыми драгоценными камнями». Чуть ли не каждой из почти полутораста разновидностей колибри поэтически настроенные краснокожие изобрели отдельные характерные названия.

– Как бы я хотел быть в гасиенде! – повторял маленький Джек, слушая рассказы Гарриса о громадном количестве прелестных птичек в саду жены его брата.

– Они порхают там сотнями, как бабочки в жаркий день, нисколько не пугаясь приближения людей, которые им никогда не вредят и к которым колибри привыкают, как пчелы к тем, кто за ними ухаживает. Их крылья шуршат в воздухе, как маленькие шелковые веера! – закончил Гаррис свой длинный рассказ, после которого восхищенный ребенок воскликнул еще раз, сложив ручонки:

– Ах, мамочка, только бы скорее попасть на эту счастливую гасиенду!

Для того чтобы прийти куда-нибудь, надо идти, останавливаясь по возможности меньше. Так поступали и наши путешественники, довольствуясь самым необходимым отдыхом. Чем дальше они шли, тем быстрее изменялся вид леса. Между поредевшими группами деревьев все чаще появлялись довольно большие прогалины, поросшие уже не кустарниками, а редкой и жесткой травой, сквозь которую местами просвечивали каменные породы: розовые жилки селенита и темные пятна гранита, напоминавшего по цвету лапис-лазурь. Другие прогалины были сплошь покрыты сальсапарелью – особого рода растением, полутравой-полукустарником, мясистые стебли которого имели вид трубочек различной толщины и переплетались в непроходимую чащу, страшно затруднявшую продвижение. Очищая себе путь среди этих порослей, они жалели даже о тех звериных тропинках, которые сначала казались им такими неудобными.

Для первой ночевки остановились в лесу, пройдя в этот первый день путешествия без особенной усталости и без особого затруднения миль восемь, не больше. Решено было не устраивать настоящего лагеря для обеденных отдыхов, а просто останавливаться в удобном месте, под каким-нибудь деревом, часа на два, чтобы переждать полуденную жару. Для ночных же остановок устраивались более осторожно, зажигая костер для приготовления пищи и ставя сменяющегося каждые два часа часового на случай появления какой-либо опасности – диких животных или злонамеренных людей. Для первой ночевки было избрано, по предложению проводника, громадное дерево манго, развесистые ветви которого представляли собой естественную кровлю, способную защищать от дождя или солнца целую роту солдат. На этих ветвях все путешественники могли бы спокойно устроиться в случае появления какого-нибудь неожиданного врага. К несчастью, красивое дерево оказалось занятым целой стаей попугаев, резкие крики которых способны были довести до сумасшествия самого терпеливого человека. Несмотря на то что дело приближалось к вечеру и птицы должны были бы уже угомониться в своих гнездах, эти попугаи (серые с красными хвостами), очевидно, еще не собирались на покой, встречая каждую попытку приблизиться к их дереву или сорвать один из спелых плодов такими отчаянными криками, что не было никакой возможности обменяться даже двумя словами. Выведенный из терпения, Дик Сэнд схватился наконец за ружье, чтобы двумя-тремя выстрелами рассеять неугомонную стаю, но мистер Гаррис поспешно остановил его руку.

– Не стреляйте, мой юный друг, – настойчиво сказал он. – Из-за такого пустяка не стоит привлекать на себя внимание возможных обитателей девственного леса. Звук выстрела разнесется далеко, и как знать, кто на него отзовется. Поверьте моей опытности. Чем меньше мы будем привлекать на себя внимание, тем безопаснее будет наше путешествие в этой пустыне.

На этом же основании Гаррис советовал не разводить больших огней, а довольствоваться самым маленьким костром, необходимым для приготовления скромной трапезы наших путешественников, в которой консервы и сухари играли главную роль. Десертом послужили фрукты манго, не без труда отбитые у крикливых соседей.

По окончании ужина приступили к устройству походного ложа для миссис Уэлдон и ее ребенка.

– А вы не находите нужным развести огонь? – спросила молодая женщина мистера Гарриса. – Я слышала, что самые дикие животные боятся огня и ни за что не подойдут к человеку, спящему возле горящего костра.

– Нам нечего бояться подобных гостей, – ответил американец уверенным тоном. – Вы знаете, что в Южной Америке почти нет диких животных, которые могли бы быть сколько-нибудь опасными. Костры могли бы принести нам пользу только в болотистой местности, удаляя бесчисленных москитов, которых, к счастью, нет в этой высокой и сухой части леса. Холода нам также нечего бояться при этой тропической температуре; следовательно, костер явился бы во всяком случае излишней роскошью, способной только повредить нам. Как знать, не бродят ли поблизости разведчики кочующих индейцев или тех международных авантюристов, которые попадаются в пампасах, как и во всех полуцивилизованных странах. Все эти ненадежные элементы лучше держать подальше от себя, дорогая миссис Уэлдон, не привлекая их внимания. Вот почему я убеждал нашего юного друга не пользоваться огнестрельным оружием без крайней необходимости. Провожая женщину и ребенка, я считаю своим долгом быть вдвойне осторожным и не упустить из вида ни одной меры, способной гарантировать их безопасность.

– Признаться сказать, я не особенно боюсь двуногих врагов, – заметила миссис Уэлдон, улыбаясь, – от них меня сумеют защитить храбрые друзья, окружающие меня. Немного больше беспокоят меня те четвероногие гости, которых мы можем встретить здесь в лесу.

– Вы оказываете слишком много чести диким обитателям этой местности. Повторяю вам, что именно в этой части Американского материка нет ни одного сколько-нибудь опасного четвероногого. Все они боятся человека больше, чем сова дневного света. Уверяю вас, что наши крикливые соседи-попугаи – единственные лесные жители, осмеливающиеся, хотя бы только криками, беспокоить путешественников.

– Позвольте, – серьезно возразил Джек, не успевший еще заснуть и с вниманием слушавший этот разговор, – ведь в каждом лесу бывают звери. Это мне сам папа всегда говорил…

– Твой папа, конечно, говорил тебе правду, дитя мое, – улыбаясь, ответил Гаррис, – но только леса бывают различные. В здешнем, например, нет диких, то есть хищных, зверей. Ты можешь смело вообразить себе, что находишься в громадном парке.

– Мы можем встретить здесь змею, – продолжал спорить Джек с упрямством избалованного общего любимца.

– Успокойся, дитя мое, – ответила миссис Уэлдон, заботливо укладывая ребенка на мягком ложе из сухих листьев, предупредительно приготовленном Гаррисом при помощи молодых негров. – Здесь нет ядовитых змей, и ты можешь спать спокойно.

– А львов тоже нет, мама? – допытывался ребенок сонным голосом.

– Ни одного, дитя мое! Даже львиного хвостика здесь в лесах никто не видел, – смеясь, успокаивал Гаррис засыпающего малютку.

– И тигров тоже нет, мама? – приставал Джек.

– Да кто же слышал о тиграх на Американском континенте?.. Спроси мамашу, видела ли она их где-либо, кроме разве зоологических садов?

– Мистер Гаррис говорит правду, Джек. Тигры живут только в Азии!

– Позвольте, кузина, – неожиданно вмешался в разговор кузен Бенедикт, случайно прислушивавшийся к разговору, ввиду отсутствия малейшего комара или мухи, способных отвлечь его внимание. – Вы не совсем правы, отрицая существование тигров в Америке. Не забудьте, что здесь всегда можно встретить леопарда и кугуара и даже так называемого американского льва-пуму.

– Ну, какие же это львы! – презрительно засмеялся Гаррис. – Ваш Динго справится с любым из них, а Геркулес способен задушить каждого одной рукой!

– В таком случае ляг возле меня, Геркулес, – пробормотал все еще не заснувший Джек. – Оберегай меня и маму на случай, если бы какой-нибудь дикий зверь захотел нас скушать!..

– Успокойтесь, мистер Джек, – весело ответил гигантский негр, – я сам первый загрызу своими зубами всякого, кто захочет побеспокоить вас!

При этом негр так щелкнул своими красивыми белыми зубами, что засыпавший ребенок сразу успокоился.

– Покараульте первые два часа, Геркулес, – серьезно заметил Дик, – а затем разбудите меня.

– Нет, капитан Дик, – решительно заявил старый Том, – этого не будет. Мы решили не допускать вас караулить по ночам. Довольно вы намучились за нас всех на море. Но там мы не могли заменить вас. Здесь же, на суше, все равно, кто бы ни стоял на карауле, а потому мы усердно просим вас отдыхать спокойно.

– Благодарю вас, друзья мои, – ответил юноша. – Но, право же, мне неловко составлять исключение.

Миссис Уэлдон перебила дальнейшие возражения Дика:

– Не мешай этим добрым людям выразить тебе свою признательность, дитя мое. Ты заслужил ее вполне… Не лишай их удовольствия избавить тебя от лишней усталости ночного дежурства.

– Мама, и я хочу дежурить вместо Дика, с моим ружьем в руках, – внезапно прошептал маленький Джек, с трудом открывая глазенки.

– Хорошо, мы разбудим тебя для следующей смены! – ответила молодая женщина, не желая спорами разгонять сон малютки.

– И я перестреляю всех волков… Ведь здесь должны быть волки. Они во всяком лесу бывают, и даже съели Красную Шапочку, – продолжал лепетать в полусне ребенок.

– Какие там волки, – успокоительно возразил Гаррис, – это просто дикие собаки. Они гораздо меньше твоего Динго и называются даже не волками, а гварасами.

– А они кусаются, эти гварасы?

– Ну, где им кусаться. Возле тебя лежит Динго – он задушит с полдюжины этой дряни, даже не поморщившись!

– Все-таки гварасы те же волки, а потому, мама, положи около меня мое ружье… я хочу… хочу…

Ребенок так и не договорил своего желания, заснув окончательно, пока заботливая мать прикрывала его пледом на случай внезапного ночного тумана.

Немного позже спящий лагерь был взволнован возвращением кузена Бенедикта, которого не без легкого насилия верный Геркулес успел вернуть из таинственной экспедиции в ночную тьму, куда увлекла ученого погоня за какой-то необыкновенной ночной бабочкой. Хорошо, что молодой негр, приставленный для надзора за почтенным энтомологом, обладал выдающейся силой, иначе он не смог бы преодолеть упрямства увлекшегося добряка, который ни за что не хотел прекратить свою погоню, как ни убеждал его верный негр в опасности удаляться от лагеря в ночную пору. В конце концов Геркулесу пришлось, в буквальном смысле слова, принести почтенного ученого обратно к потухающему костру, взяв его в охапку и не обращая внимания на латинские проклятия, сыпавшиеся на курчавую голову похитителя… Только торжественное обещание Геркулеса достать к завтрашнему дню ту самую бабочку, которая так понравилась бедному энтомологу, могло отчасти успокоить гнев ученого и побудить его улечься рядом с Диком Сэндом. Вскоре весь лагерь заснул крепким сном, за исключением дежурного-караульного, медленно шагавшего с ружьем за плечами и громадной палицей в руке и зорко всматривавшегося в темную глубь девственного леса.

Глава семнадцатая
Сто миль в десять суток

Путешественники по Южной Америке, случайно ночующие под сенью лесных деревьев, обыкновенно бывают разбужены на рассвете невероятным гамом, шумом, ревом и криками обезьян, целые таборы которых кочуют по всем направлениям сколько-нибудь обширного лесного пространства. Почти каждая провинция многочисленного государства этого материка обладает своей особенной породой четвероруких карикатур на человека. За некоторыми из этих пород местные жители охотятся с большим ожесточением, частью ради их мягкой шкуры, покрытой короткой, но густой шерстью, из которой индейцы выделывают непромокаемые чехлы для своих ружей, частью ради мяса, вкус которого многие находят чрезвычайно приятным. Краснокожие делают большие запасы этого мяса, разрезая его на тонкие полосы и высушивая на солнце.

Между многочисленными видами хвостатых обезьян Нового Света больше других распространено семейство так называемых гверибасов, известных под именем «лесного черта», физиономии которых действительно напоминают древние изображения чертей. Целыми стадами прогуливаются эти гверибасы по лесам Бразилии, Аргентины и смежных государств, наполняя воздух невероятным шумом и гамом.

Наблюдая приемы этих животных, легко узнаваемых по их длинным цепким хвостам и грязно-коричневому цвету шерсти, нельзя не прийти к убеждению, что они разговаривают между собой особыми членораздельными звуками. Местные жители, особенно краснокожие, утверждают даже, что у них существует своего рода поклонение солнцу. Действительно, при первом появлении дневного светила старший самец всего стада обращается к нему лицом и начинает петь или, вернее, неистово орать настоящий гимн в честь солнца – гимн, составленный из звуков очень некрасивых и негармоничных для нашего уха, но ясно членораздельных и неоднократно повторяющихся всегда в одинаковом порядке. Понятие о гармонии и музыкальности у обезьян, очевидно, отлично от человеческих, так как нестройные крики запевалы-самца восхищают молодых самок стада, отвечающих хвостатому солисту хором. Затем к хору присоединяется вся остальная молодежь стада, наконец, последними вступают в общую «фугу» своими хриплыми и дрожащими голосами старые бабушки и дедушки. Профессиональные охотники, случайные путешественники и ученые-натуралисты не раз наблюдали, описывали и даже срисовывали эту сцену, так как обезьяны вообще отличаются смелостью и нисколько не пугаются близости человека, раз он не проявляет враждебных действий.

Если бы ученый-энтомолог интересовался чем-либо, кроме своей специальности, то он, безусловно, удивился бы странному отсутствию обезьяньего концерта, разносящегося так далеко, что в южноамериканском лесу почти невозможно встретить восход солнца без сомнительного удовольствия услышать этот своеобразный гимн дневному светилу. Но так как кузен Бенедикт совершенно игнорировал зоологию, а остальные путешественники, понятно, не могли быть близко знакомы с нравами и обычаями четвероногих или, вернее, четвероруких обитателей леса, – то никто и не обратил внимания на отсутствие обезьяньих криков. А если кто и обратил, то только порадовался этому отсутствию, после невыносимого утомления, причиненного нестройными и резкими криками серых попугаев, которые, к счастью, уже на рассвете разлетелись на поиски пищи и дали путешественникам возможность спокойно позавтракать перед выступлением в путь.

За этим завтраком маленький Джек усиленно расспрашивал Геркулеса о волках, желая знать, не потревожили ли четвероногие хищники его ночного дежурства и не пришлось ли молодому негру точить свои крепкие белые зубы об их кости.

– Неужто так-таки ни один волк и не показался? – почти печально спрашивал ребенок после того, как Геркулес торжественно уверил его в полном отсутствии каких бы то ни было нападений на него и на верного Динго. – А я-то думал, что вы с ним позавтракаете раньше нас каким-нибудь жирным волчонком и сможете рассказать мне, так ли вкусно волчье мясо, как и другая дичь?

Геркулесу пришлось оставить этот важный вопрос неисследованным и удовольствоваться общим завтраком из остатков ветчины, сухарей и фруктов манго. Все это было приправлено лучшим поваром в мире – аппетитом, разыгравшимся на свежем воздухе, после усиленного движения, которое еще не успело превратиться в лишающее всякого аппетита утомление.

Во время десерта, пока мистер Гаррис, по обыкновению, собственноручно седлал свою лошадь для миссис Уэлдон, молодой женщине пришлось волей-неволей разыгрывать роль судьи и разбирать жалобу кузена Бенедикта, обвинявшего Геркулеса в том, что тот умышленно мешает почтенному ученому обессмертить свое имя, то есть, говоря попросту, не позволяет ему гоняться за своими крылатыми любимцами.

– Не для того же я, в самом деле, высадился на берегах Боливии, чтобы тратить драгоценное время на такие прозаические занятия, как еда да сон! – с комическим негодованием повторял ученый, забывая, насколько неожиданно и независимо от его воли произошла высадка, которую он теперь называл бесполезной.

Миссис Уэлдон пришлось смягчить строгость своего наказа при виде отчаяния бедного энтомолога и разрешить Геркулесу – уже прозванному маленьким Джеком «нянькой Бенедикта» – не препятствовать своему «воспитаннику» отставать от каравана или удаляться в сторону в случае необходимости, но всегда лишь в его сопровождении и так, чтобы была возможность водворить почтенного ученого обратно при первом сигнале.

В семь часов утра путешественники тронулись, продолжая путь в том же направлении и при тех же условиях, как и накануне. Жара, несмотря на густую тень леса, настолько давала себя чувствовать, что можно было предположить, будто находишься скорее в тропической стране, чем в умеренной полосе Южной Америки, да еще к тому же не в жаркий летний сезон. Это несколько удивило Дика Сэнда, много и внимательно читавшего по вопросам любимого им естествознания. Зная из этих книг природу и климат страны, в которой он находился, юноша не мог не удивляться тому, насколько книжные описания оказывались не отвечающими действительности. Самое слово «пампасы» означает луга или пастбища, и страна пампасов определяется всеми наблюдателями как исключительно степная равнина, почти незаметно поднимающаяся до первых отрогов скалистого хребта гор, у подножия которых она быстро изменяется. Растительность пампасов также почти исключительно принадлежит к семейству трав, достигающих иногда громадной высоты. Местами травы эти могут в благоприятное время года, то есть после окончания периода дождей, скрыть всадника вместе с лошадью. В летнюю же жару густая и зеленая трава превращается в сухую, выжженную солнцем солому, цветущая степь – в бесплодную, голую равнину; лишь изредка она прерывается пространствами, заросшими низкими кустарниками и различными колючими растениями из породы кактусов, чертополохов и ползучих лиан, переплетающихся между собой в непроходимые дебри, пробираться сквозь которые возможно лишь при помощи топора или огня.

Ничего подобного не открывалось сейчас взору путешественников. Дорога шла все время лесом, частью по болотистой, частью по каменистой почве, но всегда по тропинкам, проложенным дикими животными. При этом, даже на более высоких местах, постоянно чувствовалась влажность воздуха, которая в связи со страшной жарой делала из леса настоящую теплицу. Благодаря этой сырой жаре растительность развивалась с необычайной силой и богатством, имея притом явно тропический облик. Этого не мог не признать привычный глаз юноши, побывавшего в многочисленных портах Бразилии, Панамы и Мексики. Наблюдая все это, невольно спрашивал он себя: неужели природа позабавилась, создав посреди умеренной полосы пампасов кусок тропического мира, о котором он никогда не читал и даже не слыхал от моряков, изучивших южноамериканский материк?

На любопытные и даже слегка беспокойные вопросы Дика мистер Гаррис отвечал чрезвычайно охотно и вполне удовлетворительно, выказывая редкое и основательное знание жизни и природы той страны, в которую случай забросил наших путешественников.

– Вы совершенно правильно описываете пампасы, мой юный друг. В общем, они действительно таковы, как вам известно из книг, – спокойно объяснил он внимательно слушавшему юноше. – Наши боливийские пампасы так же, как и степи Патагонии, в сущности, очень похожи на североамериканские саванны. Степные пейзажи встречаются очень часто и всегда одинаковы на берегах Ориноко, Колорадо, в Эквадоре, в Венесуэле и в Аргентине, в Перу, Чили и даже в некоторых частях Бразилии, у ее южных границ. Но здесь мы не в пампасах, а в пустыне Атакама, о которой вы слышали уже как о стране почти не исследованной. Признаюсь, я сам поражаюсь, видя столь громадное протяжение леса, через который еду в первый раз, так как до сих пор я подъезжал к гасиенде моего брата всегда с другой стороны. Но все же я поражаюсь меньше вас, так как имел уже случай слышать об оригинальности здешней природы. Мой брат утверждает, что подобные леса встречаются нередко между Кордильерами и береговой полосой.

– Неужели мы должны будем перейти через этот горный кряж, прежде чем встретим обитаемые места? – с беспокойством спросил Дик.

– Нет, друг мой, успокойтесь. Я говорю – встречаются, но не говорю, что мы обязаны их видеть. Мы не подымемся выше чем на полкилометра над уровнем моря. На этой высоте находится гасиенда Сан-Феличе, расположенная очень далеко от главного горного хребта. Я никогда не решился бы предложить вам переход через гигантские горы при таких скудных вспомогательных средствах. Для этого нужно было бы организовать целую экспедицию. К счастью, город Атакама – цель нашего пути – расположен по эту сторону гор, так что вы можете вернуться в Сан-Франциско, лишь издали полюбовавшись их величественной красотой.

– С этим я охотно примиряюсь, – отвечал успокоенный юноша. – Если бы мы принуждены были перебираться через горы, то я все-таки предпочел бы для миссис Уэлдон и ее сына береговой путь!

– И были бы вполне правы, – согласился мистер Гаррис. – В таком случае и я никогда не осмелился бы отговаривать вас, как сделал это третьего дня, зная, что путешествие через лес и короче, и удобнее, и даже безопаснее береговой дороги, которая идет все время по открытой местности, не защищенной ни от солнца, ни от неприятных встреч с индейцами или авантюристами-разбойниками…

– А вы не боитесь заблудиться в этом лесу, который, как вы сами только что сказали, исследуете в первый раз? – нерешительно спросил юноша, не спуская пытливого взора с загорелого лица американца.

– Нисколько, – спокойно и уверенно ответил тот. – Этот лес для меня то же, что для вас, моряков, океан. Правда, я незнаком с ним, но, прожив всю свою жизнь в лесах, я чувствую себя дома в каждом и умею в каждом ориентироваться, точно так же, как моряки умеют находить путь по звездам или угадывать погоду по признакам, не заметным никому, кроме них. Такой же инстинкт руководит и мною в лесной чаще, в которой я никогда не потеряю нужного направления, руководствуясь формой стволов, расположением листьев, характером растительности. Наконец, тысячи других совершенно необъяснимых мелочей позволят мне смело обещать вам безошибочно доставить вас прямо к гасиенде Сан-Феличе, где миссис Уэлдон найдет все необходимое для продолжения пути в условиях, более удобных и более соответствующих привычкам молодой леди.

Все это было высказано так просто и уверенно и вместе с тем с таким дружеским участием к потерпевшим кораблекрушение женщине и ребенку, что Дик Сэнд почувствовал себя несколько спокойнее. Правда, старые сомнения просыпались временами в его сердце во время длинных бесед с любезным проводником, который не всегда успевал рассеять их своими интересными и поучительными разговорами. Но юноша решил отгонять их по возможности, не имея решительно никаких оснований не доверять мистеру Гаррису.

Так спокойно и однообразно прошли целых пять дней. Дик все время продолжал оставаться впереди каравана, рядом с указывавшим дорогу американцем. Путники подвигались довольно медленно, делая не больше восьми миль в сутки и останавливаясь только в полдень для обеда и вечером для ночлега. Некоторое утомление начинало сказываться у женщин, но в общем состояние здоровья путешественников оставалось вполне удовлетворительным, и только маленький Джек начинал, видимо, тяготиться чересчур однообразной лесной жизнью.

Особенно огорчало ребенка неисполнение заманчивых обещаний, которыми утешал его Дик Сэнд и мистер Гаррис в начале пути. Не было в «бесконечном лесу», как досадливо говорил Джек, ни «живых мячиков», растущих прямо на дереве, ни прелестных маленьких колибри, ни даже тех чудных пестрых попугаев, которыми, по уверениям не только Дика, но и кузена Бенедикта, должны были «кишмя кишеть» все леса Южной Америки. Куда же девались все те красивые ара с длинными красными или синими хвостами, все те зеленые с красным и красные с синим попугайчики, которых сам Джек не раз видел в магазинах Окленда и личному знакомству с которыми он заранее так радовался? Что же оказалось: полное отсутствие всех этих пестрых крикунов! Путешественники не встретили ни одного какаду, ни одного так называемого зиттиха – маленького попугайчика, бесчисленные разновидности которого известны любителям как «продукты» Южной Америки. Вместо всех этих красивых и интересных разновидностей обширного семейства попугаев маленькому Джеку надоедали одни и те же крикливые «попки» пепельно-серого цвета с красным хвостом и без всякого признака хохолка, опротивевшие всему каравану своими назойливыми криками и не искупавшие этой назойливости ни яркостью красок, ни красотой оперения.

Не меньше Джека оказался недоволен и кузен Бенедикт, тщетно разыскивавший каких-либо особенных насекомых, которые, точно назло ученому, казалось, совсем вымерли в этом огромном темном лесу. Невозможность подолгу останавливаться мешала ему снимать кору или разрывать землю в погоне за прячущимися личинками или убегающими экземплярами. А те, которые попадались ему на дороге и позволяли овладеть собой, оказывались, как на грех, самыми обыкновенными жуками или мухами. Даже пирофоры, в присутствии которых был твердо уверен энтомолог, зная, что бразильские дамы украшают свои головные уборы этими светящимися жучками, точно сговорились привести в отчаяние бедного ученого и блистали только своим отсутствием. С горьким чувством обиды и разочарования поглядывал кузен Бенедикт на свою пустую коробку, не находя ничего достойного быть приколотым к ее пробковым стенкам. Не один экземпляр не обогатил коллекцию ученого, с таким трудом спасенную им во время кораблекрушения и с таким самоотвержением таскаемую верным Геркулесом на его широкой спине поверх остальной, более существенной ноши.

Еще четыре дня прошло, не принося с собой никакого изменения. Путники все время шли по направлению к северу – в этом нельзя было сомневаться, так как Дику удалось снять с палубы «Пилигрима» рулевой компас. Если Гаррис не ошибался в своих расчетах, то гасиенда Сан-Феличе должна была находиться не больше как за двадцать, много двадцать пять миль от того места, где находился караван. Дня через два или три путешественники могли достигнуть ее и отдохнуть от усталости, которая не на шутку овладела женщинами и ребенком. Видя побледневшее личико общего любимца, Дик Сэнд страшно огорчился тем, что кораблекрушение произошло в самом неудобном месте. Ах, если бы «Пилигрим» прошел еще день или два к северу, он наверно достиг бы обитаемого берега и женщинам не пришлось бы совершать это утомительное путешествие, которое грозило серьезно подорвать их здоровье! Усталое и грустное лицо миссис Уэлдон не на шутку тревожило ее молодого друга, который не мог объяснить себе продолжительности отсутствия всяких признаков жилья, несмотря на близость значительного поселения, о котором рассказывал мистер Гаррис. Скорее наоборот – чем дальше подвигался караван, тем более дикой становилась местность и все чаще появлялись четвероногие обитатели лесов, вместо так нетерпеливо ожидаемых признаков человеческого присутствия. По ночам до путешественников не раз доходили странные звуки – не то мяуканье, не то рев, – немало пугавшие маленького Джека. По правде сказать, сам Дик Сэнд принял бы эти звуки за голос большого дикого зверя, если бы мистер Гаррис не поспешил разуверить его. С веселым смехом объяснил он путникам, что страшное рыканье – обыкновенный крик одного из безобиднейших обитателей южноамериканских лесов, а именно – того ленивца, которого даже наука назвала «ай-ай» благодаря его громким завываниям, не раз уже пугавшим людей, слышащих их впервые.

Еще больше переполоху наделал однажды утром резкий свист, раздавшийся из чащи низких кустарников, вблизи каравана.

– Змея! – испуганно вскрикнула миссис Уэлдон, прижав Джека к груди, и так быстро дернула за повод, что послушный конь Гарриса сделал громадный прыжок в сторону.

Дик Сэнд быстро схватил ружье, по обыкновению висевшее у него за спиной, и поспешно приложил его к плечу, ища глазами неприятеля и готовясь увидеть где-либо на ветвях одного из тех громадных удавов, железные объятия которых могут свободно изломать кости буйвола и превратить его в безобразный и бесформенный комок окровавленного мяса, постепенно втягиваемого жадной пастью чудовища.

Мистер Гаррис еще раз успокоил юношу, удерживая его от бесполезного выстрела.

– Какие тут змеи! – с добродушной насмешкой ответил он на вопросительный взгляд миссис Уэлдон, все еще дрожавшей на своем седле и не решавшейся подъехать к месту, откуда раздался напугавший ее резкий свист. – Можно ли так пугаться всякого пустяка, дорогая соотечественница? Право, я считал вас храбрее и решительнее!..

– Но этот странный свист!.. – слегка сконфуженно проговорила молодая женщина.

– Этот свист мне давно известен, – весело отвечал Гаррис. – Я слышал его десятки раз на охоте. Это призывный голос самца прелестного и совершенно неопасного животного…

– Какого же именно? – допытывался Дик Сэнд, побуждаемый каким-то неопределенным чувством, подсказывавшим ему жгучее желание возможно чаще расспрашивать своего проводника и возможно тщательнее проверять его слова и указания.

– Антилопы, друг мой, самой обыкновенной антилопы, то есть маленькой и хорошенькой козочки, – пояснил Гаррис, обращаясь к Джеку, повернувшему к нему свое худенькое, бледное личико, с большими утомленными глазами, заметно ввалившимися за последние дни.

– А можно видеть этих козочек? – спросил ребенок, несколько оживляясь.

– Трудно, дитя мое, очень трудно. Они необыкновенно пугливы и убегают при первом шорохе, – отвечал мистер Гаррис.

Однако Дик решил попробовать поглядеть на таинственных антилоп, побуждаемый все тем же инстинктивным желанием проверить слова американца. Осторожно прокрался он сквозь группу кустарников по указанному Гаррисом направлению и действительно увидел небольшую группу стройных и красивых животных, вроде газелей, с заостренными черными рожками. Заслышав шорох, они подняли свои хорошенькие тонкие головки и быстро скрылись между деревьями, мелькнув золотисто-рыжим пятном на темном фоне зелени.

– Я же предупреждал вас о том, что они ни за что не допустят никого на выстрел. Иначе я сам не преминул бы подкрасться к этим антилопам уже для того, чтобы доставить более вкусную и свежую пищу нашей дорогой спутнице и бедному ребенку, которому, очевидно, надоели наши сухари и консервы! – сказал Гаррис.

В тот же день путешественники должны были встретить других животных, которые подпустили их гораздо ближе, чем пугливые антилопы, мелькнувшие, как тени, так что никто не мог разглядеть ничего, кроме неясного контура их стройных желтых тел. Вторичная встреча произошла при более благоприятных условиях, так как лесные обитатели позволили подойти к себе довольно близко, и все-таки по поводу их возникло странное недоразумение…

Это было около четырех часов пополудни, так что в чаще леса было еще достаточно светло для того, чтобы позволить разглядеть очертания нескольких крупных животных, которые, быстро пробежав перед караваном, скрылись в глубине леса. Однако это произошло не настолько мгновенно, чтобы Дик Сэнд не успел прицелиться и выстрелить в одного из убегавших. Гаррис, уже столько раз предостерегавший от бесполезных выстрелов, и на этот раз кинулся, чтобы удержать юношу, но слишком поздно… Выстрел раздался, но верность прицела оказалась уничтоженной внезапным движением американца, который быстро схватил стрелявшего за плечо. За это короткое мгновение последнее из убегавших животных успело скрыться между деревьями, оставив Дика в крайнем недоумении.

– Да ведь это были жирафы! – вскрикнул он, пораженный.

– Какой вздор, Дик! Ведь жирафы в Америке не водятся, – машинально возразила миссис Уэлдон.

– Где жирафы? Покажите мне живого жирафа! – проговорил маленький Джек, широко раскрывая глазенки.

– Разве ты не слышал от твоей мамы, что в Америке жирафы не водятся? – спокойно возразил Гаррис. – Мимо нас пробежали вовсе не жирафы, а страусы!

– Да ведь страус, кажется, птица? – наивно заметил ребенок.

– Конечно, птица, – ответил Дик Сэнд нетерпеливо. – А потому и не может быть, чтобы я принял птицу за зверя и двуногое животное за четвероногое!

– И все-таки страус остается страусом, мой юный друг! – весело смеясь, утверждал Гаррис. – Поверьте мне, вас ввел в заблуждение простой оптический обман, к тому же и нередкий в этой стране.

– Но ведь я совершенно ясно видел четыре ноги?! – недоумевая, проговорил Дик. – Да и вы, миссис Уэлдон, должны были видеть, что мимо нас пробежало четвероногое?!

– Да, мне так показалось, по крайней мере! – довольно неуверенно подтвердила молодая женщина. – А вам, Том? Вы стояли ближе, чем я, к этим животным, – прибавила она, обращаясь к старому негру.

– Я вполне согласен с капитаном Диком, – решительно ответил Том. – А ты, Геркулес? У тебя хорошие, молодые глаза?

– Я не смею утверждать наверное, были ли у него четыре ноги или две, – замялся гигантский молодой негр. – Все эти ноги промелькнули так быстро, что трудно было разобрать, кому какие принадлежали. Не правда ли, Актеон?

– Совершенная правда, – ответил спрошенный, к которому присоединились и все остальные. – Нельзя ничего сказать наверно, когда зверь бежит так быстро, что и разглядеть его не успеешь.

Мистер Гаррис улыбнулся, видимо торжествуя.

– Вас обмануло зрение, миссис Уэлдон, – что, впрочем, вовсе не так удивительно, как кажется в первую минуту. Страус по величине и по очертаниям сильно напоминает жирафу. У обоих одинаково нелепая фигура, с бесконечно длинной шеей и крошечной головкой наверху. В лесу, да еще в сумерках, и, главное, во время быстрого бега, я сам не раз принимал страуса за жирафу и понимал свою ошибку, только припоминая, что этих четвероногих нет в наших странах.

Дик Сэнд недоверчиво покачал головой, с видимым недоумением выслушав объяснение Гарриса.

– Но ведь и страусы не живут в Америке, сколько помнится, по крайней мере, – проговорил он задумчиво.

– Извините, друг мой, – продолжал Гаррис так же уверенно. – Страусов здесь можно встретить чаще, чем вы думаете. Уж не говоря о специальных фермах, на которых их начинают разводить в целях эксплуатации, как всякое другое домашнее животное. Наш континент имеет даже и своих собственных, диких страусов, то есть разновидность этой породы птиц, называемую местными жителями «нанду». Эти нанду достигают иногда весьма почтенных размеров, ничуть не уступающих настоящему африканскому страусу. Старые самцы вырастают до двух метров в вышину, считая, конечно, всю длину шеи, а это приблизительно средняя вышина обыкновенного жирафа, так что смешать их вовсе не так трудно… в чем вы могли сами убедиться сегодня! – закончил он, смеясь.

Это объяснение совершенно удовлетворило миссис Уэлдон, которая в конце концов сама начала подсмеиваться над искусными охотниками, не умеющими отличить зверя от птицы.

– На это не способен даже кузен Бенедикт, – весело поддразнивала она Дика, забыв на минуту и собственное утомление, и беспокойство за здоровье маленького сына.

Но Дик Сэнд оставался сумрачен и задумчив. Мрачное сомнение все сильнее охватывало его душу, наполняя ее беспокойством и опасениями. Как ни спокойно говорил мистер Гаррис, как ни правдоподобны были его объяснения, что-то в его поведении казалось подозрительным чуткому юноше, сердце которого сжималось от страха за безопасность любимых существ. С каждым днем становился он осторожнее, с каждым часом присматривался внимательнее к поступкам своего добровольного проводника.

– Зачем вы схватили меня за руку, помешав убить этого страуса? – внезапно спросил он его однажды. – Без вас пуля моя, несомненно, попала бы в цель, и мы могли бы убедиться в том, что за животное встретилось нам. Но вы отклонили мой выстрел и помешали мне убить это таинственное животное или птицу – почему?

Американец добродушно рассмеялся.

– Я вижу, что юный охотник в претензии на старого лесного бродягу, – любезно ответил он, протягивая руку Дику, – и прошу вас извинить мне маленькое неудовольствие, доставленное вам. Я надеялся помешать вашему выстрелу потому, что вообще не люблю этого звука в неизвестном мне лесу. Он разносится слишком далеко и чересчур привлекает внимание… Жизнь страуса мне безразлична – в этом, надеюсь, вы не можете сомневаться. Скажу больше: будь мы с вами вдвоем здесь, я сам не удержался бы от соблазна и принял бы участие в интересной охоте… Но, провожая женщину и ребенка, я принял на себя тяжелую ответственность и поклялся сам себе благополучно доставить их до гасиенды моего брата. Вот почему я, может быть, слишком осторожен в продолжение этого путешествия; но я никогда не простил бы себе, если бы недостаток осторожности случайно привлек нас в засаду каких-нибудь лесных бродяг. Вот почему я просил и прошу вас не стрелять без крайней необходимости и только для собственной защиты…

– Но вы же сами говорили, что убили бы антилопу, если бы она подпустила вас на ружейный выстрел? – все еще недоверчиво спросил Дик, несмотря на то что должен был признать все сказанное Гаррисом в высшей степени основательным и даже благородным.

– Конечно, я убил бы животное, которое может дать вкусную пищу нашей милой соотечественнице, – спокойно ответил американец, – но для этого я не стал бы стрелять, а воспользовался бы этим лассо, висящим у меня на поясе. Вы знаете это местное оружие, которым я научился владеть не хуже любого туземца.

Дику пришлось удовлетвориться этим объяснением, но его тайное беспокойство все же не исчезало. Напротив, оно усиливалось по мере продолжения пути, превращаясь мало-помалу в настоящее страдание, тем более жгучее, что бедный юноша не решался ни с кем поделиться своими смутными подозрениями.

Между тем конец путешествия приближался. Несмотря на то что Гаррис рассчитывал пройденный путь лишь приблизительно, по ему одному понятным приметам, он с уверенностью говорил, что гасиенда Сан-Феличе находится не дальше, чем в каких-нибудь пяти или шести милях к северу.

– Завтра к вечеру мы будем уже под кровом моего брата, – утверждал американец. – Там вы отдохнете от всего пережитого, дорогая землячка. Конечно, я не смею вам обещать комфорта и роскоши больших городов, но все же семья моего брата живет вполне по-европейски, и моя невестка с радостью предоставит в ваше распоряжение все необходимое для молодой леди.

– Только бы нам добраться до гасиенды, мистер Гаррис, – грустно отвечала бедная женщина усталым голосом. – Признаюсь, я с нетерпением ожидаю обещанного приюта… Только бы нам достигнуть его гостеприимной кровли…

– Вы, кажется, очень устали в дороге, дорогая миссис Уэлдон? – заботливо спросил Гаррис. – На вас лица нет сегодня. Да, я понимаю, что такой длинный путь должен был измучить слабую женщину.

Миссис Уэлдон только глубоко вздохнула.

– О себе и не говорю. Я могла бы выдержать гораздо больше. Но мой бедный мальчик начинает не на шутку беспокоить меня, мистер Гаррис, – прибавила она дрожащим голосом. – Мне кажется, что у него начинается лихорадка. Вот уже третий день, как жар и озноб сменяются все заметнее, и притом появляются в определенные часы.

– Как это неприятно! – озабоченно проговорил американец. – Но не ошибаетесь ли вы, дорогая миссис Уэлдон? Признаюсь, меня удивляет ваше сообщение. Откуда бы взяться лихорадке в этих широтах и, главное, в этой местности, всегда славившейся своим здоровым климатом? Будь мы в Бразилии или у берегов Амазонки – тогда другое дело, но здесь? Впрочем, быть может, приближение дождливого времени года влияет на чувствительную натуру ребенка. Апрель на исходе, и вы замечаете, что погода изменяется. Воздух кажется как бы насыщенным влагой… По счастью, мы вовремя укроемся в гасиенде Сан-Феличе от угрожающих ливней мая… Там же, в более высокой местности, под заботливым уходом, лихорадка нашего маленького любимца, в которую я все еще не могу вполне верить, во всяком случае скоро совершенно исчезнет.

– Скажите, мистер Гаррис, – внезапно спросил Дик, слушавший весь этот разговор с чувством горестного недоумения, – не удивляет ли вас отсутствие того естественного лекарства от лихорадки, которым благодетельная природа так щедро наградила леса Южной Америки, поставив противоядие рядом с отравой?

– Вы говорите, вероятно, о хинном дереве? – догадался американец. – Да, вы правы, оно встречается довольно часто в здешних лесах, хотя и в гораздо меньшем количестве, чем в северной части материка и, главным образом, на берегах Амазонки. Думаю, что и в здешнем лесу должны быть хинные деревья, хотя, признаюсь, до сих пор не обращал внимания на их присутствие. Впрочем, я должен предупредить вас о том, что распознать эти деревья посреди густого леса не так легко уже потому, что они растут не группами, а отдельными экземплярами, и всегда в самой густой чаще. Местные жители узнают их обыкновенно ранней весной по их розовым, сильно пахучим цветам или же поздней осенью, когда почти все лиственные породы теряют свою листву или, по крайней мере, меняют ее цвет, хинный же дуб сохраняет всегда одинаково свежими свои большие глянцевитые темно-зеленые листья.

– Пожалуйста, дорогой мистер Гаррис, обратите ваше внимание на эти деревья, – попросила миссис Уэлдон, – и, если случайно вам встретится одно из них, сообщите мне. Быть может, оно даст облегчение моему бедному ребенку…

– С величайшим удовольствием, милая землячка. Я нарочно буду отыскивать спасительное дерево, хотя, право, вы напрасно беспокоитесь. Завтра, в это время, мы будем уже в доме моего брата, где вы найдете полную домашнюю аптеку и в ней готовые порошки хинина, что гораздо действительнее сырой коры хинного дерева… Я не могу выразить вам, как огорчает меня ваше беспокойство и страдание нашего бедного любимца. Глядя на него, я жестоко упрекаю себя за то, что уговорил вас предпочесть лесную дорогу береговой…

– Полноте, дорогой земляк, – возразила молодая женщина, стараясь улыбнуться, – вы сделали для нас все, что могли, и больше, чем сделали бы многие другие на вашем месте. На береговом пути мы встретили бы не меньше затруднений и, может быть, гораздо худших. Здесь же мы имеем перспективу добраться до гостеприимного крова вашего брата. Я не знаю, как и благодарить вас за ваши хлопоты и труды! Страшно подумать, что было бы с нами в этом лесу без вашего руководства!

Последний ночлег в лесу был ознаменован странным открытием, сделанным кузеном Бенедиктом.

Среди полной тишины усталые путешественники были вдруг встревожены громким криком.

В одну минуту все проснулись. Мужчины схватились за оружие. Раздались спешные вопросы:

– Что случилось? Что такое? Кто это кричал?

Виновником общего переполоха оказался кузен Бенедикт, повторявший взволнованным голосом:

– Меня что-то укусило за щеку…

– Боже мой, неужели змея? – испуганно вскрикнула миссис Уэлдон.

– Какая змея! – досадливо возразил ученый. – Стал бы я беспокоиться из-за какого-нибудь неинтересного пресмыкающегося. Нет, кузина, меня укусило какое-то насекомое, которое я поймал и держу между двумя пальцами. Мне кажется, что это должна быть какая-то муха, но какая? – вот вопрос…

– Да не все ли равно, какая! – досадливо ответил Гаррис. – Стоило беспокоить миссис Уэлдон из-за такого пустяка! Раздавите эту глупую муху и ложитесь спать, не мешая другим отдыхать после утомительного перехода.

– Раздавить насекомое! – с негодованием закричал ученый. – Милостивый государь, вы забываете, что имеете дело с энтомологом. Знайте, во-первых, что я никогда не раздавлю ни одного насекомого, как бы больно оно ни кусалось! Я только выпущу его на волю, предоставляя ему полную свободу…

– Кусать других, – проворчал Гаррис, удаляясь на свое место и завертываясь в плащ, чтобы заснуть, по обыкновению, вблизи своей лошади, которую он почему-то счел нужным совершенно прикрыть тонкой, но плотной попоной, обыкновенно свернутой и привязанной к седлу.

Почтенный ученый даже не заметил удаления своего собеседника. В жару негодования он продолжал говорить, обращаясь к оставшимся возле него Дику Сэнду и Геркулесу, только что сменившимся с ночного дежурства:

– А во-вторых, прежде чем выпускать какое бы то ни было насекомое на свободу, всякий добросовестный энтомолог должен предварительно осмотреть его, установить, к какому роду, виду и разновидности оно принадлежит и нет ли в нем каких-либо особенных примет и признаков… Так поступлю и я с этой предполагаемой мухой, которая продолжает кусать меня за палец, но которую я все же не выпущу до ближайшего знакомства.

– Ну, это сделать нелегко при такой темноте, – смеясь, заметил Геркулес. – Тут не только мухи, а и слона не разглядишь, особенно под тенью этих деревьев.

– В таком случае я подожду рассвета, – решительно ответил кузен Бенедикт. – Я не могу расстаться с этим насекомым, не разглядев его внимательно… Судя по его укусу, это не может быть обыкновенный москит. Да и для простой мухи оно слишком велико. Быть может, это какая-нибудь особенная порода, свойственная пустыне Атакама, – порода, еще не известная ученым. В таком случае я могу сделать открытие и обогатить энтомологию! Клянусь вам, Дик, что ради этого я готов просидеть всю ночь, не разжимая пальцев, в которых держу мою неизвестную кусаку!

– Ну, от этого геройского подвига я, пожалуй, избавлю вас, мистер Бенедикт, – ответил юноша, сострадательно покачав головой. – У меня в кармане, к счастью для вас, еще остался маленький фонарик, с которым я обыкновенно осматривал трюм «Пилигрима» во время бури. В нем уцелел огарок свечки… Геркулес добудет мне кремень и огниво от старика Тома, и мы дадим вам достаточно света для определения вашей знаменитой мухи, которая наверно окажется простейшим комаром! – смеясь, прибавил юноша, зажигая стеариновый огарок с помощью Геркулеса, который успел обшарить карманы крепко спавшего Тома и принести оттуда необходимый кремень, огниво и трут.

Только когда фонарь оказался зажженным – не без труда, так как пришлось сначала воспламенить несколько сухих листьев при помощи трута, а затем уже при посредстве хворостинки зажечь свечу, – и слабый, но достаточный свет разлился на два шага в окружности, делая окружающую ночь еще темнее и непроницаемее, – только тогда кузен Бенедикт осторожно разжал пальцы, искусанные неизвестным насекомым, вонзил в его спинку одну из своих неразлучных тонких и длинных булавок, приколол его к пробковой стенке своей коробки и затем уже принялся рассматривать извивающееся в предсмертной судороге насекомое при помощи лупы.

С минуту продолжалось молчание. Почтенный ученый весь ушел в созерцание какой-то большой мухи, величиной с обыкновенную пчелу, которую она слегка напоминала даже и по окраске своего тельца, хотя нижняя часть этого тела оказалась испещренной желтыми полосками, тогда как верхняя была ровного темно-коричневого цвета.

– Ну, что, кузен? Какое создание укусило вас? – спросил из темноты голос миссис Уэлдон, еще не успевшей заснуть после переполоха.

В ответ на эти слова раздался радостный крик ученого-энтомолога:

– О, кузина, если бы вы знали! Боже! Какое открытие! Необычайное великое открытие! Знаете ли вы, кузина, что это за муха укусила меня? – торжественным голосом спросил энтомолог.

– Как же я могу это знать, когда я даже не вижу отсюда вашей необычайно важной мухи, – ответила довольно равнодушным тоном молодая женщина, привыкшая к преувеличениям и восторгам кузена Бенедикта перед каждым, даже самым отвратительным насекомым.

– Да вы не знаете и не можете даже предполагать, что это за муха! – еще торжественнее провозгласил ученый. – Я говорю вам, что это муха первоклассной важности… миропотрясающая муха!

– Надеюсь, не ядовитая? – испуганно проговорила молодая женщина, заботливо поправляя одеяло, под которым крепко, но беспокойно спал маленький Джек.

– Успокойтесь, кузина. Моя муха не ядовита. Людям, по крайней мере, нечего бояться ее укусов, хотя она кусается довольно больно, в этом я убедился на опыте. Но, кроме разве шишки на лбу, мне от этого укуса никакой неприятности не будет, – продолжал объяснять ученый, все более воодушевляясь. – Другое дело – животным. Им встреча с моей мухой может обойтись довольно дорого. Их она убивает одним укусом в две-три минуты времени… Да-да, дорогой Дик, смею вас заверить, что даже самые крупные млекопитающие, самые свирепые позвоночные, вроде слонов или львов, боятся моей мухи и удирают от нее, поджавши хвосты, точно побитые собаки!

– Да что же это за муха, наконец? Имеет же она какое-нибудь название? – не без волнения спросил Дик, перебивая болтовню ученого.

– Это муха цеце, – восторженно произнес энтомолог, – та самая цеце, присутствия которой в Южной Америке никто даже и не подозревал… Честь этого открытия всецело принадлежит мне! О, Дик, представьте себе волнение ученого мира, когда я привезу этот прекрасный экземпляр цеце из пустыни Атакама и укажу на шишку на моем лбу, как на последствие ее укуса… Это обессмертит меня между энтомологами и прославит навсегда мое, а следовательно, и ваше имя, кузина!

Но миссис Уэлдон уже не слышала лестного пророчества своего ученого родственника. Она успела заснуть, успокоенная заявлением о том, что пойманная муха не ядовитая. Зная, что во всем, касающемся насекомых, на слова кузена Бенедикта можно положиться, она даже не дослушала окончания его объяснений о свойствах мухи цеце. Какое было дело заботливой матери до всех мух всего света, раз ее маленькому сыну нечего было бояться их жала? Бедная молодая женщина спокойно спала, не подозревая страшного значения открытия, сделанного почтенным энтомологом…

Зато не спал Дик Сэнд, не умевший объяснить себе всякого рода неясных, но мучительных мыслей, соображений и догадок, которые зашевелились в его голове с той самой минуты, когда кузен Бенедикт назвал пойманное насекомое.

– Муха цеце! – повторял он машинально всю ночь, не решаясь спросить ученого о названии страны, считавшейся до сих пор единственным местонахождением этого насекомого…

Глава восемнадцатая
Загадки разъясняются

Двенадцатидневное путешествие по девственному лесу без дорог, в душном и спертом воздухе жаркого климата, с ночевками под открытым небом и при более чем скудном питании, состоявшем исключительно из солонины да сухарей с прибавлением случайно найденных плодов манго, – все это, вместе взятое, не говоря уже о беспокойстве и волнении, неизбежном при столь рискованном путешествии, сильно утомило всех, особенно миссис Уэлдон. Все путешественники, за исключением разве железного Геркулеса, чувствовали себя утомленными и разбитыми и с нетерпением ожидали возможности отдохнуть под гостеприимным кровом гасиенды Сан-Феличе. Особенно угнетающе действовал на всех болезненный вид маленького Джека, очевидно, серьезно заболевшего лихорадкой. Его худенькое личико то пылало огнем во время приступов болезни, то покрывалось мертвенной бледностью, когда жар уступал место полному упадку сил. Тогда бедный ребенок засыпал от истощения, наводя своей неподвижностью смертельный ужас на бедную мать, ежеминутно боявшуюся перехода этой временной неподвижности в вечную, в тот непробудный сон смерти, прекратить который не в силах даже горячие материнские слезы. Страдания малютки лишали молодую женщину последних сил. Как ни крепилась она, скрывая свою слабость и не позволяя никому – не исключая даже верной старой няньки – заменять ее в заботах о сыне, но все же каждый ясно мог видеть, что нравственные силы миссис Уэлдон близились к концу. Физические силы давно были истощены, и только непоколебимая воля, напрягающая нервы, да материнская любовь, придающая силу отчаяния, еще поддерживали бедную мать на ногах… Но надолго ли могло хватить этого последнего напряжения?

К счастью, Гаррис утверждал, что к вечеру караван непременно должен будет увидеть первые строения гасиенды, и это обещание подбодрило путников, с болезненным нетерпением ожидавших конца пути. Успокоенные уверениями проводника, все они оживились и повеселели – за исключением одного Дика Сэнда, беспокойство которого достигло страшного напряжения, превратившись из томительного предчувствия в ужасную, хотя и безотчетную уверенность в полной невозможности счастливого конца путешествия и в неизбежности какой-то трагической катастрофы, ожидавшей караван в последнюю минуту…

Уверенность эта подкреплялась переменой в манерах и обращении проводника, заметить которую мешало миссис Уэлдон только беспокойство о здоровье ее сына. Юноша же, не покидавший Гарриса ни на минуту, не мог не обратить внимания на действительно странный факт: чем ближе к обещанной цели подходил караван, тем сумрачнее и неувереннее становился проводник, тем неохотнее отвечал на вопросы. Не менее странно было и поведение его лошади, не выказывавшей признаков той радости, которая свойственна животным всего мира при приближении к конюшне, – а между тем мистер Гаррис не раз говорил, что его лошадь по целым месяцам жила на гасиенде Сан-Феличе, – как же могло умное и чуткое животное не предчувствовать близости отдыха в знакомой конюшне, которая должна бы немало радовать его после тяжелого двенадцатидневного пути? Правда, нигде не было ни малейшего признака близости большой гасиенды, с обширным хозяйством, о котором так подробно рассказывал Гаррис. Лес то редел, то опять сгущался, – изредка на пути попадались поляны, – все чаще приходилось переходить через топкие места или обходить болотистые пространства, но нигде не видно было признака близости человека. Это отсутствие проторенных дорог, срубленных деревьев и возделанных – или хотя бы только приготовленных к посевам – мест несказанно удивляло негров, слышавших о большом поселении, с обширным скотоводством, которое едва ли можно сосредоточить в нетронутом девственном лесу. Дик Сэнд с глубокой грустью видел все эти признаки, подтверждавшие его недоверие к обещаниям Гарриса, и даже миссис Уэлдон заметила наконец странное отсутствие пастухов и слуг, находящихся всегда в большом количестве в окрестностях хозяйственного центра, каким должна была быть гасиенда Сан-Феличе.

– Уж не заблудился ли мистер Гаррис в этом лесу? – спросила она однажды шепотом у своего приемного сына. Но Дик поспешил успокоить ее, не желая расстраивать и без того обессиленную и утомленную женщину. Он возможно увереннее повторил ей объяснение, только что данное проводником по его просьбе. Мистер Гаррис утверждал, что ошибся лишь на самое небольшое расстояние и что он ежеминутно ожидает увидеть знакомые участки леса, приготовленные для постройки новых кораблей или загонов…

Но часы шли за часами, а лес оставался все той же пустынной и девственной глушью. Изменилось только поведение Динго, начавшего внезапно рычать, злиться и рваться к отдаленным кустарникам, точно чуя в них присутствие давнишнего врага.

Старый Том первый обратил внимание на странное поведение собаки и указал на него юноше:

– Посмотрите на Динго, капитан Дик! Не кажется ли вам, как и мне, что он ведет себя совершенно так же, как на корабле, когда вблизи появлялся Негоро.

Дик Сэнд вздрогнул.

– Вы правы, Том! Манеры Динго более чем подозрительны! Мне самому начинает казаться, что Негоро, может быть, ближе к нам, чем мы предполагали все это время.

– Он мог идти по нашим следам! – осторожным шепотом заговорил Том, стараясь, чтобы Гаррис не слышал его размышлений.

– Только я не могу объяснить, зачем бы ему было поступать таким образом?

– Быть может, потому, что, не зная местности, он не имел другой возможности найти дорогу через лес, – так же тихо ответил Дик.

– Но тогда было бы гораздо проще присоединиться к нашему каравану, – возразил Том, – ведь мы же не прогоняли его! Он сам куда-то скрылся, безо всякого к тому повода…

– Ну, повод-то у него был, мой бедный Том! И повод достаточный… Как-нибудь я расскажу вам, в чем мы с миссис Уэлдон подозреваем этого португальца. Я желал бы, чтобы этот поступок был худшим из его действий. Боюсь, что он последовал за нами так осторожно и скрыто не без расчета. Я убежден, что он знал эти места и мог самостоятельно найти дорогу. Если он не сделал этого, то, верьте, – не без причины.

– Но ведь он никогда не бывал в Южной Америке, – возразил старый негр удивленно. – Как же он мог знать дорогу?

– Ах, да разве можно верить этому негодяю! – гневно прошептал юноша. – Вы видите, что собака чувствует его присутствие. Это лучшее доказательство его близости. А раз он близко, зачем же он скрывается? Не имея дурных намерений, человек не станет прятаться, особенно в девственном лесу, где каждый рад близости других людей, к тому же знакомых и дружественных.

– В этом я с вами вполне согласен, капитан Дик! – ответил Том. – Я только думаю, не ошибается ли собака.

– Хотите, сделаем опыт? – решительно проговорил юноша. – Эй, Динго, поди сюда, – позвал он собаку. – Поди сюда, мой верный пес. Погляди, нет ли здесь поблизости твоего приятеля Негоро? – громко крикнул Дик, указывая подбежавшей и ласкающейся собаке на чащу леса.

Едва услышав ненавистное имя, Динго бешено зарычал и с громким лаем кинулся в кусты, направо. Том едва успел схватить его за ошейник и не без труда сдержал освирепевшее животное.

– Ну, что, уверены вы теперь, Том? – спросил Дик. – Кажется, Динго ответил нам довольно ясно.

– О чем это вы спрашивали вашего четвероногого друга? – громко проговорил Гаррис, приближаясь со спокойным и веселым лицом первых дней путешествия.

– Мы спрашивали его об одном из наших товарищей по морскому путешествию, – ответил Дик, глядя в упор на американца, чтобы наблюдать за впечатлением, которое произведут его слова, – о том самом Негоро, о котором я как-то раз говорил вам, мистер Гаррис. Динго утверждает, что этот португалец находится вблизи нас, в этом лесу.

– Ах, как же, помню! Кажется, это был ваш корабельный повар? – спросил американец равнодушным тоном. – И вы думаете, что он все время шел вслед за нами? Что ж, это, конечно, возможно, хотя, признаюсь, кажется мне довольно невероятным. Мы шли слишком быстро, чтобы одинокий путник мог угнаться за нами, да еще скрывая свое присутствие… Так, кажется, предполагаете вы, мистер Сэнд? Можно спросить, на каком основании? Разве этот Не… Негоро, – не правда ли, Негоро? Да? – так разве он имел причины прятаться от вас? – с кажущимся простодушием спросил американец.

– Не знаю! – резко ответил юноша. – Я ничего не знаю об этом Негоро. Да, думаю, что о нем вообще мало кто имеет правильное понятие.

– Во всяком случае, мы могли бы осмотреть соседние кусты, мистер Сэнд. Не только ради вашей безопасности, но и потому, что, быть может, этот несчастный заблудился или ранен и нуждается в помощи, – сострадательно прибавил Гаррис.

– Не беспокойтесь о Негоро, мистер Гаррис, – насмешливо ответил Дик. – Такой негодяй, как этот португалец, не пропадет и без нашей помощи. Раз он сумел дойти до этого места, то сумеет и продолжать свой путь. Динго предупредил меня, спасибо ему, и теперь я настороже, – многозначительно прибавил смелый юноша, демонстративно играя курком своего ружья. – Успокойся, Динго! Я понял тебя, дружище, и, поверь, не допущу измены.

Около четырех часов вечера внимание путешественников привлекли странные следы, ясно отпечатанные на болотистой почве. Было очевидно, что ни кугуар, ни пума, ни одно из четвероногих этой части южноамериканского материка не могли оставить подобных следов… А между тем странные отпечатки были налицо, вполне соответствуя широкой тропинке, проложенной, очевидно, проходившими здесь громадными животными, смявшими непроницаемый даже для человека терновник и поломавшими ветви старых деревьев на такой большой высоте, до которой едва мог бы достать всадник, ставший на седло своей лошади.

– Быть может, здесь прошли стада гасиенды Сан-Феличе? – проговорил Том, оставшийся вблизи Дика после последнего разговора и начинавший разделять его беспокойство. – Буйволы часто прокладывают подобные широкие дороги сквозь лесные поросли, – попробовал объяснять старый негр непонятное явление, стремясь успокоить самого себя.

– Ни буйволы, ни быки не могли бы смять и поломать деревьев на такой высоте. Посмотрите сами, Том. До этих свежесломанных ветвей могли достать только слоны своими хоботами, и они же одни могли бы вырвать с корнем такие сильные, молодые деревья!

– Слоны? – машинально повторил старый негр, широко открывая свои круглые глаза, с выражением непередаваемого недоумения. – Слоны, говорите вы, капитан Дик! Но откуда же взялись бы здесь слоны? Ведь в Южной Америке слонов…

– Не бывает, – раздраженным голосом перебил его Дик. – Знаю… Помню… А потому и говорю, что мы ничего не видели. Следы эти не следы, а просто случайные впадины в болотистой почве, а деревья и ветви выкорчеваны и поломаны бурей, а не животными!

Спрашивать объяснений у Гарриса юноша не хотел. Он уже убедился в том, что американец изменял им, умышленно обманывал их с первой же минуты знакомства. Но с какой целью? Этого Дик еще не мог решить, потому счел за лучшее скрывать по возможности свое недоверие и наблюдать за каждым движением мнимого земляка для того, чтобы отыскать объяснение его поведения, его странной лжи при встрече с мнимыми страусами, его целей, наконец. В том, что он предложил свои услуги только для того, чтобы заманить караван в дебри девственного леса, под предлогом отдыха в какой-то гасиенде – увы, несуществующей, – в этом Дик больше не сомневался. Но, убедившись в измене, храбрый юноша твердо решился при первом подозрительном движении Гарриса, при первом признаке враждебных намерений с его стороны пустить пулю в лоб человека, так гнусно злоупотреблявшего доверием несчастных жертв кораблекрушения.

Нелегко было Дику признаться самому себе, что его ответственная роль еще не окончена, что обязанности, возложенные на него событиями после погибели капитана Гуля, еще не исполнены, что он все еще должен оставаться капитаном «Пилигрима», вождем, руководящим всеми и охраняющим безопасность людей, доверивших ему свою жизнь и свое благосостояние. На «Пилигриме» храбрый юноша все-таки мог активно исполнять добровольно принятые обязанности, мог работать для других и рисковать собой ради их спасения. Но что мог он сделать здесь, на земле, среди неведомого леса? Здесь он был бессилен… Ему оставалось только ждать, зорко наблюдая за каждой мелочью, быть всегда настороже, чтобы своевременно заметить и предупредить опасность, угрожающую женщинам и ребенку, благополучие которых было Дику дороже собственной жизни.

И Дик наблюдал за каждым жестом, за каждым взглядом вероломного проводника, тщательно скрывая свои недоумения и недоверие к его объяснениям. Следуя этому правилу, он сумел удержаться от возгласа удивления при виде нескольких громадных животных, быстро погрузившихся в воду какой-то безымянной речки. Самый рассеянный наблюдатель не мог бы ошибиться при первом взгляде на эти неуклюжие тела, на эти длинные сплюснутые морды, с ярко-красной внутренностью громадной, широко раскрывающейся пасти.

«Гиппопотамы!» – мелькнуло в голове Дика и чуть не сорвалось с его крепко сжатых губ. Но он вовремя удержался, заметив приближающуюся, бледную, как тень, миссис Уэлдон, с дрожащим от лихорадки ребенком на руках. Губы бедного юноши сжались еще крепче, пока он поспешно нагонял проводника, отошедшего на несколько шагов вперед.

«Гиппопотамы в Америке, где никто никогда не видал их, кроме как в зоологических садах больших городов! И вдруг здесь, в южноамериканском лесу, гиппопотамы на свободе? Да полно, не брежу ли я? Не схватил ли я лихорадку, как маленький Джек? – мелькало в голове Дика. – Или уж не схожу ли я с ума? Быть может, это вследствие жара? Нечто вроде солнечного удара? Но мы все время идем в тени! И вдруг гиппопотамы? Что это значит? Как раскрыть мне загадку таинственности, окружающей нас с начала этого ужасного путешествия?»

Минутами разгадка эта мелькала в мозгу бедного мальчика огненными, страшными буквами, рисуя одно слово, одно название. Но слово это было так ужасно, что Дик Сэнд отгонял его, стараясь не думать о страшной возможности и ломая свою больную голову, чтобы найти другую разгадку. Невольно предпочитал он сознание собственного помешательства самому простому и самому ужасному объяснению всего, окружающего несчастных путешественников.

Мучительнее всего угнетало бедного юношу невозможность поделиться с кем бы то ни было своими опасениями. Миссис Уэлдон не обращала уже внимания ни на что, погруженная в заботу о своем маленьком сыне, здоровье которого все ухудшалось от недостатка в комфорте, от ночевок на сырой земле, даже от скудной, надоевшей пищи. Бедная мать делала, что могла, для облегчения страданий сына, но что́ можно было сделать в глухом девственном лесу? О, только бы достигнуть гасиенды, где можно будет достать лекарства для маленького больного!.. Поглощенная этой мыслью, молодая женщина не заметила быстро исчезнувших гиппопотамов, которых, кроме Дика, видел только один старик Том, не отходивший от своего молодого капитана со времени разговора о возможной близости Негоро. Но Дик легко объяснил умному негру необходимость молчать об этом необъяснимом явлении, так же, как и о многих других, чтобы не обеспокоить бедную больную мать и, главное, чтобы успешнее наблюдать за поступками проводника и разгадать его намерения и цели.

Спустя полчаса после встречи гиппопотамов Дик Сэнд, шедший впереди каравана рядом с Гаррисом, внезапно заметил что-то блестящее, полускрытое в невысокой, но густой зеленой траве. Юноша немедленно наклонился и поднял полукруглый нож странной формы и отделки, грубо вправленный в рукоятку из неотделанной слоновой кости, но прекрасно отточенный. Молча показал он это оружие Гаррису и затем проговорил с ударением:

– Неужели дикие индейцы подходят так близко к гасиенде вашего брата? Мне кажется, что это оружие потеряно ими. Или, может быть, туземцы пустыни Атакамы вооружаются такими ножами, подобно дикарям тихоокеанских островов?

Гаррис отвечал не сразу. Он, видимо, был недоволен и даже как будто сконфужен.

– Я сам удивлен не меньше вас! – проговорил он наконец, видимо колеблясь. – Очевидно, мы дальше от гасиенды Сан-Феличе, чем я думал. Признаюсь, я был вполне уверен в том, что мы должны были увидеть первые плантации уже с час тому назад.

– Не потеряли ли вы направление в лесу, мистер Гаррис? – вежливо спросил юноша, скрывая свое недоверие и беспокойство. – В этом не было бы ничего необычайного.

– О нет, в правильности общего направления пройденной нами дороги я вполне уверен, – быстро возразил проводник, – но я, кажется, сделал одну маленькую оплошность, к крайнему моему огорчению. Желая избежать опасного перехода вброд через довольно глубокую реку и, кроме того, надеясь сильно сократить путь, взяв прямиком, вместо довольно длинного обхода, я, кажется, не совсем верно рассчитал расстояние и удлинил дорогу, вместо того чтобы сократить ее, как намеревался. Повторяю, что ужасно сожалею об этой ошибке!

– Я также, – с ударением подтвердил юноша. – Я также сожалею о вашей ошибке, и сожалею не только в наших интересах, но и в ваших!

Гаррис не без тревоги взглянул на оружие, которое Дик как бы случайно взял в руку, внимательно осматривая заряд, и быстро проговорил:

– Но я постараюсь немедленно исправить свою невольную ошибку. Здесь направо есть небольшая возвышенность – я заметил ее, когда мы проходили мимо. В пять минут я добегу до этого холма, влезу на одно из высоких деревьев и наверно увижу дым, выходящий из построек гасиенды, после чего нам уже легко будет пройти прямиком через лес и добраться до цели еще до наступления полной темноты.

С этими словами американец направился быстрыми шагами в сторону, туда, где виднелась густая, совершенно непроходимая поросль перевитого лианами терновника. Но Дик Сэнд поспешно побежал за ним и вовремя схватил за руку удаляющегося проводника.

– Останьтесь, мистер Гаррис, – решительно проговорил он, как бы случайно подымая свое оружие к плечу. – Я предпочитаю удержать вас возле себя. Мне кажется, вы сможете найти дорогу, не расставаясь с нами. Мы же слишком многим рискуем, потеряв вас из виду.

– Но ведь уже темнеет, мистер Сэнд. Как же мы сможем найти настоящую дорогу в темноте? За это я не могу взяться.

– В таком случае мы переночуем еще раз в лесу. Я предпочитаю это опасности потерять такого опытного и верного проводника, как вы, – слегка насмешливо решил юноша, продолжая направлять дуло своего оружия на грудь смутившегося американца.

– Но миссис Уэлдон так утомлена! Право, было бы жестоко заставлять ее еще раз ночевать в лесу, когда мы так близко от гостеприимного крова…

– Вашего брата, – добавил Дик насмешливо, доканчивая фразу американца. – Да, я вполне уверен в том, что на знаменитой гасиенде нас ждет самое роскошное гостеприимство, но что же делать… Мы успеем насладиться им завтра. Сегодня же я объясню миссис Уэлдон необходимость остановки. Не беспокойтесь об этом, мистер Гаррис. Я беру ответственность на себя, – решительно прибавил юноша, чтобы прекратить дальнейшие споры.

– Как вам будет угодно, – ответил Гаррис, подходя вместе с Диком к остановившемуся каравану.

Переговорив с молодой женщиной и наскоро поручив Геркулесу не выпускать из глаз проводника и остановить его силой при первой же попытке скрыться, Дик отправился искать подходящее место для ночлега в сопровождении верного Тома. В нескольких шагах от места, где остановился караван, возвышался громадный баобаб, развесистые ветви которого соблазнили юношу, обещая защиту даже в случае внезапного дождя, возможность которого предсказывал Гаррис уже со вчерашнего дня, указывая на серые тучи, временами заволакивавшие синее небо.

– Вот прекрасное место для ночлега, – весело заметил Том, подходя к громадному дуплистому стволу векового дерева. – Здесь мы разведем огонь и устроим постель для нашей молодой хозяйки.

С этими словами негр принялся собирать сухие листья, в изобилии усыпавшие зеленую траву, как вдруг из груди его вырвался сдавленный крик ужаса.

– Что такое? Что с вами, Том? – быстро подбегая, спросил Дик, замешкавшийся, оглядывая другую сторону дерева.

– О, мистер Дик, смотрите, – шептал старый негр, дрожа от ужаса. – Кровь!.. Здесь на земле кровь! О, мистер Дик, смотрите сами. Это человеческая кровь! Вот здесь, в траве, видите, отрезанная рука… черная рука… такая же, как моя… И свежеотрубленная к тому же!.. Эта кровь не успела даже почернеть!.. А вот и нож, отрубивший эту руку!.. Смотрите, мистер Дик!.. Он весь в крови!..

– Тише, пожалуйста, тише, Том, – шептал юноша, схватив дрожащего негра за руку. – Не кричите так громко, чтобы не испугать бедной больной женщины. Она и без того достаточно измучена.

Но старик не мог владеть собой. Он весь дрожал, и его черное лицо посерело от волнения.

– Что же это? – повторял он машинально. – Ведь это же… О, мистер Сэнд, посмотрите! Вот здесь, рядом с отрубленной рукой, – видите эту ужасную вещь? Знаете ли вы, что это такое? Нет, не правда ли? Где же вам знать! А я… я помню… Я видел когда-то такое ярмо на плечах собственного отца… Видел в детстве… в стране рабства, когда был невольником! И вдруг здесь… опять! Что же это значит? – с внезапным отчаянием простонал негр, сжимая руку юноши.

Не без труда удалось Дику успокоить взволновавшегося старика. Что он говорил ему? Чем объяснял страшную находку? Дик и сам бы не мог сказать этого… Но в конце концов старый Том понял необходимость молчать и повиновался желанию молодого капитана.

Лагерь раскинули в другом месте, подальше от ужасного баобаба… Старуха Нан приготовила ужин. Но далеко не все приняли в нем участие. Миссис Уэлдон, измученная беспокойством и усталостью, отказалась от пищи и дремала на приготовленном ложе возле своего разметавшегося ребенка. Дик, мрачный и решительный, стоял на страже, не спуская глаз с того места, где в густой траве, по обыкновению возле своей лошади, лежал мистер Гаррис. Старый Том все еще дрожал, как в лихорадке, и сидел с потухшими глазами и бессильно опущенной головой возле своего молодого капитана, погруженный в мрачное оцепенение, точно стараясь припомнить с мучительным усилием какой-то ужасный, давно забытый кошмар, который когда-то наполнял ужасом детство несчастного черного невольника.

Глубокая тишина царила в лесу и в лагере, прерываемая только беззаботным храпом добродушного ученого, не принимавшего, по обыкновению, никакого участия в общих беспокойствах, – не по сухости сердца, а просто по рассеянности, не позволявшей добряку замечать ничего, кроме своих насекомых. И на этот раз кузен Бенедикт спокойно заснул, предварительно справившись о здоровье маленького Джека и предложив миссис Уэлдон свои услуги, которые, понятно, были отвергнуты, так как не могли принести никакой пользы. Спала и старая Нан, прикорнув в ногах миссис Уэлдон, спали молодые негры, спал и гигант Геркулес, и даже верный четвероногий страж Динго спал, свернувшись клубком, возле не спавшего стража-юноши, охранявшего сон всех этих людей, доверивших ему свою участь…

Вдруг ночная тишина прервалась. В темноте леса раздался страшный и непонятный звук. Таинственный и мрачный, прозвучал он отдаленной угрозой, предвестником страшной опасности, неумолимой и неизбежной…

«Что это значит?» – мелькнуло в голове вздрогнувшего Дика. Взор его скользнул по внезапно вскочившему на ноги Динго. Всегда смелый пес на этот раз не кинулся искать врага. Он дрожал всем телом, робко прижимаясь к ногам юноши и жалобно воя, как бы предчувствуя что-то страшное и непобедимое, что-то такое, против чего всякая борьба была бы бессильна.

– Динго, что с тобой? Чего ты испугался? – ласково спросил юноша, трепля по шее верное животное. Но в это время страшные звуки повторились гораздо ближе. Динго жалобно взвизгнул, а старик Том внезапно выпрямился, как бы от прикосновения раскаленного железа.

– О, мистер Дик, слышите вы этот голос? – пролепетал он заплетающимся языком.

Еще бы не слышать! Грозный голос раздался в третий раз еще ближе. Это было какое-то громоподобное рычание с могучими перекатами, не злобное, но угрожающее рычание гиганта-хищника, непобедимого владыки девственных лесов, привыкшего покорять своих врагов одним могучим голосом.

– Что это такое? – спросил юноша, крепче сжимая ружье в слегка дрожащей руке. И на его смелую душу подействовали загадочные перекаты грозного рычания.

– Это… это… Неужели вы не понимаете этого голоса, мистер Дик? – дрожа, шептал Том. – Это рычит лев!..

– Ты с ума сошел, Том! – гневно крикнул юноша. – Какой тут может быть лев? Откуда он возьмется?

– Не знаю, мистер Дик. Ничего не знаю! Кроме того, что это рычание льва. Я слишком часто слышал его в детстве, дрожа от страха в беззащитной хижине моего отца. А кто раз слышал голос грозного владыки зверей, тот никогда не забудет его!

Старый негр едва держался на ногах. Зубы его стучали, глаза вертелись в орбитах, ничего не видя. Судорожными руками цеплялся он за плечо юноши, повторяя:

– Да, это лев, голодный лев. Он избрал нас своими жертвами!

Страшная мысль молнией осветила сознание Дика. В одно мгновение он понял все, что окружало его цепью тайн в продолжение стольких мучительных дней и недель. Понял он и присутствие жирафов и гиппопотамов, и отсутствие пестрых попугаев и колибри. Он понял странный характер якобы американского леса и необъяснимую пустынность волн океана. Он понял, что компас был испорчен, что «Пилигрим», подгоняемый ураганом, с фантастической быстротой несясь по разъяренным волнам, обогнул мыс Горн, невидимый за постоянным туманом, и очутился в водах Атлантики, в то время когда он, неопытный юноша-капитан, лишенный возможности проверять направление вверенного ему случаем судна, считал, что корабль все еще находится в водах Тихого океана. Он понял, что бриг разбился не у гостеприимных и безопасных берегов Южной Америки, а у страшных лесов африканской равнины и что спокойно спящие спутники его находятся не в мирной и свободной Боливии, с ее здоровым и умеренным климатом, а в смертельной полосе Экваториальной Африки, с ее лихорадками, с ее бесправными рабами и отвратительными извергами – торговцами живым человеческим мясом…

Поняв все это, несчастный юноша содрогнулся за своих спутников больше, чем за себя самого. Сердце его наполнилось невыразимой жалостью к ним и беспредельной злобой к изменнику, обманом заманившему несчастных в глубь ужасной страны. Со сверкающими глазами выхватил Дик из-за пояса нож и кинулся туда, где с вечера расположился самозваный проводник, гнусный сообщник вора Негоро, злодей, столько дней издевавшийся над людьми, доверившимися его притворной дружбе. О, с каким наслаждением вонзит он острую сталь в фальшивое сердце изменника, с какой злобной радостью крикнет умирающему: «По крайней мере, ты не будешь торжествовать, видя нашу гибель!»

Одним прыжком очутился Дик возле дерева, где только что еще темнела фигура лошади мистера Гарриса… Но теперь место это оказалось пустым! Лошадь исчезла… С ней вместе исчез и предатель, смерть которого была решена негодующим юношей.

Гнусная цель негодяя была достигнута. Караван, заведенный им в чащу девственного леса, оставался без помощи и почти без припасов, осужденный погибнуть без проводника от диких зверей или стать добычей первой попавшейся шайки разбойников-негров.

Теперь мистер Гаррис, почтенный друг почтенного Негоро, мог исчезнуть со спокойной совестью в чаще знакомого ему леса.

Со стоном прислонился несчастный юноша к дереву, машинально шепча побледневшими, дрожащими губами:

– Что теперь делать? Что делать?..

Вдали еще раз раздалось грозное рычание властелина пустыни, голодного льва, вышедшего на добычу…

Часть вторая

Глава первая
Торговля неграми

Кто́ не знает ужасного значения слов: «торговля неграми»? В теории отвратительная деятельность торговцев невольниками, позорная для всего человечества, запрещена уже несколько десятков лет тому назад. На практике же она все еще существует. Торговля людьми ведется в широчайших размерах в различных местах земного шара, и преимущественно в Центральной Африке. К стыду всего цивилизованного мира, надо признаться, что и теперь еще, в конце XIX века[21], существуют государства, называющие себя христианскими, – государства, подписи которых нет на международном договоре, осуждающем торговлю невольниками.

Благодаря молчаливому попустительству одних и открытому покровительству других торговля живым товаром ведется совершенно открыто, на глазах у миссионеров и официальных представителей цивилизованных государств. В этом должны мы убедить наших читателей, прежде чем начать рассказывать о дальнейших приключениях наших героев. Мы должны рассказать, сколько убийств, грабежей и пожаров ежегодно наполняет отчаянием каждый уголок Африки, природные жители которой безжалостно вырезываются ради выгод нескольких государств, обладающих тропическими колониями и нуждающихся в дешевом труде безгласных и бесправных невольников. Если бы так продолжалось дальше, то несчастная Африка превратилась бы в безлюдную пустыню!

Отвратительная торговля неграми проникла в Европу только в пятнадцатом веке при следующих обстоятельствах.

После изгнания мавров из Испании это прилежное племя, стоявшее на более высоком уровне развития, чем вытеснившие их испанцы, искали убежища на берегах Африки, переправившись через узкий Гибралтарский пролив. Португальцы, которым в то время принадлежало северное побережье Африканского материка, в свою очередь стали деятельно преследовать несчастных изгнанников и, переловив большое число их, привезли своих пленников обратно, в качестве невольников, на тот самый полу остров, который был им так долго родиной. Это были первые африканские невольники в христианской Европе.

Богатые и независимые семьи этих мусульманских пленников предложили крупный выкуп за освобождение своих родственников, но безуспешно. Португальцам не нужно было золото, в изобилии доставляемое из заморских колоний. Им нужен был даровой труд для тропических плантаций, труд невольничий, единственный, который мог выдерживать тяжесть работы под палящим солнцем в новых тропических колониях этого государства.

Тогда мавры предложили португальцам обменять их на двойное число невольников-негров, которых достать было нетрудно внутри Африканского континента. На это последовало согласие владельцев пленных мавров, и таким образом было положено начало торговле неграми, благополучно продолжающейся и поныне.

К концу шестнадцатого века она достигла громадного развития. Суровые нравы того времени много способствовали этому. Все государства, без исключения, покровительствовали ввозу негров, заботясь только о скорейшем развитии и процветании тропических колоний, которые не могли обойтись без труда черных невольников, привыкших работать в убийственном климате, беспощадно убивающем девяносто процентов белых. Вывоз «черного мяса» производился на широкую ногу на специально приспособленных судах, принадлежащих всем христианским государствам. Эта торговля была чрезвычайно выгодна и обогащала частных предпринимателей и их родину. «Черный товар» доставался легко и стоил пустяки, давая до шестидесяти-восьмидесяти процентов чистой прибыли.

Но, к чести человечества, как ни выгодна была торговля неграми, как ни необходим был их труд в Новом Свете и на тропических островах, все же находились люди, которые не переставали возмущаться торговлей людьми и требовать ее запрещения. Так, в 1751 году квакеры Северной Америки стали во главе освободительного движения, окончившегося спустя сто лет междоусобной войной, одной из причин которой был вопрос об освобождении негров. Северные штаты – Виргиния, Коннектикут, Пенсильвания и Массачусетс – первые запретили торговлю неграми и освободили невольников, привезенных их предками. Начатое освободительное движение быстро перешло через Атлантический океан и нашло горячих сторонников в Европе. Во Франции и в Англии организовалось движение против ужасной промышленности. «Пусть лучше погибают колонии, раз они могут существовать только благодаря столь бесчеловечной поддержке, как невольничество», – говорили великодушные люди, пропагандировавшие освобождение негров в Европе[22].

Англия первая запретила торговлю «черным товаром» в своих колониях в 1807 году, за ней последовала Франция в 1812 году. Оба государства обменялись договорами, обязывавшими их помогать друг другу в искоренении постыдного промысла, и договор этот был ратифицирован[23] Наполеоном после его возвращения с острова Эльбы, несмотря на то, что между ним и Великобританией война никогда не прекращалась.

Но, по правде сказать, все это имело только теоретическое значение. Негроторговцы спокойно продолжали свои экспедиции, ограничиваясь тем, что выбирали для выгрузки порты, принадлежащие другим государствам. Необходимо было принять более действенные меры для прекращения гнусного промысла. И вот, в 1820 году, Северо-Американские Штаты объявили пиратами всех негроторговцев, а четыре года спустя и Англия присоединилась к этому заявлению, присуждая всех участников торговли неграми к смерти, наравне с морскими разбойниками, и организовав безжалостное преследование кораблей, везущих «черное дерево», как называли рабовладельцы свой «живой товар». Франция вскоре присоединилась к этому союзу, но Южная Америка, Испания и португальские колонии остались при особом мнении. Таким образом, торговля неграми продолжалась уже открыто для этих государств. Ей не мешало даже право осмотра подозрительных судов, признанное в теории всеми правительствами, но ограничивающееся на практике часто одной проверкой национальности судна. Да, кроме того, новый закон не имел обратного действия. Запрещая ввоз новых невольников, он не освобождал привезенных раньше негров, продолжавших томиться в качестве бесправного скота, предоставленного полному произволу своих владельцев. Только 14 мая 1833 года Англия издала указ, освобождающий всех черных в ее колониях. В августе 1838 года уже насчитывалось до 60 500 освобожденных негров, а десять лет спустя, в 1848 году, Вторая французская республика сделала то же для своих колоний, освободив еще 260 000 человек. Наконец, в 1859 году началась междоусобная война между северными и южными штатами Америки, окончившаяся победой аболиционистов-северян[24] и уничтожением рабства во всей Северной Америке.

Итак, три великие державы стали на путь борьбы с негроторговлей. Торговля невольниками велась уже тайно и исключительно ради испанских и португальских колоний и для мусульманских государств: Марокко, Турции, Занзибара и т. п. Бразилия, правда, еще не освободила своих невольников, но она уже запретила ввоз новых и объявила свободными детей, родившихся после издания декрета.

Но внутри Африки все еще не прекращаются междоусобные войны и охота на людей, превращающие многолюдные селения в обгорелые пустыни, откуда целые племена угоняются к далеким берегам, где их уже ждут жадные негроторговцы. Караваны невольников расходятся по двум противоположным направлениям: на запад – к португальским колониям в Анголу, и на восток – к мавританским берегам и Мозамбику. Из отправляемых черных доходит до места назначения лишь небольшая часть, которая разделяется по прибытии на партии, направляемые на Кубу и Мадагаскар – с одной стороны, в арабские и турецкие провинции Азии, в Мекку и Маскат – с другой. Французские и английские крейсера не могут уничтожить постыдной торговли, так как надзор над громадным пространством побережья совершенно невозможен.

Число черных невольников, выбрасываемых ежегодно на различные рынки, все еще очень значительно. Не меньше восьмидесяти тысяч негров достигает береговых городов, но эта цифра равняется одной десятой всего числа людей, отправляемых в неволю. На каждого раба, достигшего места назначения, приходится по меньшей мере десять убитых во время охоты, сгоревших в родных деревнях или погибших от усталости и лишений во время длинного пути.

Ничего не может быть ужаснее облав, устраиваемых мелкими черными царьками против своих врагов, а подчас даже и собственных подданных. После таких облав воды ручьев и рек окрашены кровью, дикие звери пресыщаются трупами, а путешественники не узнают местностей, по которым они проходили год тому назад. Вместо цветущих деревень оставались обгорелые развалины, все население оказывалось поголовно вырезанным или уведенным в рабство. Все европейцы, достигавшие лесистой Центральной Африки, возмущаются постоянной междоусобной войной, заливающей кровью роскошную природу. Грант, Спик, Бёртон, Камерон и Стэнли говорят чуть ли не слово в слово одно и то же, проклиная негроторговцев, разоряющих несчастную страну и истребляющих ее обитателей. В окрестностях Великих озер, открытых Ливингстоном, не прекращается охота за людьми, снабжающая рабами рынки Берну и Феццана. На юге у берегов Пуанзы и Замбези, на западе в лесистой местности Заира, которую только что прошел смелый Стэнли, он всюду находил развалины и трупы, целые области, лишенные народонаселения. С горечью спрашивает знаменитый путешественник: «Неужели рабство прекратится только с полным уничтожением черной расы? Неужели африканские негры вымрут, как вымерла австралийская раса в Новой Голландии? Неужели не закроют наконец невольничьих рынков португальских и испанских колоний, и человечество, возмущенное ужасным промыслом, не скажет наконец своего властного слова, запретив повсеместно отвратительную торговлю людьми?»

Так и случилось в 1878 году, когда наконец все так называемые христианские государства пришли к соглашению о необходимости освобождения негров и прекращения торговли невольниками. Но все еще остаются мусульманские страны, покровительствующие невольничеству и лишающие Африку ее народонаселения. В настоящее время в мусульманские земли вывозится до 40 000 негров ежегодно. Еще до египетской экспедиции Наполеона негры Сеннара продавались тысячами неграм Дарфура и обратно. Бонапарт скупил большое количество этих негров и организовал из них особые полки, на манер египетских мамелюков. С тех пор прошло сто лет – но мусульманство консервативно: оно не только признает и извиняет невольничество, оно одобряет его… Черные невольники по необходимости должны были заменить белых пленников, существование которых не допускают европейские государства. Поэтому негроторговцы продолжают свою деятельность, доставляя мусульманским народам необходимую им прибавку населения, без которой эти вырождающиеся племена, изнеженные многоженством и ленью, должны были бы вскоре совершенно исчезнуть. Из невольников составлена армия мароккского султана. Жизнь этой армии ничем не разнится от жизни всех граждан «страны заката». Кроме того, невольники играют роль денежных знаков, заменяя ходячую монету. Даже в Египте, с его полуцивилизацией, офицеры и чиновники до сих пор нередко получают жалованье невольниками. Вильгельм Лежан констатировал это обыкновение при дворе хедива.

Даже между представителями европейских государств есть люди, закрывающие глаза на отвратительную торговлю. Несмотря на то, что англо-франко-американские крейсера стерегут порты и очищают моря от негроторговцев, целые караваны черных прорезывают по всем направлениям Африку, и европейские консулы знают, когда происходят те ужасные облавы на невольников, в которых погибают десятки несчастных, для того чтобы доставить одного живого пленника.

Зная все это, читатель поймет весь ужас слов, вырвавшихся у Дика Сэнда, когда он сообразил наконец, что очутился в Центральной Африке, в стране рабства и негроторговцев…

Юноша сразу понял, какие страшные опасности грозили ему и его спутникам, хотя все еще не знал, в какое именно место забросила его судьба. Очевидно было одно – что «Пилигрим» разбился у западного берега Африки; это еще больше ухудшало положение путешественников, так как становилось вероятным, что они находились где-нибудь поблизости Анголы, куда направляется всегда больше невольничьих караванов.

Увы, Дик Сэнд не ошибался в своих предположениях. Случай забросил его именно в ту часть Африки, которую должны были пройти несколько лет позже, ценой невыразимых усилий, Камерон с юга, а Стэнли с севера. Эта громадная часть африканской территории, состоящая из трех провинций: Бенгелы, Конго и Анголы, – была еще почти неизвестна в то время, о котором мы рассказываем. Имелись лишь скудные сведения о прибрежной полосе, где находились два города, имеющие порты: Бенгела на юге и Сан-Паулу-ди-Луанда[25], принадлежащий Португалии, на севере.

Внутренность этих провинций была почти совершенно не исследована. Редкий путешественник осмеливался туда пробираться. Смельчаку, решившемуся на это, предстояло преодолеть тысячи опасностей. Убийственный климат, невыносимый для европейцев и порождающий смертельные болотные лихорадки, свирепость черных племен, которые постоянно воюют друг с другом, наконец, недоверие и вражда многочисленных торговцев невольниками, не желающих позволить кому бы то ни было узнавать подробности их ужасного ремесла, – таковы условия жизни, ожидающие исследователя этой части Африки, и особенно провинции Анголы.

Несмотря на все это, Тукей прошел в 1816 году от устья реки Конго до водопадов Йеллала, причем почти все участники этой экспедиции заплатили жизнью за ее незначительные результаты. Только 37 лет спустя знаменитый Ливингстон прошел от мыса Доброй Надежды до верховьев Замбези, откуда он направился на северо-восток, со смелостью, единственной в истории путешествий, прорезав в длину весь континент Африки и исследовав часть провинции Конго. Перейдя наконец один из главных притоков реки Конго, называющийся Кванго, Ливингстон добрался 31 мая 1854 года до города Сан-Паулу-ди-Луанда, сделав как бы первую рекогносцировку в неведомых дебрях португальской колонии. Восемнадцать лет спустя два других смельчака также перерезали всю Африку, но не с юга на север, а с востока на запад, и вышли к побережью, один южнее, другой севернее Анголы, после неслыханных лишений и опасностей. Первый из них – английский морской офицер Верни Ловетт Камерон. Он вызвался идти на помощь экспедиции Стэнли, посланной разыскивать Ливингстона и пропавшей без вести. Лейтенанта Камерона сопровождали доктор Диллон, лейтенант Сесил Мёрфи и Роберт Моффат, племянник Ливингстона. Они отправились в путь из Занзибара и вблизи страны Угого встретили тело великого путешественника, которого верные слуги везли, по желанию покойного, обратно к восточному берегу. Печальная встреча не остановила смельчаков, которые продолжали свой путь, задавшись целью пройти от океана к океану через весь материк Африки. Им удалось достигнуть и пройти Уньяньембе, Уганду, Кавеле (где были найдены посмертные бумаги Ливингстона) и добраться до озера Танганьика и гор Бамбарре, где они и нашли громадную реку Луалаба, которую им не удалось вполне исследовать. С ужасом видели смелые путешественники повсюду в пути опустошения, производимые постоянными войнами различных племен между собой, войнами, почти всегда вызываемыми желанием добыть невольников для удовлетворения заказов торговцев. Повсюду встречали европейцы те же безотрадные картины; в Килемба, в Уруа, у истоков реки Ломами, в Улунде и Ловале. Дойдя до реки Кванзы и пройдя громадные леса, те самые, в которые изменник Гаррис завел Дика Сэнда, Камерон добрался наконец до Атлантического океана и вошел в городок Сан-Филипп, в провинции Бенгела. Его путешествие продолжалось три года и стоило жизни двум его спутникам: доктору Диллону и Роберту Моффату, погибшим в той самой Африке, которая погубила и его знаменитого дядю – Ливингстона.

Вслед за англичанином Камероном предпринял такое же отважное путешествие американец Стэнли. Этот энергичный сотрудник «Нью-Йорк геральд» был уже раньше, в 1871 году, послан своей газетой разыскивать Ливингстона, от которого несколько лет подряд не было известий. Блестяще исполнив поручение своей редакции, он нашел знаменитого ученого 30 октября 1871 года, уже больного и почти умирающего, в Уджиджи, на берегу открытого им озера Танганьика. Но этого подвига показалось мало предприимчивому журналисту. Он захотел продолжать начатые исследования в интересах науки и пройти все течение реки Луалаба, до которой он дошел в своем первом путешествии. Отправившись в ноябре 1874 года из Багамойо (на восточном берегу Африки), в то время, когда Камерон находился еще где-то в дебрях центральных лесов, не давая о себе никаких известий, Стэнли вышел 24 августа 1876 года из Уджиджи, в которой свирепствовала эпидемия оспы, и в семьдесят четыре дня дошел до озера Ньянгве, у которого находится громадный невольничий рынок, уже посещенный Ливингстоном и Камероном. Здесь он присутствовал при ужаснейших сценах тех гигантских охот на человека, которые устраивают в стране Маренга и Маньема офицеры занзибарского султана для пополнения кадров невольников, принадлежащих их грозному повелителю.

Решившись исследовать течение реки Луалабы и пройти по ее руслу вплоть до ее впадения в море или озеро, Стэнли нанял сто сорок носильщиков в Ньянгве и организовал флотилию из девятнадцати лодок. Этой экспедиции пришлось сначала сражаться с туземцами страны Укузу, затем переносить на руках лодки по берегу, избегая непроходимых громадных водопадов. Под самым экватором, там, где Луалаба слегка поворачивалась к северо-западу, целый флот пирог, наполненных враждебными неграми, атаковал флотилию Стэнли, которому, однако, удалось рассеять врагов и обратить их в бегство при помощи огнестрельного оружия. Пройдя по течению Луалабы до второго градуса северной широты, смелый американец должен был убедиться в том, что эта река не что иное, как верхняя часть реки Заир (которая также носит название Конго), и что, продолжая следовать по ее течению, он неминуемо выйдет к Атлантическому океану. Ему удалось на деле доказать справедливость своих предположений и добраться до моря, несмотря на ежедневные стычки с враждебными племенами, населяющими берега Луалабы. 3 июня 1877 года при проходе через водопад Масаса Стэнли потерял одного из своих спутников, Франсиса Пекока, а 18 июля попал сам со своей лодкой в быстрину возле водопада Мбело, из которого еле спасся. Наконец, 6 августа Стэнли добрался до селения Низанда, расположенного всего в четырех днях пути от берега моря. Два дня спустя он нашел в Мбанза-Мбуко припасы, присланные ему навстречу двумя португальскими купцами из Бомы, и мог наконец отдохнуть в этом крошечном прибрежном городке. Измученный, превратившийся, имея едва тридцать пять лет, в старика, благодаря перенесенным лишениям и нечеловеческим трудам, после путешествия, продолжавшегося два года и девять месяцев, Стэнли все же сумел исследовать реку Конго от истоков ее верхнего течения реки Луалабы до впадения в Атлантический океан. Таким образом, было установлено, что, подобно Нилу, являющемуся главной артерией северной Африки, и Замбези, играющей ту же роль в восточной части материка, западная Африка обладает третьей громадной рекой, одной из величайших во всем мире, рекой, протекающей четыре тысячи миль и соединяющей Великие озера центра Африки с Атлантическим океаном.

Но все это стало известным лишь гораздо позже того года, в котором наши путешественники попали в Анголу. В промежуток времени между путешествием Камерона и Стэнли, то есть в 1873 году, когда «Пилигрим» разбился у берега Африки, провинция эта была еще почти совершенно неизвестна. О ней знали только то, что она являлась главным центром торговли неграми, благодаря громадным невольничьим рынкам в Бие, Касонге и Касанже. И в эту страну был увлечен Дик Сэнд, зашедший на сто миль в глубь страны, измученный усталостью и беспокойством, с умирающим ребенком на руках, с двумя слабыми женщинами и черными спутниками, которые неминуемо должны были возбудить жадность рабовладельцев, населяющих эту ужасную страну.

Бедный юноша знал, что такое Центральная Африка, лишь по книгам да по случайным рассказам моряков-товарищей. Но все же он мог понять разницу ее убийственного климата и климата гостеприимной Южной Америки, в которой нет ни смертельных лихорадок, ни громадных диких зверей, ни особо враждебных туземных племен. Там, между океаном и цепью Кордильер, потерпевшие крушение нашли бы многочисленные города и селения, встретили бы чуть не на каждом шагу миссии, готовые гостеприимно открыть свои двери каждому усталому путнику. Здесь же, увы, они находились неизмеримо далеко от гостеприимных берегов Перу и Боливии, к которым должен был бы приплыть «Пилигрим», если бы преступная рука, тайно испортившая компас, не изменила курс несчастного судна…

Теперь пассажиров погибшего брига окружал таинственный лес ужасной Анголы. Правда, ее береговая линия все же сколько-нибудь охранялась португальскими властями, у которых можно было бы найти защиту и покровительство. Но Дик Сэнд был увлечен далеко от берега, внутрь страны, недоступной надзору европейских государств и известной лишь безжалостным торговцам невольниками да жестоким охотникам за людьми и вожакам караванов бессловесных жертв, погибающих сотнями под бичами и ножами своих мучителей.

Дик Сэнд знал лишь немногое об этой ужасной стране, не больше того, что можно было узнать из донесений миссионеров шестнадцатого и семнадцатого веков, из рассказов португальских купцов, приходивших от Сан-Паулу-ди-Луанды по Заиру (Конго) до Сан-Сальвадора, да еще из описания путешествия, сделанного Ливингстоном в 1853 году. Но и этого немногого было вполне достаточно, чтобы наполнить ужасом даже самое храброе сердце.

Глава вторая
Гаррис и Негоро

На другой день после страшного открытия, сделанного Диком Сэндом, в трех милях от его импровизированного лагеря встретились два человека, уже давно известные читателю. Это были Негоро и Гаррис, старые знакомцы, сведенные случаем на берегах Анголы. Португалец, выехавший из Новой Зеландии, и американец, кочующий в западной части Центральной Африки по делам своего гнусного ремесла – торговли неграми, немедленно узнали друг друга и возобновили старое знакомство и прежний союз, результат которого уже обнаружился в первой части нашего рассказа.

В настоящую минуту достойные приятели спокойно уселись в тени громадного банана, на берегу небольшого ручейка, скрытые от нескромных взоров высокими порослями папируса. Разговор только что начался, и почтенные друзья спешили сообщить друг другу о событиях последней ночи.

– Неужели ты не мог завести подальше нелепую экспедицию этого мальчишки, капитана Сэнда, как его называют глупцы, попавшиеся тебе в лесу? – спросил Негоро, раскуривая трубку.

Гаррис покачал головой.

– Поверь, дружище, что это было совершенно невозможно. Мне и то нелегко было так долго обманывать мальчика, обладающего хорошими глазами. Смею тебя заверить, что он зорко присматривался к каждому моему движению. За последние три-четыре дня его смутные подозрения постепенно превращались в уверенность, и я должен был подумать о собственной безопасности. Уверяю тебя, что этот юноша прекрасно владеет оружием и, не задумавшись, пустил бы мне пулю в лоб.

– А жаль, что тебе не удалось заманить их еще миль на сто в глубь леса, тогда они были бы в наших руках, – с досадой перебил Негоро своего собеседника. – Теперь я все еще боюсь, чтобы они от нас не ускользнули. У меня свои счеты с этим мальчишкой, и я хотел бы спокойно свести их.

– И сведешь, не беспокойся об этом, – уверенно ответил американец. – Успеешь еще заплатить свой долг с процентами, поверь моей опытности. Мне же, повторяю, не было возможности оставаться вблизи этого отчаянного юноши и его револьвера. Правда, первые дни мне удалось убедить его в том, что мы находимся в Южной Америке, и выдать леса Анголы за пустыню Атакама. Но поддерживать обман становилось все труднее. Малютка требовал своих проклятых колибри, его мамаша страдала от отсутствия хинных деревьев, ученый-кузен, как на грех, ухитрился поймать муху цеце. Каково мне было изворачиваться среди всего этого? Ты думаешь, легко было выдать жирафов за страусов? Это ли не изобретательность? Но и она не могла помочь, когда нам попалось целое стадо гиппопотамов и, в заключение всего, зарычал лев, голос которого не выдашь за крик какого-нибудь ленивца… Это было как раз вчера ночью. К счастью, я давно заметил, что мальчишка мне не доверяет. А тут еще в последний день, как на грех, мы попали на следы слонов. Сам знаешь, много ли слонов и гиппопотамов в Америке! Я думаю, не больше, чем честных людей в Бенгеле. Вижу я – плохо дело. Хотел было уже удирать, но нельзя… Ружье этого Дика Сэнда так и вертелось в его руках вслед за мной… Ну, думаю, подожду ночи… И надо же, чтобы проклятый старый негр нашел где-то под деревом следы недавно прошедшего каравана: цепи, отрезанные руки и тому подобные естественные остатки прошедших невольников, которые даже слепому могли открыть глаза. Я понял, что пришла пора удирать, и как только заслышал рычание льва, тотчас вскочил на коня и был таков…

– Я вполне понимаю твое положение, друг Гаррис, – задумчиво отвечал Негоро, – и дивлюсь тому, как ты мог так долго изворачиваться в подобных обстоятельствах. Но все же, повторяю, жаль, что тебе не удалось заманить наших друзей хотя бы еще на сто миль вглубь…

– Я сделал, что мог, и больше никто не сделал бы. Но довольно об этом. Могу сказать тебе, что ты хорошо делал, держась в отдалении. Несмотря на все твои предосторожности, твою близость чуяло одно несносное животное по имени Динго. Эта собака, кажется, удостаивает тебя специальной ненавистью. Скажи, ради чего? Что ты ей сделал?

– Пока ничего, но скоро она получит пулю в лоб из моего карабина, – злобно прошипел Негоро.

Гаррис только усмехнулся.

– Во всяком случае, рекомендую тебе осторожность. Дик Сэнд не замедлит вернуть тебе твою пулю. А он стреляет, как заправский охотник. Вообще, я должен сказать, это ловкий мальчик. Почище иного взрослого. С ним так легко не управишься, как ты мне говорил.

– Как бы там ни было, а он мне дорого заплатит за все оскорбления, которые мне пришлось вынести, – проворчал Негоро сквозь зубы, бешено сверкнув глазами. На лице его отразилась такая непоколебимая жестокость, такая беспощадная ненависть, что американец невольно покачал головой, проворчав себе под нос:

– Однако мой старый приятель не изменился. Путешествие не смягчило его сердца и не превратило его в чувствительную девицу.

После минутного молчания Гаррис снова обратился к Негоро:

– Скажи, однако, приятель, где ты пропадал и что поделывал все это время? Когда я встретил тебя так неожиданно у устья Луалабы, ты только просил меня «позаботиться» о своих спутниках и проводить их подальше в глубь страны, уверяя их в том, что они находятся в Боливии, но не успел рассказать ничего о своих приключениях за те два года, что мы не видались. Два года нашей жизни – это большой срок. Многое может случиться в это время. Я покинул тебя, или, вернее, ты оставил меня, в одно прекрасное утро, после того как мы вместе привели в гавань невольников для старого Алвиша, на которого мы работали вместе целых пять лет. Ты оставил его службу и внезапно покинул Касонге, не объяснив никому причины своего ухода, и мы все ничего больше о тебе не слыхали. Признаюсь, я уже предполагал, что ты встретился как-нибудь ненароком с английским крейсером или имел неприятности с моими соотечественниками. Ведь эти проклятые янки всегда вмешиваются не в свои дела и мешают честным торговцам «черным деревом» делать свое дело. Я даже побаивался, не попал ли ты случайно на виселицу, подобно стольким теплым ребятам, нашим общим приятелям…

– Да, оно почти так и было, друг Гаррис. По правде сказать, я не без труда ушел от веревки.

– Не беспокойся, друг Негоро. Что отложено, то не потеряно, – мило пошутил Гаррис.

– Чего и тебе желаю, – ответил Негоро.

– Что ж, я к этому готов, – флегматично ответил американец. – Виселица – одно из естественных приключений нашего ремесла. Желающие умереть безболезненно, непостыдно, мирно в собственной постели пусть сидят дома. Им нечего лезть в нашу торговлю. Однако расскажи твои приключения. Тебя, наверно, поймал какой-нибудь военный корабль?

– Угадал, брат.

– Англичанин или француз?

– Хуже – португалец.

– Неужели с полным грузом? – участливо спросил Гаррис.

– Ну, нет, – после легкого колебания ответил Негоро. – К счастью, мы уже избавились от наших негров… Но… португальцы начинают капризничать и не на шутку приставать к честным торговцам. Они, видишь ли, не желают больше невольничества, которому сами покровительствовали столько лет. Да, кроме того, на меня были доносы. За мной следили уже раньше и, понятно, воспользовались случаем захватить меня в лапы.

– И что ж, тебя судили?

– Да. И приговорили к пожизненному заключению в каторжной тюрьме в Сан-Паулу-ди-Луанде.

– Ах, черт возьми, скверный приговор! Сидеть в тюрьме хуже всего для нашего брата, привыкшего к свободной бродячей жизни в наших чудных лесах. Ей-богу, я бы предпочел веревку пожизненному заключению.

– Ну, брат, с веревки не сорвешься, из тюрьмы же всегда можно удрать.

– Что ты и умудрился сделать? – догадался Гаррис.

– Как видишь… Я и сидел-то всего две недели. Мне удалось не только удрать из тюрьмы, но еще и забраться в трюм американского парохода, отправлявшегося в Окленд. Там я просидел тридцать три дня между бочонками с водой и ящиком с сухарями, позволявшими мне выдержать это длинное заключение. Нелегко мне было устоять против искушения подышать чистым воздухом, просидев больше месяца в своей душной щели. Но я понимал, что покажи я только нос на палубу, и меня бы водворили опять туда же, но уже в качестве арестанта. То есть мне грозила та же пытка, но уже не добровольная и без всякой надежды на освобождение. Да, кроме того, по приезде в Окленд меня бы неминуемо препроводили к английским властям, которые навели бы справки и в конце концов либо вернули на каторгу в Сан-Паулу-ди-Луанду, либо просто повесили бы без дальних церемоний, что было бы и того хуже. Поэтому я предпочел путешествовать инкогнито.

– По даровому билету, – подхватил, смеясь, Гаррис. – Однако бесцеремонен же ты, дружище. Даровая дорога еще куда ни шло, но даровой стол – это уже злоупотребление любезностью моих почтенных соотечественников.

Негоро нахмурился при воспоминании о неприятном времени.

– Тебе хорошо смеяться, а просидел бы ты на моем месте тридцать три дня в глубине трюма, между ящиками и тюками, задыхаясь от жары и недостатка воздуха, так не то бы запел…

– Ну-ну, что вспоминать неприятное прошлое, – успокоительно заметил его приятель. – Ты достиг своей цели, и это главное… Расскажи-ка мне лучше, что ты поделывал в Новой Зеландии и почему и как покинул гостеприимную страну маори? Неужели ты уехал из Окленда в тех же условиях, как и приехал туда?

– Нет. Это было бы слишком глупо. Я придумал кое-что лучшее. Ты поймешь без труда, что в нелепой стране, где нет невольничества, мне нечего было делать. Поэтому я спал и видел, как бы вернуться в Африку и приняться за свое прежнее ремесло.

– Еще бы! – спокойно ответил Гаррис. – Всякий человек любит свое дело. С одной стороны – привычка, с другой – выгода. Это совершенно естественно… Рассказывай дальше.

– Итак, в продолжение целых восемнадцати месяцев… – начал Негоро и внезапно остановился. – Гаррис, – проговорил он вполголоса, – не слыхал ли ты шороха в кустах?

– Пожалуй, – так же тихо ответил американец, хватаясь за ружье.

Несколько минут оба молча стояли, напрягая свое внимание и прислушиваясь к каждому дуновению ветерка. Наконец Гаррис закинул ружье обратно за плечи.

– Ничего нет, дружище. Ты, очевидно, отвык от лесных голосов за последние два года. Ну, да эта привычка скоро возвращается. Продолжай свой рассказ. Узнав твои прошлые приключения, легче будет строить планы будущего.

Негоро и Гаррис вернулись на прежнее место у подножия банана.

– Тринадцать месяцев подряд мне пришлось биться, как рыба об лед, в проклятом Окленде. Правда, мне удалось выбраться из моего трюма и удрать с парохода никем не замеченным, но что я мог предпринять, не имея ни гроша в кармане? Я ведь удрал из тюрьмы с пустыми карманами, а в трюме, нагруженном пальмовыми орехами да съестными припасами, поживиться было нечем. Пришлось переменить десятка два занятий… Чего я не перепробовал за эти два года!

– Неужели даже честность? – вновь мило пошутил американец.

– Даже и это, приятель, – мрачно ответил Негоро.

– Ой, ой, бедняга, круто же тебе пришлось в таком случае, – сострадательно заметил Гаррис.

– Да, нелегко… Я уже начинал отчаиваться, как вдруг подвернулся один случай… В Окленд зашел «Пилигрим».

– Это тот самый бриг, что разбился у берегов Анголы?

– Он самый. На нем отправилась в Сан-Франциско, к мужу, уже известная тебе миссис Уэлдон с сыном и тот полоумный ученый, который всю дорогу ловил букашек и мушек… Ты знаешь, я недурной моряк и не раз исполнял обязанности командира на судах, нагруженных «черным деревом». Я и явился к капитану «Пилигрима» предложить свои услуги. Но его экипаж был полон, и мне бы не удалось попасть в него, если бы, к счастью, повар не удрал, встретив родное немецкое судно. Я же, как ты знаешь, обладаю талантами заправской кухарки. Бродячая жизнь чему не выучит! За неимением другого, меня приняли в качестве корабельного повара, и таким образом я очутился на «Пилигриме».

– Но позволь, – перебил Гаррис, – объясни мне, каким чудом судно, которое направилось, по рассказам моего юного приятеля Дика Сэнда, к берегам Южной Америки, очутилось у западного побережья Африки?

– Н-да… этого чуда капитану Сэнду вовек не понять; но тебе я его могу объяснить в двух словах, – ответил Негоро, злобно улыбаясь, – и разрешаю тебе даже передать мой рассказ твоему юному приятелю при встрече, – иронически прибавил он.

– Рассказывай, брат, рассказывай. Признаюсь, мне чрезвычайно любопытно знать, как это могло случиться.

– А вот как. Я знал, что «Пилигрим» направляется в Вальпараисо, и хотел доехать с ними до Чили. Все-таки это приближало бы меня на добрые полпути к африканскому берегу. Но в дороге случилось нечто совершенно неожиданное. Старый дурак, капитан Гуль, которого следовало бы повесить за легкомыслие, увлекшись возможностью убить здоровенного кита, увез с собой на китобойной лодке всех матросов «Пилигрима». Когда раненый зверь потопил эту лодку, на судне осталось только два моряка: пятнадцатилетний Дик Сэнд и корабельный повар, твой покорнейший слуга.

– Ты, конечно, принял команду над судном? – заметил американец.

– Я было подумал об этом, но… мне не доверили. А на борту находилось пять здоровенных негров. Понимаешь? Не невольников, а свободных людей, знающих кучу вещей, опасных для черного мозга. Понял и я, что не смогу совладать с ними всеми вместе и не буду настоящим хозяином судна, поэтому предпочел скрыть свое знание морского дела и остаться тем же, чем был до несчастного случая, то есть простым корабельным поваром.

– Так, значит, простой случай забросил вас сюда? – удивленно заметил Гаррис.

– Нет, дружище. Случай помог мне только один раз, устроив встречу с тобой, которого я, понятно, не мог ожидать увидеть как раз в нужную минуту, у самого берега. Что же касается направления судна, то это было дело моей воли. Я управлял судном тайно, но не безуспешно, как видишь. Я воспользовался тем, что твой юный друг не умел ориентироваться и мог вести судно только по первобытным инструментам. В одно прекрасное утро компас оказался испорченным, а лаг остался на дне морском… А тут еще мне помогла буря, одевшая трехнедельным туманом весь горизонт. Никто не подозревал того, что «Пилигрим» обогнул мыс Горн, исключая меня, узнавшего его очертания сквозь покрывало густой тьмы. Тогда я поспешил убрать кусок железа, отклонявший стрелку компаса, и бриг пошел в надлежащем направлении. Только цель его оказалась иная… Вместо Южной Америки он наткнулся на тот самый берег Анголы, которого я желал достигнуть.

– И как раз вовремя, чтобы встретить меня, готового помочь тебе и заманить твоих «друзей» внутрь страны… Теперь я понимаю, почему они были уверены в том, что находятся в Южной Америке, и почему мне было так легко выдать Анголу за Боливию, с южной частью которой она имеет некоторое сходство, по крайней мере, в своей прибрежной полосе.

– Да, глупцы этому поверили, – заметил Негоро со злобным смехом.

– Всякий бы поверил, друг Негоро, в подобных обстоятельствах. А в настоящее время они знают правду, – прибавил Гаррис.

– Ну, теперь это не беда! – вскричал Негоро.

– Что же ты намерен с ними делать? – спросил Гаррис.

– А вот увидишь… Скажи мне сначала, что поделывает наш приятель и мой бывший патрон Алвиш?

– Да что ему делается! Старый негодяй живет и благоденствует. Я уверен, что он будет очень рад тебя видеть.

– Что, он все еще живет около своего главного склада, в Бие?

– Нет, друг Негоро, он уже с год как переехал в Касанже.

– А как идут его дела?

– Блестяще, как всегда, хотя, по правде сказать, торговля становится труднее год от года. Вывоз страшно стеснен португальскими властями, с одной стороны, и английскими крейсерами, с другой. Грузить «черный товар» можно сравнительно безопасно только на юге Анголы, вблизи Мосамедеса. Поэтому в настоящее время все склады полны товара, ожидавшего судов для отправки в испанские колонии. Провести их по Бенгеле или нагрузить в Сан-Паулу-ди-Луанде нечего и думать. Английские власти стали так же строги, как и португальские. Их теперь уже не подкупишь даже большими суммами. Не то что в доброе старое время. Приходится довольствоваться сухим путем. Так делает и старый Алвиш. Он отправляется к Ньянгве, а оттуда к Танганьике менять ситцы и железо на слоновую кость и рабов. С Египтом и Мозамбиком дел все еще много, и они дают хорошую прибыль. Оттуда пополняются все рынки Мадагаскара. Но я боюсь, как бы и эти последние рынки не закрылись. Англичане пробираются внутрь Африки, и с ними проклятые ученые, заклятые враги нашей торговли. Сколько вреда принес нам один Ливингстон, и не сосчитаешь… Теперь, как говорят, он собирается пройти от больших озер прямо сюда, в Анголу… Приятный сюрприз, нечего сказать! А тут еще прошел слух о каком-то лейтенанте Камероне, тоже англичанине, который будто бы вызвался пройти через весь материк с запада на восток. Пожалуй, и американец Стэнли сделает то же, с другой стороны. О нем тоже что-то много говорят у побережья. Сам знаешь, как все эти путешественники вредят нашим интересам, друг Негоро… Если бы мы правильно понимали наши выгоды, то, поверь, ни один из них не вернулся бы в Европу рассказать о наших делишках.

Так совершенно спокойно рассуждал почтенный охотник за неграми, как будто бы дело шло о самой естественной и полезной индустрии, которой угрожала опасность от какой-либо невыгодной конъюнктуры.

В одном только Гаррис был безусловно прав. Исследователи действительно проникали в Центральную Африку, медленно, но неудержимо продвигаясь вслед за смелыми путешественниками: Ливингстоном, Грантом, Спиком, Бёртоном, Камероном и Стэнли.

Узнав приключения своего друга, Гаррис убедился в том, что последние два года ничуть не изменили его приятеля и что он остался тем, кем был всегда, то есть злодеем, готовым на всякое преступление. Однако он все еще не знал его намерений относительно несчастных пассажиров «Пилигрима», заблудившихся в лесных дебрях Анголы. Поэтому он обратился к Негоро с прямым вопросом:

– Ты все еще не сказал мне, что намерен делать с этими людьми?

– Одних продам, как невольников, а других… – Негоро не докончил, но свирепое выражение его лица достаточно пояснило фразу.

– Которых же ты хочешь продать? – спросил Гаррис.

– Конечно, негров, сопровождающих миссис Уэлдон. Старый Том, пожалуй, не много стоит, но четыре молодца принесут хорошие деньги. Особенно Геркулес, за которого мне дадут несколько сот долларов на рынке Касанже.

– Еще бы! – подтвердил Гаррис. – Эти четыре негра люди образованные, привыкшие к работе и знакомые с цивилизацией. Они не то, что те полускоты, которых мы приводим из центра и половина которых умирает от соприкосновения с цивилизацией. Я не сомневаюсь, что ты продашь этих негров с большой выгодой. Рабы из свободно рожденных американских негров такая редкость на рынке Анголы, что за них охотно заплатят чуть не на вес золота. Неужели на «Пилигриме» совсем не было денег?

– Всего несколько сотен долларов, которые я спас от крушения… Из-за них не стоило бы марать рук, но, к счастью, я ожидаю более серьезных получек…

– Каких, дружище? – полюбопытствовал Гаррис.

– Это еще не определенный план, – уклончиво ответил Негоро, очевидно, не желая вдаваться в более подробное объяснение.

– Значит, нам остается только захватить дорогой товар? – спокойно спросил американец.

– Ты думаешь, что сделать это будет трудно? – возразил Негоро.

– Не особенно, – уверенно ответил Гаррис. – В десяти милях отсюда расположился караван под предводительством моего приятеля, араба Ибн-Гамиса, который ожидает только моего возвращения, чтобы продолжать путь в Касанже. У него в распоряжении больше людей, чем нужно для того, чтобы овладеть Диком и всеми его спутниками. Только бы мой юный друг направился к руслу Кванзы, тогда я отвечаю за все.

– Да, но придет ли ему в голову эта мысль? – недоверчиво перебил Негоро.

– Несомненно, – спокойно ответил Гаррис. – Она должна ему прийти именно потому, что он очень умен, – это во-первых, а во-вторых – он не может подозревать угрожающей ему опасности. Поэтому он никогда не решится возвратиться к морю по той же дороге, по которой я его вел, рискуя заблудиться среди громадного леса. Он должен будет стараться разыскать какую-нибудь реку, для того чтобы спуститься вниз по ее течению на импровизированном плоту. Другого способа выйти из леса у него нет. Я же знаю его решимость и уверен, что он выберет этот единственный разумный и простой способ к спасению.

– Да, пожалуй… – отвечал задумчиво Негоро. – Быть может, ты и прав…

– Не только «быть может», но несомненно я прав, – перебил Гаррис. – Я так убежден в том, что мы найдем Дика Сэнда на берегу Кванзы, как будто бы мы с ним предварительно сговаривались там встретиться.

– В таком случае нам надо торопиться, если мы хотим прибыть раньше его… Я тоже знаю этого мальчишку. Он не станет терять ни часа понапрасну.

– Итак, в дорогу, друг Негоро! – воскликнул американец.

Приятели поднялись с места и замерли, услышав подозрительный шорох, который уже раз обеспокоил их полчаса назад. Негоро молча схватил Гарриса за руку и указал ему на стебли папируса, которые явственно колыхались в сторону, противоположную направлению легкого ветерка. Внезапно раздалось глухое рычание, и на поляну выскочила громадная собака с раскрытой пастью и бешено сверкающими глазами.

– Динго!.. – вскричал Гаррис. – Как он сюда попал?

– На свое несчастье, – злобно пробормотал Негоро, хватаясь за ружье. В ту самую минуту, как разъяренное животное хотело броситься на португальца, раздался выстрел… Бедная собака взвизгнула и, сделав отчаянный скачок смертельно раненного животного, исчезла в густых прибрежных зарослях.

Негоро быстро спустился к ручью, желая убедиться в смерти своего врага. Яркие капли крови виднелись повсюду на стеблях папируса, спускаясь до самой воды. Очевидно, быстрые волны глубокого ручья унесли мертвое или умирающее животное.

– Наконец-то я избавился от этого чудовища, – проговорил Негоро с видимым удовольствием.

Гаррис следил за всей этой сценой, не произнося ни слова. Теперь только он обратился к своему другу с вопросом:

– Однако, ты, кажется, не особенно любил эту собаку! Да и она здорово на тебя злилась… Из-за чего, скажи, сделай милость!

– Это старая история, – проворчал нехотя Негоро. – Не стоит о ней и разговаривать. Тем более что мне теперь уж не опасна ненависть этой проклятой собаки.

Американец понял, что его достойный приятель имел основание не распространяться о подробностях своего прежнего знакомства с Динго, и не расспрашивал его дальше, помня, что деликатность – первая обязанность истинной дружбы.

Через пять минут оба джентльмена шли прямиком по лесу, направляясь по им одним заметным приметам к руслу реки Кванзы.

Глава третья
В девственном лесу

Ужасное слово «Африка», сорвавшееся из уст Дика Сэнда в роковую ночь, рассеявшую его последние сомнения, ни на минуту не покидало его мысли. Обдумывая все, что произошло после катастрофы, погубившей капитана Гуля, бедный юноша припоминал малейшие подробности своего бесконечного плавания, таинственная продолжительность которого становилась ему теперь понятной. Но как объяснить внезапную перемену курса, заведшую «Пилигрим» так далеко к югу, что он мог обогнуть мыс Горн и очутиться в Атлантическом океане? Правда, на судне оставался всего один компас и лаг был потерян.

Внезапная мысль мелькнула в голове юноши-капитана. Он вспомнил, как странно разбился другой компас, как оторвался от новой и крепкой веревки лаг, как, наконец, он сам встретил Негоро на палубе возле руля, то есть вблизи единственного оставшегося компаса… Да, сомневаться становилось невозможно… Не случай, а злая воля завлекла «Пилигрим» так далеко от намеченной цели и была причиной его крушения. Мрачный португалец, игравший роль повара, создал серию несчастных случайностей, погубивших судно. Он, и никто другой, был причиной того, что оно разбилось у суровых берегов Африки.

Но кто же был этот португалец? Очевидно, моряк, и моряк опытный и сведущий, иначе он не сумел бы довести до конца свою гнусную интригу. Но какие соображения руководили им? Чего он желал, добиваясь гибели судна?

Решить эту загадку было, конечно, невозможно. Эта часть прошлого оставалась все еще окутанной туманом. Но зато Дик Сэнд ясно видел и понимал настоящее. Он не мог уже сомневаться в том, что находился в Центральной Африке, и, по всей вероятности, именно в самой опасной и негостеприимной ее части: в провинции Анголе.

Знал он и то, что встреча с Гаррисом не была случайностью. Только человек, предварительно сговорившийся с Негоро, мог так долго обманывать доверившихся ему путников, выдавая африканский лес за провинцию Южной Америки. Становилось вполне очевидно, что Гаррис и Негоро были давно знакомы и встретились снова, сведенные случаем на горе путешественникам.

Гаррис исполнял поручение Негоро, заманивая пассажиров «Пилигрима» в глубь страны. Но с какой целью? Вот чего все еще не мог решить Дик Сэнд. Даже допуская желание завладеть неграми для продажи их в рабство, даже предположив желание отомстить самому Дику Сэнду, все же нельзя было объяснить намерения врагов относительно миссис Уэлдон, не сделавшей никакого зла бывшему повару, и относительно ее ребенка. Для чего было губить эти два существа? Какие намерения могли иметь злодеи относительно двух беззащитных жертв?

Если бы Дик Сэнд мог слышать разговор, прерванный Динго, он бы понял часть злобных планов Негоро и мог бы оценить весь ужас своего положения и все опасности, угрожавшие его спутникам. Теперь же он тщетно ломал себе голову, стараясь угадать планы изверга, погубившего судно, и не находил объяснения его злодейским поступкам.

Зато юноша сразу понял тяжелую обязанность, вторично налагаемую на него тяжелым сцеплением обстоятельств. Вторично приходилось ему спасать своих спутников, вторично принимать команду в отчаянных обстоятельствах. С тяжелым вздохом смелый мальчик признался себе в том, что на этот раз в его руках гораздо меньше шансов на спасение, чем было тогда, когда миссис Уэлдон избрала его командиром «Пилигрима». Но это сознание не поколебало его решимости.

Когда первые лучи восходящего солнца прорвали золотыми стрелами густую листву тропического леса, Дик Сэнд решительно поднялся с ложа, на котором он провел тяжелую, бессонную ночь, и бесшумно прошел к старому Тому. Верный негр так же мало спал, как и он сам, так же был измучен бессонной ночью и безотрадными мыслями, навеянными грозным рычанием льва. Оно пробудило в нем воспоминания далекого детства и осветило в его сознании страшную истину относительно места, в котором сейчас все они находились.

Дик Сэнд ласково положил руку на плечо верного друга.

– Том, – проговорил он шепотом, – вы узнали рычание льва, узнали следы каравана невольников… Вы знаете так же, как и я, что мы находимся не в Америке, а в стране ужасов рабства, в Центральной Африке.

Старый Том низко опустил свою седую голову.

– Да, капитан Дик. Я знаю… все знаю, – прошептал он дрожащим голосом.

– Так вот что, Том. Мы с вами должны молчать о том, что знаем. Никто из наших спутников не должен догадываться об ужасной истине, и меньше всех – миссис Уэлдон. Вы понимаете это, Том, не правда ли?

Старый негр отвечал не сразу. Он, видимо, серьезно обдумал многое, прежде чем сказать утвердительно:

– Да, вы правы, капитан Дик. Будет лучше, если миссис Уэлдон не будет знать правды, которая только обескуражит ее. О, мой бедный сын! – внезапно, как стон, вырвалось из груди старого невольника.

– Не отчаивайтесь, Том, – серьезно проговорил Дик Сэнд. – Мы должны напрячь все усилия для нашего спасения. Прежде всего, нужна осторожность. Вы знаете лучше меня, в какой стране мы находимся… Мне нечего объяснять вам наше ужасное положение. Но от всех остальных мы постараемся скрыть бо́льшую часть опасностей. Достаточно будет сказать им, что Гаррис оказался изменником, быть может, членом одной из разбойничьих шаек, которых немало во всех полуцивилизованных странах. Наши спутники подумают, что мы боимся нападения краснокожих, и этого будет достаточно. Мы же с вами, Том, должны остерегаться за всех.

– Вы можете на меня положиться, капитан Сэнд, – серьезно ответил старый негр. – Вместе мы жили, вместе будем и умирать, если понадобится.

– Благодарю вас, Том. Я знал, что могу рассчитывать на вашу дружбу и преданность, а также на вашу опытность и знание.

– Всегда и во всем, капитан Сэнд. Обещаю вам это, – торжественно ответил негр, пожимая руку юноше.

После довольно долгого совещания юный капитан и его старый друг выработали план дальнейших действий. Оба исходили из одного соображения: Гаррис, очевидно, был застигнут врасплох обстоятельствами, неожиданно объяснившими истину его жертвам, то есть львиным рычанием и находкой окровавленных следов каравана невольников. Видя, что дальнейший обман стал невозможным, мнимый проводник вынужден был бежать раньше, чем предполагал, не успев довести до конца своего злодейского плана. По всей вероятности, место, к которому заманивал путешественников изменник, где, быть может, ожидали его сообщники, находилось еще в некотором расстоянии, иначе Гаррис не настаивал бы так ревностно на продолжении путешествия. Следовательно, можно было с некоторой достоверностью предположить, что предатель-проводник, так же, как и его друг португалец Негоро, присутствие которого ясно доказывалось поведением Динго, находились где-либо поблизости в лесу, комбинируя новый план для гибели своих жертв. План, на исполнение которого понадобится все же несколько часов, может быть, даже дней. Эту отсрочку необходимо было использовать возможно лучше и скорее.

Дик сразу понял, что единственным спасением являлось возвращение к берегу моря, где можно было надеяться встретить португальское или английское поселение, или хотя бы только факторию[26], где потерпевшие кораблекрушение могли бы найти приют и защиту. Но как добраться до берега моря? Возвращение по прежней дороге казалось – и не без основания – невозможным. Слишком много шансов давало оно врагам, которые могли спокойно идти по следам, оставляемым неопытными путешественниками в лесу, который несравненно более знакомым был их врагам, чем им. Кроме того, как повторить двенадцатидневный ужасный переход, без помощи лошади, с больным ребенком на руках? Ослабевшую миссис Уэлдон и маленького Джека пришлось бы нести на руках. А это уменьшило бы число сражающихся, в случае вероятного нападения. Несравненно более удобным казалось юноше и старику путешествие по реке, следуя течению которой они могли бы достигнуть берегов моря, куда река должна была впадать. Путешествие по реке в пироге из древесной коры (сделать которую брался Том при помощи своих товарищей) или даже просто на плоту из срубленных деревьев было наиболее удобным уже потому, что оно не оставляло следов и уменьшало опасность нападения со стороны диких зверей, от которых до сих пор их спасала какая-то счастливая случайность, на продолжение которой было бы трудно рассчитывать. Даже в случае атаки враждебных племен защищаться в лодке было бы легче и удобнее, чем во время перехода по лесу, где легко можно было окружить маленький караван и отрезать ему все пути к отступлению.

Гаррис был прав, ожидая от Дика Сэнда именно такого решения. Это было единственное, что могло прийти в голову умному и энергичному человеку.

Но как найти необходимую реку? Существовали ли сколько-нибудь крупные потоки в местности, неизвестной ни Дику, ни Тому?

Юноша считал возможным ответить утвердительно на предложенный старым негром вопрос, и вот почему. Вблизи того места, где разбился «Пилигрим», впадала в море довольно значительная река. Она должна была начинаться в горной цепи, которая виднелась над лесом, заслоняя горизонт полукругом, и которую путешественники принимали сначала за первые отроги Кордильер. Теперь они находились на первых высотах этого горного кряжа, в местности необычайно болотистой, пересекаемой многочисленными ручейками, которые, естественно, должны были сбегать вниз по склону, стекаясь к какому-нибудь более крупному потоку. Спускаясь вниз по течению первого попавшегося ручья, путники, очевидно, должны были, рано или поздно, достигнуть реки, по которой возможно будет доплыть в челноке или на плоту прямо до моря.

Конечно, могло оказаться нелегким делом следовать за всеми извилинами ручейка в густом девственном лесу, но все же можно было держаться вблизи его. Да и найти какой-нибудь ручей в такой сырой местности не могло быть особенно трудно.

На этом и порешили Дик Сэнд и его старый друг в ту минуту, когда их спутники стали просыпаться. Первой открыла глаза несчастная мать, только под утро задремавшая около своего больного ребенка. Теперь она передала Джека няньке и с трудом поднялась со своего ложа. С тяжелым вздохом поцеловав бледное, исхудалое личико больного мальчика, она подошла к Дику Сэнду.

– Скажите, Дик, где же мистер Гаррис? Отчего его не видно?

Юноша уже решил, что скрывать измену американца невозможно, и потому ответил не колеблясь:

– Гарриса с нами больше нет, миссис Уэлдон.

– Разве он отправился вперед? – наивно спросила молодая женщина, еще ничего не подозревая.

– Он бежал, дорогая моя. К сожалению, я должен сказать вам правду, жестокую правду. Этот Гаррис был тайным врагом. Изменник оказался доверенным лицом нашего Негоро и заманил нас в глубь этого первобытного леса, предварительно уговорившись с ним.

– Но для какой же цели? – испуганно вскрикнула бедная женщина.

– Не знаю. Не могу решить покуда. Я знаю только то, что нам необходимо исправить ошибку нашего доверия к негодяю и возможно скорее вернуться к берегам моря.

Миссис Уэлдон печально покачала головой.

– Меня не удивляет твое сообщение, мой бедный мальчик. Я чувствовала что-то недоброе. С первой минуты какой-то смутный инстинкт подсказывал мне, что не следовало доверять этому человеку. И ты думаешь, что он заодно с Негоро?

– Иначе нельзя объяснить его поведения. Да, кроме того, мы с Томом давно уже догадывались по поведению Динго о том, что Негоро следует за нами. Вероятно, негодяй-повар заранее сговорился со своим старым знакомым Гаррисом, которого случай свел с ним на этом берегу на наше несчастье.

– Я надеюсь, что их уже ничто не разлучит до той минуты, пока они не попадутся мне в лапы, – перебил Геркулес, внезапно вмешиваясь в разговор и многозначительно показывая свои громадные кулаки. – Дайте мне только до них добраться. Клянусь вам, что я разобью им головы одна о другую.

– Мой добрый Геркулес, это не поможет моему сыну, – с отчаянием прошептала несчастная мать, глотая слезы, медленно текшие по ее щекам. – А я-то надеялась найти в гасиенде необходимые лекарства. Где теперь достать помощи здесь, в этом ужасном лесу?

– Не огорчайтесь так сильно, – сказал Том с той твердой уверенностью, которая успокаивает самое безумное отчаяние. – Наш маленький любимец болен не так опасно, как кажется. Я знаю эти местные лихорадки. Они становятся опасны только при очень долгой жизни в нездоровой полосе и скоро проходят при перемене местности. Наш милый Джек оправится, как только мы выберемся из этого болота.

Миссис Уэлдон молча пожала руку негра и затем еще раз обратилась к Дику с многозначительным вопросом:

– Уверен ли ты в правильности твоих подозрений? Не мог ли ты ошибиться, считая мистера Гарриса изменником?

– Нет. Поверьте, я вполне уверен в справедливости моего мнения об этом негодяе, о котором не стоит больше говорить, – отвечал Дик. И, видимо желая избежать более подробных объяснений по этому поводу, он немедленно обратился к Тому, как бы за подтверждением своих слов: – Помните, Том, как он испугался вчера вечером, когда мы с вами нашли следы его измены и заговорили с ним о его знакомстве с Негоро? В эту же ночь он бежал из лагеря. Одно это уже достаточно доказывает его измену. И хорошо сделал, что бежал. Найди я его в ту минуту, когда убедился в его предательстве, я бы пустил ему пулю в лоб, прежде чем он поспел бы вскочить на свою лошадь.

Миссис Уэлдон печально опустила голову.

– Значит, гасиенда, о которой он нам рассказывал, не существует на самом деле? – грустно прошептала она.

– Поверьте, что здесь нет ни селения, ни фермы, ни даже какой бы то ни было избушки. Поэтому-то мы и должны возвратиться к берегу моря, не теряя ни минуты. Ах, если бы я послушался своих первоначальных опасений! Мне так тяжело было удаляться от берегов…

– Значит, мы должны идти обратно через весь этот ужасный лес? – робко спросила миссис Уэлдон.

– Нет, пусть это не пугает вас. Мы пройдем всего несколько миль, пока не доберемся до какой-нибудь реки. А там мы соорудим пирогу или в крайнем случае плот, на котором и достигнем морского берега без всякого труда, спускаясь вниз по течению.

– Я боюсь не за себя, – решительно проговорила молодая женщина, стараясь улыбаться. – Я сильнее, чем вы думаете, друзья мои, не беспокойтесь обо мне. Я не только смогу сама идти, но и понесу своего сына.

– Ну, уж этому не бывать, – энергично сказал Бат. – Нас здесь четверо здоровых молодых мужчин, которые могут нести не только бедного Джека – в нем и весу-то не больше фунта, – но и вас самих.

– Браво, Бат, это ты хорошо сказал! – прибавил Остин. – Мы устроим носилки. Несколько срубленных веток да настилка из тростника. В них можно будет сидеть покойно, как в кресле.

– Благодарю вас, – проговорила молодая женщина, – но, повторяю, не заботьтесь обо мне. Я хочу идти вместе с вами. Из-за меня нечего откладывать отправления, раз спешность признана необходимой. Итак, в дорогу, друзья мои!

– В дорогу, – подтвердил Дик Сэнд. – Снимайте лагерь, Геркулес. А вы, Том, занимайте место проводника вместе со мной.

– Дайте мне Джека! – воскликнул Геркулес, отымая закутанного ребенка у старой негритянки. – Моя ноша так легка, что мне даже неловко. Не знаешь, что делать с руками, – пояснил он Нан, деликатно укладывая больное дитя на своей высокой груди, где мальчик скоро заснул спокойно и крепко, как на мягкой теплой постели.

Оружие было осмотрено, ружья тщательно заряжены. Затем остатки провизии собраны в один мешок, который был уже не слишком тяжел для одного человека. Актеон взвалил себе его на плечи, оставляя, таким образом, полную свободу движений остальным спутникам на случай нападения врагов.

Кузен Бенедикт был скорее всех готов двинуться в путь. Его длинные ноги, привыкшие к экскурсиям за насекомыми, не знали усталости и могли соперничать со стальными пружинами по крепости и выносливости. Поэтому его мало заботила потеря лошади и даже исчезновение проводника. Он едва заметил это, весь погруженный в размышление о страшном и неожиданном несчастье, постигшем его вчера вечером: не только драгоценная лупа, но даже и благодетельные очки, отсутствие которых превращало ученого-энтомолога в беспомощного слепца, оказались потерянными!

Бедный энтомолог не знал, что счастливый случай позволил Бату отыскать в траве оба драгоценных оптических инструмента и что только тайный приказ капитана Сэнда заставил молодого негра умолчать о своей находке. Юный капитан, не без основания, находил более безопасным для самого ученого и для его спутников сохранение состояния полуслепоты взрослому ребенку, усмотреть за которым было несравненно труднее, чем за настоящим, так как он постоянно рисковал отстать от каравана, увлекшись погоней за каким-нибудь насекомым, и заблудиться в неведомом тропическом лесу, полном ядовитых змей и диких зверей. Теперь же, поставленный между Актеоном и Батом, кузен Бенедикт не подвергался искушению уклониться куда-нибудь в сторону, так как отсутствие спасительных очков мешало ему видеть что-либо, кроме москитов, садившихся ему на нос.

Не успел маленький караван отойти двухсот шагов от места ночевки, как Том обратился к Дику с вопросом:

– А где же Динго? Я что-то не вижу его сегодня утром.

– В самом деле, Динго куда-то исчез, – беспокойно прибавил Геркулес, особенно любивший верное животное. Динго, сюда! – рявкнул он, сопровождая свой зов громкими свистками.

Но знакомый лай собаки не отвечал на этот призыв.

Дик Сэнд не на шутку обеспокоился. Отсутствие Динго казалось ему очень прискорбным фактом. Собака была не только общим другом, но и серьезным защитником на случай опасности и верным сторожем, чуткости которого не смог бы обмануть самый хитрый враг.

– Быть может, собака побежала по следу Гарриса, – догадался Том.

– Или, вернее, за Негоро, присутствие которого она давно чувствовала, – поправил его Дик Сэнд.

– Как бы только этот проклятый португалец не подстрелил бедное животное! – испуганно вскричал Геркулес.

– Ну, наш Динго не так глуп, чтобы подставить лоб под пулю. Скорее он задушит молодчика, – успокоительно проговорил Актеон.

– И это возможно, конечно, – решил Дик Сэнд. – Но все же мы не можем дожидаться доказательств справедливости наших предположений. Куда бы ни убежал наш верный Динго, мы не можем дожидаться его. Как это ни грустно, но мы должны идти без него. Впрочем, умное животное сумеет нас найти по следам. Итак, вперед, друзья! Не будем терять драгоценного времени.

Жара стояла ужасная. К счастью, громадные деревья своей тенью слегка смягчали жару, спасая путешественников от жгучих лучей солнца. Лес в этом месте был менее густ. В нем довольно часто попадались лужайки, поросшие густой высокой травой, испещренной цветами самых ярких красок. Местами встречались темные пятна бесплодной земли, на которой валялись громадные, уже наполовину обуглившиеся стволы, указывавшие на присутствие залежей каменного угля, начинавшихся в этой полосе Африки чуть ли не прямо на поверхности земли.

Среди различных древесных пород немало встречалось таких, которые растут и на Американском континенте. Громадные развесистые кусты хлопчатника казались покрытыми снегом от многочисленных спелых семенных коробочек, белый хлопок которых почти так же длинен и шелковист, как и разводимый на плантациях Пернамбуку[27]. Местами виднелись стройные стволы драгоценного дерева, дающего всем известный канадский бальзам, стекающий здесь естественным путем через маленькие отверстия в коре, сделанные особым видом насекомых. Туземцы собирают этот сильно пахнущий сок для собственного употребления и для продажи. Нередко встречались целые рощи диких лимонов и гранатов, цветы которых наполняли воздух благоуханием. Но чаще всего попадалась известная пальма, из орехов которой делается прекрасное пальмовое масло, являющееся в настоящее время одним из главных предметов вывоза в Германию, где его перерабатывают на многочисленных мыловаренных заводах в самые разнообразные продукты.

Пробираться по лесу становилось затруднительным только там, где отдельные стволы оказывались перевитыми ползучими растениями, бесчисленные виды которых могли бы утомить память самого ревностного ботаника. Особенно досаждал Актеону и Остину, взявшим на себя труд прокладывать дорогу для миссис Уэлдон, один вид лиан, стебли которого походили на трехгранные отточенные штыки. Перерубленный ударом топора, такой стебель мгновенно свертывался, как живой, обвивая неосторожно протянутую к нему руку. Туземцы называют эту любопытную лиану «растительной змеей». Зато другие ползучие растения щеголяли роскошью своих цветов, сияющей зеленью причудливой листвы и нежным, напоминающим ваниль запахом. Почти все эти растения встречаются во всех тропических странах, и неопытная миссис Уэлдон, к тому же всецело поглощенная заботами о своем сыне, не сомневалась, что она находится в одном из лесов Южной Америки. По счастливому случаю, специально африканские животные до сих пор не показывались в поле зрения путешественников. Только раз мелькнула вдали неуклюжая характерная фигура жирафа, которую на этот раз никто не пробовал выдавать за страуса. Но бедная мать не заметила этого пятнистого животного. В другой раз мимо путешественников промчалось с шумом, напоминающим мчавшийся вдали поезд, целое стадо буйволов, но страшная пыль, поднятая их копытами, помешала разглядеть их фигуры, так что их легко удалось выдать за бизонов.

Несмотря на страшную жару, все кругом цвело и зеленело яркой, свежей и сочной зеленью. Дик Сэнд знал из описания Ливингстона, что это обстоятельство доказывает близость дождливого, то есть самого нездорового, времени года. Это немало заботило его, хотя тот же великий путешественник и утверждает, что от лихорадки легко избавиться переменой места. С понятным волнением ожидал юноша полудня, когда повторялся приступ лихорадки маленького Джека, чтобы проверить это утверждение, и вздохнул свободно, когда роковой час прошел, а маленький больной продолжал спокойно спать на широкой груди Геркулеса.

Очевидно, путники сделали немало пути за этот день, в продолжение которого они остановились всего раз для короткого обеда.

Для остановки выбрали место на берегу маленького ручья, течение которого должно было привести к желанному руслу более крупной реки, в густой поросли бамбука, высокие стебли которого совершенно скрывали маленький караван. Пока черные спутники Дика с аппетитом закусывали остатками припасов, миссис Уэлдон молча сидела, не сводя глаз с похудевшего личика своего сына.

– Скушайте что-нибудь, – упрашивал ее Дик Сэнд. – Не забудьте, что вам нужны силы для дальнейшего перехода… Пожалуйста, скушайте что-нибудь, прежде чем мы пустимся в путь…

Миссис Уэлдон внимательно взглянула в глаза юноше, как бы желая прочесть в них то, что, как казалось ей, было недоговоренного в его словах. Но Дик не потупил глаз под этим испытующим взором матери, и в его ясном спокойствии бедная женщина прочла столько мужества и уверенности в себе, что облегченно вздохнула.

Да и чего было ей отчаиваться? Она ведь все еще считала, что находится в гостеприимной Америке. Она не подозревала, в какую ужасную страну завела ее злоба и корыстолюбие двух негодяев-изменников. Но Дик Сэнд, знавший правду, невольно смутился, увидя улыбку на лице измученной женщины, и с трудом удержал стон, готовый вырваться из его груди.

Глава четвертая
Пути сообщения в Центральной Африке

Маленький Джек проснулся после долгого и покойного сна и, открыв глаза, в первый раз взглянул на мать сознательным взором. Было очевидно, что приступ лихорадки не повторился и что больной ребенок был в полном сознании, несмотря на свою страшную слабость. Радостный вздох вырвался из груди матери.

– Как ты себя чувствуешь, дитя мое? Тебе лучше, не правда ли? – спросила она дрожащим от волнения голосом.

– Гораздо лучше, мама… головка не болит, и не холодно, как было вчера… Только пить очень хочется… – проговорил мальчик слабым голосом, но уже с улыбкой на похудевшем личике.

Старая нянька радостно подала ему походную фляжку с водой, разбавленной ромом, остатки которого берегли, как драгоценность, для маленького больного.

Ребенок с удовольствием отпил два-три глотка и даже проглотил кусочек размоченного сухаря.

Подкрепивши силы, мальчик осведомился о своих друзьях, присутствия которых он как бы не замечал во время приступов жестокой лихорадки, мучившей его последние дни.

– А где же мой старый приятель Дик? – спросил Джек, стараясь повернуть свою ослабевшую головку.

– Я здесь, милый мой, – поспешно ответил капитан Сэнд, – и очень рад, что тебе лучше. Мы все ужасно беспокоились о тебе…

– И мой друг Геркулес тоже? – спросил мальчик.

– Я больше всех, – ответил гигант, подходя к ребенку. – Мое беспокойство мне под рост – такое же большое!

– Бедный Геркулес, – ответил Джек, – теперь, значит, и радость твоя будет большая, потому что мне совсем лучше… Я бы мог опять сесть на лошадку.

– Лошадка от нас ушла, дитя мое, – сказала миссис Уэлдон печально.

– Теперь я буду вашей лошадкой, мистер Джек, – поспешно прибавил Геркулес. – Вы можете надеть на меня седло; увидите, как хорошо я буду скакать! Только не натягивайте поводов, а то я и брыкаться начну…

– Хороший наездник никогда не натягивает поводов, – ответил мальчик с чувством собственного достоинства. – Тебе же я и уздечки не надену, чтобы не сделать тебе больно.

– Не очень жалейте меня, – весело ответил Геркулес. – У меня рот крепкий. Какой хотите ремень зубами перегрызу, – и добродушный гигант щелкнул своими белыми зубами, к большому удовольствию мальчика, забывшего спросить о причине отсутствия своего третьего и главного друга – Динго, все еще не вернувшегося к каравану.

– А где же ферма мистера Гарриса? Скоро ли мы до нее дойдем? – спросил он, оглядываясь кругом. – Я все жду обещанного колибри.

– Подожди еще немного, мой мальчик, – грустно ответила миссис Уэлдон. – Скоро мы дойдем и до фермы…

– Мы дойдем до нее тем скорее, чем скорее выйдем отсюда, – поспешно перебил Дик Сэнд, стараясь избежать дальнейших расспросов ребенка. – В дорогу, друзья мои! Не будем терять драгоценного времени.

Но легко было говорить о дороге: найти же что-либо похожее на нее в лесах Анголы оказывалось очень трудно. До сих пор путники пробирались по тропкам, проторенным дикими зверями, но даже и эти тропки становились чем дальше, тем «мертвее», – таково специальное выражение туземцев для обозначения начинающих зарастать заброшенных тропинок. Молодым неграм поминутно приходилось пускать в ход топоры, чтобы расчистить дорогу между лианами и густо переплетшимися ветвями кустарников. Скоро даже Геркулесу пришлось передать мальчика старой няньке и присоединиться к товарищам для общей работы. Его большой топор сверкал направо и налево, разрубая самые упругие ветви. Чаща так и расступалась перед ним, как перед слоном или носорогом. Но все же для того, чтобы пройти таким образом одну милю, понадобилось не меньше трех часов времени.

К счастью, пройдя эту милю, путники вышли на настоящую дорогу, проложенную единственными инженерами этих лесов – слонами. Целые стада их проходили по одному направлению к водопою, проделав среди леса как бы широкую просеку, вытоптанную их тяжелыми ногами. Здесь земля была изрыта следами громадных ног слонов, среди которых виднелись оттиски и останки различных других животных и даже человека… Но как ужасны были эти последние следы… Повсюду виднелись скелеты мужчин, женщин и детей, скелеты, очищенные клювами хищных птиц, целые стаи которых носились над роковой дорогой, по которой проходили невольничьи караваны. По всей Африке разбегаются подобные страшные дороги, обозначенные белеющими костями человеческих существ. Несчастные жертвы безжалостных негроторговцев гибнут не только от усталости и болезней, но часто, слишком часто убиваются целыми десятками и сотнями. Всякий заболевший или ослабевший, который не мог больше следовать за караваном, немедленно приканчивается первым попавшимся ножом или просто камнем. В случае недостатка съестных припасов целые караваны невольников вырезываются или пристреливаются… если не просто бросаются связанными на съедение хищным зверям…

С ужасом глядел старый Том на белые кости, разбросанные на всем протяжении длинного пути. Со страхом переводил глаза Дик Сэнд с этих останков на миссис Уэлдон, ежеминутно ожидая услышать от нее вопрос: что значит это изобилие человеческих остовов? К счастью, молодая женщина была вся поглощена заботой о своем сыне, задремавшем на руках у верной негритянки, и глаза ее скользили лишь машинально по белеющим костям, быть может, даже не замечая, что они принадлежали человеку, а не какому-либо дикому животному. Гораздо внимательнее разглядывали печальные останки молодые негры, недоумевавшие при виде этого бесконечного кладбища. Но они молчали, не желая делиться своими мыслями, быть может, даже не отдавая себе отчета в том смутном волнении, которое овладевало ими при виде этой зловещей просеки. Молча разгоняли они стаи жадных коршунов-стервятников, с дикими криками разлетавшихся при приближении каравана. Только недоумевающие их взоры переходили с белых скелетов на печально опущенную голову старого Тома или на страдальческое лицо юного капитана, но вопросы замирали на их губах…

Все облегченно вздохнули, когда после полуторачасового пути пришлось покинуть адскую просеку, удалившуюся в сторону от ручья, по течению которого решено было спускаться. Несмотря на необходимость вновь прокладывать дорогу топорами, все обрадовались возможности избавиться от общества ястребов и кондоров, нагло глядевших на проходивших путников и лениво подымавшихся при их приближении, причем они взлетали так низко и медленно, что взмахи их широких крыльев едва не задевали высокой фигуры Геркулеса. Теперь безмолвие девственного леса вновь окружило путников. Перед ними опять потянулись картины природы, не обезображенной жестокостью и корыстолюбием человека.

Скоро лес стал редеть все больше и больше. Громадные деревья попадались только изредка; их заменили сначала развесистые кустарники, а затем целые поля бамбукового тростника, настолько высокого, что даже гигантская фигура Геркулеса вполне скрывалась в их чаще.

Проход каравана выдавали только шелест раздвигаемых стеблей да крики мелких птиц, спугнутых неожиданным появлением людей.

Около трех часов пополудни характер местности еще раз резко изменился. Лес исчез окончательно. Даже бамбуковых порослей не было больше видно. Их заменили красивые узорчатые стебли папоротников, подымавшихся над мягким ковром зеленовато-бурых мхов, которые затягивали, подобно бархатному ковру, почву бесконечной равнины.

Вступив на эту низменность, Дик Сэнд, к счастью, вспомнил описание путешествия Ливингстона, бывшее когда-то любимым чтением его детских лет. Знаменитый путешественник, впервые описывая эту часть Африки, необыкновенно живописно обрисовал и эти моховые болота, почва которых являлась как бы одной сплошной губкой, насыщенной влагой. Идти по ним было крайне затруднительно, так как ноги поминутно погружались в рыхлую землю, словно в мягкое тесто.

– Будьте осторожны, друзья мои, – предупредил Дик своих спутников. – Эти поля лежат ниже уровня местных рек, и вода, насыщающая почву, находится под тонким слоем мха, который не может сдержать человека. Выбирайте место, куда ступаете, или, еще лучше, ступайте туда, где я пойду первым.

Смелый юноша решительно пошел вперед, тщательно пробуя ногой почву, прежде чем сделать новый шаг.

– Странное поле, – проговорил Том, замечая, как вода тотчас же заполняла след, оставленный его ногой. – Земля здесь полна водой, точно после проливного дождя, а между тем мы знаем, что уже больше двух недель не было ни капли дождя…

– Зато будет… и очень скоро, отец. Посмотри наверх, – проговорил Бат, указывая рукой на небо, покрытое тучами, заметно сгущавшимися на горизонте.

– Тем больше должны мы спешить выбраться из этого болота до дождя, который неминуемо превратит его в сплошной пруд, – решительно сказал Дик Сэнд. – Прибавьте шагу, друзья мои. Геркулес, возьмите Джека на руки. Вы, Остин и Бат, станьте по обеим сторонам миссис Уэлдон, чтобы помочь ей в случае нужды. А вы, мистер Бенедикт. Что с вами?.. Что вы делаете, мистер Бенедикт?!.. – внезапно вскричал Дик, видя что длинный корпус ученого как-то странно изогнулся и закачался.

– Я ухожу куда-то в неведомую глубину, – спокойно ответил почтенный энтомолог, до пояса исчезая во внезапно открывшейся под его ногами пропасти.

Геркулес с одной стороны, Актеон – с другой поспешили подхватить его длинные руки, беспомощно поднявшиеся к небу, и извлекли несчастного ученого из липкой и зловонной грязи. Но вслед за его телом из глубины болота поднялась на поверхность целая серия громадных воздушных пузырей, которые, лопаясь, распространяли невыносимый запах гнили и сернистого водорода.

Ливингстону неоднократно пришлось испытывать подобные приключения. Десятки раз погружался он, почти до самой шеи, в липкую грязь этих изменнических болот, из которых он выбирался, полузадушенный зловонием газов, скопляющихся под непроницаемой покрышкой мха и перегноя.

Около полумили пришлось идти путешественникам по этой опасной трясине, становившейся с каждым шагом все более топкой. С величайшей осторожностью надо было ступать каждому в след, оставленный предыдущим, выбирая узкие, поросшие жесткой коричневой травой тропки. К концу пятого часа дорога стала так тяжела, что миссис Уэлдон принуждена была остановиться. Ежеминутно погружаясь в грязь по колени, молодая женщина окончательно выбилась из сил. Геркулес тотчас же добрался до одного из бамбуковых кустов, изредка подымавшихся на этой более чем голой равнине, и, срубив несколько стеблей, сделал из них род носилок, на которые посадили миссис Уэлдон с сыном. Старый Том взялся помогать идти старой негритянке, остальные прибавили шагу, стремясь выбраться из ужасного болота до наступления темноты.

Наконец почва стала тверже. Опасное место осталось позади. Все вздохнули свободно, избавившись от ежеминутной тревоги. Впрочем, еще ясно чувствовалось, что идешь по местности, расположенной ниже уровня реки, вода которой насыщала подпочвенный слой земли.

Жара на открытом пространстве, не защищенном тенью деревьев, стала невыносимой. От солнечного удара путников спасали только облака, густой пеленой закрывшие небо и не пропускавшие солнечных лучей. Очевидно, собиралась гроза. Временами уже слышались отдаленные раскаты грома. Грозы же ужасны в этой части Африки. Они сопровождаются проливными дождями, вернее, целыми низвергающимися с неба потоками, которым не в силах сопротивляться даже вековые деревья. Потоки дождевой воды уносят все, что попадается на пути, превращая сотни миль низменности в глубокие потоки. Дик Сэнд знал это, и его беспокойство возрастало с каждой минутой. Ожидать грозы и дождя на открытом месте – значило идти на верную гибель. Но где же найти убежище посреди низменности, на которой не было видно ни одного возвышения, ни одного дерева?.. Здесь ничто не могло защитить утомленных путников. Они не могли бы даже зарыться в землю, так как на глубине двух метров нашли бы воду. Впрочем, на севере виднелся ряд холмов, которые давали возможность избежать первой опасности наводнения, неминуемо грозившего залить низменность. Несколько деревьев виднелось на этих холмах, обещая убежище от дождя под тенью своих густых ветвей.

– Вперед, друзья мои, вперед!.. Только там, на этих холмах, мы можем считать себя в безопасности! – сказал Дик.

– Не робейте, товарищи! – кричал Геркулес, помогая утомившимся. – Еще одно усилие – и мы можем спокойно отдохнуть…

Все подбодрились и быстро направились к спасительным холмам. Но как ни спешили они, гроза все же обогнала человеческую скорость. Внезапно полная темнота окутала всю местность, несмотря на то что солнце еще не закатилось. Тяжелые тучи как бы опустились на землю, нависая так низко, что лучи дневного светила уже не могли их пронизать. Только ежеминутные молнии прорезывали черные тучи, озаряя землю разноцветными огнями. Земля и небо, деревья и холмы принимали фантастические очертания, освещенные синими, красными и фиолетовыми огнями, струящимися с высоты, скользящими змеевидно между облаками или крутящимися в виде желто-красных шаров чуть не на поверхности земли. Дождя все еще не было, но это не уменьшало грозившей путникам опасности. Они ежеминутно могли сделаться жертвой молнии, являясь самыми высокими предметами посреди бесконечной низменности. Десятки раз молния падала на место, где только что стоял один из путников. Десятки раз громадная фигура Геркулеса казалась окутанной огневым плащом стихийного огня.

Бедный маленький Джек, оглушенный страшными раскатами грома, ослепленный огненными молниями, дрожал, прижавшись к груди негра. Ему очень хотелось плакать и кричать, но он удерживался, чтобы не огорчить бедную маму, и только все сильнее прижимался к своему черному другу.

– Не бойтесь, мистер Джек, – добродушно успокаивал ребенка гигант, – не бойтесь молнии. Я задушу ее, если она подойдет к вам. Вы знаете, ваш друг Геркулес очень силен. Он сильнее всех людей и зверей, не только молнии.

И ребенок несколько успокаивался, веря в фантастическую силу своей громадной добровольной няньки.

С ежеминутно возрастающим беспокойством смотрел Дик Сэнд на черные тучи, все ниже спускавшиеся на горячую землю, из которой навстречу им подымались белые облака. Очевидно, ежеминутно приближался тот ужасный тропический ливень, противиться которому, несомненно, будет не по силам слабой женщине. Как оградить миссис Уэлдон и ее больного сына от опасности быть увлеченной грозными потоками наводнения?

– Что делать? – спросил юноша своего старого черного друга.

– Идти вперед, капитан Сэнд, – ответил старик решительно. – Оставаться здесь все-таки опаснее всего. Через четверть часа вся эта низменность будет под водой.

– Это я и сам знаю. Но где же искать убежища? Дождь застигнет нас раньше, чем мы доберемся до холмов, где деревья могли бы дать хоть немного защиты. Я отдал бы десять лет жизни за самую жалкую хижину, которая могла бы укрыть нас!.. – с отчаянием вскрикнул юноша и внезапно остановился, не договорив своей фразы.

Яркая молния, облившая своим ослепительным светом все окрестности, осветила невдалеке что-то, имеющее вид хижины или шалаша.

– Том, не ошибся ли я? – вскричал Дик, дрожа от волнения. – Вы ничего не видели, Том?

– Видел, капитан Сэнд, что-то похожее на лагерь какого-то племени, – отвечал Том нерешительно.

– И к тому же совсем близко, не дальше четверти мили от нас, – радостно проговорил Дик. – Быть может, мы там найдем убежище!

– Это опасная затея. Как знать, какое племя живет в этом лагере? – возразил старый негр. – Не забудьте, что мы в стране, где есть люди более опасные, чем дикие звери.

Новая вспышка молнии, еще ярче осветившая окрестности, позволила ясно разглядеть около сотни конусов – шалашей или палаток – высотой от четырех до пяти метров, расположенных симметрично в четыре ряда и покрывающих довольно большое пространство. Но около них не видно было ни одного живого существа. Даже у ближайших передних палаток не виднелось ни одного часового. Попрятались ли они от грозы или же лагерь был уже покинут его строителями? В первом случае необходимо было бежать возможно дальше. Все ужасы природы были менее страшны, чем встреча с некоторыми туземными племенами, населяющими Центральную Африку. Во втором же случае, то есть если бы палатки оказались покинутыми, они могли служить нашим путникам защитой от непогоды. Но как убедиться в том, какое предположение справедливо?

– Я пойду на разведку, – решительно заявил Дик. – Вы же останьтесь здесь, Том, и ожидайте моего возвращения.

– По крайней мере, возьмите с собой Геркулеса, – попробовал возразить озабоченный старый друг. – Его сила может быть вам полезна.

– Нет, голубчик. Поверьте, я один проскользну незаметно, а следовательно, и безопасно. Дожидайтесь меня здесь, друзья мои.

Маленькая группа путешественников остановилась по указанию своего молодого капитана, который, осторожно прокрадываясь и припадая к земле при каждой новой вспышке молнии, быстро направился к первым палаткам таинственного лагеря.

– Отчего мы остановились, Том? – спросила миссис Уэлдон, подойдя к месту, где старый негр только что разговаривал с молодым капитаном. Причина их совещания осталась неизвестной спутникам, следовавшим в некотором отдалении.

– Мы заметили какой-то лагерь, и капитан Сэнд отправился на разведку, чтобы решить, можно ли войти в него, ища защиты от дождя, или же надо убегать без оглядки от… разбойников, – отвечал Том, слегка колеблясь, в ожидании более подробных расспросов молодой женщины.

Миссис Уэлдон удовлетворилась этим ответом и молча стала ожидать возвращения юного предводителя каравана.

Через пять-шесть минут фигура юноши, освещенная ярким блеском молнии, показалась вблизи маленькой группы ожидающих.

– Скорее сюда, ко мне! – закричал он громко, веселым голосом.

– Очевидно, лагерь оказался необитаемым, – пояснил Том радость Дика.

– Это вовсе не лагерь, – поправил его юноша, который подбежал, запыхавшись, – и не деревня. Это муравейник.

– Как муравейник? – вскрикнул кузен Бенедикт, мгновенно воодушевляясь.

– Да, муравейник, или, вернее, целая коллекция муравейников, гораздо выше человеческого роста. Я надеюсь, что мы сможем укрыться от непогоды в одном из этих искусственных холмов, выстроенных муравьями.

– Но в таком случае эти муравейники населены знаменитыми воинственными термитами. Только эти гениальные насекомые способны возводить удивительные постройки, которые сделали бы честь любому архитектору, – восторженно проговорил ученый.

– Как бы ни назывались строители этих муравейников, нам безразлично. Мы должны их изгнать и занять их место, – решительно ответил Дик. – Скорее в дорогу, друзья мои. Я чувствую уже первые капли дождя.

– Но ведь хозяева муравейников пожрут нас всех! И будут иметь на это полное право, раз мы ворвемся к ним! – жалобно воскликнул энтомолог.

– Ну, там увидим. Главное – добраться до них раньше начала ливня, – спокойно решил молодой капитан.

Но ученый-энтомолог не унимался.

– Кроме того, – продолжал он рассуждать, – я всегда слышал, что тот вид термитов, который создает искусственные холмы, существует только в Африке.

– В дорогу, в дорогу! – громко крикнул Дик, стараясь заглушить голос ученого, из боязни, чтобы слово «Африка» не достигло до слуха миссис Уэлдон.

Путники быстро последовали за своим предводителем, подгоняемые первыми каплями дождя, глухо барабанившими по сухой почве. Становилось очевидным, что еще несколько минут, и целые потоки зальют окружающую низменность.

К счастью, очень скоро удалось достигнуть одного из конусов, принятых сначала за палатки или шалаши. Оставалось занять это жилище умного насекомого или поместиться в нем вместе с его обитателями, если не удастся изгнать их.

Внизу, у подножия искусственного холмика, сделанного из красноватой глины, твердой как цемент, находилось отверстие шириной в руку, сквозь которую воздух проникал в муравейник. Понятно, в него не мог проникнуть никто, кроме насекомых, создателей этого удивительного жилища. Нож Геркулеса в одну минуту расширил это отверстие настолько, чтобы можно было пролезть туда самому гиганту, не говоря уже о его менее громоздких спутниках. К крайнему удивлению кузена Бенедикта, во все время этой операции не видно было ни одного из тех миллионов термитов, появление которых он ожидал. Очевидно, счастливый случай привел путников к покинутому муравейнику. Пользуясь этим, все они, не колеблясь долго, пролезли в расширенное отверстие. За ними последовал Геркулес, скрывшийся под землей в ту самую минуту, когда дождь полил с такой страшной силой, как будто хотел потушить огонь непрерывно сверкавших молний.

Но путешественникам уже не страшны были разбушевавшиеся силы природы. Счастливый случай доставил им убежище, недоступное ни дождю, ни буре, ни молнии. Никакая хижина, никакая палатка не могла быть крепче и плотнее, чем жилища термитов, которые, по словам знаменитого путешественника Камерона, гораздо более поразительны, если принять во внимание величину их строителей, чем египетские пирамиды, созданные руками человека. Если бы люди создали Эльбрус или Монблан, тогда лишь они сделали бы нечто равное – конечно, пропорционально – созданию крошечных насекомых!

Глава пятая
О муравьях и муравейнике

Пока усталые путники убеждались в безопасности своего убежища, дождь лил с той страшной силой, которая наблюдается только в этих местностях Африки. Тут уже не было речи об отдельных каплях. Вода падала с высоты целыми ручьями, составляя как бы непрерывный каскад на протяжении нескольких миль. Казалось, будто громадное озеро, находящееся где-то наверху, в облаках, внезапно опрокинулось вверх дном, выливая всю массу своих вод гигантским непрерывным потоком, падающим иногда несколько дней подряд. Каким образом могло скопиться такое количество влаги в облаках, такая масса электрической энергии в атмосфере? Эти вопросы еще не разъяснены наукой, но факт ужасных ливней, сопровождаемых страшными грозами и продолжающихся чуть ли не целыми неделями, подтверждается всеми путешествовавшими по Центральной Африке. В такие периоды там наступает нечто, напоминающее времена потопа.

Земля уже не может поглотить воду, которая быстро превращается в озера, пространством в десятки миль, наводняя все низменности настолько глубокой водой, что в ней могли бы свободно маневрировать морские суда.

К счастью, холм, построенный термитами, так же непроницаем для воды, как и жилище бобра. Если бы даже целое море протекло поверх него, то и тогда глиняные стены не пропустили бы ни капли влаги и внутренность его осталась бы совершенно суха.

Убедившись в том, что занятый ими муравейник покинут его природными обитателями, наши путники постарались осмотреться и зажгли спасенный Диком маленький фонарь. При его свете можно было убедиться в том, что конус маленького холма имел внутри около четырех метров высоты. Толщина его стен достигала всюду одной трети метра. Вершина имела форму сахарной головы. В стенах сделаны были специальные комнаты, разделенные коридорами. Подобные муравейники не редкость в Африке, и о них рассказывают многие путешественники. В восемнадцатом веке голландец Смитман мог свободно уместиться на вершине одного из таких конусов вместе с четырьмя спутниками. В стране Лун-де Ливингстон видел муравьиные холмы из красной глины, достигавшие вышины шести и даже семи метров. Лейтенант Камерон не раз принимал скопление подобных муравейников за лагерь враждебных племен, – ошибка, которая была повторена теперь Томом и Диком Сэндом. В стране Ньянгве Камерон видел даже еще более громадные постройки термитов, достигавшие семнадцати метров вышины, – настоящие полукруглые дома, украшенные башенками и конусообразными колоннами, наподобие архитектурных построек человека.

Исследовав материал, из которого был сделан приютивший его спутников муравейник, кузен Бенедикт, не задумываясь, сообщил, что они находятся в жилище воинственных термитов. Если бы стены этого холмика были сделаны из черной земли, то постройка принадлежала бы другому виду термитов, называемому термитами-кусаками… Муравьиные архитекторы награждены не особенно любезными наименованиями, которые могли нравиться разве только завзятому энтомологу вроде кузена Бенедикта.

Центральная часть конуса не могла бы вместить всех путешественников, которые должны были бы сидеть в ней, прижавшись друг к другу, буквально как сельди в бочке. Но, к счастью, внутренность муравейника представляет собой как бы громадный комод с многочисленными ящиками, расположенными один над другим, или, еще лучше, как бы каюту парохода с несколькими рядами коек. В верхних отделениях, где свободно могли лежать и даже стоять люди обыкновенного роста, разместились миссис Уэлдон со старой негритянкой, маленьким Джеком и кузеном Бенедиктом. Средний этаж заняли Остин, Бат и Актеон, а Том, Геркулес и Дик Сэнд остались в самом низу, наблюдая за событиями. Стены всех отделений были покрыты как бы сеткой ячеек, напоминающих сотовый мед. Это были помещения муравьев, к счастью оказавшиеся необитаемыми, благодаря чему внутренность жилища термитов была совершенно чиста и суха.

Пол нижнего этажа начал, однако, сыреть, благодаря воде, вливавшейся в расширенное отверстие входа.

– Друзья мои, пора закрыть это отверстие, – решил Дик, – не то вода зальет нас здесь, как лисиц в норе… Геркулес, отделите часть глины от стен, только осторожнее: надо оставить проход для воздуха, чтобы не задохнуться в конце концов.

– Ну, на одну ночь воздуха хватит, – ответил Том, пока Геркулес осторожно отделял пласты глины от ближайших стен для устройства у входа баррикады, не пропускающей воды.

– Во всяком случае, постараемся хорошенько отдохнуть за эту ночь. Сегодня мы в первый раз за целых двенадцать суток будем спать не под открытым небом, – сказал молодой капитан.

– Неужели мы в пути столько времени? – удивился Геркулес.

– Кто знает, сколько еще нам придется идти, – печально заметил Дик. – К счастью, этот конус так крепко выстроен и так хорошо защищает нас от дождя, что мы можем остаться в нем подольше. Быть может, даже лучше будет оставить здесь миссис Уэлдон и ее маленького сына под охраной двоих из нас, пока остальные разыщут судоходную реку и изготовят плот или пирогу, необходимую для путешествия. Поэтому позаботимся о приведении нашего муравьиного дворца в наилучший вид.

Геркулес ревностно принялся за это дело. Несколькими ударами своего могучего топора он разрушил одну из внутренних перегородок первого этажа, сделанную, по счастью, из менее плотной глины, чем внешние стены. Пол нижнего этажа несколько приподняли, завалив расширенное отверстие, но заботливо сохранив небольшой проход, дававший достаточный приток воздуха во внутренность маленькой пирамиды.

Только покончив с этой работой, Дик Сэнд задумался над неожиданным счастливым отсутствием хозяев оригинального убежища. Присутствие нескольких миллионов термитов, разумеется, должно было сделать его необитаемым. Но отчего они покинули свое жилище? Быть может, ответ на этот вопрос был бы не безынтересен для наших путников? Кузен Бенедикт первый предложил его, пораженный безмолвием муравейника. Он ревностно принялся искать причины, заставившие термитов покинуть свои жилища, и скоро убедился в том, что бегство их, несомненно, должно было случиться лишь очень недавно. Пробравшись из верхнего этажа обратно в нижний, ученый принялся осматривать все углы и закоулки муравейника и скоро открыл главную кладовую термитов, то есть то отделение, где они складывают свои съестные припасы. Это было специальное углубление в стене вблизи помещений для личинок, которые оказались разрушенными топором Геркулеса. В этом магазине кузен Бенедикт нашел большое количество сладких растительных соков, едва успевших отвердеть, частью даже еще находившихся в полужидком состоянии. Это достаточно доказывало, как недавно еще трудолюбивые насекомые принесли сюда свои запасы.

– Очевидно, – решительно воскликнул ученый-энтомолог, рассмотрев эти запасы, – наши хозяева удалились отсюда очень недавно. Что вы на это скажете?

– Я с вами и не спорю, мистер Бенедикт, – смеясь, ответил Дик. – В сущности, нам довольно безразлично, давно или недавно они очистили нам квартиру. Только бы мы могли занять ее спокойно и без сражения с целой армией термитов, решившихся защищать неприкосновенность своего жилища.

– А мне кажется, было бы полезно решить, почему они ушли так внезапно. Не без причины же такие умные насекомые покинули свои прекрасно устроенные помещения, и притом покинули так внезапно и быстро! Ведь они не успели даже унести всех приготовленных запасов. Это доказывает неожиданность их переселения.

– Очень может быть, – согласился Дик Сэнд. – Но что же из этого? Обдуманно или неожиданно было переселение термитов, я думаю, это совершенно безразлично для нас.

– Ошибаетесь, друг Дик, – серьезно заметил ученый. – Я уверен, что термиты удалились по очень серьезной причине. Вероятно, они почему-либо боялись оставаться в своем жилище, из которого предусмотрительно унесли всех личинок и все яички. Очевидно, их прогнало предчувствие какой-либо опасности, может быть, далеко не безразличной и для нас, занявших их квартиру.

– Не предчувствовали ли они просто опасность нашего посещения? – смеясь, заметил Геркулес.

Но ученый только пожал плечами и окинул негодующим взором человека, осмелившегося относиться без должного почтения к такому удивительному насекомому, как термиты. Смерив Геркулеса презрительным взглядом, кузен Бенедикт проговорил, не удостаивая его прямого ответа:

– Напрасно Геркулес воображает, что термиты сочли бы его появление опасностью для себя. Нескольких тысяч этих храбрых воинов было бы достаточно для того, чтобы в какие-нибудь полчаса превратить десять таких господ, как Геркулес, в прекрасно очищенный анатомический препарат.

– Очень может быть, – добродушно согласился черный гигант. – Мертвого льва и вороны съедают, к живому же и вооруженные люди приближаются с осторожностью… Так и я… Попади я живым в муравейник, я бы передавил десятки тысяч ваших храбрых воинов двумя пальцами…

Кузен Бенедикт окончательно обиделся.

– Даже если бы вы передавили и сотни тысяч термитов, – воскликнул он горячо, – то и тогда не спаслись бы от верной смерти! Явились бы миллионы и миллиарды новых солдат и отомстили бы за поруганную честь воинственных термитов. Поверьте мне, если бы вы попали живым в обитаемый муравейник, то через час от вас осталось бы одно воспоминание да голый скелет вроде тех, которые мы встречали на слоновой просеке.

Пока кузен Бенедикт препирался с бедным Геркулесом, окончательно разбитым его доводами, Дик Сэнд обдумывал все слышанное и пришел к тому убеждению, что ученый-энтомолог был прав, интересуясь причиной переселения термитов. Он достаточно хорошо знал нравы насекомых вообще и муравьев в особенности, и если он говорил о предчувствии некоторой опасности, заставившей термитов бросить свое жилище, то смело можно было поверить в справедливость этого уверения. А раз умные насекомые находили опасным дальнейшее пребывание в своем муравейнике, то, по всей вероятности, он не мог быть безопасным убежищем и для людей, занявших его так неожиданно.

Однако покинуть это убежище в настоящую минуту было бы настоящим безумием, а потому Дик и отложил до завтра решение вопроса о том, надо ли удалиться из муравейника при первой возможности, то есть как только погода допустит безопасное продолжение пути. Успокоившись на этом, молодой предводитель напомнил кузену Бенедикту о необходимости подкрепиться пищей.

– Дорогой мистер Бенедикт, – сказал он, улыбаясь, – по счастью, мы были предусмотрительнее термитов и не забыли захватить остатки наших съестных припасов. Не будем же терять времени. Закусим немножко и ляжем отдыхать. Завтра, будем надеяться, гроза и ливень прекратятся или хоть уменьшатся, – тогда мы обсудим положение и решим, что делать.

В одну минуту мешок с съестными припасами оказался развернутым. Незатейливый ужин, состоящий только из сухарей да из последней жестянки мясных консервов, разложили на зеленых листьях, предусмотрительно сорванных юным Актеоном, исполнявшим должность главного повара или буфетчика, и все принялись за ужин. Опасность положения не уменьшила аппетита молодых людей, сильных и мужественных. Усталость и ходьба увеличили его. Одна только миссис Уэлдон принуждена была заставить себя проглотить что-либо, чтобы поддержать необходимые силы. Зато маленький больной сам попросил кушать, очевидно чувствуя себя лучше. Это еще больше усилило радостное настроение негров, довольных найденным убежищем, в котором можно было безопасно отдохнуть и выспаться, не считая часов и не ожидая ежеминутно появления какого-нибудь врага.

Странным образом одна миссис Уэлдон, по-видимому, не разделяла общего удовольствия при виде аппетита, возвращающегося к ее больному сыну. Дику показалось даже, что храбрая и выносливая молодая женщина была как-то особенно грустна и задумчива сегодня вечером. Уж не чувствовала ли она себя нездоровой? Но на его заботливые вопросы она отвечала уверением, что чувствует себя прекрасно. Откуда же эта грусть, соединенная с какой-то особенной угнетенностью, которая мешала ей улыбаться, слушая наивные шутки Геркулеса и веселый смех своего ребенка?.. Дик тщетно ломал себе голову, отыскивая причину печали миссис Уэлдон. Наконец он решил, что молодая женщина просто-напросто утомлена непосильными переходами последнего дня и естественным беспокойством о дальнейшем будущем, заботы о котором отошли было на последний план во время опасных приступов болезни ее маленького сына.

Оживленнее всех был кузен Бенедикт, ужинавший с аппетитом, серьезно угрожавшим остаткам запасов, качество которых было ему, в сущности, безразлично. Его радовала возможность прочесть лекцию о термитах – и при какой обстановке! – в муравейнике, выстроенном этими интересными насекомыми. О, если бы он мог отыскать хоть одного представителя этих «гениальных насекомых», как восторженно называл ученый-энтомолог «своих домохозяев» – термитов. С каким почтением приколол бы он каждого термита к пробковой стенке своей непромокаемой коробки! Но, увы, все поиски ученого оказались тщетны. Сколько ни старался он шарить во всех закоулках муравейника, нигде не оказалось ни малейшего признака взрослого термита, ни даже яичка или личинки, – ничего, что могло бы послужить драгоценным воспоминанием об ужине в муравейнике.

Не заботясь о том, слушает ли его кто-нибудь, ученый-энтомолог принялся за нескончаемые перечисления латинских названий семейств, видов и подвидов муравьиной породы.

– Эти гениальные насекомые – я сознательно употребляю это выражение, милостивые государыни и государи, – говорил кузен Бенедикт восторженным тоном, – принадлежат к отделу перепончатокрылых и подотделу жалоносных. Ножки их коленчаты, глазки сложные или фасеточные, верхние челюсти сильно развиты, остальные же части рта, в том числе язычок, развиты очень слабо. Крылья имеются не всегда. Они гораздо длиннее брюшка и отличаются слабой жилковатостью. Брюшко соединено с грудью тонким стебельком из одного или двух члеников; лапки пятичлениковые. Науке известны не менее 1250 видов муравьев, которые делятся на несколько семейств, или отделов. Но нас в настоящую минуту должны интересовать специально и исключительно те, жилище которых дало нам убежище, а именно – термиты, и особенно термиты воинственные.

Дик Сэнд начал внимательно прислушиваться к словам ученого, беспокоясь, как бы ему опять не пришло в голову естественное соображение о том, что эта порода живет исключительно в Африке. С волнением ежеминутно ожидая подобного восклицания, юноша пытался было пресечь поток красноречия кузена Бенедикта, но остановить ученого-энтомолога, когда он начинал говорить о своих любимых насекомых, было так же невозможно, как остановить ливень, потоки которого глухо звучали о толстые стены муравейника. Бедному Дику пришлось покориться. Он слушал молча, готовый каждую минуту предотвратить неудобный вопрос или восклицание, которое могло бы открыть миссис Уэлдон печальную истину об их местонахождении – истину, которую самоотверженный мальчик все еще надеялся скрыть от молодой женщины, если не до конца, то хотя бы до возвращения каравана к берегам океана.

Тем временем кузен Бенедикт продолжал поучать:

– Термиты принадлежат к отряду прямокрылых. Группа их крайне многочисленна. У этого вида голова большая и свободная, усики четковидные, имеющие от 13 до 23 члеников, глазки круглые, крылья большие, прозрачные, легко отпадающие. Их четыре, одинаковой длины и покрытых волосами. Ноги короткие, голени четырехчлениковые. Термиты носят различные названия, как то: белые термиты, кусаки, кровавые, желтогрудые.

– А как называются наши домохозяева? – перебил Геркулес ученое перечисление, от которого начала кружиться его курчавая голова.

– Это, несомненно, термиты воинствующие, или термиты-воины, – отвечал ученый-энтомолог таким тоном, каким ученый-историк произнес бы имя римлян или спартанцев. – Об этих удивительных насекомых я мог бы рассказывать вам целые сутки. Их муравейник является целой монархией, с царской четой во главе, с грозной армией, составленной из солдат, рост которых вдвое превышает рост обыкновенных, или рабочих, термитов. Рабочие добывают пищу и ухаживают за молодым поколением, то есть яйцами или личинками различных возрастов, воины, или солдаты, защищают муравейник от врагов или же сами совершают набеги на соседние государства, ища добычи и пленников. Они также помогают при постройке, так как в их голове, с сильно развитыми челюстями, являющимися серьезным орудием защиты, находятся особенные железы, выделяющие жидкость, которая служит цементом. Плотность этого цемента мы имеем удовольствие констатировать на собственном опыте. Царская чета живет в особом помещении, почти не выходя из него. Царица-матка едва способна передвигаться, так как ее брюшко достигает неимоверного развития, приспособляясь к необходимости класть громадное количество яиц, доходящее ежедневно до шестидесяти тысяч. Их затем разносят по всему муравейнику рабочие термиты. Из яиц выползают личинки, линяющие не меньше четырех раз, прежде чем достигнуть полной зрелости. До первой линьки все личинки одинаковы. Различие классов начинает сказываться только последовательно, под влиянием различного способа ухода или питания, но это еще не вполне выяснено. До полного развития, то есть до получения крыльев, допускаются лишь немногие экземпляры самцов и самок, необходимые для замены царской четы, на случай ее смерти или для выделения нового муравейника. Все остальные личинки превращаются в рабочих, солдат или нимф – полуразвитых крылатых термитов, смотря по степени необходимости их для государства, то есть муравейника.

– Любопытно… – задумчиво проговорил старый Том. – У них, очевидно, нет ни социального вопроса, ни влияния капитала, делающего рабами свободных людей.

– Зато у них есть рабы, – быстро подхватил ученый-энтомолог. – В каждом муравейнике живет масса других насекомых, за которыми рабочие ухаживают, как за домашними животными. Таких насекомых, эксплуатируемых муравьями, насчитывается несколько сот видов. Они принадлежат к различным семействам и являются рабами или скотом муравьев.

– Удивительно! – воскликнул пораженный Геркулес. – Вот никогда бы не подумал, что простой муравей может…

Кузен Бенедикт даже подскочил от негодования, не давая договорить Геркулесу.

– Как можете вы говорить так непочтительно о насекомых, гений которых способен устыдить самого умного человека! – сердито крикнул он на негра. – Да знаете ли вы, что термиты лучшие строители, чем все наши архитекторы и инженеры! Знаете ли вы, что они не только имеют стада домашнего скота, составленного из жуков и пауков, которых они кормят тлей и защищают рабочими солдатами, но и целые плантации мельчайших растений, которые термиты эксплуатируют совершенно так же правильно, как люди свои посевы или плантации? Может быть, даже они сами сеют эти нужные растения. От созданий, способных выстроить холм, в котором мы находимся, можно всего ожидать. Ведут же они между собой ожесточенные войны, со сражениями, пленными и ранеными, о которых рассказывает Ливингстон! Они даже делают завоевания и разговаривают между собой при помощи прикосновения лапок и усиков.

– Пожалуй, даже книги пишут, – буркнул Геркулес, которому начала надоедать лекция профессора, мешавшая ему заснуть.

Но ученый не обратил внимания на непочтительное замечание гиганта, благодаря тому, что маленький Джек закричал в эту минуту:

– Дядя Бенедикт, я еще не сплю и слышу, что ты говоришь. Какие умные эти термиты! Отчего ты мне раньше не показал таких интересных насекомых!

– Да потому, что их нет в Америке, – наивно ответил энтомолог.

– То есть в Северной Америке, – поспешил прибавить Дик Сэнд. – Зато теперь ты можешь полюбоваться их постройкой, Джек.

– Пожалуй, даже полакомиться ими, – прибавил ученый. – Некоторые виды термитов считаются большим лакомством. Доктор Ливингстон, специально изучивший интересных насекомых во время своего путешествия по Африке, рассказывает, что многие племена считают поджаренных термитов самой вкусной пищей.

– Фи, какая гадость! – крикнул Джек. – Вот уж никогда бы не стал есть ничего подобного.

– И я тоже, – согласился ученый, – уж из одного уважения к гениальности насекомых. Но все же, повторяю, негры в Африке едят термитов с большим удовольствием. И Геркулес, может быть, захочет попробовать, правду ли утверждают его черные родственники о прекрасном качестве этой пищи.

– Да ведь мы здесь не в Африке, мистер Бенедикт, – смеясь, заметил гигант, не без некоторого усилия раскрывая слипающиеся глаза.

– Да, конечно, – спокойно ответил ученый, – и это тем приятнее для меня, что дает мне возможность исправить важную ошибку ученых. Представьте себе, что до сих пор термитов считали специально жителями Африки. Такова точность рассказов путешественников. Я никогда не доверял их описаниям и теперь убедился в правильности моего недоверия. Все решительно ученые утверждают, что муха цеце живет исключительно в Центральной Африке, а я нашел ее здесь, в Южной Америке. То же самое повторилось и относительно воинственных термитов. Воображаю, какую сенсацию произведет мое сообщение об их присутствии в Боливии! Уж из-за этого одного стоило предпринять путешествие в Южную Америку, и я не жалею о длинной прогулке по этому бесконечному лесу. Она дала мне возможность обессмертить мое имя двумя удивительными открытиями и подвинуть вперед науку!

Дик Сэнд вздохнул свободнее. Очевидно, почтенному ученому даже и в голову не приходила мысль о возможности ужасной ошибки, забросившей его на настоящую родину термитов и цеце…

Итак, Дик Сэнд с Томом все еще одни знали печальную истину, все еще могли скрывать ее, избавляя спутников от страха и беспокойства, которые неминуемо овладели бы ими, как только они узнали бы ужасную истину.

Было девять часов вечера. Кузен Бенедикт говорил так долго, что все его слушатели заснули один за другим. В конце концов ученый заметил отсутствие возражений и вопросов. Всего больше досаждал ему богатырский храп Геркулеса, мешавший говорить. Тяжело вздохнув, энтомолог закончил свою длинную лекцию и, поднявшись в верхний этаж, где находилась назначенная ему комната, растянулся на мягкой глине своей оригинальной койки и заснул спокойным и безмятежным сном довольного и счастливого человека.

Глубокое молчание воцарилось в муравейнике, приютившем неожиданных посетителей. Только потоки дождя продолжали барабанить по его непроницаемым глиняным стенам, но глухой и равномерный шум ливня не мог потревожить крепкого сна усталых путников.

Не спал только юноша, ставший по воле судеб главой и хранителем своих спутников. С беспокойством прислушивался он к однообразному звуку падающей воды. Равномерность этого звука не предвещала близкого окончания непогоды, откладывая возможность освобождения и продолжения путешествия на неопределенное время. Мысль о необходимости пробыть два, а то и три дня в муравейнике сильно тревожила его. Он знал, что съестных припасов оставалось уже очень немного, не больше, чем на одни сутки, а свеча в фонарике была последней. Как ни береги ее, но она все же не могла гореть больше одного дня. Каково же будет сидеть без огня в этом темном подземелье?

Юноша тяжело вздохнул. Ему припомнилось все случившееся после катастрофы, сделавшей его, неподготовленного, пятнадцатилетнего мальчика, капитаном судна… Зачем он не послушался инстинкта, подсказывавшего ему недоверие к Негоро!.. Дик Сэнд вспомнил ту минуту, когда его рука взялась за револьвер в ответ на дерзость таинственного португальца. Зачем он удержался от выстрела, который спас бы их всех от тысячи опасностей? Тело убитого повара бросили бы за борт, и никто бы не осудил молодого капитана за его энергичный поступок. А сколько несчастий с судном и его пассажирами было бы предотвращено… «Пилигрим» не пошел бы по ложному пути и не разбился бы у негостеприимных берегов Анголы.

Молодой капитан глубоко вздохнул, обдумывая опасности, ожидавшие миссис Уэлдон и ее сына. Опять возник в его мозгу вопрос: с какой целью заманил их соучастник адского португальца в глубь ужасного леса? Какой умысел мог им руководить? Тщетно силился Дик разгадать эту загадку. Тщетно пробовал решить другую: почему Негоро и Гаррис не боялись встречи с дикими племенами, несомненно населяющими этот бесконечный лес, в котором блуждали наши путешественники? И какая участь ожидала их при встрече с одним из таких племен – встрече, не только возможной, но даже почти неизбежной.

Дик Сэнд много читал и имел понятие о нравах диких племен Центральной Африки. Поэтому его сердце болезненно сжималось при мысли о том, что миссис Уэлдон могла попасть в руки одного из кровожадных черных царьков, о которых рассказывал Ливингстон и другие путешественники. При воспоминании об этих рассказах тяжелый вздох вырвался из груди Дика.

– Какое счастье, – прошептал он тихо, – что никто не подозревает всех опасностей, окружающих нас. Как измучилась бы бедная миссис Уэлдон, если бы она догадывалась о том, что известно только нам со стариком Томом, если бы она подозревала, что мы находимся не в Боливии, а в Центральной Африке!

Вдруг Дик Сэнд приподнялся, как ужаленный. Он почувствовал в темноте, что маленькая женская рука дотронулась до его лица, и услыхал знакомый голос миссис Уэлдон, тихо шепчущей ему на ухо:

– Я все знаю, милый Дик, но не беспокойся за меня… Я не отчаиваюсь…

Глава шестая
В водолазном колоколе

Вслед за неожиданным взрывом отчаяния в сердце решительного юноши быстро наступила реакция. Мог ли он отчаиваться, когда женщина и мать сохраняла надежду и спокойную решимость перенести все ожидающие ее испытания?

Когда миссис Уэлдон вернулась в верхнюю часть муравейника после получасового разговора с Диком Сэндом, молодой начальник каравана уже успокоился настолько, что мог вновь сосредоточить все свое внимание на угрожавших его спутникам опасностях.

Теперь он с нетерпением ожидал возвращения дневного света, который позволил бы ему вылезти из муравейника и разыскать судоходную реку, с помощью которой путникам удалось бы сравнительно безопасно достигнуть берегов океана.

Но удастся ли отыскать ее, не столкнувшись предварительно с негритянскими племенами, которые, быть может, идут по их следам, исполняя поручение изменника Гарриса и его достойного друга, португальца Негоро?..

– Во всяком случае, надо попытаться достигнуть берега реки! – решительно сказал себе Дик. – Может быть, даже лучше, что миссис Уэлдон знает теперь, где мы находимся. Она скорее послушает моего совета остаться в этом безопасном убежище, пока мы будем разыскивать дорогу…

К несчастью, ночью, а тем более при продолжавшемся ливне и грозе, ничего нельзя было предпринять. Дик Сэнд внимательно прислушался к звуку ливня и заметил, что звук этот стал менее резок и превратился в какой-то плеск. Очевидно, дождь падал уже не на твердую почву, как было до сих пор, а на воду, скопившуюся вокруг муравейника.

Это обстоятельство не на шутку обеспокоило его. Не могла ли размокшая глина, которую Геркулес разложил на полу нижнего этажа, сдвинуться с места и совершенно заполнить узкий коридор, оставленный у самой земли для притока воздуха? В таком случае дыхание нескольких человек скоро испортило бы воздух в муравейнике, и приютившимся в нем людям пришлось бы очень плохо.

Юноша немедленно спустился вниз. Не желая зажигать фонарик, он ощупью убедился в том, что вновь насыпанная глина все еще суха и что отверстие в более чем метровой стене искусственного холма совершенно свободно и обеспечивает достаточный приток свежего воздуха. Сквозь эту дыру в метр с лишним длины до Дика долетели более ясные звуки дождя, с плеском падающего в воду у подножия муравейника, и даже слабые отблески ежеминутных молний. Очевидно, здесь еще не было непосредственной опасности.

Убедившись в этом, Дик Сэнд решился заснуть часа на два, чтобы подкрепиться после страшного напряжения последних суток и запастись силами, необходимыми ему для завтрашнего дня. Однако, предосторожности ради, он не поднялся до второго этажа, где спали молодые негры, а остался внизу, на полу, возле входного отверстия, где скоро и заснул, положив руку на приклад прислоненного к стенке ружья.

Внезапное ощущение холода и сырости разбудило его от глубокого сна.

Дик Сэнд не знал, сколько времени он спал, но чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Вскочив на ноги, он очутился по колени в воде, подымавшейся настолько быстро, что он едва успел добраться до второго этажа, где ночевали Геркулес и его черные товарищи. Настигавшая его вода, впрочем, остановилась, не дойдя до этого этажа.

– Что такое? Что случилось? – спросил, просыпаясь, старый Том, которого Дик в темноте задел своим ружьем.

– И сам еще не знаю, голубчик, – шепотом ответил юноша. – Вода проникла в муравейник, но, кажется, она уже остановилась и не подымается больше.

Проснувшийся Геркулес немедленно зажег фонарик и при свете его наклонился над наполнявшей нижнюю часть муравейника водой.

– Вода остановилась, капитан Сэнд, – произнес он своим зычным шепотом, тотчас же разбудившим миссис Уэлдон. – Можете быть спокойны. Здесь, наверху, нет опасности.

– Что случилось, Дик? – спросила молодая женщина сверху.

– Ничего особенного, миссис Уэлдон. Вода протекла в муравейник через нижнюю щель. Но она не подымается выше первого этажа, так что ни для вас с Джеком, ни для мистера Бенедикта нет ни малейшей опасности. Спите спокойно, – ответил Дик, укоризненно покачивая головой по адресу Геркулеса, неосторожно разбудившего чутко спавшую молодую женщину.

– Что же нам теперь делать, капитан Сэнд? – спросил Том. – Ведь вода не пропустит к нам воздуха…

– Очевидно, Том… этого-то я и боюсь.

– Да откуда же взялась эта вода? – опять спросила миссис Уэлдон сверху, в то время как почтенный энтомолог продолжал крепко спать под топот негров в нижнем этаже.

– Вероятно, поблизости где-нибудь протекает река, – ответил Дик, – которая от дождя вышла из берегов и затопила окрестности муравейника.

– Вот и объяснение предчувствия термитов, о котором говорил мистер Бенедикт. Теперь мы понимаем, почему они убрались из своего дома, – заметил Геркулес.

– К сожалению, мы не можем сделать того же, – прибавил Бат. – Как бы нам не пришлось плохо без воздуха, – шепотом обратился он к Дику.

– Да кто же мешает нам пробить стенку выше уровня воды, – заметил старый Том умышленно громко, желая успокоить миссис Уэлдон. – Право, не стоит беспокоиться о таком маленьком приключении – оно не имеет никакого значения. Спите спокойно, миссис Уэлдон.

Дик Сэнд не возражал Тому, пока молодая женщина, наклонясь сверху, прислушивалась к их разговору. Но как только она вновь улеглась возле своего спящего сына, он тихо прошептал:

– Пробить стенку, конечно, возможно, но решиться на это не так просто, как вы думаете, Том. Вода покуда не подымается, это правда, но мы не знаем, почему она остановилась. Быть может, ее уровень одинаков внутри и снаружи; но гораздо вероятнее, что с нашим муравейником случилось то же, что случается с каждым водолазным колоколом. Вода, вливаясь в него, сжала находящийся под сводами воздух, который и не позволяет ей подыматься выше известного предела. Но если мы откроем этому воздуху выход, то вода может внезапно хлынуть к нам и, пожалуй, залить муравейник до самого верха.

– Как же нам быть? – растерянно спросил Геркулес.

– Надо обдумать, прежде чем решаться на что-либо, – ответил Дик. – Поспешность может нас всех погубить… Да особенно спешить и нечего. Покуда мы в безопасности в нашем воздушном колоколе.

– Только воздуха нам не накачивают сверху, – пробормотал Том. – И я боюсь, как бы он скоро не стал слишком тяжел для миссис Уэлдон и Джека. Ведь нас здесь девять человек, капитан Дик.

Действительно, положение было опасное. Вопрос шел о жизни и смерти. Проделать отверстие было нетрудно, но кто мог поручиться за то, что вместо воздуха в него не хлынет вода? Кто мог знать, не находится ли уже все селение термитов под водой? Наводнение, очевидно, приняло громадные размеры не только благодаря дождю. Дик был уверен в том, что вблизи должна была находиться какая-нибудь река, выступившая из берегов и затопившая всю низменность.

– Тем лучше! – воскликнул никогда не унывающий Геркулес. – Раз река разлилась – значит, она существует и находится недалеко. Это очень упрощает нашу задачу.

Колебаться и рассуждать долго было нельзя. Надо было немедленно принять меры к спасению запертых в муравейнике.

– Вода начинает подниматься, капитан Дик, – внезапно прошептал Том, стоявший с фонарем в руке, наблюдая за наводнением в нижнем этаже. – Правда, она подымается очень медленно, но все же заметно… Надо на что-нибудь решиться…

– Капитан Дик, – решительно заметил Бат, – позвольте мне нырнуть и пролезть в отверстие, оставленное для воздуха. Я вынырну наружу и узнаю, как высоко поднялась вода вокруг муравейника. Другого средства помочь горю я не вижу.

– Пожалуй, вы и правы, Бат, но… предоставьте мне сделать этот опыт. Я тоньше вас, и мне легче будет проскользнуть в узкое отверстие, – сказал Дик, прыгая в воду, доходившую ему до горла.

Но старый Том решительно удержал руку юноши.

– Капитан Дик, предоставьте Бату исполнить его обязанность. Не забудьте, что ваша жизнь необходима для всех нас… Иди, сын мой. Заплати долг благодарности своим спасителям, – торжественно проговорил старый негр.

– Я согласен, – отвечал растроганный Дик. – Вы правы, Том. Каждый из нас имеет право жертвовать собой для общего блага. Идите, Бат. Постарайтесь проскользнуть наружу. Вы хорошо плаваете. Вам должно удаться вынырнуть наружу. О возвращении сюда не думайте – оно не нужно. Если верхушка холма свободна от воды, взберитесь на нее и постучите посильнее. Мы услышим ваш стук и по звуку поймем, до какой высоты подымается вода снаружи.

Молодой негр решительно прыгнул в воду, которая за несколько минут разговора успела подняться до высоты человеческого роста. Гибкое тело молодого человека исчезло в темной влаге, и только волнение воды указывало место у стенки, где он отыскивал руками ведущее наружу подводное отверстие.

Это была далеко не легкая задача. Надо было не только найти под водой узкое отверстие, но еще и пролезть сквозь него на протяжении более метра и затем вынырнуть с другой стороны, из неизвестной глубины. С понятным волнением следили товарищи Бата за смелым предприятием, ожидая решения добровольно принятой им задачи.

Прошла бесконечная минута… другая… Волнение смотрящих на воду усилилось. Внезапно темная вода заколебалась, и голова Бата показалась на ее поверхности. С трудом переводя дыхание, он схватил сильную руку Геркулеса, мгновенно протянутую на помощь изнемогавшему товарищу.

– Прохода нет, – прошептал Бат, глубоко вздыхая. – Я искал, пока мог, и убедился, что проход совершенно закрыт. Вода размыла свежую глину и заполнила весь коридор. Быть может, это-то и удерживает воду на одной высоте.

– Нет, вода уже подымается, – ответил Том. – Я даже боюсь, как бы она не смыла наш муравейник. Если наводнение усилится, то усилится и напор воды.

– Этого нам нечего бояться, – ответил Дик Сэнд. – Эти муравейники так же прочны, как и хижины бобров. Никакое наводнение не сможет оторвать их от земли. Но… это плохое утешение для нас, друзья мои. Если весь холмик находится под водой, то мы неминуемо должны погибнуть от недостатка воздуха.

– Позвольте, капитан! – решительно воскликнул Геркулес. – Мы можем испробовать еще одно средство. Я сразу проломаю стенку настолько, чтобы мы могли вылезть наружу. Авось нам удастся сделать это раньше, чем хлынувшая вода задушит нас. К счастью, мы все умеем плавать, а за миссис Уэлдон и Джека я отвечаю.

С этими словами верный негр схватился за свой громадный топор, приготовляясь исполнить отчаянный план, который имел некоторый, хотя и слабый, шанс на успех.

Но Дик Сэнд остановил его. Ему пришел в голову лучший способ узнать, свободна ли верхушка холма. Он решился проделать отверстие над уровнем внутренней поверхности воды длинным шомполом ружья, который мог легко служить буравчиком. Как ни узко должно было быть это отверстие, его было достаточно для того, чтобы воздух мог пробраться наружу, и тем легче можно было его вновь заделать горстью мокрой глины.

После минутного колебания решено было испробовать это средство. Но надо было прибегнуть к нему, не теряя времени. Вода уже поднялась до второго этажа, и, за исключением миссис Уэлдон и все еще спавшего ученого, все стояли по пояс в воде.

Старый Том высоко поднял фонарик, а Дик принялся энергично сверлить стену. К счастью, работа шла быстро, и через десять минут шомпол не встретил больше препятствий. Это доказывало, что стенка просверлена. Когда Дик выдернул шомпол, у Геркулеса была наготове горсть глины. Послышалось характерное булькание воздуха, проходящего сквозь воду. Очевидно, отверстие было под водой. Геркулес быстро положил на маленькую дырку слой глины. Первый опыт не удался. Пришлось делать второй, и для этого уже перебраться в верхний этаж, разбудив почтенного ученого, который с недоумением справился, почему его беспокоят среди ночи.

– Вода залила муравейник, и мы боимся, чтобы он весь не оказался под водой, – коротко пояснил Геркулес.

Ученый-энтомолог радостно вскрикнул, к крайнему удивлению своих спутников, понимавших страшную опасность своего положения. Но кузен Бенедикт забыл о нем, радуясь случаю доказать высокий разум своих любимых насекомых. Он быстро принялся объяснять все преимущество их инстинкта над хваленым человеческим рассудком.

– Видите, друзья мои, термиты предчувствовали наступление наводнения и вовремя ушли из западни, куда мы неосторожно попали, – закончил он свою речь, которую, впрочем, никто не слушал, так как все были поглощены наблюдением над действиями Дика Сэнда.

А вода все подымалась… Очевидно, наводнение увеличивалось, усиливая давление воды извне. Когда Дик принялся сверлить второе отверстие в потолке среднего этажа, вода уже наполняла этот этаж так, что все, кроме лиц, занимавших самую верхнюю комнату, стояли в воде по пояс.

– Готово! – воскликнул Дик, вторично вытаскивая шомпол из глиняной стены. Опять послышался характерный звук воздуха, выходящего пузырями сквозь воду. Геркулес заклеил маленькую дырку.

Всем пришлось перебраться в верхний этаж муравейника, где, таким образом, собралось девять человек на пространстве, недостаточном и для меньшей половины этого числа. К тому же вода уже поднялась до этого последнего убежища, так что миссис Уэлдон должна была взять маленького Джека на руки, чтобы он не промочил свои больные ножки. Том с беспокойством наблюдал за свечой, свет которой видимо начинал слабеть. Очевидно, воздух уже портился. Опасность задохнуться приближалась со страшной быстротой.

Но Дик Сэнд все еще не терял мужества и хладнокровия.

– Друзья мои, – спокойно и решительно обратился он к своим спутникам, – у нас остается только одна надежда. Быть может, вершина холма еще не покрыта водой. Дорогая миссис Уэлдон, я должен сделать последний опыт. Правда, при неудаче нам грозит смерть, но она грозит нам во всяком случае.

– Делайте, что хотите, Дик. Я верю вам и надеюсь на лучший исход, – твердо ответила храбрая женщина.

С лихорадочной быстротой принялся Дик сверлить отверстие в самом высоком месте свода, для чего ему пришлось стать на плечи Геркулеса. Воздух становился все тяжелее. Свечка едва горела и наконец потухла. У всех кружилась голова. Еще две-три минуты, и все было бы кончено. Но вот конец шомпола проскользнул сквозь пробуравленную стенку. Дик вытащил его отчаянным движением. О, счастье! Знакомого ужасного бульканья не было. В узкую щель проникала тонкая струйка свежего воздуха, оживляя истомленную грудь заключенных людей. Верхушка холма не находилась под водой. С радостным криком «ура!» Геркулес поднял свой топор. Раз… другой… третий… В одну минуту в потолке муравейника оказалась брешь, достаточная для притока свежего воздуха. Полузадохнувшиеся обитатели его с жадностью вдыхали хлынувшую внутрь живительную струю кислорода.

Геркулес продолжал работать топором, увеличивая отверстие в куполе, сквозь которое надо было вылезти всем заключенным в муравейнике. Затем уже можно было сообразить, каким образом спастись от наводнения, если оно распространилось на все окрестности. Во всяком случае, на незатопленной верхушке муравейника можно было досидеть до рассвета и тем временем изыскать способы добраться до первого незатопленного холма с помощью ли какого-нибудь плавающего дерева или же просто вплавь, пробираясь от одного муравейника до другого, благо вершины их, очевидно, также не были покрыты водой.

Дик Сэнд первый попробовал выкарабкаться наружу при помощи широких плеч Геркулеса. Став на голову молодого гиганта, он ухватился руками за стенку бреши, усилием мускулов поднялся и вылез наружу, на незатопленную часть муравейника.

Но в эту минуту случилось нечто ужасное. Не успел Дик высунуть голову из бреши, как в воздухе послышался характерный свист стрел, и целый град этих смертоносных тростинок с железными наконечниками посыпался на муравейник. Несмотря на видимую опасность своего положения, смелый юноша успел окинуть взором окрестности на расстоянии двух или трех тысяч шагов и увидеть, что вся низменность превратилась в одно сплошное озеро. На нем возвышался только незатопленный холмик, на вершине которого виднелись развесистые деревья и огни какого-то большого лагеря, а гораздо ближе, шагах в двухстах, приближалась целая флотилия больших плоскодонных лодок.

Быстро соскользнув вниз, Дик Сэнд в двух словах передал своим спутникам об угрожавшей им новой опасности. В одну минуту Геркулес, Остин и Бат схватили свои ружья и поднялись на верхушку муравейника, готовые защищаться.

Недолго думая, выстрелили они в первую лодку, наполненную двумя десятками вооруженных негров. Раздался яростный крик раненых. Двое гребцов выронили свои весла, и неуправляемая лодка беспомощно завертелась.

Но из-за нее проскочила вперед другая, за ней третья и четвертая. В каждой из них сидело по двадцать и больше вооруженных туземцев.

Что же могли сделать четыре человека, даже имеющие ружья, против сотни врагов?

Через десять минут муравейник был окружен лодками. Масса неприятеля потоком ринулась в его глубину и, осилив защитников миссис Уэлдон, грубо вытащила их наверх.

Затем пленники были разделены и посажены в различные лодки, очевидно по заранее сделанному распоряжению.

Ни словом не успели обменяться несчастные, увлекаемые грубыми руками негров. Миссис Уэлдон, ее сын и кузен Бенедикт были увезены первыми. Отчаянная попытка Дика и его товарищей защитить их не привела ни к чему. На каждого из защитников несчастной женщины набросилось по двадцать человек, лишив их возможности сделать какое бы то ни было движение.

Отбиваясь, они ранили или убили несколько вооруженных туземцев и, конечно, поплатились бы жизнью за свое сопротивление, если бы заранее не было отдано строжайшее приказание взять их живьем.

Втиснутые силой во вторую лодку, несчастные видели, как исчезла лодка, увозящая миссис Уэлдон по направлению к лагерю на холме.

С отчаянием в душе прощался Дик Сэнд со своими товарищами по скитаниям. В эту минуту лодка, в которой его везли, подъехала к суше. Пользуясь минутным замешательством, когда часть вооруженных туземцев выскочила из лодки в воду, чтобы привязать ее к дереву, Геркулес внезапно вскочил, отчаянным напряжением отбросил державших его негров, одним прыжком перескочил через головы оставшихся сидеть гребцов и очутился на берегу, среди ближайших кустарников леса.

Несколько туземцев кинулись за ним с дикими криками, размахивая оружием. Но молодой гигант успел схватить одно из брошенных ружей. Употребляя его как палицу, он раскроил головы первым двум преследователям и скрылся в чаще леса в ту самую минуту, когда его спутников, не исключая и Дика Сэнда, связывали веревками, как невольников.

Глава седьмая
У торговцев невольниками

Предположение, сделанное Диком внутри муравейника, оказалось правильным. Действительно, не только ливень превратил громадную низменность в одно сплошное болото, но, главным образом, разлив Кванзы, той самой судоходной реки, достичь которой надеялся молодой предводитель и которая протекала на расстоянии всего одной мили от долины муравейника. Ручеек, вдоль которого подвигались путники, несомненно, привел бы их к тенистым берегам Кванзы, где нетрудно было бы сделать плот и пустить его вниз по течению. Тогда они были бы спасены. Плот мог бы легко и безопасно достигнуть тех поселений, до которых уже и тогда ходили маленькие европейские пароходы. Но злая случайность испортила план умного и храброго юноши. Гроза и ливень заставили его свернуть с дороги и искать убежища в муравейнике, вблизи которого расположился на небольшой возвышенности невольничий лагерь под предводительством того мавра, приятеля Гарриса, о котором достойный друг Негоро рас сказал своему сообщнику.

Лагерь этот был расположен у подножия громадного баобаба, под густыми ветвями которого свободно могло бы укрыться пятьсот и больше человек. Громадные размеры подобных деревьев поражают всех путешественников по Центральной Африке. Лейтенант Камерон, переправлявшийся через Кванзу, на обратном пути в Бенгелу, рассказывает о том, что он видел еще более громадные деревья, принадлежащие к породам сикомор, фиговых деревьев и бананов.

Небольшая группа таких гигантов леса подымалась высоко над затопленной равниной, среди которой виднелись, подобно черным точкам, верхушки покрытых водой муравейников. Только за лагерем, там, где почва заметно подымалась, начинались кустарники девственного леса, в котором и скрылся Геркулес.

Под тенью развесистых ветвей баобаба и сикомор, совершенно скрытым от любопытных взоров, как бы в засаде, приютился караван невольников, провожатые которого захватили и несчастных спутников бывшего корабельного повара Негоро. Караван этот состоял из нескольких сот рабов, принадлежащих знаменитому старому негроторговцу Алвишу.

Несчастных невольников сопровождало соответственное число вооруженных надсмотрщиков, черных солдат и белых агентов. При их помощи составлялось человеческое стадо, являющееся жалким остатком полудюжины выжженных и вырезанных агентами-охотниками за «черным мясом» селений. Пережившие уничтожающую население Центральной Африки зверскую охоту, черные рабы направлялись к одному из центральных невольничьих рынков Касанже, откуда они должны были быть доставлены, смотря по спросу, в «склады» западного берега, или же сухим путем, внутрь страны, к Великим озерам, где их рассортировывали, приготовляя «товар» для надобностей верхнего Египта или для торговцев Занзибара.

Как только лодка, на которой находились Дик Сэнд и его товарищи, пристала к берегу, черные солдаты, говорившие на каком-то непонятном языке, подхватили захваченных негров и, дотащив их до лагеря, связали по системе, принятой во всех невольничьих караванах. Для того, чтобы несчастные негры не могли даже мечтать о бегстве, их соединяют попарно, надевая каждой паре на шею нечто вроде ярма, состоящего из довольно толстого бревна, раздвоенного на обоих концах в форме вилки. Каждый конец надевают на шею негра и замыкают толстым железным прутом, запирающимся на замок. Спаянные таким образом невольники могли свободно владеть ногами, для длинных переходов, и руками, для несения тяжестей, но они должны были идти один за другим, не отклоняясь ни на шаг в сторону и не выходя из общей линии. Толстая цепь тянулась во всю длину каравана, и к ней привязывался веревкой, обмотанный вокруг пояса, каждый невольник.

Том, Остин, Бат, Актеон и даже старуха Нан должны были покориться общей участи черных невольников. С ужасом увидали они свое превращение в рабов. В одно мгновение они стали бесправными животными, собственностью жестокого владельца, его тварью, его вещью… С какой завистью думали они об убежавшем Геркулесе! Как мучились мыслью о невозможности последовать его примеру!

Однако участь избежавшего плена товарища едва ли была достойна зависти. Как знать, какие лишения ожидали его в бесконечном, незнакомом ему лесу? Как знать, не придется ли несчастному беглецу завидовать ужасной судьбе своих товарищей, которые хоть не умрут с голода, хоть не будут растерзаны дикими зверями?

Правда, люди, во власти которых они находились, не многим отличались от диких зверей. Мавры, надсмотрщики и черные солдаты, озлобленные отчаянным сопротивлением пленников, убивших и ранивших некоторых из их товарищей, глядели злыми глазами на несчастных, беспомощно лежавших на земле, и награждали их, не стесняясь, пинками и ударами бича каждый раз, когда проходили мимо. И под власть таких людей попали негры, выросшие свободными людьми, привыкшие к жизни в цивилизованном обществе! Теперь они должны были пройти сотни миль, без всякой дороги, по ужасной пустыне Центральной Африки, подгоняемые бичом жестоких рабовладельцев… Холодный пот выступал на лицах несчастных при мысли о том, что ожидало их впереди.

Не легче было положение и Дика Сэнда. Правда, его не посмели приковать к общей цепи, не надели ему на шею негритянского ярма. Все-таки он был белый, и цвет его кожи внушал разбойникам некоторое уважение. Но это не помешало им крепко связать ему руки и ноги и бросить на землю, как тюк товара, приставя к нему специальный караул из двух черных солдат. Смелый юноша не растерялся и в этом ужасном положении. Он внимательно наблюдал за окружающими, ежеминутно ожидая появления Гарриса или португальца, которые, несомненно, предводительствовали нападением на муравейник и должны были находиться где-нибудь поблизости. Однако ни тот, ни другой не появлялись. Вокруг Дика прохаживались только мавры, черные солдаты да португальцы – искатели приключений, – одним словом, всякий сброд, бежавший от виселицы или каторги на своей родине и нашедший подходящее занятие у торговцев невольниками, которым они служили охотниками и надсмотрщиками. Все эти негодяи говорили на каком-то особом, непонятном языке и, видимо, избегали белого пленника, исполняя, очевидно, заранее сделанные распоряжения.

Чьи! Дик Сэнд не сомневался, что Негоро и Гаррис были главными распорядителями его судьбы.

Отсутствие обоих негодяев удивляло и даже беспокоило юношу. Забывая о собственной опасности, он мучился неизвестностью относительно того, что́ случилось с миссис Уэлдон. Он видел, как ее, вместе с сыном и кузеном Бенедиктом, увлекли куда-то… Но куда? В лагере их, очевидно, не было. Не с ними ли покинули его и оба изменника, заманившие в засаду несчастных путешественников? Но куда же могли отправить своих пленников Негоро и Гаррис? И для какой цели захватили они их? Непонимание планов обоих негодяев больше всего терзало бедного юношу. Опасность, видимая и осознанная, никогда так не страшна, как неясная, неизвестная угроза, понять которую тщетно силится измученная мысль.

Караван невольников, окружавший юношу, насчитывал не меньше восьмисот человек. Его составляли около пятисот невольников различного пола и возраста и душ триста солдат и надсмотрщиков, набранных из отчаянных негодяев всех национальностей. Что касается черных солдат, сопровождавших караван, то они принадлежали к армии одного из тех черных тиранов, которые вошли в специальную дружбу с негроторговцами и совершенно подчинились их влиянию. Эти черные царьки предпринимают ежегодно ужасные экспедиции против соседних племен, специально для добычи нужного живого товара, – экспедиции, об адских жестокостях которых рассказывают путешественники Камерон, Ливингстон и Стэнли.

Черные солдаты, сопровождающие каждый караван, и специальные носильщики, нанимаемые для переноски особенно драгоценных предметов, которые не хотят доверить невольникам, оплачиваются по прибытии на место несколькими метрами ситца или коленкора, ниткой красных бус или старым негодным пистолетом, железным ножом, топором или даже горстью известного сорта раковин, заменяющих в Центральной Африке звонкую монету. Большинство солдат вооружены луками и стрелами, наконечники которых часто намазываются страшным и быстро действующим ядом. Некоторые имеют старые кремневые ружья, длинные стволы которых, расширяющиеся в конце, украшены медными кольцами, а ложа – резьбой и инкрустацией из слоновой кости и меди.

Носильщики несут, почти исключительно, тяжелые слоновые клыки, так как вес их не под силу истомленным невольникам, среди которых большинство составляют женщины и дети. Вся одежда солдата, как и носильщика, состоит из куска древесной коры, надевающегося, в виде футляра, от груди до колен, или коленкорового полотнища, завязанного вокруг талии.

Несчастные невольники еще более обнажены. Между ними почти не встречается взрослых мужчин. Это происходит оттого, что при нападении на какое-нибудь селение все, кто может и пробует защищаться, поголовно вырезаются. Даже взятых в плен мужчин вешают или закалывают, чтобы не возиться с сильными и здоровыми пленниками, энергия которых может все-таки наделать неприятностей в дороге или, по крайней мере, потребовать лишнего надзора. Потому-то в неволю уводят главным образом женщин и молодежь обоего пола. Как обращаются с этими несчастными? Вид их, по словам всех путешественников, мог бы возбудить жалость в сердцах диких зверей. Но негроторговцы не знают жалости… Сердце сжимается при чтении рассказов доктора Ливингстона об этих стадах обнаженных женщин и детей, измученных усталостью и горем, израненных постоянными ударами бича, исхудалых, как скелеты, доведенных до полного отчаяния и не имеющих даже силы плакать. Да и как плакать там, где каждое слово может стоить жизни! Как жаловаться, когда каждого ослабевшего или заболевшего, мешающего движению каравана, немилосердно закалывают? До слез ли несчастным невольникам! Они идут безмолвной вереницей, бессильно понурив головы, как стадо бессловесных животных. Идут, не смея даже мысленно роптать…

Таков был вид несчастного невольничьего стада, среди которого очутился Дик Сэнд. Оно принадлежало знаменитому негроторговцу Алвишу, о котором не раз упоминает лейтенант Камерон, называя его гиеной, опустошающей Африку. И точно, чтобы доставить пятьдесят невольниц торгующему человеческим мясом злодею, погибают не меньше тысячи человек в сожженных деревнях и на ужасных дорогах, отмеченных рядами белеющих скелетов.

Дик Сэнд знал все это, знал страдания, ожидающие его несчастных товарищей, и душа его болела за них больше, чем за себя. Но всего тяжелее была для него полная неизвестность о судьбе женщины и ребенка, находившихся в руках таких злодеев, как Негоро и Гаррис.

– О! – шептал он, скрежеща зубами в бессильной злобе. – Когда вспомню о том, что имел случай убить каждого из этих негодяев и упустил этот случай, то я готов разбить себе голову о первый попавшийся камень, если бы меня не удерживала мысль, что моя жизнь еще может быть полезной миссис Уэлдон и маленькому Джеку. Что с ними сделали? Куда их увлекли? Несомненно, внутрь страны, куда поведут и нас всех. Но как перенесут они этот ужасный путь? Кто сжалится над бедной женщиной, кто будет о ней заботиться? Кузен Бенедикт на это не способен. Он сам с собой еле может справиться. А бедный ребенок болен; к тому же его надо нести на руках. Поймут ли это злодеи? Наверно, матери придется самой нести своего сына, а она и так ослабела. Правда, я знаю ее стойкость. Она найдет в себе силу, нужную для спасения сына. Но может ли она сама спастись от произвола этих извергов? Гаррис, Негоро… Если когда-нибудь получу возможность отомстить вам, то, поверьте, вторично не упущу случая!

Но что мог сделать несчастный пленник, представлявший собой не больше, как одну единицу человеческого стада? Ах, если бы он был свободен, подобно Геркулесу, которому удалось выбраться из рук похитителей!..

Мысль о Геркулесе навела юношу на размышления более утешительного характера. В верности и преданности его Дик не сомневался. Он знал, что Геркулес не забудет своих товарищей и попытается сделать для них все, что только сможет. Но сможет ли он сделать что-либо?.. Почему нет? Он силен и предан, а преданность не раз позволяла осуществить казавшееся невозможным. Фантазия юноши принялась рисовать ему отрадные картины бегства и спасения. Разве не мог Геркулес пробраться к пленным, благодаря цвету своей кожи?! Среди восьмисот черных всех оттенков кто сможет различить его и узнать в нем врага? Особенно ночью… Только бы удалось верному негру добраться до своих товарищей и, обманув бдительность стражи, освободить их от оков! Тогда они спасены. Лес окружает лагерь со всех сторон непроницаемой стеной, скрыться в нем нетрудно. Река же, текущая под боком, могла служить средством для дальнейшего бегства. Добраться до нее незаметно, в чаще леса, нетрудно. Захватить какую-нибудь лодку также возможно. А тогда возможно на ней в несколько дней достигнуть селения, куда доходят пароходы. План, не удавшийся Дику Сэнду в первый раз, может удаться при помощи Геркулеса.

Надежда живуча в молодом сердце. Мужество Дика возрастало при мысли о возможности спасения. Теперь его беспокоила только неизвестность места, куда гонят несчастное стадо невольников. Если цель пути близка, то спасение при помощи Геркулеса становилось возможным. Но если караван угонят внутрь страны, до Великих озер, за месяц пути от берега моря, то все шансы на бегство исчезали. Как можно было надеяться, чтобы слабая женщина и больной ребенок могли выдержать ужасный переход в убийственном климате? Можно ли поручиться, что сам Дик Сэнд и его спутники не упадут где-нибудь на дороге, изнуренные усталостью, под ударами бича палачей, и что Геркулес сможет так долго скитаться по лесу, не сделавшись жертвой диких зверей и не попав в руки разбойников, зорко следивших за караваном? Даже допуская возможные счастливые случайности – как предположить, что верному негру каким-либо образом удалось бы освободить своих несчастных товарищей и довести их через лес обратно до берегов Кванзы, без оружия, без запасов, по непроходимым дорогам? Смогут ли выдержать обратный путь люди, истомленные прошлыми страданиями, и прежде всего – женщина и ребенок.

Сердце Дика болезненно сжималось при этой мысли. Но, быть может, его опасения были напрасны? Быть может, их не уведут так далеко? Все усилия его были направлены к тому, чтобы узнать цель путешествия.

К счастью, это удалось ему довольно скоро. Прислушиваясь к непонятному негритянскому наречию, на котором говорили между собою не только черные солдаты и носильщики, но и европейские надзиратели, провожавшие караван, юноша заметил постоянно повторявшееся слово «Касанже». Он уже знал, что это название ближайшего центрального невольничьего рынка, и потому стал предполагать – не без основания, как мы знаем, – что караван, принадлежащий Альвецу, имя которого также часто повторялось в разговорах надсмотрщиков и было известно Дику из книг, должен будет остановиться в Касанже на более или менее продолжительное время. Быть может, там произойдет сортировка «черного товара», часть которого, вероятно, предназначалась для местных поселенцев.

Юношеская страсть Дика к географии и рассказам путешественников принесла ему большую пользу в настоящем ужасном положении. Зная из книг все, что можно было знать в то время о Центральной Африке, молодой человек знал также и то, что Касанже находится от Сан-Паулу-ди-Луанды на расстоянии не больше чем четыреста миль, то есть приблизительно миль на двести пятьдесят от берегов Кванзы, где был расположен лагерь невольников.

Размышляя о своем положении и рассчитывая, во сколько времени караван может достигнуть Касанже, Дик пришел к убеждению, что даже истомленные пройденным путем невольники могут добраться до цели путешествия в две, много в три недели. Этот утешительный результат своих размышлений Дик Сэнд хотел бы сообщить своим черным товарищам, которым уверенность в том, что их не уведут в гибельную Центральную Африку, в страну, где остается семьдесят пять процентов каждого каравана, должна была принести хоть немного успокоения. Для выполнения своего намерения Дик мог бы просто-напросто громко крикнуть несколько слов, проходя мимо несчастных негров. Бат, получивший приличное образование, по одному слову «Касанже» догадался бы немедленно, в чем дело, и объяснил бы положение своим товарищам. Но как подойти к ним? Том и Бат были связаны, по счастливой случайности, вместе; Актеон и Остин находились почти на конце каравана, довольно далеко от Дика, не лишенного, несмотря на свои связанные руки, возможности двигаться. Всех их сторожили внимательно наблюдавшие за ними черные солдаты. Несмотря на это, Дик Сэнд сделал вид, что хочет размять ноги, и стал незаметно приближаться к своим товарищам, фигуры которых неясно виднелись ему из-за спин сновавших взад и вперед невольников и надсмотрщиков. С равнодушным видом повернув голову в противоположную сторону, юноша начал прохаживаться взад и вперед, шаг за шагом пробираясь к своим спутникам. Следивший за ним издали старый Том немедленно понял его намерение и шепотом предупредил своих товарищей. Никто из них не пошевельнулся, боясь обратить внимание врагов, но все напрягли слух и зрение, ожидая приближения Дика. После пятнадцати минут ловкого лавирования юноше удалось наконец приблизиться шагов на пятьдесят к первой паре пленников, которые могли теперь свободно расслышать его голос. Он уже хотел громко крикнуть: «Касанже», но тут ему пришло в голову, что было бы еще лучше получить возможность обменяться хоть несколькими словами, чтобы условиться о том, что делать и говорить по прибытии в Касанже, где все же могла представиться возможность встретить европейцев и обратиться к ним за защитой. Сообразив все это, Дик Сэнд продолжал свою прогулку, стараясь приблизиться еще шагов на двадцать пять. Но, к несчастью, его намерение было замечено одним из солдат, приставленных наблюдать за пленниками. Крикнув что-то непонятное, гигантский негр кинулся к Дику и, грубо схватив его за руку, стал тащить в сторону. Резким движением удалось юноше вырваться из рук врага и даже вырвать у него тяжелое оружие, размахивая которым он принялся отбиваться от десятка черных солдат, сбежавшихся на крики своего товарища. Общая свалка продолжалась несколько минут, но в конце концов один человек не мог совладать с двумя десятками врагов, Дика осилили, повалили на землю и обезоружили. Свирепые крики, озлобленные лица его врагов не предвещали ничего хорошего для бедного юноши, и он уже прощался с жизнью, ожидая смертельного удара ножом или топором, как вдруг возле него появился высокий тощий мавр в белом бурнусе, мгновенно успокоивший ярость черных солдат. Нескольких слов, сказанных на непонятном наречии Ибн-Гамисом, тем самым начальником каравана, о котором рассказывал Гаррис своему другу Негоро, было достаточно для того, чтобы предохранить Дика от насилия.

Схватив его за руки, солдаты молча и довольно вежливо увели его на прежнее место, в то время как другие, по вторичному приказанию того же мавра, грубо оттащили черных спутников юноши в противоположную сторону. Дик Сэнд понял, что относительно него заранее было сделано распоряжение: во-первых, не допускать его сообщаться с остальными пленниками, а во-вторых – щадить его жизнь во всяком случае. Кто же, кроме Гарриса и Негоро, мог сделать такое распоряжение? И, главное, с какой целью было оно сделано? Ответ на этот вопрос немало беспокоил юношу.

Через полчаса после происшествия раздались резкие звуки особого инструмента, вроде валторны, сделанного из рогов антилопы, называемой неграми куду. Это был сигнал к выступлению. Солдаты, носильщики и невольники поднялись и засуетились. Ночной отдых кончился. Надо было продолжать путь.

Начались сборы. Носильщики и невольники разобрали, забрасывая на плечи или ставя на голову, вьюки, мешки, громадные выдолбленные тыквы, служащие как бы корзинами для переноса менее громоздких тяжестей. Один из мавров выступил вперед и развернул яркое пестрое знамя, сопровождавшее каждый караван. За ним длинной вереницей выстроились носильщики, каждый на заранее назначенном месте. Вторично раздались звуки рожков, и караван тронулся в путь под аккомпанемент громкой заунывной песни. Это пели невольники ту песнь слез и отчаяния, которая раздается изо дня в день на всех дорогах Африки.

Вот краткий пересказ этой песни надежды, злобы и отчаяния:

«Мы – пленники, мы – вещь в руках ваших. Но ненадолго… Смерть разбивает все оковы… Ведите нас к берегам моря, пустыней и лесами… Пусть дорога тянется дни и месяцы! Обратный путь будет быстрее… Обратный путь сделаем мы на крыльях смерти, на крыльях мести… Живые – мы ваша собственность… Но мертвые рабы не принадлежат никакому владельцу. Они свободны вернуться на родину… Свободны отомстить и убить своих мучителей!»

Глава восьмая
Из записной книжки Дика Сэнда

Несмотря на то что гроза и ливень прекратились на рассвете, небо все еще было покрыто тучами. Дождливый сезон продолжается в этих странах по нескольку недель, причем редкие сутки проходят без дождя. Обыкновенно ливень начинается к вечеру и продолжается бо́льшую часть ночи. Понятно, страдания несчастных невольников, не защищенных даже клочьями одежды, усиливались при подобной погоде.

Караваны рабовладельцев сохраняют всегда одинаковый порядок. Впереди два или три десятка черных солдат, столько же составляют арьергард. Остальные солдаты охватывают двойной цепью всю длину каравана, делая невозможной всякую попытку к бегству. Такой же порядок был принят и в том караване, в который случай завел наших путешественников. Несчастные невольники, составлявшие его, шли уныло, понуря головы и едва передвигая усталые, окровавленные ноги, израненные колючими растениями и острыми камнями. Особенно страдали женщины; среди них было немало матерей с грудными или малолетними детьми, которых они старались нести, чтобы избавить от толчков и ударов плети, щедро сыпавшихся из рук жестоких носильщиков. Молодой сын Тома, Бат, оказавшийся, по счастливой случайности, скованным в пару со своим отцом, шел первым вслед за солдатами авангарда. Заботливо выбирал он каждое место, на которое ставил ногу, чтобы не заставить отца ступить на острый камень или на колючую траву. Ловкому и сильному юноше, понятно, легче было выносить тяжесть ярма и затруднения пути, чем старику сырость и зной, голод и жажду, которые действовали на него угнетающим образом. Но все же тяжелее всего любящему сердцу отца было видеть, как удары бича, щедро сыпавшиеся на плечи всех невольников, не щадили и его заботливо воспитанного сына, рождение которого свободным гражданином так безгранично обрадовало освобожденного невольника двадцать девять лет тому назад. Теперь несчастный старик вновь чувствовал на своих плечах отвратительное ярмо. Под гнетом такого же ярма свалилась его мать, шедшая в ужасном караване, подобном тому, в котором Том очутился после сорока пяти лет, прожитых на свободе. Мучительные мысли терзали старика, несмотря на слова утешения, которые пытался говорить ему сын, не терявший надежды на освобождение и переносивший свое положение с энергией, свойственной молодой силе. Правда, не многие из этих ласковых слов доносились до Тома, так как Бат не мог даже повернуть головы в сторону своего отца. Но зато он не мог видеть толчков, получаемых стариком, чему отец внутренне радовался, сдерживая невольный стон, чтобы не вызывать взрыва негодования пылкого юноши, которое могло плохо окончиться в ужасной обстановке невольничьего каравана. О побеге, понятно, никто из негров не мог даже и думать. Тяжелое ярмо, связывающее всех мужчин, мешало им не только двигаться, но и разговаривать. Жестокие надсмотрщики могли быть совершенно спокойны даже без тройного ряда солдат, служащих охраной каравану. Несчастное человеческое стадо было слишком истомлено и запугано, чтобы думать о побеге и возмущении.

Только во время остановок, когда невольникам позволялось выбирать места для отдыха и разговаривать друг с другом, старик Том мог урывками объяснить своим товарищам, каким образом они очутились в Африке. Сколько проклятий посыпалось на голову изменника Негоро, когда молодые люди узнали печальную истину! Но проклятиями положения не изменишь, и Том мог посоветовать только одно – скрывать свое негодование и ожидать удобного случая, когда можно будет просить защиты какого-нибудь европейца, встретить которого в Касанже было все-таки возможно. О том, что их вели именно туда, Том догадался почти так же скоро, как и Дик Сэнд, из разговоров некоторых невольников, наречие которых старик смутно припоминал, как слышанное в далекие дни детства.

Старая нянька маленького Джека не была скова-на. Ее возраст и слабость достаточно ручались за то, что она не попробует убежать. На женщин вообще редко надевали ярмо, считая большинство достаточно связанным присутствием сопровождавших их детей. Бедной Нан отвели место возле одной из молодых матерей, кормившей грудью полугодовалого мальчика. Ее другой ребенок, хорошенькая четырехлетняя девочка, пробовала идти рядом с матерью своими крошечными окровавленными ножками.

Добрая Нан не могла видеть страданий ребенка, которого мать тщетно пыталась нести единственной свободной рукой. Нан предложила свою помощь и взяла девочку на руки. Даже и эта маленькая ноша была тяжела для слабых старых рук. Но верная нянька думала о своем любимце Джеке и о его молодой матери, выросшей на ее руках, и тяжесть чужого ребенка казалась ей легче.

Дик Сэнд был помещен посредине каравана, возле Ибн-Гамиса, главного начальника экспедиции. Ибн-Гамис нередко подъезжал к молодому человеку, тщательно наблюдая за его поведением. Очевидно, мавру даны были строгие указания не допускать общения пленных ни с кем из их товарищей. Дику удавалось только издали видеть фигуры своих друзей, да и то только лишь тогда, когда каравану приходилось поворачивать или подыматься в гору, причем кто-либо из надсмотрщиков поспешно подбегал к черным товарищам Дика и шел рядом с ними, закрывая их от глаз юноши, или Ибн-Гамис сам подъезжал к нему, крича что-либо непонятное и грозно размахивая бичом, на что Дик отвечал только презрительным пожатием плеч.

Местность, где проходил караван, была вся сплошь покрыта лесом, в котором деревья не достигали величественных размеров, обыкновенных в Центральной Африке. Они не сплетались в непроходимые чащи, как в других местах, по двум причинам. Во-первых, многочисленные гусеницы разнообразнейших сортов мешали правильному развитию молодых побегов и заражали различными болезнями листья, а во-вторых, слоны вытаптывали более мелкие поросли, не позволяя им достичь нормальной высоты. Таким образом, дороги в этой чаще леса не представляли особенных затруднений. По ним было бы даже легко ходить, если бы местами путь не затрудняли громадные кустарники дикого хлопчатника, из которого туземцы выделывают те полосатые материи – белые с черным, которые служат одеждой народам всей Центральной Африки. Кроме того, в некоторых местах леса находились влажные пространства, сплошь заросшие высоким бамбуком, в котором совершенно исчезал караван. Подобные места напоминали индийские джунгли. Только слоны да жирафы могли подымать свои головы выше этих тростников и трав, стебли которых нередко были толщиной в два и три пальца. Проводникам нужно было необычайное знание местности, чтобы не сбиться с пути в этих вечно одинаковых лабиринтах зелени, где не было даже признака какой-либо тропинки.

Ежедневно караван выступал в путь с рассветом и шел, не останавливаясь, до полудня, часа первого отдыха. Обедали где-либо на берегу ручья, под тенью деревьев, возле быстро зажженных костров. Наскоро распаковывались мешки с маниоковой мукой, составляющей главную пищу невольников. Ее раздавали крайне скупо, всего по нескольку горстей на человека. Если черным солдатам удавалось по дороге ограбить какое-нибудь селение или раздобыть крупную дичь, вроде жирафа или гиппопотама, то к скудной порции муки прибавлялся клочок мяса или две-три большие сладкие картофелины, именуемые пататами. Невольники обязаны сами приготовлять свой обед, но большинство их настолько утомлялось, что нуждалось только в отдыхе. Женщины буквально падали от усталости, засыпая мертвым сном в тени первого попавшегося куста. Когда час отдыха проходил и караван вновь отправлялся в путь, нередко заснувшие таким образом невольницы не в состоянии бывали подняться на ноги. В первые десять дней пути на глазах Дика Сэнда свалились от истощения больше двадцати невольников обоего пола и разного возраста. Убедившись в том, что никто из них не в состоянии следовать за караваном, надсмотрщики спокойно убивали их двумя ударами топора и оставляли мертвые тела в пищу диким зверям, всегда в изобилии следовавшим за всеми невольничьими караванами в ожидании привычной лакомой добычи. Четвероногие хищники каждую ночь тревожили сон несчастных путников, приближаясь порой настолько, что солдаты принуждены были окружать весь лагерь непрерывной цепью гигантских горящих костров. В такие долгие бессонные ночи, под звук гневных голосов диких лесных зверей, Дик Сэнд с ужасом думал о том, в каком положении должен был очутиться Геркулес, один на один с кровожадными хозяевами лесных дебрей. Как легко могли эти дерзкие хищники помешать верному другу явиться на выручку своим товарищам!

В наших руках записная книжка юноши, из которой мы приводим некоторые записи, сделанные им украдкой во время ужасного пути, совершенного в двадцать пять переходов. Каждый из этих переходов состоял из десяти миль, как это принято всеми невольничьими караванами. Соответственно этому, расстояние от берега Кванзы до Касанже можно было считать в двести пятьдесят миль.

Вот что записал Дик Сэнд за промежуток от 25 мая до 24 июня:

«Прошли мимо негритянского селения, окруженного стеной из тростника гораздо выше человеческого роста. Кругом прекрасно возделанные поля маиса, бобов, сорго и патат. Наши солдаты ворвались в селение. Жители поспешили разбежаться. Однако двух подростков все-таки успели захватить и приобщить к каравану. Часть мужчин пробовала защищаться. Убито больше пятнадцати человек, между ними есть женщины и дети.

На другой день переходили широкую, быструю и многоводную реку по непрочному мосту, наскоро сложенному из неотесанных бревен, на манер плота, удерживаемого у обоих берегов толстыми лианами. Солдаты, сидя в лодках, сдерживали эти первобытные канаты, мешая течению снести этот странный мост. Проход по колеблющимся скользким бревнам, ежеминутно заливаемым водой, крайне опасен. С одной из негритянок сделалось головокружение, и она свалилась в воду, увлекая за собой соседку, несшую на руках двухлетнего ребенка. Ближайший солдат спокойно перерубил веревку, привязывавшую обеих несчастных к остальным невольницам, и даже не попробовал протянуть руку помощи тонущим. Обе исчезли в воде с отчаянным криком. Через минуту на поверхности реки появилось красное пятно, и из воды высунулась отвратительная черная голова крокодила.

28 мая. Проходили через лесок необычайно красных деревьев, называемых железными. С утра льет дождь. Земля размокла настолько, что липкая и глубокая грязь невероятно затрудняет дорогу. Нашел наконец бедную старуху Нан, в самой середине каравана, среди группы связанных женщин. Она с трудом тащится с маленьким негритенком на руках. Ее соседка по цепи, молодая красивая негритянка, с младенцем у обнаженной груди, сильно хромает. Ее плечо все в крови, вероятно, от удара плети. Бедная Нан! Каково ее старым ногам совершать эти ужасные переходы! Особенно теперь, когда после дождя дорога утомляет даже мои молодые сильные ноги. Вечером разбили лагерь раньше обыкновенного, под защитой густой листвы величественного баобаба. Как прекрасно это громадное дерево, покрытое массой белых душистых цветов! Как бы я любовался им при других обстоятельствах! Ночью опять мешало уснуть рычание львов и леопардов. Оно раздавалось так близко, что страшно было сомкнуть глаза. Ближайший караульщик принужден был выстрелить в пантеру, прокравшуюся между двумя кострами, шагов на сто, к спящим женщинам. Раненое животное скрылось в чаще с диким визгом. Удвоили число костров, которых боятся самые жадные хищники. Бедный Геркулес, что он делает в этих ужасных лесах?

29 и 30 мая. Начинаются холода так называемой африканской зимы. Сезон дождей кончается, однако низменности все еще затоплены. Дует сильный северо-западный ветер, благодаря которому заразительные лихорадки усиливаются.

Не могу найти ни малейшего следа ни миссис Уэлдон, ни мистера Бенедикта. Куда же могли увезти их, если не в Касанже? Если же они следовали той же дорогой, как и мы, то отчего нигде нет их следов? Жив ли еще несчастный ребенок? Мог ли он, такой слабенький, выдержать все эти ужасы?

От 1 до 6 июня. Третий переход по наводненной низменности, еще не успевшей просохнуть. Несчастные, на три четверти обнаженные невольники страшно страдают от пиявок, впивающихся в их истерзанное тело. Из-под воды подымаются стебли лотоса и папируса, кусты бамбука и хлопчатника. Под водой виднеются какие-то мне неизвестные ярко-зеленые растения с громадными круглыми листьями вроде капустных. Они ужасно скользки и причиняют массу затруднений. Поверх них кишат небольшие рыбки, называемые силири. Туземцы ловят их во время наводнений прямо руками и продают для пищи караванам целыми мешками. Вечером не нашли сухого места для ночевки. Повсюду вода выше колен. Пришлось идти дальше, несмотря на темноту и усталость. Сколько несчастных останутся на дороге во время этого ужасного ночного перехода! Жалеть ли о них? Они будут свободны. Их страдания окончатся. Не лучше ли и мне освободиться, подобно им? Стоит только не подняться, поскользнувшись на одном из зеленых листьев, в более глубоком месте. В темноте надсмотрщики не заметят или не найдут упавшего. Две минуты под водой – и конец страданиям. И можно будет отдохнуть от всей этой муки… Нет, надо отогнать от себя эту соблазнительную мысль. Бедная миссис Уэлдон! Бедный малютка Джек, вы оба еще нуждаетесь во мне. Я должен жить. Должен перенести все страдания, пока остается хоть капля надежды найти их, помочь им, спасти их. Ужасные крики вывели меня из мрачной задумчивости. Что там случилось? Несколько солдат поспешили зажечь большие ветви какого-то смолистого дерева, по счастью попавшегося на дороге. При красном свете импровизированных факелов можно было разобрать, в чем дело. На караван, идущий по колени в воде, напали, пользуясь темнотой ночи, несколько десятков крокодилов. Несколько женщин и детей оказались буквально вырванными из общей цепи. Ужасный хвост одного из чудовищ чуть не свалил меня в воду. Я едва успел отскочить в сторону и подняться на руках, схватившись за толстую ветку какого-то дерева. Шедший позади меня юноша был выхвачен крокодилом из ярма с такой силой, что толстый, в два пальца, железный прут его ошейника оказался сломанным. Несчастный негр исчез в темноте со страшными криками. Стоны раздавались со всех сторон. Караван в ужасе бегом пробежал через это зловещее место.

Завтра утром узнаем, сколько жертв унесено крокодилами в подводные пещеры. Эти чудовища никогда не пожирают живых. Они сначала топят их и потом уже приносят трупы в свои логова и там ждут, пока тела начнут разлагаться. Так, по крайней мере, уверяет Ливингстон.

7 и 8 июня. Сегодня считали жертв нападения крокодилов. Погибло двадцать два человека. Как узнать, уцелели ли мои товарищи? Целый день я искал возможности разглядеть их знакомые фигуры. Но только в полдень, во время обеденного отдыха, удалось мне разглядеть дорогие мне лица. Как общее несчастье сближает людей! Теперь я чувствую, что люблю этих случайно найденных негров, как близких кровных родных. Бывало, я огорчался своим сиротством. Теперь могу ему порадоваться. По крайней мере, никто не страдает за меня, не терзается моими мучениями. Не знаю, должен ли я радоваться тому, что мои бедные товарищи спаслись от смерти вчера ночью? Быть может, они были бы счастливее, освободившись от бесконечных мучений невольничества, ожидающих их в будущем? И все же я радуюсь, видя их. Не эгоизм ли это? Мне кажется, что я не совсем одинок на свете. Притом зачем отчаиваться? Надежда никогда не должна умирать в сердце. Надежда на что? На освобождение, конечно. Но откуда же может явиться это освобождение?..

Не могу найти бедной старухи Нан. Неужели она погибла вчера? Быть может, ее просто скрывает от меня группа женщин, которые облепили костры, стараясь согреть иззябшие тела и просушить промокшие тряпки, служащие им одеждой…

Вот, кажется, конец затопленной низменности. Мы останавливаемся на сухом месте после двадцати четырех часов, проведенных по пояс в воде, за исключением короткой остановки на случайно попавшемся холмике, выступающем из воды в виде крошечного островка. Небо прояснилось. Солнце ярко светит. Промокшие платья высыхают в два или три часа. Наконец-то можно прилечь на теплую сухую землю, не опасаясь ни пиявок, ни тех отвратительных червей, которые залезают в уши, в нос и в рот. Вспомнить гадко! Здесь назначена более продолжительная остановка. Все отдыхают и готовят горячую пищу. Жалкая пища. Несколько горстей маниоковой муки, из которой делается нечто вроде клейкой замазки или крахмала, да полугнилые лепешки из маисовой муки. Но все это теплое и сухое, после ужасных дней, проведенных в постоянной мокроте и сырости, является благодеянием. Запах болотной гнили уже не порождает тошноты, как бывало в последние дни. Ужасно одно только отсутствие чистой воды. Дожди испортили все источники и родники. Вода грязная, мутная, полная насекомых. Она, наверно, разносит заразу и усиливает лихорадки. А не пить – невозможно. Еще новая причина смертности! Сколько несчастных, спящих вблизи меня, не смогут проснуться завтра утром?

Неужели миссис Уэлдон везли в Касанже этой же дорогой? Неужели ей приходилось переносить все то, что переносили мы? Нет, нет, этого не могло быть. Наверное, они ехали другой дорогой. Да они и не могли бы выдержать утомления и трудностей этого чудовищного путешествия. Бедный маленький Джек, едва начавший оправляться после жестокой лихорадки, не мог бы пережить ужасную сырость, более убийственную, чем многие яды…

В караване сильно развивается оспа. Ее здесь называют «ндуэ». Все зараженные не смогут встать завтра. Неужели их покинут, как покинули уже стольких, прикончив холодным оружием, как смертельно больных животных?..

9 июня. С восходом солнца караван снова двинулся в путь. Отсталых не было, потому что бич надсмотрщика бесцеремонно поднимал на ноги тех, кто едва мог двигаться от усталости или болезни. Невольники – это ценность, и агенты не отстанут от них, пока у них хватит силы идти.

Оглядывая окружающую меня толпу живых скелетов, лишившихся голоса и не способных даже жаловаться на свое положение, я заметил старую Нан. На нее положительно невозможно было смотреть без жалости! Она шла теперь одна, и это было менее тяжело для нее. Но цепь, соединявшая ее раньше с ее умершей товаркой, продолжала охватывать ее талию, и она должна была перебросить свободный конец ее через плечо. Прибавив шагу, я без труда догнал ее и, подойдя к ней, назвал ее по имени. Старая служанка долго смотрела на меня тусклым взглядом, видимо не узнавая. Наконец она прошептала:

– Это вы, мистер Дик! Я чуть не умерла… Умереть и ничего больше не видеть – вот все, чего я желаю…

Я постарался, как мог, ободрить старуху словами утешения, опуская в то же время глаза и стараясь не глядеть на ее бескровное, изможденное лицо. Я хотел поддержать старую Нан, жалея о том, что не был скован с нею и не мог принять на себя часть тяжести цепи, которую ей теперь приходилось нести одной. Но в это время сильная рука оттолкнула меня, и несчастная Нан, пораженная ударом бича, была отброшена в толпу невольников. Возмущенный, я хотел броситься на обидчика, но начальник каравана успел схватить меня за руку и продолжал держать до тех пор, пока почти весь караван не прошел мимо нас. Потом, отпуская мою руку, он произнес:

– Негоро!

«Негоро! – подумал я. – Значит, причина того, что этот мавр обращается со мною иначе, чем с моими товарищами, – приказ Негоро. Какая же участь меня ждет?»

10 июня. Сегодня проходили мимо двух пылающих селений. Поля опустошены. Деревья, не ставшие еще жертвами огня, увешаны трупами. Живых – никого. Это следы набега охотников за невольниками.

Настал вечер. Караван расположился на ночевку под большими деревьями, среди высокой густой травы, росшей на опушке леса.

Накануне несколько невольников сделали попытку бежать. Их поймали и обращаются с ними теперь беспримерно жестоко.

После этого случая бдительность надсмотрщиков и солдат удвоилась. Настала ночь. Воздух оглашается рычаньем львов и воем гиен. Откуда-то издалека доносятся характерные звуки – подобие храпа, – издаваемые гиппопотамами: должно быть, там есть река или озеро.

Несмотря на страшную усталость, я не могу заснуть! Мне слышится в окружающей траве какой-то шорох. Не дикий ли это зверь? Осмелится ли он подойти к нашему бивуаку? Я прислушиваюсь. Ничего! Впрочем, нет… в траве кто-то есть. Я безоружен, но все-таки буду защищаться. Я позову на помощь! Моя жизнь еще нужна миссис Уэлдон и моим товарищам. Я напрягаю зрение и всматриваюсь в окружающую меня непроницаемую тьму. В папирусе появляются две светящиеся точки – глаза гиены или леопарда! Они исчезают… снова появляются… Шорох в траве усилился. Наконец… животное бросается ко мне! Я хочу крикнуть, поднять тревогу… К счастью, я не сделал этого… Я не верю своим глазам!.. Это Динго! Около меня верный Динго! Как он меня нашел? Инстинкт? Но можно ли объяснить инстинктом подобную верность?

Он лижет мои руки… Милая собака, теперь мой единственный друг! Им, значит, не удалось тебя убить… Я отвечаю на его ласки, он меня понимает. Он хотел бы лаять, я его успокаиваю – не надо, чтобы его слышали. Пусть он следует за караваном и тогда, может быть… Да что это? Он трется о мои руки своей шеей, именно шеей, точно желая сказать: «Да догадайся же, поищи!» Я ощупываю его шею и нахожу за ошейником, с выгравированными на нем буквами С В, кусок тростника. Вытащив из-за ошейника, я разложил его и нашел в нем записку. Динго особенно радостно лижет мне руки; он понял, что его поручение исполнено, и спешит оставить меня. Я хотел удержать его, но он уже бесшумно исчез в траве.

Эта записка, которую я еще не могу читать, положительно жжет мне руки. Кто ее написал? Миссис Уэлдон? Геркулес?!

Как и где верное животное, давно считавшееся нами мертвым, встретилось с той или другим? Что скажет мне эта записка? План ли это бегства или просто весть о тех, кто мне дорог? Как бы то ни было, этот случай очень утешил меня и облегчил мои страдания. Но как томительно длинна эта ночь! Я не мог сомкнуть глаз, нетерпеливо дожидаясь малейшего луча света, чтобы скорее прочесть записку. Рев зверей продолжался. Мой бедный Динго, удастся ли тебе спастись от них?

Наконец настало утро. Мне удалось улучить минуту, когда за мной не смотрели, и я прочитал записку. Она написана была рукой Геркулеса, карандашом на клочке бумаги.

Вот ее содержание:

«Миссис Уэлдон с Джеком отправлены в китаиде. Негоро и Гаррис их сопровождают. Они, вместе с кузеном Бенедиктом, опередили караван на три или четыре перехода. Сообщаться с ними я еще не мог. Динго я нашел раненным пулей, но уже поправившимся. Мужайтесь, мистер Дик! Я думаю только о вас всех и бежал для того, чтобы иметь возможность вам помочь.

Геркулес».

Какая радость! Значит, миссис Уэлдон и ее мальчик живы, и им не приходится страдать так, как нам, от этих ужасных переходов! Китаида – это род крытого паланкина, носимого на плечах двумя невольниками. Но что хотят сделать с ними Гаррис и Негоро? Эти негодяи направляют их, по-видимому, в Касанже. В таком случае мне, быть может, удастся их найти.

11–12 июня. Караван продолжает свой путь. Несчастные невольники испытывают все больше мучений. Ноги у большинства изранены и оставляют на земле кровавые следы.

По моему расчету, до Касанже остается дней десять пути. Сколько еще жертв падет на этом пути! В нашей партии есть много таких, все тело которых – одна сплошная рана; связывающие их веревки въедаются в живое мясо. Со вчерашнего дня одна мать несет на руках трупик своего умершего с голода ребенка, не желая с ним расставаться. Путь наш усыпается трупами. Много жертв уносит оспа. Но я… я должен дойти – и дойду!

На пути нам попадались деревья с привязанными к ним невольниками: несчастные не в силах были идти дальше, и их обрекли на голодную смерть…

16–24 июня. Силы покидают меня, но я не имею права слабеть.

Дожди прекратились. Мы совершаем усиленные переходы, именуемые на языке негропромышленников «тирикеза», или послеполуденными переходами. Дорога теперь идет в гору. Приходится преодолевать крупные подъемы, идя в высокой траве, затрудняющей движение. Трава эта – «ньякку»; колючие ее зерна, сквозь прорехи износившейся одежды, ранят тело.

К счастью для меня, обувь моя еще крепка.

Агенты начинают бросать на произвол судьбы слабых и больных, которые не могут идти достаточно скоро и замедляют этим движение каравана. Съестные припасы приходят к концу. Солдаты продолжают получать свое: их порцию начальник каравана уменьшить не смел, зная, что результатом этого было бы их возмущение. Но на невольников этот недостаток провианта отражается с каждым днем все сильнее.

– Пусть они едят друг друга, – заявляет начальник каравана.

Молодые и сильные негры умирают от истощения. Я помню, что по этому поводу говорил доктор Ливингстон:

«Эти несчастные жалуются на сердце. Они кладут на него руку и падают. Это обыкновенно случается со свободными людьми, попавшими в неожиданное рабство».

Сегодня двадцать человек невольников, в том числе и старая Нан, были прикончены топорами надсмотрщиков. Начальник каравана ничуть не противодействовал этой бойне. Сцена была ужасна! Бедная Нан! Это первая из оставшихся в живых с «Пилигрима», которой пришлось расстаться с жизнью.

Каждую ночь я жду Динго. Он не является! Неужели с ним или с Геркулесом случилось несчастье? Нет, нет… я не хочу этому верить!.. Это молчание доказывает только одно – что у Геркулеса нет для меня никаких новостей. Не следует также забывать и того, что он должен быть очень осторожен.

Глава девятая
Касанже

26 июня караван прибыл в Касанже. Из пятисот невольников, захваченных во время последней облавы, дорогой умерло двести пятьдесят, но тем не менее дело оказывалось все-таки выгодным, так как спрос на невольников увеличивался и цены на них на рынках Африки все росли.

Ангола вела большую торговлю «черным товаром».

Португальские власти Сан-Паулу-ди-Луанды и Бенгелы были совершенно бессильны бороться с этим злом, так как транспорты живого товара отправлялись обыкновенно через центральную часть континента.

Прибрежные бараки, предназначенные для жилья невольникам, были переполнены. Нескольких судов, которым удавалось ускользнуть от следящих за ними крейсеров, было недостаточно для погрузки «товара», заказанного испанскими колониями Америки.

Касанже, расположенный в трехстах милях от устья Кванзы, является одним из главных невольничьих рынков этой местности. Как все большие города Центральной Африки, он делится на две отличающихся друг от друга части, или на два квартала. На селение одной части обыкновенно составляют преимущественно торговцы невольниками – местные, португальские и арабы; тут же помещаются бараки с «живым товаром». Другая является резиденцией какого-нибудь местного черного царька, проводящего время в пьянстве и живущего на поборы с торговцев неграми.

В Касанже торговый квартал весь принадлежал Жозе Антониу Алвишу, агентами которого были Негоро и Гаррис. Здесь было главное отделение его «торгового дома», – другие два отделения находились в Бие и в Касонге (в провинции Бенгели). Главную центральную улицу этого квартала составляли два ряда низких, вымазанных глиной домов с плоскими крышами – по-местному, «тамбэ». Квадратные дворы этих домов служили загонами для скота. В конце улицы помещалась «читока» – окруженная бараками широкая площадь, на которой выставлялся «живой товар» и совершались торговые сделки.

Над всем этим возвышались громадные бананы и красивые пальмы.

Таков был торговый квартал Касанже.

Не лучше, если не хуже, была и резиденция короля Касанже, примыкавшая к торговому кварталу и представлявшая собой пространство в квадратную милю, занятое несколькими десятками грязных хижин, обнесенных изгородью из тростника или фигового кустарника. Тридцать хижин для рабов, несколько для жен и один большой «тамбэ», почти скрытый среди густых папирусов, – такова резиденция короля Мвани-Лунга.

Сам король был преждевременно состарившийся и изношенный от пьянства и всяких излишеств человек лет пятидесяти; жестокий маньяк, из каприза увечивший своих подданных, начиная с министров и кончая простыми воинами, которых у него насчитывалось едва четыре тысячи человек. Он развлекался тем, что отрезал одним носы и уши, другим ноги и руки. Смерть его, вскоре ожидаемая, должна была быть принята всеми подданными без сожаления. Единственным человеком во всем Касанже, который мог бы пожалеть о его смерти, был промышленник Алвиш, умевший ладить с пьяницей-королем, которого боялась вся провинция. Алвиш мог опасаться, что в случае смерти Мвани-Лунга престол его будет захвачен более молодым и энергичным соседним королем Укузу, успевшим еще при жизни Мвани-Лунга захватить несколько принадлежавших раньше последнему селений.

Особенно не улыбалось Алвишу то обстоятельство, что молодой властелин Укузу был очень дружен с арабом Гнину-Гнину – тоже торговцем неграми и злейшим конкурентом Алвиша, – из чего было совершенно ясно, что, с воцарением Укузу, Алвиш рисковал лишиться положения, занимаемого им при Мвани-Лунге, пороки которого он находил для себя выгодным поощрять и эксплуатировать.

Караван вступил в город под звуки рожков «куду», бой барабанов и треск ружейных выстрелов: сопровождавшие невольников солдаты разряжали ружья в воздух, выражая радость по поводу окончания трудного четырехмесячного похода, близости отдыха и связанных с ним пьянства и дебошей в компании оставленных в Касанже друзей.

Перенесшие поход и оставшиеся в живых невольники, в числе двухсот пятидесяти человек, были заперты в бараки, где их встретили полторы тысячи раньше доставленных туда невольников, которых через два дня должны были вывести на продажу на площади Касанже.

С вновь прибывших сняли колодки, но оставили в цепях.

Избавились от колодок и старый Том со своими товарищами. Бат мог наконец после пяти недель броситься на шею своему отцу; остальные молча пожали друг другу руки.

Бат, Актеон и Остин, все трое сильные, словно созданные для тяжелых работ, могли еще выдержать усталость, но старый Том был уже совершенно обессилен. Если бы поход продолжился еще несколько дней, его труп был бы брошен на съедение диким зверям. Все четверо попали в один тесный и грязный барак и, немного подкрепившись приготовленной там для них пищей, с нетерпением стали ожидать прихода Альвеца, чтобы заявить ему, что они не дикие африканские негры, а граждане свободной страны.

Дик Сэнд остался на площади под надзором надсмотрщика.

Наконец он был в Касанже, куда уже, без сомнения, были доставлены миссис Уэлдон, маленький Джек и кузен Бенедикт.

Проходя с партией по городу, Дик тщательно искал их глазами, старался заглядывать даже в глубину домов, продолжал искать их и на площади, но все его старания были напрасны: их нигде не было видно.

– Может быть, их и не привезли сюда? – спрашивал он себя. – Но где же в таком случае они могут быть? Нет, Геркулес не мог ошибиться! Наконец, это входило в расчеты Гарриса и Негоро. Но и этих что-то не видно.

Диком начало овладевать острое беспокойство. Что миссис Уэлдон, в качестве пленницы, могла быть где-нибудь спрятана – это было еще понятно. Но Гаррис и Негоро, особенно этот последний, не имели никакого основания скрываться от человека, бывшего теперь в их руках. Скорее наоборот, им могло прийти в голову потешиться над своим пленником и его беспомощностью. Не было ли их отсутствие признаком того, что миссис Уэлдон была отправлена ими, под их же надзором, куда-либо в другое место? Дик желал бы появления Гарриса и Негоро даже и в том случае, если бы появление это грозило ему личной опасностью, так как их присутствие послужило бы ему доказательством, что миссис Уэлдон и ее ребенок тоже здесь.

Беспокоило его также и то обстоятельство, что после той ночи, когда Динго принес ему записку от Геркулеса, верное животное больше не являлось и приготовленная Диком ответная записка, в которой он просил Геркулеса во что бы то ни стало следить за миссис Уэлдон и ни в каком случае не упускать ее из вида, до сих пор не была отправлена по назначению.

Отчего Геркулес не попробовал заставить Динго снова пробраться к Дику, как это уже было сделано раз? Не погибло ли верное животное во время какого-нибудь рискованного предприятия? Или, может быть, Геркулес, вместе с Динго, следя за миссис Уэлдон, уклонился от пути каравана и углубился куда-либо в чащу лесов Центральной Африки, надеясь достигнуть какой-нибудь фактории?

Что мог думать Дик, не видя ни миссис Уэлдон, ни ее похитителей? Он был настолько уверен, что найдет их в Касанже, что обнаружившееся теперь отсутствие их здесь нанесло ему сильный удар, и он едва мог превозмочь свое отчаяние.

Его жизнь, если он не мог быть полезен тем, кто был ему дорог, казалась ненужной, и ему не оставалось ничего иного, как умереть самому. Но, думая таким образом, Дик заблуждался: под ударами тяжелых испытаний ребенок в нем уступил место мужчине, и это его малодушие было лишь временной слабостью.

Громкие крики и звуки труб прервали течение его мыслей. Он поднялся на ноги и прислушался.

– Алвиш! Алвиш! – повторяли сотни голосов туземцев и солдат, наполнявших площадь.

Алвиш! Человек, от которого зависела судьба стольких несчастных! Сейчас он будет здесь. Не с ним ли Гаррис и Негоро?

У Дика снова явилась надежда напасть на след тех, кого он искал. Он стал всматриваться в толпу. Сердце его усиленно билось, но он готов был встретить изменников смело и гордо. Не дрожать же капитану «Пилигрима» перед своим бывшим поваром?

В конце главной улицы показались носилки вроде паланкина, закрытого старыми, вылинявшими занавесками. Достигнув площади, носилки остановились, и из них вылез старый негр. Это и был Жозе Антониу Алвиш.

Настоящее имя его было Кенделе. Родился он в Донду, на берегах Кванзы, начал свою карьеру простым агентом у негроторговцев и постепенно дошел до занимаемого им теперь положения одного из крупнейших промышленников края. Португальское имя было им присвоено себе совершенно произвольно и, очевидно, только для надобностей коммерции.

Одновременно с Алвишем, сопровождаемым несколькими слугами, появился и его друг Коимбра, сын старшины. Коимбра из Бие – по словам Камерона, величайший шалопай провинции – грязное, отвратительное существо с желтым сморщенным лицом, воспаленными глазами и свалявшимися волосами, похожее на старуху в своей грязной, рваной рубахе, юбке из трав и обтрепанной соломенной шляпе.

Этот Коимбра был ближайшим поверенным Алвиша и организатором облав на негров.

Сам Алвиш, в турецком платье, выглядел несколько благообразнее своего друга, хотя и его физиономия отнюдь не внушала людям особого доверия и расположения.

К большому разочарованию Дика, ни Гарриса, ни Негоро среди сопровождавших Алвиша не оказалось.

Начальник каравана, араб Ибн-Гамис, обменялся с Алвишем и Коимброй рукопожатиями. Выслушав его доклад и узнав, что половина невольников не вынесла тягостей похода и была частью прикончена, частью оставлена на съедение зверям на пути, Алвиш поморщился, но не выразил особого сожаления – и при таких условиях дело могло считаться достаточно выгодным. Прибавив вновь доставленную партию невольников к числу раньше находившихся в его бараках, он вполне мог удовлетворить требования внутреннего рынка и обменять свой товар на должное количество слоновой кости и «анн» (медная крестообразная монета). Поблагодарив надсмотрщиков и носильщиков, Алвиш отдал приказ немедленно выдать последним вознаграждение.

Прислушиваясь к разговорам «негоциантов» – Алвиша и Коимбры, – Дик Сэнд не мог понять ни единого слова, так как они говорили между собой на особом наречии, смеси португальского языка с местным. Но в том, что разговор касался его и его товарищей, так изменнически присоединенных к партии невольников, – не было сомнения, так как один из надсмотрщиков по приказу Ибн-Гамиса направился к бараку, где были заперты Том, Бат, Остин и Акте-он, – вслед за тем все четверо американских граждан были подведены к Алвишу.

Не желая пропустить что-либо из их разговора, Дик Сэнд незаметно подошел поближе.

Лицо Алвиша выразило явное удовольствие при виде прекрасных, атлетически сложенных фигур трех негров. «Негоциант» живо сообразил, что силы молодых невольников, утраченные за время трудного похода, могут быть скоро восстановлены усиленным питанием и что эти трое пойдут в продажу на рынке Касанже по дорогой цене. Только изнуренный вид старого Тома, возраст которого сильно сбавлял его цену, заставил промышленника окинуть старика презрительным взглядом.

Алвиш иронически приветствовал их несколькими английскими словами, применив при этом все свои познания в этом языке, заимствованные у Гарриса.

Том понял слова промышленника и, указав на себя и своих товарищей, произнес:

– Мы свободные люди, граждане Соединенных Штатов!

Алвиш, конечно, понял эту фразу. Добродушно кивая головой, он ответил:

– Да-да, американцы. Добро пожаловать! Добро пожаловать!

– Добро пожаловать! – повторил за ним Коимбра.

После этого Коимбра подошел к Остину, осмотрел его, как купец осматривает товар, ощупал его плечи, грудь и спину и хотел было заставить его открыть рот, но… в этот момент произошло нечто совершенно неожиданное: Остин нанес ему такой удар кулаком по лицу, какой едва ли когда приходилось получать сыну старшины Бие.

Доверенный Алвиша отлетел в сторону, как щепка. Несколько солдат бросились было на Остина, и последнему пришлось бы плохо, если бы их не остановил жест Алвиша, от души хохотавшего над своим другом, лишившимся сразу двух из шести последних оставшихся в его рту зубов.

Защитить Остина от солдат побудили Алвиша два обстоятельства. Первое – что он не мог допустить порчи дорогого товара, второе – что, будучи человеком веселого нрава, он был рад случаю так весело посмеяться.

Ввиду этого он поспешил успокоить Коимбру, успевшего тем временем подняться на ноги и грозившего дерзкому негру.

В этот момент надсмотрщик подвел Дика Сэнда к Алвишу, которому, видимо, уже была известна вся история юноши.

– Маленький янки? – произнес он на своем неправильном английском языке, оглядывая юношу злыми глазами.

– Да, янки, – ответил Дик, – и желал бы знать, что хотят сделать со мной и моими товарищами?!

– Янки, янки, маленький янки! – продолжал повторять Алвиш, не поняв или делая вид, что не понял заданного ему вопроса.

Дик Сэнд повторил свою фразу, обращаясь на этот раз и к Коимбре, лицо которого, хотя и обезображенное злоупотреблением спиртными напитками, казалось ему лицом человека не туземного происхождения. Но Коимбра, продолжавший угрожать Остину и совершенно погруженный в это занятие, тоже не ответил Дику.

В это время Алвиш оживленно заговорил с арабом Ибн-Гамисом о чем-то, видимо, касающемся Дика и его друзей. Без сомнения, их собирались снова разлучить, и – кто знает? – удастся ли им снова свидеться когда-либо?

– Друзья мои, – произнес Дик Сэнд тихо, вполголоса, как бы говоря сам с собой. – Только несколько слов! Динго принес мне записку от Геркулеса. Он следил за караваном. Гаррис и Негоро везут с собой миссис Уэлдон, Джека и Бенедикта. Куда?.. Я не знаю… В Касанже их, очевидно, нет. Терпите, не падайте духом. Будьте готовы ко всему…

– А Нан? – спросил старый Том.

– Нан умерла.

– Первая из нас…

– И последняя, потому что мы…

В этот момент на плечо Дика спустилась чья-то рука, и хорошо знакомый ему голос произнес любезным тоном:

– А, мой молодой друг, если не ошибаюсь? Очень рад вас видеть!

Дик Сэнд быстро обернулся – перед ним был Гаррис.

Кровь бросилась в голову юноши.

– Где миссис Уэлдон? – крикнул он, наступая на американца.

– Увы! – возразил Гаррис с напускной жалостью. – Бедная мать! Как бы она могла пережить…

– Умерла! – вырвался крик из груди Дика. – А ее ребенок?

– Бедное дитя! – тем же тоном повторил Гаррис. – Как могло оно перенести такое утомление…

Итак, оказывалось, что тех, кто был так дорог Дику, не было уже в живых. Непреодолимое чувство злобы и мести овладели всем существом юноши. Прежде чем кто-либо из присутствующих успел сделать хоть одно движение, он бросился на Гарриса, выхватил заткнутый у того за поясом нож и по рукоятку всадил его в сердце американца.

– Проклятие! – едва успел прохрипеть тот, падая.

Рука Дика поразила его наповал.

Глава десятая
Базарный день

Когда присутствовавшие опомнились, первым движением туземцев было броситься на Дика, и он был бы, конечно, зверски избит, если бы в этот момент не появился Негоро. Повелительный жест португальца заставил разъяренных туземцев отступить от Дика, после чего они, повинуясь новому приказу Негоро, убрали труп Гарриса.

Алвиш и Коимбра были страшно озлоблены поступком Дика и требовали немедленной смерти юноши. Но Негоро тихо заметил им, что они ничего не потеряют, если немного повременят с казнью Дика. После этого был отдан приказ увести его и не упускать из-под стражи и самого строгого надзора.

Итак, желание Дика Сэнда исполнилось – он увидел Негоро. Он знал, что этот негодяй был единственным виновником гибели «Пилигрима», и должен был ненавидеть его больше, чем его достойного сообщника. Но теперь, после убийства американца, он не обратил на появление Негоро никакого внимания.

Гаррис сказал, что миссис Уэлдон и ее ребенок погибли! После этого ничто уже не могло интересовать Дика, даже его собственная дальнейшая судьба. Его взяли и повели… Куда?.. Ему это было безразлично.

Скованный по рукам и ногам, Дик был заключен в особое отделение одного из бараков – род карцера, без окна, – куда Алвиш сажал возмутившихся или оказывавших сопротивление невольников. Запертый там, Дик Сэнд был совершенно лишен возможности сообщаться с внешним миром каким-либо способом; но он даже не пожалел об этом. Он отомстил за тех, кого любил и кого уже не было на свете, и теперь был готов спокойно покориться своей судьбе, какова бы она ни была. Он прекрасно понимал, что если Негоро остановил бросившихся на него туземцев, то отнюдь не ради спасения его жизни, а лишь для того, чтобы потом предать его более мучительной казни, разнообразные способы которой были хорошо известны туземцам.

Пятнадцатилетний капитан находился теперь вполне в руках своего судового повара, и последнему не хватало только присутствия Геркулеса, чтобы сделать свою месть более полной и жестокой.

Два дня спустя, 28 мая, в Касанже открылся большой базар, по-местному «лакони», на который должны были съехаться все наиболее крупные промышленники Центральной Африки и туземцы соседних провинций. Базар этот не был исключительно невольничьим рынком; тут же производилась торговля всевозможным товаром. С утра на обширной «читоке» (базарной площади) началось сильное движение; там собралось до четырех тысяч народа, считая в том числе и выставленных на продажу невольников Алвиша.

Одним из первых прибыл на базар сам Алвиш в сопровождении Коимбры. Он вел оптовую торговлю, предлагая целые партии невольников промышленникам-перекупщикам.

Среди последних было много метисов из Уджиджи (главный рынок на озере Танганьика) и арабов.

Кроме промышленников, площадь кишела туземцами-покупателями, мужчинами и женщинами; были и дети.

Над толпой стоял сплошной гул голосов, криков и восклицаний. Шум самых людных базаров Европы показался бы ничтожным в сравнении с шумом, сопровождающим торги на африканских рынках, так как здесь обе стороны – и продающие, и покупающие – отличаются одинаковой страстностью. Особый азарт проявляли черные дамы, смело могущие дать в искусстве торговаться сто очков вперед своим европейским товаркам.

Для туземцев обоего пола «лакони» является праздником. Местные франты и модницы, посещая его, стараются превзойти друг друга изысканностью нарядов, украшений и, главным образом, причесок, представляющих собой поистине произведения искусства, хотя и несколько своеобразного на европейский взгляд. Особенной замысловатостью отличаются прически мужчин; это целые сооружения из косичек, локонов и завитков, проклеенные особым составом красного цвета вроде сурика, сколотые железными иголками и шпильками (а у некоторых франтов особыми кожами, употребляющимися для татуировки) и украшенные султанчиками из перьев, кусочками слоновой кости, пестрыми бусами и т. п.

Прически женщин гораздо проще: у многих волосы распущены прямо по плечам или обрамляют лицо длинными локонами, но и у них непременным элементом является красный состав – «икола», придающий прическе вид черепичной крыши.

Не менее тщательно украшаются и остальные части тела щеголей и щеголих: в уши вставляются медные филигранные серьги, кусочки дорогого дерева. Иногда к серьгам подвешиваются маленькие тыквенные бутылочки, играющие роль табакерок, – мода, вызываемая отсутствием карманов и приводящая порой к тому, что у многих франтов ушные мочки отвисают почти до плеч; руки и ноги украшаются медными и бронзовыми браслетами; шеи опутываются ожерельями из нескольких рядов пестрых бус. Некоторые франты идут в заботах о своей наружности еще дальше и доходят до того, что придают своим зубам, путем опиливания их, форму острых зубцов, наподобие зубов гремучей змеи, а ногти на руках отращивают до такой степени, что обладатель их не может ничего делать руками, не рискуя сломать эти украшения.

Большинство разрисовывает свое тело сложной татуировкой, изображающей деревья, птиц, луну или те волнистые линии, в которых Ливингстон находил сходство с рисунками Древнего Египта. Эта татуировка, помимо своего назначения служить украшением, имела еще и другую цель: тщательно воспроизводя рисунки, украшающие тело отца, на теле ребенка, туземцы всегда могут безошибочно определить, к какому племени и к какой семье принадлежит то или другое лицо.

Не имея возможности изобразить свои гербы на дверцах кареты, черные аристократы пользуются для этой цели собственной кожей.

Что касается одежды туземцев, то у мужчин она состоит из доходящего до колен передника из шкуры антилопы или из короткой юбки из «ламбы» (травяная ткань различных ярких цветов); у женщин – из зеленой юбки, вышитой шелками и отделанной кусочками стекла и раковинами, придерживаемой по талии поясом, также украшенным раковинами; иногда юбка заменяется передником из такой же излюбленной занзибарцами «ламбы» черного, синего или желтого цвета.

Все это, конечно, касается только туземцев «высшего круга», – простой народ, купцы и невольники не носят никаких украшений и одеты гораздо проще, то есть, правильнее говоря, почти вовсе не одеты.

Женщины по большей части служили носильщицами и явились на базар с большими корзинами за спиной, удерживаемыми в этом положении руками, при помощи ремня, переходящего через лоб. Заняв свои места и вынув товар из корзин, они сами садились в эти корзины.

Необычайная плодородность страны служит причиной того, что на «лакони» массами появляются в продаже пищевые продукты лучших сортов. Здесь было изобилие риса, родящегося в Африке сам-сто; маиса, дающего в течение восьми месяцев три жатвы и родящегося сам-двести; кунжута, перца из Урца (крепче кайенского), маниоки, сорго, муската, соли и пальмового масла.

Тут же продавались птица и рыба; целые стада коз, свиней и баранов; глиняная посуда, привлекавшая внимание своими яркими пестрыми цветами; различные материи, среди которых были пользующиеся особою симпатией туземцев «мерикани» – американский коленкор, «сахари» – клетчатая белая с синим материя, «кашки» – очень широкая синяя бумажная ткань, «диули» – шелк-сюра, очень дорогой, стоящий от семи долларов за отрез в три метра и доходящий в цене до восьмидесяти долларов, если он заткан золотом.

Сюда же доставлялась со всех пунктов Центральной Африки лучшая слоновая кость, прекрасно поддающаяся обработке и не теряющая цвета; здесь ее покупали агенты, специально приезжающие за ней из Хартума, Занзибара и Натала.

Каково должно быть число убиваемых слонов, если количество слоновой кости, ежегодно вывозимой на рынки Европы (главным образом Англии, где одни заводы Шеффилда потребляют на черенки ножей 170 000 килограммов слоновой кости ежегодно), доходило до 500 000 килограммов!

Шнырявшие в толпе маленькие туземцы с визгливыми криками предлагали желающим местные напитки: крепкий ликер «помбэ», легкое пиво из плодов банана «малофу» и особую смесь меда и воды с солодом.

Около полудня оживление на базаре дошло до высшей точки своего напряжения, шум принял оглушительные размеры: злоба продавцов, не имевших возможности сбыть свой товар, с одной стороны, и бешенство обманутых покупателей, с другой, зачастую подавали повод к дракам, принимавшим, из-за отсутствия каких-либо блюстителей порядка, характер общих свалок, сопровождавшихся неистовым воем и ревом толпы.

К этому времени Алвиш приказал вывести на площадь новую партию невольников, ту самую, которая была пригнана в Касанже два дня тому назад. Конечно, предоставив им отдых и выдержав их несколько времени на питательной пище в своих бараках, Алвиш мог придать им лучший вид и продать их по более высокой цене, но спрос с восточного берега был настолько велик, что промышленник решил сбыть их немедленно, приняв во внимание, что если при этих условиях цена на них будет и ниже, то и расходов по их дальнейшему содержанию не будет вовсе. Вместе с другими надсмотрщиками вывели на площадь закованных в цепи старого Тома и его товарищей. Взгляд этих несчастных выражал всю горечь и стыд подобного положения.

– Мистера Дика здесь нет, – первый заметил Бат, быстро оглядев всю площадь.

– Нет, – произнес Актеон, – его не будут продавать.

– Они убьют его, если только уже не убили, – ответил старый Том. – Что же касается нас, то нам остается одна надежда – чтобы нас продали всех вместе в одни руки. Если мы не будем разлучены, это будет единственным нашим утешением.

Бат зарыдал.

– Я прямо не могу себе представить тебя, мой бедный отец, работающим, как невольник, вдали от меня, – едва проговорил он сквозь рыдания.

– Нет-нет, нас не разлучат, – поспешил успокоить его Том, – и, может быть, нам удастся…

– Если бы Геркулес был здесь! – воскликнул Остин.

Между тем торг продолжался. Агенты Алвиша разбивали «товар» на группы, ничуть не смущаясь тем, что при этой сортировке дети разлучались с матерями, и водили эти группы от одних покупателей к другим.

Том и его товарищи, по счастью, попали в одну группу, и агент, ведший их таким же образом, громко выкрикивал их цену. Торговцы – арабы и метисы из центральных провинций – начали обступать и осматривать их. Они не находили в них существенных признаков африканского происхождения, успевших у этих американцев во втором поколении сгладиться, и эти негры, резко отличавшиеся от черных с берегов Замбези и Луалабы, интеллигентные и сильные, имели в их глазах большую ценность. Они ощупывали их и смотрели им зубы, как барышники на конской ярмарке. Для испытания их бега торговцы бросали на большое расстояние палку и заставляли негров бегать за ней. Это был обычный метод, и все невольники принуждены были подвергаться такому унизительному испытанию. Было бы ошибкой предположить, что рабство притупило в них чувство человеческого достоинства и они не сознавали всего позора подобного положения. Нет, все они, кроме детей, глубоко чувствовали всю горечь его, и если исполняли требования покупателей, то лишь потому, что знали, что и те не отнесутся к ним более милостиво, чем полупьяный Коимбра и агенты Алвиша. Приобретенных, то есть выменянных на слоновую кость, материю или раковины, невольников снова сортировали их новые владельцы, разлучая жен с мужьями, сестер с братьями и сыновей с матерями, и, не давая им даже проститься перед вечной разлукой, разводили по разным партиям.

Женщины подлежали отправке в мусульманские земли, мужчины – на рынки Маската, Мадагаскара и в испанские колонии.

Та же судьба должна была постигнуть Тома и его товарищей, и они мечтали теперь лишь о том, чтобы их не разлучили и отправили в испанские колонии: там было больше шансов на освобождение, чем здесь, где они, не зная языка, не могли даже рассказать никому, каким образом они попали в рабство.

Их группу с особенным азартом оспаривали друг у друга разные промышленники, набивая таким образом цену, что заставляло Алвиша хлопать в ладоши от удовольствия.

Наконец их участь была решена – они остались за богатым промышленником-арабом, предложившим за них высокую цену, и вскоре должны были быть отправлены на озеро Танганьика, а оттуда в Занзибар.

Им предстояло снова пройти около 1500 миль по самым нездоровым местностям Африки с постоянным риском стать случайной жертвой междоусобных войн враждующих племен. Будут ли они в силах выдержать этот путь? Не суждено ли и Тому погибнуть так же, как старой Нан? Их утешало лишь то, что они не были разлучены, и от этой мысли даже соединявшая их цепь казалась им легче.

Новый хозяин приказал отвести их в отдельный барак. Он, очевидно, берег товар, обещавший дать ему большой барыш. Том, Бат, Актеон и Остин покинули площадь и, конечно, не могли видеть сцены, закончившей «лакони» в Касанже.

Глава одиннадцатая
Пунш, предложенный королю Касанже

Около четырех часов дня в конце главной улицы послышался бой барабанов, звуки цимбал и других африканских инструментов. Возбуждение во всех концах площади еще продолжалось. Полдня криков и драк не уменьшали азарта разъяренных торговцев. Часть невольников еще не была продана, и промышленники оспаривали друг у друга оставшиеся партии «черного товара» с горячностью, о которой не может дать понятия даже лондонская биржа в самом разгаре своих операций. Но раздавшийся вдруг разноголосый концерт сразу приостановил все сделки, и крикуны принуждены были дать отдых своему горлу – концерт этот предвещал появление короля Касанже, пожелавшего почтить «лакони» своим присутствием.

Многочисленная свита из женщин, солдат и невольников сопровождала его. Алвиш и другие промышленники встретили его с преувеличенными изъявлениями почтения, что очень льстило самолюбию этого спившегося царька, похожего на старую обезьяну. Мвани-Лунга, принесенный в старом паланкине, был высажен из него десятком рук на середину площади. Этому королю было пятьдесят лет, но на вид ему можно было бы дать все восемьдесят. На голове его было подобие тиары, отделанной выкрашенными в красную краску когтями леопарда и пучками белой шерсти. Это была корона властителей Касанже. Его одежду составляли две кожаные юбки, вышитые раковинами и заскорузлые больше, чем рабочий передник кузнеца. Его грудь была покрыта сложной татуировкой, свидетельствовавшей о древности его рода, терявшегося, если верить его словам, во тьме веков. Руки были обильно украшены медными, с инкрустацией, браслетами; на ногах были высокие сапоги с желтыми отворотами (как носят грумы и выездные лакеи), подаренные ему Алвишем двадцать лет тому назад. В руках он держал признаки своего царского достоинства: в левой – толстую палку с посеребренным набалдашником, в правой – хлопушку для мух с украшенной раковинами рукояткой. Великолепие его довершалось конфискованными у Бата очками кузена Бенедикта, увенчивавшими нос монарха, и лупой ученого-энтомолога, висевшей у него на груди. Над его головой был распростерт старый, обильно покрытый заплатами зонтик. Таков был грозный монарх, один вид которого заставлял трепетать его подданных. Он верил сам в свое божественное происхождение и заставлял верить других. Впрочем, сомневающихся в этом среди его подданных и не было, так как если бы таковые нашлись, то им пришлось бы отправиться на тот свет, чтобы лично убедиться в этом. В качестве существа божественного происхождения, он уверял всех, что человеческие отправления ему вовсе не нужны и что если он ест, то не ради поддержания своей жизни, а лишь потому, что это доставляет ему удовольствие. Еще большее удовольствие доставляло ему употребление спиртных напитков, и потому ежедневно, с утра до вечера, он накачивался крепким пивом, ликером «помбэ» и другими напитками; они в изобилии доставлялись ему Алвишем и уничтожались им в таком количестве, что его министры – неизлечимые алкоголики – могли показаться трезвенниками в сравнении с ним.

Не чуждо было Мвани-Лунге и увлечение прекрасным полом – его гарем был полон женами разных возрастов.

Некоторые из жен сопровождали его и теперь, на «лакони».

Первая из них, называемая королевой, по имени Мвана, царской крови, как и все другие, была мегера лет сорока. Одежду ее составляла короткая травяная юбка, вышитая раковинами. Громадная прическа увенчивала ее маленькую, крайне безобразную голову; шея и руки были украшены ожерельем и браслетами. За ней следовали другие, более молодые и красивые супруги короля, готовые в каждую данную минуту, по знаку своего повелителя, исполнять свои обязанности, заключавшиеся, если можно так выразиться, в превращении себя в мебель. Когда король желает сесть – две из них, склоняясь к земле, образуют из своих спин сиденье стула; тела других служат скамейкой для ног монарха. Кроме жен, свиту короля составляли: губернаторы «килоло», то есть округов или областей, воины, придворные колдуны «мганги» и музыканты. При первом взгляде на всех их бросалось в глаза, что у каждого из них было какое-нибудь увечье: у одного не хватало уха, у другого глаза, у третьего руки и т. д. Это был результат того, что в Касанже было только два наказания: увечье или смертная казнь, и выбор наказания находился в полной зависимости от каприза короля. За каждый проступок совершивший его подвергался какой-нибудь ампутации, и худшей из них считается обрезание ушей, так как подвергшийся такой каре лишается возможности носить серьги.

Губернаторы округов были одеты в красные жилеты, заменявшие им мундиры; их головы были покрыты особой формы головными уборами из шкуры зебры. В руках их были длинные палки из тростника, концы которых были вымазаны каким-то составом, имеющим, по уверению туземцев, магические свойства.

Воины-телохранители были вооружены обвитыми шнурами и украшенными бахромой луками, ножами, отточенными в виде змеиного жала, длинными копьями и щитами из пальмового дерева, разрисованными причудливыми арабесками. Обмундирование воинов ничего не стоило королю, так как оно ограничивалось… собственно их кожей.

Присутствие в королевской свите колдунов «имигангов», считавшихся в то же время и лекарями, объяснялось тем, что король, такой же невежественный, как и его дикие подданные, глубоко верил в чудотворную силу их чар, гаданий, талисманов, магических глиняных фигурок, изображающих фантастических зверей, испещренных красными и белыми крапинками, и деревянных болванчиков в виде фигур мужчин и женщин.

Несмотря, однако, на такую веру короля в волшебство, сами волшебники были изувечены не меньше других придворных, – это были, очевидно, следы расплаты короля за неудачное лечение. Сопровождавшие королевский кортеж музыканты производили невероятный шум своими трещотками, барабанами, тимпанами «маримеба» и другими местными инструментами, звук которых оглушительно действовал на всякого, не обладающего африканскими ушами.

Над этой толпой развевалось несколько знамен и значков и блестели на солнце поднятые на длинных копьях побледневшие черепа вождей соседних племен, побежденных Мвани-Лунгой.

Когда король вышел из палатки, со всех сторон раздались дикие восклицания, почти заглушившие даже треск ружейных выстрелов, производимых солдатами каравана Алвиша в знак приветствия короля.

Алвиш, приблизясь к Мвани-Лунге, преподнес ему свой подарок – большой пакет свежего табака, именуемого на местном языке успокаивающей травой. Это оказалось очень кстати, так как король, прибывший на базар в крайне озлобленном состоянии, нуждался именно в успокоении.

Одновременно с Алвишем могущественного властелина Касанже приветствовали Коимбра, Ибн-Гамис и другие промышленники. Арабы кричали «мархаба!» (что означает «привет»), другие хлопали в ладоши, отвешивали низкие поклоны и расточали обезьянообразному владыке знаки полного раболепства.

Надсмотрщики, натерев свои лица порошком киновари, который они носят в особых мешочках, распростерлись ниц.

Мвани-Лунга, еле удостаивая взглядом всех окружающих, шатаясь из стороны в сторону, точно на палубе корабля во время качки, прогуливался по площади, обводя мутным взором партии невольников и вселяя этим ужас в сердца как промышленников, так и самих невольников: если первые опасались со стороны короля поползновений безвозмездно увести к себе любую партию, то вторых ничуть не прельщала перспектива стать рабами самого изверга-короля.

Алвиш и Негоро сопровождали короля в этой прогулке по рынку, ведя с ним на местном наречии беседу такого характера:

– Приветствую короля Лунгу на рынке Касанже! – высокопарно произнес Алвиш.

– У меня жажда, – промычал король в ответ.

– Король получит свою часть со всех сделок, состоявшихся на сегодняшнем «лакони», – продолжал Алвиш.

– Пить! – повторил король тем же тоном.

– Мой друг Негоро после долгого отсутствия счастлив снова видеть короля Касанже.

– Пить! – снова промычал король.

– Подать сюда «помбэ» и меду! – приказал Алвиш с видом человека, знающего вкусы короля.

– Нет, нет! – отмахнулся король. – Огненной воды моего друга Алвиша. За каждую каплю ее я дам…

– Каплю крови белого человека, – ввернул Негоро, делая Алвишу знак, тотчас же им понятый.

От этих слов Негоро зверские инстинкты короля проснулись, даже мутные глаза несколько оживились.

– Белого человека? Умертвить белого человека? – спросил он.

– Один из агентов Алвиша был убит этим белым человеком, – пояснил Негоро.

– Да, мой агент Гаррис, – подтвердил Алвиш, – и нужно, чтобы его смерть была отомщена!

– Послать этого белого человека к королю асасов Масаиго, – обрадовался король. – Асасы съедят его живьем; они еще не успели забыть вкуса человеческого мяса!

Действительно, король Масаиго был вождем племени людоедов. В некоторых провинциях Центральной Африки людоедство существовало в свое время, что подтверждается Ливингстоном в его записках. На берегах Луалабы негры племени мани не только поедали убитых на поле битвы врагов, но и специально покупали для этой цели невольников, находя, что человеческое мясо солоновато на вкус и не требует лишних припасов. По свидетельству Камерона, они в течение нескольких дней вымачивали человеческое мясо в проточной воде. Стэнли нашел у жителей Укузу признаки людоедства, видимо еще очень распространенного в Центральной Африке.

Но как ни жестока была казнь, предложенная королем для Дика Сэнда, – Негоро не мог удовлетвориться ею и ни за что не хотел выпустить свою жертву из рук.

– Он убил нашего друга Гарриса здесь… – начал он.

– И должен здесь же и умереть! – закончил за него Алвиш.

– Где ты пожелаешь, мой друг Алвиш, – согласился король, – но я требую – каплю огненной воды за каждую каплю его крови.

– Хорошо, – ответил промышленник. – Огненной воды! И ты увидишь сегодня, что она достойна этого имени. Мы ее заставим пылать, эту воду! Жозе Антониу Алвиш сегодня предложит пунш королю Мвани-Лунге.

Король восторженно хлопнул своими ладонями по ладоням Алвиша. Он был вне себя от восхищения, и его жены и придворные разделяли его восторг. Они никогда не видали, как пылает огненная вода, и предвкушали удовольствие пить ее в таком виде.

Настал вечер, как всегда в жарких странах, почти без сумерек. За ним быстро следовала темная ночь – самое подходящее время для пылания алкоголя. Это была блестящая идея Алвиша – предложить королю пунш и ознакомить его с новым видом употребления алкоголя, так как Мвани-Лунга начинал уже находить, что огненная вода недостаточно оправдывает свое название. Может быть, пылающая и горячая, она произведет более сильное впечатление на его притупленные вкусовые нервы.

Программа вечера была такова: сперва пунш, после него казнь Дика Сэнда.

Юноша, заключенный в своем темном чулане-карцере, должен был выйти из него не иначе, как на смерть.

Оставшиеся непроданными невольники были заперты в бараки, и на обширной «читоке» не оставалось никого, кроме короля с его свитой, промышленников, солдат и надсмотрщиков, готовых также принять участие в пире, если только после короля и его придворных останется хоть сколько-нибудь пунша.

Жозе Антониу Алвиш, сообразуясь с советами Негоро, приступил к приготовлениям. Была принесена и поставлена посреди площади огромная медная чаша вместимостью в двести литров. В нее было вылито несколько бочонков невысокого качества спирта. Алвиш не пожалел ни корицы, ни других острых приправ, которые могли способствовать улучшению вкуса этого пунша для невзыскательных туземцев.

Мвани-Лунга, шатаясь, подошел к чаше и остановился перед ней с таким видом, точно хотел в нее броситься. Алвиш сунул ему в руку горящий пальник.

– Зажигай! – крикнул он с хитрой гримасой.

Король прикоснулся пальником к поверхности жидкости, и над краями чаши взвилось и заколыхалось громадное синеватое пламя. Эффект был поразительный!

Чтобы еще больше увеличить едкость вкуса пунша, Алвиш подбросил в чашу несколько горстей морской соли.

Лица окружающих приняли при этом фантастическом освещении синеватый оттенок. Негры, заранее опьянев от восторга, с неистовыми криками и сильной жестикуляцией окружили короля и чашу, образовав около них пляшущий хоровод.

Алвиш, вооруженный длиннейшей металлической ложкой, помешивал пылающую жидкость. Мвани-Лунга, подойдя к нему, вырвал у него из рук ложку и, зачерпнув ею насколько возможно больше горящего пунша, поднес к своим губам. В ту же минуту его нечеловеческий крик огласил воздух. Насквозь пропитанное спиртом тело короля сразу вспыхнуло, как баклажка с керосином.

При виде этого ужасного зрелища пляска тотчас же прекратилась. Один из министров бросился к королю, чтобы спасти его, но, будучи сам не менее пропитан спиртом, вспыхнул, едва успев прикоснуться к своему повелителю.

В этом отношении никто из придворных не был гарантирован от подобной же опасности.

Алвиш и Негоро стояли, не зная, как помочь его величеству. Женщины бросились врассыпную, их примеру последовал Коимбра, прекрасно зная, что опасность воспламенения по той же причине может угрожать и ему. Король и его министр продолжали корчиться на земле в ужасных муках. Несколько минут спустя обоих не стало. Но трупы их продолжали гореть, и вскоре на том месте, где они лежали, не осталось ничего, кроме золы, кусков спинного хребта и пальцев рук и ног, которые никогда не сгорают в таких случаях, покрываясь лишь отвратительно пахнущим потом.

Глава двенадцатая
Похороны короля

На другой день, 29 мая, город Касанже принял совершенно непривычный и несвойственный ему вид. Перепуганные туземцы прятались по своим хижинам. Они никогда не видали, чтобы не только король, хваставший своим божественным происхождением, но даже простой министр умирал такой страшной смертью. Они знали, что превращение человеческого тела в пепел происходит очень медленно. Между тем король и его министр сгорели поразительно быстро. Это казалось и должно было казаться им необъяснимым явлением.

Алвиш также не выходил из дома, опасаясь за свою жизнь, так как не был уверен, что обвинение в смерти короля не падет на него. Выручил его Негоро, пустив по городу слух, что смерть короля была сверхъестественной и что великий Маниту посылал такую смерть только немногим избранным. Суеверие туземцев позволило придать этому слуху серьезное значение, и огонь, пожравший короля и его министра, был признан священным. Оставалось лишь почтить умершего короля похоронами, достойными человека, сопричисленного к сонму богов.

Эти похороны со всем церемониалом, принятым у африканских племен, дали Негоро возможность привести в исполнение свой замысел относительно Дика Сэнда.

Сколько крови должно было пролиться на этих похоронах, трудно было бы поверить, если бы многие путешественники по Центральной Африке, в том числе и Камерон, не давали описания подобных случаев.

Ближайшей наследницей престола короля Касанже была королева Мвана. Приступая немедленно к церемонии похорон, она как бы принимала на себя исполнение обязанностей правительницы, предупреждая этим всякие попытки различных претендентов на престол Мвани-Лунги – в том числе и молодого короля соседнего племени Укузу – захватить бразды правления в свои руки.

В то же время, становясь правительницей, Мвана получала возможность избежать жестокой участи, ожидавшей других жен короля, и избавлялась от своих молодых соперниц, часто бывших причиной терзавших ее мук ревности.

По ее указу народу было объявлено особыми вестниками, шествие которых по городу сопровождалось звуками рожков и «маримеб», что похороны короля с обычным церемониалом состоятся на другой день вечером.

Воцарение Мваны не встретило никакого протеста ни при дворе, ни в народе. Ничего не имели против него и Алвиш и другие промышленники, знавшие, что путем лести и подарков им легко удастся вполне подчинить королеву своему влиянию.

Таким образом, переход власти из одних рук в другие состоялся без затруднений; ужас царил только в гареме умершего короля, и, по правде говоря, не без оснований.

Приготовления к похоронам начались в тот же день. В конце главной улицы Касанже протекал глубокий и бурный приток Кванго. Дело приготовления заключалось в том, чтобы временно отвести поток в сторону и осушить в одном месте его русло; на этом месте должна была быть устроена могила короля и совершен обряд похорон, после чего поток мог снова течь в своих прежних берегах. С этой целью туземцы деятельно приступили к сооружению плотины.

Негоро решил присоединить Дика Сэнда к тем несчастным, которые должны были быть принесены в жертву на могиле короля.

Помня разыгравшуюся на его глазах сцену убийства Гарриса Диком Сэндом, трус Негоро, конечно, не осмелился бы и подойти к Дику, если бы тот был на свободе. Но теперь он знал, что юноша совершенно безопасен для него. Принадлежа к числу тех негодяев, которые не удовлетворяются одним сознанием мучений своих врагов и считают наслаждением лично любоваться их муками, он решился около полудня войти в барак. Там, под надзором не спускавшего с него глаз надсмотрщика, лежал Дик, связанный по рукам и ногам въевшимися ему в тело веревками. Почти лишенный пищи, ослабевший от голода и мук, он едва мог двигаться и с нетерпением ожидал смерти, какова бы она ни была, как избавления от страданий.

При виде Негоро все существо юноши содрогнулось. Он сделал быстрое движение, точно желая порвать веревки, мешавшие ему броситься на португальца, но они были настолько крепки, что разорвать их было бы не по силам даже Геркулесу.

Опомнившись, он понял, что борьба между ними должна принять теперь другую форму. Молча вперил он презрительный взор в лицо Негоро, решив не удостаивать его ответом, что бы тот ни сказал.

– Я счел своим долгом, – начал Негоро, – прийти приветствовать в последний раз своего молодого капитана и выразить ему сожаление, что он не командует здесь, как командовал на борту «Пилигрима».

Видя, что Дик не отвечает, он продолжал:

– Что ж, капитан, неужели вы не узнаете своего повара? Он пришел за вашими приказаниями и кстати спросить вас – что́ прикажете вам подать к завтраку?

С этими словами он грубо толкнул ногой распростертого на земляном полу юношу.

– Еще один вопрос, капитан. Не можете ли вы мне объяснить, каким образом вы, желая пристать к американскому берегу, попали в Анголу?

Дик Сэнд и раньше был почти убежден, что Негоро испортил компас на «Пилигриме», последние же слова португальца окончательно убедили его в правильности этого предположения.

– Признайтесь, капитан, – снова начал Негоро, – для вас было большим счастьем, что на борту «Пилигрима» случайно оказался моряк, настоящий моряк. Где бы мы очутились без него, боже мой! Но вместо того, чтобы погибнуть на каких-нибудь рифах, куда бы вас неминуемо забросила буря, вы прибыли благодаря ему в дружественный порт. Если вы обязаны кому-либо своим пребыванием сейчас в безопасном убежище, то именно ему, человеку, презираемому вами.

Кажущееся спокойствие Негоро было результатом огромных усилий. Он настолько приблизил свое лицо, принявшее вдруг выражение страшной жестокости, к лицу Дика, что казалось, будто он хотел уничтожить юношу одним взглядом. Негодяй был не в силах дольше сдерживать свою злобу.

– Каждому свой черед! – вскричал он, выведенный из терпения спокойствием своей жертвы. – Сегодня я здесь капитан, я здесь хозяин. Твоя жизнь в моих руках!

– Бери ее, – произнес Сэнд без малейшего признака волнения, – но знай, что злодейство твое не останется неотмщенным.

– Это мы еще увидим, – зарычал португалец. – Ты, может быть, рассчитываешь на чью-нибудь помощь? Ха-ха! Помощь здесь, в Касанже, где Алвиш и я – всесильны и всемогущи! Ты сумасшедший! Ты, может быть, воображаешь, что твои спутники негры еще здесь? Образумься! Они давно проданы и отправлены в Занзибар. Счастье их, если они не околеют дорогой.

– Что будет – увидим, – возразил Дик. – А Геркулес еще на свободе.

– Геркулес? – воскликнул Негоро, топнув ногой. – Он давно погиб в зубах львов и пантер, и я жалею только об одном – что эти звери отняли у меня мою месть.

– Если умер Геркулес, то еще жив Динго, а эта собака может справиться с тобой. Я знаю тебя, Негоро. Ты не храбр. Динго ищет тебя, и если найдет – берегись, ты погибнешь от его зубов.

– Глупец! – вскричал окончательно пришедший в исступление португалец. – Динго давно убит мною. Он издох, как издохнут все, бывшие на борту «Пилигрима»!

– И как ты сам в скором времени, – возразил Дик, сопровождая эти слова спокойным взглядом, который заставил Негоро побледнеть. Ярость последнего дошла до того, что он готов был перейти от слов к делу. Он уже бросился на своего безоружного врага и вцепился в него руками, как вдруг внезапная мысль удержала его: он понял, что, убив его тут же на месте, он избавил бы его от лишних суток мучений.

Он выпрямился, приказал надсмотрщику, остававшемуся безучастным зрителем всего происходившего, как можно строже стеречь пленника и вышел из барака.

Эта сцена не только не заставила Дика упасть духом, но, наоборот, вернула ему всю его нравственную силу. Кроме того, в бешенстве встряхнув Дика, Него-ро, должно быть, ослабил связывавшие юношу веревки. Пленник почувствовал, что его члены получили бо́льшую свободу движений, чем это было до прихода его палача. Почувствовав себя несколько облегченным, юноша сделал попытку совсем освободить руки. Конечно, это не дало бы ему полной свободы – да он и не мечтал о ней, – так как барак был крепко заперт. Но бывают в жизни такие моменты, когда и маленькое облегчение ценится очень дорого. Что же касается полного освобождения, то Дик прекрасно знал, что оно немыслимо без помощи извне – а откуда она могла явиться? Но он и не желал этой помощи, не желал даже жить. Все его помыслы сейчас были о миссис Уэлдон и ее ребенке, которых он не считал больше живыми. Негоро повторил ему только то, что сказал и Гаррис, – что миссис Уэлдон и маленький Джек погибли. Не менее правдоподобным было и то, что Геркулес мог найти ужасную смерть в диких дебрях лесов Африки. Том и его товарищи были далеко и навсегда потеряны для него. Дик Сэнд должен был этому верить. С его стороны было бы опрометчиво надеяться на что-либо иное, кроме смерти, которая одна могла избавить его от страданий и во всяком случае не была бы ужаснее его жизни.

Часы проходили. День склонялся к вечеру. Слабые лучи дневного света, проникавшие сквозь соломенную крышу барака, начинали угасать.

Последние отголоски шума, более слабого сегодня, чем вчера, в день «лакони», постепенно замирали. Тени в глубине барака сгущались и чернели. Наконец в Касанже все стихло.

Дик Сэнд заснул часа на два освежающим сном и проснулся еще более окрепшим. Ему удалось освободить одну руку, менее распухшую, и ощущение свободы этой руки доставило ему большое удовольствие.

Прошло, должно быть, около половины ночи. Надсмотрщик спал крепчайшим сном. Этому сильно способствовала осушенная им на ночь бутылка очищенной водки; горлышко бутылки еще и сейчас было плотно зажато в его руке. При виде этого у Дика мелькнула мысль овладеть оружием своего тюремщика, которое могло бы сослужить ему хорошую службу на случай бегства. Но в это время его слуха достиг легкий шорох, раздавшийся где-то в нижней части барака, около двери. При помощи освобожденной руки Дику удалось доползти до порога, не разбудив надсмотрщика. Здесь он прислушался. Шорох продолжался совершенно отчетливо: кто-то, очевидно, скреб землю под дверью.

«Геркулес! – пришло в голову Дику. – Ах, если бы это был он!»

Дик Сэнд оглянулся на своего тюремщика. Тот спал тяжелым сном пьяного. Тогда Дик решился пойти на риск и, припав лицом к порогу, прошептал имя Геркулеса.

Ответом ему был звук глухого, жалобного лая.

«Это Динго! – догадался Дик. – Не принес ли он мне записки от Геркулеса? Динго жив! Значит… Негоро солгал… следовательно, может быть…»

В это время под дверью показалась лапа животного. Схватив ее рукой, Дик узнал лапу Динго.

Но если у него была записка, то она, наверно, привязана к ошейнику… Нельзя ли увеличить подкоп под дверь настолько, что Динго мог просунуть голову? Во всяком случае надо попытаться. Но только что Дик начал рыть пальцами землю, как «читока» огласилась лаем туземных собак, почуявших присутствие Динго, и верное животное принуждено было спасаться бегством. Вслед за этим раздалось несколько ружейных выстрелов, разбудивших надсмотрщика, и Дик, убедившись, что никакие дальнейшие попытки к бегству не могут иметь успеха, должен был вернуться в угол барака, где его и застало утро зарождающегося дня – последнего дня его жизни. В течение этого дня работы по приготовлению могилы короля деятельно продолжались под руководством первого министра Мваны.

Все должно было быть кончено к известному часу, в противном случае исполнителей работ ждали увечья; королева Мвана намерена была следовать той же системе управления, что и умерший король.

Воды потока были отведены, и на осушенном месте русла была выкопана яма длиной в шестнадцать, шириной в три и глубиной в три метра.

К концу дня дно и стены этой ямы начали выкладывать живым кирпичом – рабынями Мвани-Лунги. Обыкновенно этих несчастных зарывают живыми, но теперь, ввиду необыкновенной смерти короля, было решено, что они будут вместе с останками их повелителя залиты водой возвращенного в свое русло потока. Обычай требует, чтобы умерший король при опускании тела в могилу был одет в свои лучшие одежды. Но на этот раз, так как от особы короля осталось лишь несколько обуглившихся костей, нужно было поступить иначе. Из ствола ивы был сделан манекен, изображавший Мвани-Лунгу, пожалуй, даже в лучшем виде, чем он был в действительности, и заключавший в себе его останки. Этот манекен одели в наряд короля, не стоивший, как помнит читатель, очень дорого, и украсили его даже очками кузена Бенедикта.

Что-то жутко комическое было в этом маскараде.

Церемония должна была происходить при свете факелов, с большой торжественностью, присутствовать при ней должно было все население Касанже, как туземное, так и нетуземное.

Когда настал вечер, из «читоки» по главной улице, по направлению к месту похорон, тронулся большой кортеж. Воздух оглашали крики, пение придворных колдунов, звуки музыкальных инструментов и ружейные выстрелы. Жозе Антониу Алвиш, Коимбра, Негоро, арабы-промышленники и их надсмотрщики сопровождали процессию. Никто из них еще не покидал Касанже после «великого лакони», да Мвана и не позволила бы этого. А ослушаться приказа королевы, только что вступившей на престол, было бы немного рискованно.

Останки короля, покоившиеся в паланкине, следовали в самом конце кортежа, окруженные женами второго разряда, и некоторые из них должны были проводить его и на тот свет.

Королева Мвана в парадном наряде шла за тем, что можно было бы назвать катафалком. Когда кортеж достиг высокого берега, где должен был состояться обряд, было уже совершенно темно, и только пламя смоляных факелов, сотни которых несли невольники, бросало на толпу яркие пятна багрового света. Этот же свет озарял и яму. Она была выложена черными, еще живыми телами, которые шевелились под прикреплявшими их к земле цепями. Пятьдесят молодых невольниц дожидались здесь минуты, когда бушующий поток покроет их вместе с останками короля. Многие из них были уже в состоянии полной апатии, другие еще громко стонали.

Одетые точно на праздник, жены короля, обреченные на гибель, были выбраны самой Мваной. Одна из них, носившая титул «второй жены», была поставлена на колени и на руки, изображая собою стул (роль, постоянно исполнявшаяся ею и при жизни короля); другая – «третья жена» – должна была поддерживать манекен на живом стуле, в то время как последняя – «четвертая» – исполняла роль подушки в ногах манекена.

Перед манекеном, в конце ямы, был врыт в землю столб, выкрашенный в красную краску. К нему был привязан белый человек, который должен также стать жертвой этих кровавых похорон.

Этот белый человек был Дик Сэнд. Полуобнаженное тело его носило на себе свежие следы пыток, которым он подвергся по приказу Негоро.

Наконец королева Мвана подала знак открыть шлюз. Из утонченной жестокости он был открыт не сразу. Вода начала постепенно заливать яму, медленно покрывая устилавший края и дно ямы ковер из человеческих тел. Видно было, как Дик, погруженный в воду по колена, делал последние усилия порвать прикреплявшие его к столбу веревки.

Но вода поднималась, и вскоре сравнявшаяся поверхность потока скрыла все следы ямы…

Глава тринадцатая
В фактории

Гаррис и Негоро солгали Дику Сэнду, говоря, что миссис Уэлдон и ее сын погибли. Они вместе с кузеном Бенедиктом находились в Касанже.

Схваченные при выходе из приютившего их муравейника, они были уведены из лагеря у Кванзы Гаррисом и Негоро, в сопровождении двенадцати солдат, причем Негоро предоставил миссис Уэлдон и ее маленькому сыну «китаиду» – местный паланкин.

Чем объяснить подобную любезность со стороны такого человека, как Негоро, – молодая женщина решительно не знала и терялась в догадках.

Путь их от Кванзы до Касанже был пройден, таким образом, скоро и без усталости. Кузен Бенедикт, на которого, кажется, не могли действовать никакие бедствия, шел бодрым шагом и, пользуясь разрешением отклоняться по временам от пути, ни на что не жаловался.

Они прибыли в Касанже на восемь дней раньше каравана. Миссис Уэлдон с ребенком заперли в помещении торгового дома Алвиша. Мальчик, покинув болотистую местность, где он схватил лихорадку, стал быстро поправляться и был теперь уже совершенно здоров. Миссис Уэлдон, конечно, не могла бы вынести всех тягостей похода, если бы ей пришлось следовать за караваном. Но при тех условиях, в которых она совершила этот путь, ее состояние, по крайней мере физическое, было тоже удовлетворительно.

Что касается судьбы ее спутников, то миссис Уэлдон не имела о них никаких сведений. После того, как она видела бегство Геркулеса, она не знала, что́ с ним сталось. Относительно Дика Сэнда ее успокаивало то, что Гаррис и Негоро были с нею, – следовательно, не могли причинить Дику зла, – а также мысль, что принадлежность Дика к белой расе несколько гарантировала его безопасность.

Нан, Том, Бат, Остин и Актеон были черные, и их судьба была ей очевидна. Несчастные люди, изменой брошенные в эту роковую для них страну, должны были стать рабами.

О прибытии каравана в Касанже миссис Уэлдон, лишенная сообщения с внешним миром, конечно, ничего знать не могла. Ничего не сказал ей и шум «лакони». Она не знала, что Том и его товарищи были проданы промышленнику из Уджиджи и должны были быть увезены в Занзибар; не знала ни о смерти Гарриса и Муани-Лунги, ни о похоронах короля, жертвой которых должен был пасть Дик.

Несчастная женщина была в Касанже совершенно одинока. Она была во власти Негоро, не имея даже права думать о смерти, так как с нею был ребенок. Дальнейшая участь ее самой также была ей неизвестна: во время пути Гаррис и Негоро не обмолвились с ней ни единым словом, а со дня прибытия она их не видала и не могла выйти ни на шаг за пределы высокой ограды, окружавшей дом богатого промышленника.

Нужно ли прибавлять к этому, что молодая женщина не могла рассчитывать ни на какую помощь со стороны большого ребенка – кузена Бенедикта.

Когда почтенный ученый узнал, что он находится не в Америке, как он предполагал, а в Африке, он даже ничуть не поинтересовался, как это произошло. Но разочарование его было велико: в сделанных им открытиях мухи цеце и других не оказалось ничего, способного прославить его имя. Что могло быть удивительного в его коллекции африканских насекомых, собранных в Африке же? Однако, когда горечь первого разочарования прошла, кузен Бенедикт сказал себе, что, в сущности, он ничего не потерял, попав в землю фараонов, – как он называл Африку, – ибо в энтомологическом отношении она ничуть не менее интересна, чем земля янки.

– Э! – повторял он самому себе, а иногда и миссис Уэлдон, не обращавшей на его слова никакого внимания. – Здесь родина мантикор, этих жесткокрылых с длинными мохнатыми лапками, с колючими надкрыльями и громадными челюстями. Это страна колоссов с золотым хоботком; голиафов Гвинеи и Габона, лапки которых снабжены острыми шипами; пятнистых антидий, кладущих свои яички в пустые раковины улиток; священных атеухусов, некогда чтимых жителями Верхнего Египта наравне с богами; здесь родина бабочки «Адамова голова», распространенной теперь по всей Европе, и бигот, укуса которых так боятся береговые сенегальцы. О, здесь можно найти любопытнейшие экземпляры, и я найду их, если эти добрые люди мне это позволят!

Наивный ученый был очень тронут предоставлением ему полусвободы и мог бы считать себя счастливейшим из энтомологов, если бы не причинявшая ему много огорчений пропажа очков и лупы.

Натуралист без очков и лупы… Мыслимая ли это вещь?

Между тем кузену Бенедикту суждено было никогда больше не видеть своих оптических приборов, погребенных вместе с манекеном, изображавшим короля Муани-Лунгу.

Таким образом, найдя какое-нибудь насекомое, он должен был почти засунуть его себе в глаза, чтобы определить его самые элементарные особенности. Это было большим горем для ученого, и он дорого заплатил бы за пару очков. Но, увы, на рынке Касанже и не слыхали о таком товаре.

В остальном кузен Бенедикт был совершенно доволен: зная, что он не способен к бегству, Негоро предоставил ему право пользоваться полной свободой в пределах фактории Жозе Антониу Алвиша, обнесенной высокой оградой, которая отделяла ее от других кварталов Касанже. Этой площади, занимавшей около квадратной мили пространства, прорезываемой ручьями и поросшей деревьями, кустарниками и травами – типичными представителями африканской флоры, – было вполне достаточно, чтобы найти такое количество насекомых, которое могло сделать кузена Бенедикта совершенно счастливым.

И действительно, он нашел уже несколько видов шестиножек и чуть не потерял зрения, желая изучать их без очков, но зато положил основание большой работе, посвященной насекомым Африки. Если бы счастливая случайность дала ему возможность открыть какой-нибудь новый вид и дать ему свое имя – ему ничего больше не оставалось бы желать в этой жизни.

Не меньше его мог бы быть счастлив и маленький Джек. Если размеры фактории были достаточно велики для занятий ученого, то для игр мальчика размеры ее были прямо-таки беспредельны. Но ребенок мало отдавался присущим его возрасту играм. Он редко покидал свою мать, не любившую оставлять его одного и постоянно боявшуюся какого-нибудь несчастья.

Маленький Джек часто говорил о своем отце, которого так давно не видел, и просил вернуться к нему. Он расспрашивал мать также обо всех своих друзьях – о старой Нан, о Геркулесе, об Остине, Бате и Актеоне, о Динго; он хотел снова видеть своего товарища Дика Сэнда.

На его вопросы миссис Уэлдон могла отвечать только тем, что прижимала его к своей груди и покрывала поцелуями. Все, что она могла сделать, – это только не плакать при нем. Между тем миссис Уэлдон не могла не заметить, что если в пути с нею обращались очень хорошо, то и здесь, в фактории, ничто не указывало на возможность перемены отношения к ней в другую сторону.

Миссис Уэлдон занимала с мальчиком отдельную хижину, кузен Бенедикт помещался в другой. Обедали они вместе, причем пища – козье мясо, баранина, овощи, маниока, сорго и другие плоды – была хорошего качества и всегда достаточно обильна. Приставленная к миссис Уэлдон для услуг молодая невольница Халима выражала ей по-своему, как могла, искреннюю привязанность и преданность.

Жозе Антониу Алвиша, занимавшего главный дом в фактории, миссис Уэлдон видала редко; Негоро же, жившего вне пределов фактории, она с самого дня приезда не видела ни разу. Его отсутствие было для нее необъяснимо; эта сдержанность португальца не переставала беспокоить и удивлять ее. «Чего он хочет, чего ждет? – спрашивала она себя. – Для чего мы привезены в Касанже?»

Таким образом прошло восемь дней. Среди этих тревог и волнений миссис Уэлдон не переставала думать о муже. Она не могла забыть, что он должен был находиться в страшном отчаянии, не видя до сих пор возвращения жены и сына в Сан-Франциско. Мистер Уэлдон не мог знать, что его жене пришло в голову совершить путешествие на борту «Пилигрима»; он предполагал, что она прибудет на одном из пароходов «Тихоокеанской компании». Эти пароходы приходили регулярно, но ни на одном из них его жены не было. Время было даже и «Пилигриму» возвратиться в порт, но он не появлялся, и мистер Джеймс Уэлдон должен был, за отсутствием каких-либо известий о нем, считать его погибшим. Каково должно было быть его состояние, когда он получил от своих корреспондентов из Окленда известие о том, что его жена и ребенок отбыли на борту «Пилигрима»? Что он предпринял? Отказался ли от мысли, что его сын и жена погибли? Но тогда где он должен был искать их? Очевидно, на островах Тихого океана или на берегах Америки, – но никогда, нет, никогда не пришло бы ему в голову, что злая случайность забросила их на берега Африки…

Так думала молодая женщина. Но что могла она предпринять? Бежать? Как? Она была под строгим надзором. И, кроме того, бежать – значило сделать попытку пройти больше двухсот миль сквозь дикие дебри африканских лесов, чтобы только достигнуть берега. Она решилась бы даже и на это, если бы не нашла другого способа добиться свободы. Но, прежде чем пойти на это, она хотела узнать – что́ именно имел в виду Негоро? Наконец она это узнала.

6 июня, три дня спустя после похорон Муани-Лунги, Негоро пришел в факторию, где не был со дня приезда в Касанже, и направился прямо к хижине, занимаемой его пленницей. Миссис Уэлдон была одна; кузен Бенедикт совершал одну из своих научных прогулок, а маленький Джек, под присмотром рабыни Халимы, гулял в ограде фактории. Войдя в хижину, Негоро произнес:

– Миссис Уэлдон! Том и его товарищи проданы на рынке в Уджиджи.

– Несчастные! – ответила молодая женщина, отирая набежавшие на глаза слезы.

– Нан умерла в дороге, – продолжал он. – Дик Сэнд погиб.

– Нан умерла! И Дик тоже! – воскликнула миссис Уэлдон.

– Да, ваш пятнадцатилетний капитан заплатил своей жизнью за убийство Гарриса. Вы одни в Касанже, миссис Уэлдон, одни, во власти бывшего повара, совершенно одни, – понимаете ли вы?

На этот раз Негоро не лгал: старый Том и его товарищи были накануне отправлены с караваном промышленника из Уджиджи. Они не имели утешения проститься с миссис Уэлдон и даже не знали, что их подруга по несчастью находилась в фактории Алвиша в Касанже.

Они были отправлены в страну озер – в путешествие, которое редко кому удается совершить благополучно.

– Миссис Уэлдон, – продолжал Негоро, – я мог бы отомстить вам за дурное обращение со мною на борту «Пилигрима», но смерти Дика Сэнда достаточно для моей мести. Теперь я опять становлюсь купцом, и вот каковы мои намерения по отношению к вам…

Миссис Уэлдон смотрела на него, не говоря ни слова.

– Вы, ваш ребенок и этот бегающий за мухами идиот представляете собою известную ценность, которую я желаю использовать. Я вас продам.

– Я принадлежу к гражданам свободной страны! – ответила миссис Уэлдон твердо.

– Вы невольница, если я этого захочу.

– Кто же купит белую?

– Человек, который заплатит мне требуемую мной сумму.

Миссис Уэлдон на минуту поникла головой. Она вспомнила, что в этой ужасной стране все возможно.

– Вы меня поняли? – спросил Негоро.

– Но кому же вы меня думаете продать?

– Джеймсу Уэлдону.

– Моему мужу! – вскричала миссис Уэлдон, не веря своим ушам.

– Ему самому, вашему мужу. Я хочу заставить его заплатить мне за свою жену и ребенка. Кузена он получит в придачу даром.

Миссис Уэлдон на минуту задумалась; она боялась какой-нибудь новой западни, но в то же время видела, что он говорит серьезно. Она знала, что деньги для Негоро – все, а здесь шла речь именно о деньгах, – следовательно, этому негодяю можно было верить.

– Когда же вы предполагаете это сделать? – спросила она.

– По мере возможности – скорее.

– Где?

– Здесь. Мистер Уэлдон, надеюсь, не остановится перед необходимостью приехать за своей женой и ребенком сюда?

– Конечно. Но кто же его известит?

– Я. Я поеду в Сан-Франциско и найду его там. Денег на дорогу у меня хватит.

– Денег, похищенных с «Пилигрима»?

– Да и этих, хотя у меня есть и другие, – ничуть не смущаясь, ответил Негоро. – Но если я хочу продать вас скорее, то хочу продать и дороже. Я думаю, мистер Уэлдон не пожалеет 100 000 долларов?

– Конечно, если он только будет в состоянии их дать, – холодно ответила миссис Уэлдон. – Только мой муж, если вы ему скажете, что я здесь, в плену…

– Непременно.

– Мой муж не поверит вам без доказательств и не будет настолько неосторожен, чтобы приехать сюда, полагаясь только на ваши слова.

– Он поверит, если я привезу ему написанное вашей рукой письмо, в котором вы опишете ваше положение здесь и расскажете обо мне, как о верном слуге, спасшемся вместе с вами из рук дикарей.

– Такого письма я никогда не напишу!

– Вы отказываетесь?

– Отказываюсь!

Миссис Уэлдон вспомнила об опасностях, ожидавших ее мужа на пути сюда, в Касанже, а также о том, как легко Негоро мог задержать ее мужа здесь даже по получении с него требуемого выкупа, и эти соображения заставили ее так категорически отказаться от предложения Негоро.

– Вы напишете это письмо! – угрожающе выговорил португалец.

– Нет!

– Берегитесь, миссис Уэлдон: вы не одни здесь, при вас ваш ребенок, и я сумею…

Миссис Уэлдон хотела отвечать, но не могла, – голос отказывался повиноваться ей; сердце усиленно билось.

– Миссис Уэлдон, вы подумаете о моем предложении. Через восемь дней вы дадите мне письмо с адресом мистера Уэлдона, или… вам придется раскаяться в вашем упорстве.

После этих слов португалец ушел, не давая разгораться своему гневу. Но лицо его ясно доказывало, что он не остановится ни перед чем, чтобы заставить молодую женщину исполнить его требование.

Глава четырнадцатая
Несколько слов о докторе Ливингстоне

Оставшись одна, молодая женщина сосредоточила все свои помыслы на одном – именно, что раньше, чем Негоро потребует от нее ответа, пройдет восемь дней. За это время она могла много обдумать, прежде чем прийти к окончательному решению. Собственное положение за это время не внушало ей больше опасений: ее безопасность была вполне гарантирована, не честностью португальца, конечно, – о ней не могло быть и речи, – а его жадностью и высокой ценой, назначенной им за свою пленницу.

«Быть может, – думалось молодой женщине, – за это время найдется еще какой-нибудь способ вернуться к мужу, не заставляя его для этого приезжать сюда, в Касанже… Не лучше ли было бы, например, перенести место встречи с мужем и заключения сделки между ним и Негоро в один из прибрежных городов Африки, где Негоро был бы лишен возможности, получив выкуп, не только не освободить молодую женщину с ребенком и кузена Бенедикта, но задержать и самого мистера Уэлдона, как он легко может сделать это здесь, пользуясь своим исключительным положением в Касанже!»

Все это заставляло молодую женщину склоняться в пользу своего первоначального решения – не давать Негоро требуемого им письма, но в то же время угроза португальца заставляла болезненно сжиматься ее сердце.

– Неужели он в самом деле желает разлучить меня с моим ребенком? – шептала она.

В это время маленький Джек вошел в хижину. Инстинктивным движением мать схватила мальчика и прижала его с таким видом, будто португалец был уже здесь и собирался вырвать его у нее из рук. Ребенок заметил волнение матери.

– У тебя большое горе, мама? – спросил он.

– Нет, мой милый Джек, нет. Я думала о твоем папе. Ты очень хотел бы его видеть?

– Конечно, мама! А разве он приедет?

– Нет, нет, он не должен приезжать сюда!

– Значит, мы поедем к нему?

– Да, Джек.

– С моим другом Диком, Геркулесом и старым Томом?

– Да, да, конечно… – ответила миссис Уэлдон, опуская голову, чтобы скрыть свои слезы.

– Разве папа тебе написал? – спросил мальчик.

– Нет, мой дорогой.

– Значит, ты сама ему напишешь, мама?

– Да, да, может быть…

Нужно заметить, что среди мотивов, побуждавших миссис Уэлдон не соглашаться на требование Негоро, не последнее место занимал следующий, еще неизвестный читателю: у молодой женщины были хотя слабые, но все же шансы освободиться из плена без помощи мужа и совершенно помимо воли Негоро.

Несколько дней тому назад ей случайно удалось подслушать один разговор, заронивший в ее душу маленький луч надежды на освобождение.

Разговор этот происходил в нескольких шагах от занимаемой миссис Уэлдон хижины между Алвишем и его приятелем метисом[28] – промышленником из Уджиджи. Его темой, как и нужно было ожидать, служила торговля невольниками; почтенные негоцианты говорили о будущности этого дела и возмущались деятельностью англичан, направленной к уничтожению этого выгодного вида торговли.

Не ограничиваясь тем, что их крейсера преследовали и ловили на море суда, перевозящие «живой товар», англичане, главным образом путешественники, проникали в глубь страны, стесняя своим присутствием свободу торговли «черным товаром».

Жозе Антониу Алвиш находил, что исследования этих отважных ученых наносят большой вред промышленности; собеседник же, вполне разделяя его взгляды, высказывал мнение, что этих визитеров следовало бы отваживать ружейными пулями. В некоторых случаях это уже и практиковалось, но, к величайшему огорчению торговцев, на смену убитых исследователей-путешественников являлись все новые и новые.

Возвращаясь в Англию, они рассказывали (по словам Алвиша – сильно преувеличивая) об ужасах торговли невольниками, что, конечно, еще больше вредило выгодному делу.

Метис соглашался с этим и особенно жалел о рынках Ньянгве, Уджиджи, Занзибара и всей области Великих озер. Там деятельность англичан была особенно активна – туда являлись, один за другим, Спик, Грант, Ливингстон, Стэнли и многие другие. Это было просто нашествие! Скоро, кажется, Англия и Америка займут всю страну!

Алвиш, вполне сочувствуя своему уважаемому собрату, допускал, что провинции западной Африки были до сих пор в лучшем положении, то есть не так усиленно посещались незваными гостями. Но в то же время указывал ему, что эпидемия этих неприятных посещений теперь начинает распространяться и на них. Если пока Касанже избежал общей участи, то это была лишь счастливая случайность, так как в Касонге и Бие, где также были фактории Алвиш, неприятные посетители уже побывали.

Дальше из разговоров промышленников миссис Уэлдон узнала, что и в Касанже в скором времени могла появиться экспедиция доктора Давида Ливингстона. Популярность этого путешественника в Африке, а также содействие, оказываемое ему португальскими властями Анголы, и подали миссис Уэлдон повод надеяться на освобождение без участия мистера Уэлдона и помимо Негоро и Алвиша.

Давид Ливингстон, родившийся 15 марта 1813 года, был вторым из шести сыновей маленького чаеторговца в Блантайре, деревне графства Ленарк. Изучив медицину и теологию и пробыв несколько лет в Лондонском обществе миссионеров, он отправился в 1840 году в Капскую колонию, чтобы присоединиться к миссионеру Моффату. Оттуда будущий путешественник отправился в землю бечуана, потом вернулся в Куруман и там вскоре женился на дочери Моффата, мужественной и вполне достойной его девушке. В 1843 году он основал миссию в долине Маботсе. Четыре года спустя он поселился опять в земле бечуана в Колобенге – двухстах двадцати пяти милях к северу от Курумана. В 1849 году он покинул Колобенг вместе со своей женой, тремя детьми и двумя друзьями – Осуэллом и Мэрреем. 1 августа того же года он открыл озеро Нгами и вернулся в Колобенг по течению реки Зуги. Во время этого путешествия Ливингстон, ввиду оказываемых ему туземцами препятствий и сопротивления, не мог проникнуть дальше Нгами; не более удачна была и вторая попытка, но третья увенчалась успехом. Направившись с семьей и мистером Осуэллом на север и испытав всевозможные лишения, недостаток пищи и воды, едва не стоившие ему жизни, он достиг по течению Чобе страны макололо, вождь которых, по имени Себитуане, встретил его в Линьянти. В июне 1651 года Ливингстон, после открытия Замбези, вернулся в Капскую колонию, чтобы отправить свою семью в Англию.

Неустрашимый доктор не хотел подвергать жену и детей опасностям нового продолжительного путешествия, которое он собирался предпринять. На этот раз он хотел пересечь всю Африку таким образом, чтобы достигнуть Сан-Паулу-ди-Луанду.

3 июня 1852 года Ливингстон выступил в путь в сопровождении небольшого отряда туземцев. Миновав Куруман, он направился через пустыню Калахари. Прибыв в Митубарубу, он нашел страну бечуана опустошенной бурами – бывшими голландскими колонистами. Покинув Митубарубу 15 января 1853 года, он проник в страну бамангувато и прибыл в Линьянти, где молодой вождь макололо принял его с большими почестями. Там доктор принялся за изучение обычаев страны и впервые мог констатировать ужасные опустошения, производимые торговцами неграми на облавах за своим товаром. По прошествии месяца он спустился по течению Чобе, достиг Замбези, вошел в Нальеле, посетил Катонгу и Либонту, прибыл к месту слияния рек Замбези и Либы и, решив сделать попытку подняться по этой водной системе до португальских владений запада, вернулся, после девятинедельного отсутствия, в Линьянти, чтобы заняться приготовлениями к этому путешествию.

11 ноября 1853 года Ливингстон, сопровождаемый 27 макололо, покинул Линьянти и 27 декабря, достигнув устья Либы, поднялся по этой реке до территории балунда. Это был первый пример появления белого человека в этой области.

14 января Ливингстон вошел в резиденцию Шинте – наиболее могущественного из вождей народности балунда, где был встречен с большими почестями. 26 этого же месяца, перейдя Либу, Ливингстон прибыл к королю Катема. Встретив и там почтительный прием, экспедиция отправилась дальше и 25 февраля расположилась лагерем на берегу озера Дилоло. С этого места Ливингстона начали преследовать различные неприятности и неудачи, начиная с нападений на экспедицию враждебных племен и кончая восстаниями и неудовольствием среди самих участников экспедиции. Все это как бы соединилось против Ливингстона, и человек менее энергичный принужден был бы отказаться от своего предприятия. Но доктор не пал духом. 4 апреля достиг берегов Кванго, впадающей в Заир и образующей границу португальских владений. Шесть дней спустя Ливингстон прибыл в Касонгу, где его видел Алвиш, а 31 мая достиг и цели своего путешествия – Сан-Паулу-ди-Луанду.

24 сентября того же года Ливингстон покинул Луанду. По правому берегу Кванзы – которая была так пагубна для Дика Сэнда и его друзей – Ливингстон достиг притока Ломбе, встречаясь с многочисленными караванами невольников; потом вернулся в Касонгу. Оттуда он вышел 20 февраля, пересек реку Кванго и достиг Замбези при Каваде. 8 июня он снова посетил озеро Дилоло, повидался с Шинте, спустился по Замбези и вернулся в Линьянти, который снова покинул 3 ноября 1855 года. Побывав у водопада Виктория, Ливингстон покинул Замбези и отправился на северо-восток.

Пройдя страну батоко и посетив вождя Семаламбуэ, он перешел реку Кафуэ, посетил короля Мбурума, осмотрел развалины Зумбо – старинного португальского города, – встретил 17 января 1856 года короля Мпенде, воевавшего в это время с португальцами, и наконец 2 марта прибыл в Тете – поселение на берегу Замбези. Таковы были главные этапы этого маршрута. 22 апреля Ливингстон покинул Тете, спустился до дельты реки и прибыл 20 мая в Келимане, спустя четыре года после своего отбытия с мыса Доброй Надежды.

12 июля он сел на корабль, чтобы плыть к острову Св. Маврикия, и 22 декабря, после шестнадцатилетнего отсутствия, был уже в Англии. Здесь его встречали с большою пышностью; Лондонское географическое общество поднесло ему медаль за труды.

Многие другие сочли бы свою задачу оконченной и мирно почили бы на лаврах. Но доктор Давид Ливингстон не мог ограничиться этим и 1 марта 1858 года, в сопровождении своего брата Чарльза и капитана Бединфольда, снова покинул Англию. В мае они прибыли на берег Мозамбика, намереваясь исследовать бассейн Замбези.

На маленьком пароходе исследователи поднялись по реке выше того места, где впадает в нее ее приток Конгоне, исследовали нижнее течение Замбези и ее левого притока Шире; посетили озеро Ширва, исследовали территорию народности маньянджа, открыли озеро Ньяса и 9 августа 1860 года вернулись к водопаду Виктория.

31 января 1861 года к устью Замбези прибыл Маккензи с миссионерами. В марте того же года экспедиция Ливингстона исследовала реку Рувуму и в сентябре вернулась к озеру Ньяса, где и осталась до конца октября.

30 января 1862 года на пароходе «Леди Ньяса» прибыла к своему мужу г-жа Ливингстон. К этому времени Маккензи и один из миссионеров пали жертвами непривычного климата, а 27 апреля скончалась на руках мужа и г-жа Ливингстон.

В мае доктор предпринял новое исследование Рувумы.

В конце ноября он снова достиг Замбези и поднялся по Шире. В апреле скончался Торнтон, а Чарльз Ливингстон и доктор Кёрк, истощенные болезнями, принуждены были отправиться в Европу. 10 ноября Ливингстон в третий раз увидел Ньясу, гидрография которого была им закончена.

20 июля 1864 года, после пятилетнего отсутствия, доктор Ливингстон снова вернулся в Англию, где издал книгу «Исследование Замбези и ее притоков». Через полтора года, 28 января 1866 года, он снова высадился на берег Африки в Занзибаре. 8 августа он, сопровождаемый только несколькими сипаями[29] и неграми, очутился в земле макололо, на берегах Ньясы. Шесть недель спустя большинство его спутников покинуло его и, вернувшись в Занзибар, распустили ложный слух о гибели знаменитого путешественника.

Но измена эта не остановила Ливингстона. Он хотел продолжать свои изыскания в области между озерами Ньяса и Танганьика. 10 декабря, в сопровождении нескольких туземцев, служивших ему проводниками, он переправился через реку Луангва и 2 апреля 1867 года открыл озеро Лиемба. Тут он заболел и в течение месяца не мог двинуться дальше. Едва поправившись, он продолжал свой путь и 30 августа достиг озера Мверу, исследовав его северный берег, и 21 ноября вошел в город Казембе, где пробыл сорок дней. В продолжение этого времени он еще два раза возобновлял свои занятия по исследованию Мверу. Из Казембе Ливингстон направился было к северу, намереваясь достигнуть города Уджиджи, расположенного на берегу Танганьики, но, застигнутый ненастьем и покинутый своими спутниками, должен был вернуться в Казембе, откуда 6 июня отправился уже на юг и шесть недель спустя достиг озера Бангвеулу. Пробыв здесь до 9 августа, он решил снова направиться к Танганьике.

Начиная с 7 января здоровье его настолько ухудшилось, что он почти не мог двигаться, и его приходилось нести на носилках. Тем не менее в феврале он достиг своей цели и прибыл в Уджиджи, где нашел вещи, присланные на его имя восточной компанией «Калькутта».

Озеро Танганьика влекло Ливингстона к себе, потому что он надеялся, исследовав его, найти источники, дающие начало Нилу.

21 сентября он прибыл в город Бамбаре. Город этот был расположен на реке Луалабе, которая, как предполагал Камерон (предположение это вполне подтвердилось потом изысканиями Стэнли), представляла собою не что иное, как начало верхнего течения реки Заир, называемой также Конго.

Прибыв после этого в Мамохелу, Ливингстон снова принужден был пролежать больным около восьмидесяти дней, имея при себе лишь трех слуг. 21 июля 1871 года он опять отправился к берегам Танганьики и вернулся в Уджиджи 23 октября, истощенный болезнью и худой, как скелет.

9 ноября, одиннадцать дней спустя после его возвращения в Уджиджи, туда же прибыл американец Стэнли, сотрудник газеты «Нью-Йорк геральд», отправленный издателем Дж. Беннетом на поиски Ливингстона, которого, за отсутствием каких-либо известий о нем, в Европе и Америке считали уже погибшим.

В октябре 1870 года этот американский журналист без колебаний и сомнений сел в Бомбее на пароход, прибыл в Занзибар и, следуя почти по тому же пути, каким шли Спик и Бертон, после бесчисленных бедствий и опасностей, едва не стоивших ему жизни, достиг Уджиджи, где и нашел знаменитого путешественника.

Оба белых – европеец и американец, – заброшенные судьбою в африканский город, быстро сошлись, подружились и в скором времени совместно совершили экспедицию на север Танганьики. Исследовав эту часть озера, они пришли к заключению, что отсюда берет свое начало один из притоков Луалабы, что впоследствии подтвердилось исследованиями Камерона и Стэнли.

12 декабря Ливингстон, вместе со своим спутником, вернулся в Уджиджи, и Стэнли начал собираться в обратный путь. 27 декабря, после восьмидневного плавания, Стэнли и провожавший его Ливингстон прибыли в Уримбу. 23 февраля они достигли Кунгары, и 12 марта друзья простились.

– Вы совершили, – сказал доктор своему товарищу, – то, на что не многие решились бы, и сделали это лучше, чем некоторые известные путешественники. Я вам очень благодарен. Прощайте.

Ливингстон обнял его. Стэнли освободился из его объятий и отвернулся, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы.

– Прощайте, дорогой друг! – дрогнувшим голосом сказал он.

Стэнли уехал и 12 июля 1872 года прибыл в Марсель.

Оставшись один, Ливингстон снова принялся за свои изыскания.

25 августа, после пяти месяцев, проведенных в Кунгаре, он, в сопровождении своих черных слуг Су-си, Чумы и Амода и пятидесяти человек оставленного Стэнли отряда, направился к югу Танганьики. Через месяц его караван прибыл в Мбура в самый разгар бурь, вызванных предшествовавшими засухами.

Затем наступил период дождей. В отряде начались неудовольствия и возмущения туземцев; стали падать от укушения мухи цеце вьючные животные. 24 января караван прибыл в Читуикуэ, а 27 апреля, обойдя озеро Бангвеоло с востока, направился к деревне Читамбо.

Все эти переходы Ливингстона были известны зорко следившим за ним промышленникам, а через них и Алвишу. Это и давало последнему основание предполагать, что после исследования южной части озера Бангвеоло Ливингстон отправится на запад изучать еще неизвестные ему области и легко может побывать и в Касанже.

На это именно и рассчитывала миссис Уэлдон.

Но 18 июня, накануне того дня, когда Негоро должен был явиться за окончательным ответом молодой женщины, в Касанже распространился печальный слух, – доставивший, однако, большое удовольствие промышленникам, – будто 1 мая 1873 года, рано утром, доктор Давид Ливингстон скончался.

Действительно, 29 апреля, когда караван достиг деревни Читамбо, здоровье доктора было настолько плохо, что его несли на носилках. Ночью с 30-го на 1-е мучения его еще больше усилились. Он стонал и по временам впадал в забытье. В четыре часа утра его слуга Суси, войдя к нему, застал его стоящим около своей постели на коленях. Дотронувшись до его плеча и убедившись, что он не шевелится, Суси коснулся рукою его щеки – она была холодна.

Доктор Давид Ливингстон был мертв.

Девять месяцев спустя тело его было, после долгих усилий и затруднений, доставлено в Занзибар его слугами, а 12 апреля 1874 года состоялось погребение его в Вестминстерском аббатстве.

Глава пятнадцатая
Куда может завести мантикора

Понятно, что́ должна была испытать миссис Уэлдон, узнав от Алвиша о смерти Ливингстона. Ей казалось, что невидимая связь, соединявшая ее через знаменитого путешественника с цивилизованным миром, порвалась… Теперь она снова была совершенно одинока и не имела никакой надежды на спасение.

Ей оставалось одно – согласиться на требования Негоро, предварительно попытавшись смягчить его и заставить отказаться от части своих условий.

14 июня, по истечении назначенного им срока, Негоро явился в хижину миссис Уэлдон. В ответ на его вопрос – готова ли молодая женщина дать ему требуемое им письмо – миссис Уэлдон заявила португальцу, что если он желает сделать выгодное дело, то не должен сам ставить себе препятствий, предлагая невозможные условия.

– Для обмена нашей свободы на крупную сумму денег, – сказала молодая женщина, – приезд моего мужа сюда, в Касанже, вовсе не нужен, а для меня он прямо-таки нежелателен, так как вы сами знаете, какой опасности он может здесь подвергнуться. Сделка может с не меньшим успехом состояться где-нибудь в другом месте, например в одном из прибрежных городов.

После некоторого размышления Негоро согласился на это.

Было решено, что мистер Уэлдон высадится на берег Африки в Мосамедесе, маленьком порте на южном берегу Анголы, куда к известному времени будут доставлены агентами Алвиша миссис Уэлдон с маленьким Джеком и кузен Бенедикт.

Договорившись таким образом, молодая женщина написала своему мужу письмо, причем принуждена была все же сделать уступку Негоро и выставить его в роли преданного слуги.

Когда письмо было готово, Негоро взял его и на следующий же день отправился в сопровождении отряда из двадцати черных солдат на север. Что, однако, заставило его принять именно это направление? Не руководило ли им желание, избегая португальских колоний, в тюрьмах которых ему приходилось бывать невольным гостем, сесть на один из пароходов, заходивших в устье Конго? Возможно. Так, по крайней мере, объяснил он это Алвишу, прощаясь с ним и прося его внимательно следить за пленниками во время его отсутствия, которое должно было продлиться месяца три-четыре.

Негоро прекрасно понимал, что если Геркулес еще не погиб, то с его стороны легко можно было ожидать попытки освободить миссис Уэлдон.

Алвиш обещал Негоро приложить все усилия, чтобы миссис Уэлдон не ускользнула из его рук (что было также и в его интересах, так как Негоро должен был поделиться с ним полученным за молодую женщину выкупом), и уверил португальца, что ручается за сохранность пленников своей кассой.

Монотонное существование пленницы продолжалось.

Внутренняя жизнь фактории ничем не отличалась от жизни туземцев за пределами ее ограды. Невольницы Алвиша исполняли те же работы, что и другие женщины в Касанже. Они шелушили рис, путем толчения его в деревянных ступах; веяли и чистили маис для приготовления из него местной похлебки «мтиэле»; собирали сорго (род крупного проса); добывали из плодов «мпафу» душистое масло, служившее для изготовления любимых туземных духов; приготовляли материю из древесной коры; пряли пряжу из хлопчатника, корчевали корни маниоки; возделывали и удобряли землю для посева бобов, сезама, огурцов, лука, сахарного тростника и кофе; приготовляли крепкие напитки – «малофу», «помбэ» и другие; доили коров особой породы, допускающих себя доить не иначе как в присутствии своего теленка или при чучеле быка; пасли коз (служащих в тех странах, где их мясо идет в пищу, ходячей монетой, наравне с невольниками), баранов, свиней и домашнюю птицу.

Из этого перечисления видно, какой тяжелый труд выпадает на долю женщины в этих областях Африки, в то время как мужчины занимаются курением табака и конопли, охотятся на слонов и буйволов и нанимаются к промышленникам для совершения облав на беззащитных туземцев внутренних областей.

Прогуливаясь в ограде фактории, миссис Уэлдон приглядывалась, от нечего делать, к работам невольниц. Черные работницы отвечали на ее взгляды злыми гримасами – расовый инстинкт заставлял их ненавидеть белую женщину.

Только молодая Халима составляла в этом смысле исключение, и миссис Уэлдон могла иногда беседовать с нею, то есть обмениваться несколькими несложными фразами.

Маленький Джек часто сопровождал мать во время этих прогулок и высказывал сожаление, что его почему-то не выпускают за пределы ограды. Впрочем, и внутри ее было достаточно вещей, достойных его внимания, например: гигантский баобаб с искусно сплетенными из ветвей гнездами аистов-марабу; гнезда суемангасов (маленьких птичек с красными грудками), напоминавшие гнезда птицы-ткача; были звонко и приятно поющие калаосы; серые попугаи с красными хвостами, называемые в Маньеме «бус»; насекомоядные «другосы», напоминающие коноплянок, только с толстыми, красными клювами; там и сям, особенно вблизи пересекавших факторию ручейков, порхали сотни разнообразных пестрых бабочек и т. п. Но все это интересовало, однако, больше кузена Бенедикта, чем маленького Джека. Мальчик очень жалел о том, что он недостаточно велик, чтобы иметь возможность глядеть через окружавший факторию высокий забор и видеть то, что происходит за ним.

Увы, где был его юный друг Дик Сэнд, так высоко поднимавший его на такелаже «Пилигрима»? Будь он здесь, он забрался бы вместе с ним на вершины деревьев, возвышавшихся больше чем на тридцать метров над землей. Какие чудные прогулки они могли бы совершать вдвоем!

Что касается кузена Бенедикта, то ученый способен был чувствовать себя прекрасно везде, где только было достаточное количество насекомых. За последнее время он был особенно счастлив, найдя крошечную пчелку, делающую свои ячейки в червоточине деревьев, и сфекса (насекомое из разряда сетчатокрылых) и изучая их, насколько это позволяло ему отсутствие очков и лупы.

Не было здесь также недостатка и в москитах, уродовавших лицо ученого своими укусами до полной неузнаваемости.

Когда миссис Уэлдон укоряла его за то, что он позволял этим вредным насекомым до такой степени поедать себя, почтенный энтомолог, расчесывая себе лицо до крови, флегматично возражал ей:

– Это их инстинкт, дорогая кузина, и за это нельзя быть на них в претензии.

В один прекрасный день, 17 июня, восторг кузена Бенедикта был доведен до крайних пределов одним приключением, имевшим совершенно неожиданные последствия. Обстоятельства этого приключения были таковы, что их приходится описать подробнее.

Было одиннадцать часов утра. Невыносимый зной заставлял всех прятаться по хижинам, и на улицах Касанже не было видно ни одного туземца. Миссис Уэлдон дремала около спящего Джека. Даже кузен Бенедикт принужден был отказаться от своих обычных экскурсий, к немалому своему огорчению, так как в накаленном воздухе он слышал жужжание целого мира насекомых. Он забился в глубину своей хижины и тоже начал дремать.

Когда глаза его уже наполовину закрылись, он услышал около себя характерный звук, производимый быстрым трепетанием в воздухе крылышек насекомого.

– Гексапода! – воскликнул ученый, быстро приходя в себя, поднимаясь и садясь на своей постели.

Что жужжание в хижине производилось гексаподой, в этом почти не могло быть сомнения. Не обладая хорошим зрением, ученый отличался настолько развитым слухом, что легко мог распознавать насекомое только по производимому его крылышками характерному звуку. Но на этот раз жужжание казалось ему новым и могло быть производимо только великаном своего рода.

– Но что это за гексапода? – спрашивал себя ученый, стараясь отыскать его глазами, что было довольно трудно без помощи очков, и силясь определить его по слуху.

Инстинкт энтомолога подсказывал ему, что носившееся около него насекомое представляло собой выдающийся по интересу экземпляр.

Кузен Бенедикт, сидя на своем ложе, не шевелился. В проникавших в хижину лучах солнца ему удалось заметить кружившуюся черную точку, не приближавшуюся, однако, настолько, чтобы он мог рассмотреть ее подробнее.

Он сдерживал дыхание и не позволял себе ни одного движения, опасаясь обратить гексаподу в бегство.

Наконец жужжавшее насекомое, описав около него несколько кругов, село ему на голову. Рот ученого на мгновение расширился, изображая блаженную улыбку. Кузен Бенедикт почувствовал, как маленькое существо бегало по его волосам. На минуту им овладело желание поймать его рукой, но он удержался.

«Нет, нет! – подумал он. – Я могу либо промахнуться, либо, что еще хуже, задавить его. Дадим ей лучше усесться как следует. Она спускается… Я чувствую, как ее лапки бегают по моему черепу… Это, по всей вероятности, крупный экземпляр. Боже мой, боже мой, если бы она только спустилась мне на кончик носа, где я мог бы, немного скосив глаза, увидеть ее и определить, к какому разряду, семейству, роду и виду она принадлежит!»

Так думал кузен Бенедикт. Но от его темени до кончика носа, который был очень длинен, было ужасно большое расстояние… Наконец, сколько капризное насекомое могло избрать других путей, способных совершенно вывести его из поля зрения ученого, не считая того, что в любой момент оно могло просто улететь из хижины и исчезнуть в лучах солнца!..

Все эти соображения беспокоили кузена Бенедикта. Никогда еще, за всю свою жизнь энтомолога, не приходилось ему переживать минут такого волнения: насекомое совершенно нового рода, нового вида или хотя бы только новой разновидности! Африканское насекомое было тут, на его голове, и он не мог рассмотреть его иначе, как при том условии, что оно соблаговолит пройтись по его носу, не дальше нескольких сантиметров от его глаз!

Между тем горячее желание кузена Бенедикта, казалось, начало осуществляться. Насекомое, прогулявшись по его щетинистой шевелюре, как по дикому кустарнику, начало спускаться на лоб ученого, и кузен Бенедикт мог надеяться, что оно доберется и до кончика носа.

– Раз оно дошло до лба, – рассуждал ученый, – то почему бы ему не спуститься и дальше? Я бы на его месте спустился…

Мы, со своей стороны, полагаем, что на месте кузена Бенедикта всякий другой человек давно хлопнул бы себя по лбу, чтобы раздавить или, по крайней мере, согнать надоедливое насекомое. Чувствовать на своей коже шесть суетящихся лапок, не говоря уже об опасности укушения, и не сделать ни малейшей попытки смахнуть насекомое – сознайтесь, это прямо геройство!

Спартанский юноша, давший лисице прогрызть свой живот, и римлянин, положивший руку на жаровню с горячими угольями, владели собою не больше, чем кузен Бенедикт, бесспорно происходивший от одного из этих героев.

Погуляв по лбу ученого, насекомое дошло до переносья и остановилось, как бы в раздумье, заставив этим всю кровь энтомолога прилить к его усиленно бившемуся сердцу. Спустится ли гексапода ниже линии глаз или снова поднимется выше?

Она спустилась. Кузен Бенедикт почувствовал, что ее лапки постепенно приближались к концу носа. Она не подвигалась ни направо, ни налево, оставаясь между двумя трепетавшими ноздрями на самом ребре слегка изогнутого носа, словно нарочно созданного для ношения очков. Перейдя маленький желобок, остававшийся на носу ученого от долголетнего употребления этого оптического инструмента, гексапода спустилась еще ниже и остановилась на самом кончике носа. Это было самое лучшее место: здесь оба глаза энтомолога могли видеть ее одновременно.

– Всемогущий боже! – вскричал кузен Бенедикт, не будучи в силах удержаться от этого восклицания. – Мантикора туберкулоза!

Иметь на своем носу настоящую мантикора туберкулеза с большими надкрыльями, насекомое из семейства сисинделетов, водящееся только в этих областях Африки, экземпляр крайне редкий в коллекциях, и не испустить крика восторга – это было выше сил человеческих.

Но мантикора, вспугнутая этим криком или, может быть, последовавшим вслед за ним громогласным чиханием, потрясшим служивший ей местом отдохновения нюхательный орган ученого, вспорхнула.

Желая поймать ее, кузен Бенедикт сделал быстрое движение рукою и схватил… свой собственный нос.

– Проклятие! – воскликнул он, но утраченное было самообладание тотчас же вернулось к нему, и он проявил вслед за тем удивительное хладнокровие.

Он знал, что мантикора туберкулоза больше бегает по земле, чем летает, а когда поднимается на воздух, то лишь перепархивает с места на место, никогда не пролетая больших расстояний.

Поэтому он опустился на колени, и скоро ему действительно удалось заметить черную точку, быстро скользившую в солнечном луче по земляному полу. В этом положении – «на самостоятельной прогулке», как мысленно выразился ученый, – наблюдать ее было гораздо удобнее. Не надо было только терять ее из вида.

«Схватить ее теперь, – подумал энтомолог, – это только риск попортить такой редкий экземпляр. Лучше я последую за ней. Поймать ее у меня еще будет время».

Прав ли был кузен Бенедикт? Как бы то ни было, он последовал за ней на четвереньках, почти припав носом к земле, как выслеживающая дичь собака, и не давая ей удаляться больше чем на пятнадцать-двадцать сантиметров от его глаз.

Через несколько минут он был вне хижины, под палящими лучами полуденного солнца, а спустя еще некоторое время – уже у окружавшего факторию Алвиша забора. Как теперь поступит своенравное насекомое? Не перелетит ли оно через забор, оставив своего обожателя перед этой непреодолимой преградой? Подобный прием не был, впрочем, в обычае ее породы, и кузен Бенедикт это прекрасно знал. Он продолжал ползти за нею, как уж. Достигнув забора, мантикора спустилась в рытвину, неизвестно каким путем образовавшуюся около самого края забора, и ученый подумал уже было, что сейчас потеряет ее из виду; приглядевшись ближе, он заметил, что расстояние между забором и нижним краем рытвины было больше полуметра, а такого отверстия было достаточно для того, чтобы худое тело ученого могло в него проникнуть.

Поэтому, преследуя насекомое с жаром хорька, кузен Бенедикт прижался к земле, сделал несколько змеиных движений и через минуту был уже вне пределов фактории, чего, впрочем, не заметил, всецело отдавшись восторженному, почти благоговейному наблюдению за насекомым. Но этому последнему, видимо, успела уже надоесть долгая прогулка пешком; оно раздвинуло надкрылья и начало высвобождать из-под них крылышки, готовясь к полету.

Кузен Бенедикт заметил это и хотел было уже заключить его в тюрьму, накрыв рукой, но было поздно – оно вспорхнуло.

Впрочем, мантикора ведь не могла улететь далеко. Ученый поднялся на ноги и бросился за ней с протянутыми руками, готовый поймать ее в воздухе.

Мантикора кружилась над его головой, и он не замечал ничего, кроме этой точки. Скоро ли она спустится на землю?

К несчастью почтенного ученого, та часть фактории Алвиша, откуда он только что вылез, граничила с густым лесом, покрывавшим территорию Касанже на протяжении многих квадратных миль. Если мантикора достигнет этого леса и начнет перелетать с одного дерева на другое, то кузену Бенедикту придется распроститься с мечтой обогатить свою коллекцию таким великолепным экземпляром…

Увы, так и случилось! Сперва мантикора снова опустилась было на землю, заставив ученого опять броситься на четвереньки, но насекомое не желало больше ползти и подвигалось вперед, перепархивая с места на место.

Кузен Бенедикт, измученный, до крови стерев себе коленки и руки, прыгал вслед за нею во все стороны, пытаясь поймать ее.

Напрасный труд – насекомое уходило, как бы издеваясь над ним, и руки его каждый раз ловили лишь воздух.

Наконец, достигнув леса, мантикора поднялась и улетела с громким, точно ироническим жужжанием.

– Проклятие! – вторично воскликнул кузен Бенедикт. – Она улетает! Неблагодарная шестиножка, которой я хотел предоставить почетное место в моей коллекции… Но подожди же – я тебя не упущу! Я буду преследовать тебя, пока не поймаю!

Почтенный ученый забывал, что его близорукие глаза не позволят ему даже разглядеть мантикору среди густой листвы деревьев.

Он был вне себя; раздражение и досада помрачили его соображение и заставляли забывать, что в неудаче этой виноват лишь он сам. Если бы он с самого начала поймал насекомое, вместо того чтобы следовать за ним в его самостоятельной прогулке, – он обладал бы этим чудным экземпляром африканской мантикоры, носящей имя мифического существа со львиным туловищем и головой человека.

Кузен Бенедикт настолько увлекся преследованием насекомого, что даже не заметил, как это обстоятельство совершенно неожиданно вернуло ему свободу. Он не обратил никакого внимания на то, что фактория Алвиша осталась позади него: он видел только лес, где скрылась его мантикора, и думал лишь об одном – как бы поймать ее. Ему казалось, что он еще видит ее перед собой, и он продолжал бежать по лесу, размахивая руками, точно какой-то гигантский паук.

Куда он бежал, как вернется назад и вернется ли вообще – он не думал, все больше и больше углубляясь в лес и рискуя подвергнуться нападению диких зверей или попасть в руки туземцев.

Когда он был уже близок к потере сознания от усталости, ему навстречу из-за одного из кустов бросилось какое-то существо. Не давая ему опомниться, существо это поступило с ним так же, как он мог бы поступить с мантикорой: схватило его обеими руками в охапку и скрылось вместе с ним в чаще леса.

Таким образом, в этот день кузен Бенедикт потерял случай провозгласить себя счастливейшим энтомологом всех частей света.

Глава шестнадцатая
«Мганга»

Когда миссис Уэлдон обнаружила исчезновение кузена Бенедикта, не вернувшегося в известное время, ее охватило сильное беспокойство. Убежденная, что окружавший факторию забор был слишком высок для того, чтобы почтенный ученый мог через него перебраться, а выходы строго охранялись, она не могла представить себе, куда мог деваться ее «большой ребенок»; кроме того, она знала, что если бы чудаку даже предложили бежать, бросив на произвол судьбы свою коллекцию насекомых, то он, наверно, не согласился бы.

Между тем его энтомологические сокровища были здесь, в его хижине, а самого ученого не было решительно нигде в пределах фактории, и все поиски миссис Уэлдон, Джека и Халимы не приводили ни к каким результатам. После этого молодой женщине оставалось лишь одно предположение, а именно, что ученый был уведен куда-нибудь по распоряжению самого промышленника. Но что собирался сделать с ним Алвиш? И какой смысл имело это похищение кузена Бенедикта после договора миссис Уэлдон с Негоро, по которому энтомолог не исключался из числа пленников, подлежащих доставке в Мосамедес и освобождению за выкуп. Это было также непонятно.

Но вскоре молодая женщина могла убедиться, что и это предположение ошибочно, так как, когда весть об исчезновении ученого дошла до Алвиша, последний, страшно рассвирепев, сам вместе со своими невольниками принялся за поиски. Это еще больше озадачило миссис Уэлдон. Если кузен Бенедикт действительно бежал сам, то почему он ни единым словом не обмолвился о своих планах?

Но и поиски Алвиша не привели ни к чему, если не считать, что им была обнаружена рытвина под забором, открывшая сообщение между факторией и соседним лесом. Заметив ее, промышленник пришел к заключению, что «мухолов» именно через нее и бежал.

Можно себе представить его ярость, когда он сообразил, что Негоро может обвинить его в недостатке бдительности и уменьшить за это причитавшуюся ему часть выкупа.

«Недорого он весь-то стоил, этот дурак, – думал Алвиш, – а с меня Негоро может взыскать порядочную сумму. Ну, попадись он мне только!..»

По приказу Алвиша его слуги обыскали прилегавший к фактории лес на протяжении нескольких миль, но и это ни к чему не привело: ученый словно провалился сквозь землю. Миссис Уэлдон должна была примириться с потерей своего кузена, а Алвиш – с потерей некоторой суммы денег.

После этого случая отверстие у забора было тщательно заделано, надзор за оставшимися пленниками усилен, и жизнь фактории снова потекла по-старому, но ненадолго: не дальше как через два дня порядок этой жизни был нарушен выдающимся климатическим явлением. Несмотря на то что период дождей («мазик»), кончающийся в этих местностях в феврале, давно прошел, с 19 июня все небо заволокло густыми тучами и снова начались упорные и продолжительные дожди.

Явление это, бывшее для миссис Уэлдон только неприятностью, так как ей приходилось теперь безвыходно сидеть в своей хижине, для туземцев было прямо бедствием: низменная местность Касанже вся покрылась водой, посевы погибли и стране угрожал голод.

Королева Мвана и ее министры не знали, что предпринять и как предотвратить катастрофу.

Решено было прибегнуть к помощи колдунов, имевших, по понятиям туземцев, дар заклинаний против подобных бедствий. Но и чары этих «мгангов» были бессильны. Напрасно они пели свои заунывные песни; потрясали в воздухе бубенчиками и колокольчиками; пускали в ход свои лучшие амулеты, – например, рога, наполненные навозом и древесной корой; бросали в воздух навозные шарики и плевали в лицо высших сановников. Все эти действия, имевшие целью напугать нагнавших тучи злых духов, были тщетны. Дожди продолжались все с большей и большей силой.

Наконец, королеве Моане пришло в голову призвать знаменитого «мгангу», жившего на севере Анголы. Это был колдун первого разряда: чарам его придавали тем большую силу, что в этой местности они еще никогда не применялись; по ходившим же о нем слухам было известно, что специальность его – именно прекращение «мазик».

Утром 25 июня этот чародей появился в Касанже, возвещая о своем прибытии громогласным звоном колокольчиков.

Войдя в город, он немедленно направился по главной улице на «читоку», где его тотчас же окружила толпа туземцев.

В это утро тучи были не так густы, и ветер, видимо, собирался переменить направление, что сейчас же было поставлено суеверными туземцами в связь с прибытием «мгангу» и послужило к поднятию его престижа.

Сильно импонировала толпе и самая внешность колдуна: это был прекрасно сложенный, статный молодой негр, обладавший, видимо, громадной физической силой. Грудь его была испещрена каббалистическими рисунками, сделанными белой трубочной глиной; нижняя часть тела закрывалась юбкой из травяной ткани; на его шее было ожерелье из птичьих черепов; бедра охватывал медный обруч, унизанный целым рядом колокольчиков и звеневший при каждом его движении, как сбруя испанского мула; голову его увенчивало подобие кожаной каски, усаженной длинными птичьими перьями, украшенными жемчугом. Медные браслеты на руках и ногах заканчивали наряд этого прекрасного представителя корпорации туземных чародеев.

Обыкновенно «мганиги» переходят из одного города в другой группами человека по два, по три и больше, и притом в сопровождении целой свиты; этот же был совершенно один.

Атрибуты его искусства заключались в бывшей при нем корзине, дно которой составляла долбленая тыква. В ней были ракушки, маленькие фигурки из дерева и глины и большое количество навозных шариков – неизбежная принадлежность всех обрядов прорицания и заклинания.

Одна особенность новоприбывшего «мгангу» была тотчас же обнаружена толпой – он был нем и издавал только какие-то гортанные, низкие и тягучие звуки, не имевшие никакого смысла. Но это могло лишь увеличить уважение к нему.

Придя на «читоку», колдун обошел ее всю кругом, исполняя род танца «паванэ», приводившего в движение весь подбор его колокольчиков.

Толпа следовала за ним, подражая его движениям, точно стадо маленьких обезьян за гигантским четвероруким.

Дойдя снова до главной улицы, «мганга» круто повернул в нее и направился к королевской резиденции.

Как только королеве Мване было доложено о прибытии чародея, она вышла ему навстречу в сопровождении всех придворных.

«Мганга» склонился перед нею до земли, потом медленно выпрямился и протянул обе руки к небу, по которому быстро мчались гонимые ветром обрывки туч.

Указав на них таким образом, он начал, усиленно жестикулируя, подражать руками их движению, как бы желая показать, что пока одни из них уходят на запад, с востока быстро наносятся другие, и помешать этому очень трудно.

После этого он неожиданно схватил грозную властительницу Касанже за руку. Один из придворных, возмущенный таким бесцеремонным нарушением этикета, бросился было на него. Но громадный «мганга», схватив его еще более бесцеремонно за шиворот, отшвырнул, как мячик, шагов на пятнадцать в сторону, а сам, не выпуская руки Мваны, направился к фактории Алвиша такими быстрыми шагами, что несчастная королева и весь двор были едва в состоянии поспевать за ним.

Подойдя к запертым воротам фактории, он одним движением плеча выбил их вон и принудил королеву, следовавшую за ним не только покорно, но даже с некоторым подобием улыбки на лице, войти.

Привлеченные раздавшимся при падении ворот треском, Алвиш и его солдаты и слуги выбежали во двор. На лицах их было ясно написано намерение как следует проучить дерзких, позволяющих себе врываться таким образом, вместо того чтобы постучаться и ждать, пока им откроют. Но при виде королевы все они замерли в почтительных позах.

Алвиш хотел было спросить королеву, чему он обязан высокой честью видеть ее у себя, но «мганга» не дал ему времени исполнить это: властным жестом приказав толпе раздвинуться и очистить около него место, он снова с еще большим оживлением начал свою пантомиму.

Он указывал на тучи руками; угрожал им; делал вид, что отталкивает или разгоняет их; надувал щеки и дул по направлению к небу, будто у него и в самом деле была сила разогнать несшиеся там тучи, потом, выпрямляясь, он как бы собирался остановить их неудержимый бег, и его гигантский рост производил такое впечатление, точно он и действительно мог это сделать.

Суеверная Мвана, упоенная – именно упоенная – игрой великого актера, была вне себя. Из горла ее вырывались крики, и она инстинктивно повторяла все движения чародея; ее примеру следовал весь двор и люди Алвиша. Гортанные звуки, издаваемые немым, положительно тонули в хаосе воплей, криков и рева, оглашавших окрестность далеко кругом.

Перестали ли, однако, облака и тучи подниматься с восточной части горизонта и заволакивать огненный шар солнца? Ничуть. Как раз в то время, когда королева и ее придворные решили уже, что злые духи исчезли от заклинаний, прояснившееся было небо снова потемнело и крупные капли дождя забарабанили по земле.

Это вызвало в толпе перемену мнения о могуществе «мганги», и настроение ее сразу сильно изменилось. Туземцы теснее сдвинулись вокруг чародея, угрожая ему кулаками, а мрачно нахмуренные брови королевы указывали, что «мганга» рисковал по меньшей мере целостью своих ушей. Ему, по всей вероятности, пришлось бы плохо, если бы на помощь ему не пришло совершенно непредвиденное обстоятельство.

Будучи гораздо выше ростом, чем даже наиболее высокие из окружавших его туземцев, «мганга» вдруг повелительным жестом протянул руку над их головами, как бы указывая на что-то. Вся толпа тотчас же обернулась по этому направлению.

Миссис Уэлдон с маленьким Джеком, привлеченные необычайным криком и ревом, вышли из своей хижины и направились к месту шумного сборища.

На них-то и указывал «мганга», подняв другую руку к небу.

Да, они, и только они, – эта белая женщина и ее ребенок, – были истинными виновниками бедствий! Это они привлекли за собой эти тучи из своих дождливых стран, чтобы затопить всю область Касанже!

Жест «мганги» был понят окружавшими. Королева Мвана сделала знак, и туземцы с дикими воплями устремились к беззащитной миссис Уэлдон.

Молодая женщина считала уже себя погибшей и, схватив на руки ребенка, стояла бледная и неподвижная, как статуя.

«Мганга» также направился к ней. Туземцы расступились перед ним, так как престиж его был снова поднят: если колдун сумел найти причину зла, то он, может быть, сумеет и справиться со злом.

Вместе с другими приблизился к молодой женщине и Алвиш, не зная, что предпринять для ее защиты: с тех пор, как он своей кассой поручился за неприкосновенность пленницы, жизнь ее была очень дорога для него. Подойдя к миссис Уэлдон, «мганга» грубо вырвал у нее из рук ребенка и поднял его на воздух; казалось, он хотел с размаха размозжить ему голову о землю для умилостивления богов.

Молодая женщина со страшным криком без чувств упала на землю, но «мганга», сделав королеве какой-то знак, очевидно успокоивший ее относительно его дальнейших намерений, и подняв несчастную мать на руки, вместе с ней и ее ребенком направился к выходу сквозь покорно расступавшуюся толпу.

Возмущенный Алвиш сделал было попытку протестовать: еще так недавно сбежал один из порученных его надзору пленников, а тут уходили из его рук и остальные, и ему уже явно угрожала опасность не только лишиться своей доли выкупа, но еще заплатить Негоро из своей кассы. Но попытка его вызвала общее негодование; со стороны королевы последовал приказ страже схватить упрямого промышленника, и Алвиш, хорошо зная, что могло ему грозить, принужден был замолчать, проклиная в душе глупое суеверие дикарей.

Между тем «мганга», сопровождаемый воющей и ревущей толпой, жаждавшей видеть обряд жертвоприношения, продолжал шагать, неся свои жертвы в руках. Пройдя таким образом через весь город, он дошел до опушки леса, где толпа поняла из его жестов, что дальнейшие проводы ему нежелательны, и оставила его. Вступив в чащу леса и пройдя еще около трех миль, он вышел к реке, быстрое течение которой направлялось к северу.

В кустах около берега была спрятана пирога, снабженная подобием шалаша на случай непогоды.

«Мганга» бережно спустил свою ношу на дно пироги, вскочил в нее сам и, оттолкнувшись веслом от берега, произнес чистым ясным голосом:

– Капитан, имею честь представить вам миссис Уэлдон и маленького Джека. В путь! И да разверзнутся теперь все хляби небесные над этими идиотами Касанже!

Глава семнадцатая
По течению

Немой «мганга» был не кто иной, как Геркулес, а слова его относились к Дику Сэнду, сидевшему тут же, в пироге, вместе с кузеном Бенедиктом и верным Динго.

Да, этот бледный, слабый юноша, опиравшийся на плечо ученого, был Дик.

Миссис Уэлдон, успевшая тем временем прийти в сознание, подняла на него глаза и вскрикнула:

– Ты, Дик?.. Ты?

Молодой человек хотел приподняться, но миссис Уэлдон уже держала его в своих объятиях. Маленький Джек также расточал ему свои ласки, восторженно повторяя:

– Мой друг Дик! Мой друг Дик!..

Потом ребенок повернулся к Геркулесу.

– И как это я тебя не узнал? – сказал он с любопытством, вглядываясь в хорошо знакомую, но совершенно неузнаваемую в наряде колдуна фигуру негра.

– Хорош был маскарад? – улыбаясь, спросил последний, стирая со своей груди рисунки, делавшие его похожим на зебру.

– Ну и некрасив же ты был! – качая головой, заметил мальчик.

– Еще бы! – засмеялся Геркулес. – Я ведь изображал черта.

– О, Геркулес! – только и могла произнести в глубоком волнении молодая женщина, протягивая ему руку.

– Ему одному мы все обязаны своим спасением, – заметил Дик, – хотя он и не желает признавать этого.

– Спасением?!. – усмехнулся негр. – До спасения еще очень далеко. Да, кроме того, – прибавил он, помолчав, – если бы не мистер Бенедикт, явившийся известить нас о месте вашего пребывания, то мы и этого не могли бы сделать.

Правильнее было бы сказать – если бы не мантикора, завлекшая ученого в объятия Геркулеса, так как существо, схватившее энтомолога в лесу, когда он бежал за мантикорой, было тем же Геркулесом.

Пока пирога быстро неслась по течению реки, Геркулес рассказал своим спутникам все, что было с ним с того дня, когда ему удалось бежать. Он рассказал им, как долгое время, оставаясь незамеченным, он следовал за китаидой миссис Уэлдон; как он нашел Динго и с его помощью отправил Дику записку; как они вдвоем с верным животным бродили в окрестностях Касанже, как он, после неожиданной встречи с кузеном Бенедиктом, сообщившим ему о месте, где была скрыта молодая женщина, неоднократно безуспешно делал попытки проникнуть в факторию, еще строже охраняемую после бегства ученого, и как, наконец, удалось ему найти способ вырвать миссис Уэлдон и ее ребенка из рук промышленника.

В последнем ему помог простой случай, представившийся не дальше как сегодня.

Было это так. Бродя по лесу и обдумывая средство для спасения молодой женщины, Геркулес заметил проходившего через лес по направлению к городу знаменитого «мгангу», с нетерпением ожидаемого в Касанже. Блестящая мысль, как молния, сверкнула в голове Геркулеса. Напасть на чародея, отнять у него его наряд и атрибуты, привязав его самого к дереву крепкими стеблями лиан, потом разрисовать свое тело теми же узорами, что и у «мганги», и ловко разыграть его роль в Касанже было делом нетрудным и потребовало всего не сколько часов времени.

Об одном лишь не упомянул Геркулес, а именно – о спасении Дика.

– А ты, Дик? – спросила миссис Уэлдон.

Дик вкратце рассказал молодой женщине о похоронах короля, жертвой которых он должен был пасть.

– Больше я ничего не знаю, – закончил он свой рассказ. – Моя последняя мысль была о вас. Я делал отчаянные попытки оборвать прикреплявшие меня к столбу веревки, но безуспешно. Вода покрыла меня с головой, и я потерял сознание. Когда пришел в себя, я лежал на берегу реки, в яме, скрытой густыми папирусами, и около меня на коленях стоял Геркулес.

– Но скажите же, Геркулес, – обратилась к нему молодая женщина, – каким образом вам удалось спасти Дика?

– Разве так трудно было, – улыбался негр, – пробраться в темноте в могилу короля, спрятаться между покрывавшими ее дно телами невольниц, дождаться там минуты, когда спущенная из шлюза вода зальет и покроет могилу, потом подняться под водой, пустить в ход немножко силы, чтобы вырвать из дна ямы столб, к которому эти негодяи привязали нашего капитана, и вместе с ним всплыть на поверхность воды? Но почему вы думаете, что это сделал я именно? Разве того же самого не мог бы исполнить всякий другой, например мистер Бенедикт или даже Динго? Может быть, именно Динго это и сделал…

Услыхав свое имя, умное животное радостно взвизгнуло.

– Это ты сделал, Динго? – шутя спросил мальчик, лаская собаку. – Нет, смотрите, он говорит: «Нет!» – засмеялся ребенок, обеими руками заставляя собаку отрицательно мотать головой. – Это сделал Геркулес? Правда? – Ребенок начал раскачивать голову животного сверху вниз. – Смотрите, – продолжал он, – Динго говорит: «Да!»

И Джек еще веселее засмеялся.

– Видишь, – обратился он к Геркулесу, – это был ты!

– Ну, друг Динго, – с деланой серьезностью повернулся Геркулес к животному. – Это уж нехорошо! Ты ведь обещал меня не выдавать!

Действительно, этот смелый поступок был совершен Геркулесом, и только скромность истинного героя мешала ему признаться в этом.

Он высказал убеждение, что в этом не было решительно ничего особенного и что на его месте всякий из его товарищей поступил бы точно так же.

Упоминание о его товарищах навело миссис Уэлдон на мысль о старом Томе, о его сыне Бате, Остине и Актеоне, и она спросила Геркулеса о них.

Они были отправлены в страну озер. Геркулес сам видел, как они шли с караваном невольников. Он некоторое время следовал за караваном, но не мог найти способов пообщаться с ними…

Из глаз гиганта, только что весело смеявшегося шутке мальчика с Динго, покатились крупные слезы.

– Не плачьте, мой друг, – сказала ему миссис Уэлдон, – кто знает, быть может, нам удастся когда-нибудь свидеться с ними!

Последовало молчание.

Несколько времени спустя миссис Уэлдон рассказала Дику всю историю своего пребывания в Касанже, упомянув и о договоре своем с Негоро.

– Таким образом, – закончила она, – может быть, было бы лучше, если бы я осталась в Касанже.

– Экий я дурак! – хлопнул себя по лбу Геркулес.

– Нет, Геркулес, нет, – ответил ему Дик. – Эти негодяи, наверно, нашли бы какой-нибудь способ завлечь и мистера Уэлдона в западню. А теперь мы попадем в Мосамедес раньше Негоро, португальские власти окажут нам содействие, и когда наш бывший повар явится за получением ста тысяч долларов…

– Сто тысяч палок ему на голову! – вышел из себя Геркулес. – Предоставьте его мне: я беру на себя уплатить ему по счету!

Но как бы там ни было, это было осложнение, хотя миссис Уэлдон, конечно, не могла и думать о возвращении в Касанже.

Теперь все дело было в том, чтобы опередить Негоро, и все дальнейшие планы Дика должны были клониться к этому.

В остальном Дик Сэнд мог быть совершенно доволен. Его мечта, преследовавшая его с самого начала их блуждания по дебрям африканских лесов, – найти реку, которая вывела бы их куда-либо к приморским местностям, осуществилась: они плыли теперь по течению быстрой реки, направлявшейся к морю. Возможно, что эта река впадает в Заир; в таком случае они могли бы, вместо того чтобы пробраться в Сан-Паулу-ди-Луанду, выйти в устье этой реки и очутиться в Гвинее, где легко могли рассчитывать на помощь властей колонии.

Мечта его исполнилась даже полнее, чем он мог предполагать. Первой его мыслью было воспользоваться одним из природных паромов – плавучих островов, часто попадающихся на больших реках Африки, тогда как теперь, по милости Геркулеса, который, бродя однажды по берегу реки, нашел местную лодку-пирогу, они могли плыть на судне, легко управляемом одним веслом и быстро скользившем по течению.

Судно это принадлежало к числу тех маленьких челноков, которыми обыкновенно пользуются туземцы. Это была большая пирога, больше десяти метров длиной и метр с четвертью шириной, какие употребляются на больших озерах, и миссис Уэлдон со своими спутниками могли расположиться в ней вполне комфортабельно.

Первоначально, когда Геркулес сделал такую драгоценную находку, Дик думал было пользоваться ею лишь по ночам, а на день прятаться вместе с нею в кустах у берегов, чтобы не обратить на себя внимания туземцев и не попасться снова им в руки. Но потом он сообразил, что плыть двенадцать часов в сутки, вместо двадцати четырех, будет слишком невыгодно, и решил поступить иначе.

Вместе с Геркулесом они протянули от носа до кормы пироги длинный шест: набросанные через него длинные травы образовали над пирогой подобие зеленого шалаша, концы же их свешивались в воду, маскируя даже длинное весло. После дружных усилий Дика и Геркулеса судно их приняло вид плавучего островка. Сходство это было так велико, что даже птицы – чайки, черные аринги и серые и белые зимородки – вдавались в обман и спокойно садились на пирогу клевать зерна в набросанной сверху траве.

Приспособление это имело еще и ту хорошую сторону, что защищало путников от палящих лучей солнца.

Таким образом, их путешествие могло совершаться без утомления, хотя и не без опасности.

Пирога подвигалась вперед со скоростью приблизительно двух миль в час. Это было, конечно, очень хорошо для путников, так как давало им возможность делать до пятидесяти миль в сутки. В то же время эта быстрота и озабочивала Дика, опасавшегося, что пирога может легко наскочить ночью на мель или подводный камень. Беспокоила его также и возможность существования на этой реке порогов, где их судно легко могло разбиться в щепки.

Поместившись на носу пироги, Дик, которому радость свидания с миссис Уэлдон вернула силы, смотрел вперед сквозь маскировавшие их судно травы и словами или жестами указывал нужное направление сидевшему на корме с веслом в руках Геркулесу.

Миссис Уэлдон, лежа на дне пироги, на подстилке из сухих листьев, углубилась в свои думы. Кузен Бенедикт, хмуро поглядывая на Геркулеса, которого он считал единственным виновником своей неудачи с мантикорой, скрестив на груди руки и вытянув ноги, сидел тут же. Время от времени он делал инстинктивный жест, как бы желая поправить на носу не украшавшие его уже большие очки, и в глубине души глубоко скорбел о покинутых в Касанже коллекции насекомых и записках по энтомологии. Маленький Джек, поняв, что теперь нельзя шуметь, но сознавая в то же время, что это еще не исключает возможности двигаться, подражал своему другу Динго и ползал на четвереньках с одного конца пироги на другой.

В первые два дня пища путников состояла из запасов, раздобытых где-то Геркулесом еще до отплытия. Но путь предстоял долгий, и по истощении запасов Геркулеса нужно было бы уже добывать пищу путем охоты, а для этого надо было сходить на берег. Но пока Дик Сэнд останавливался только на несколько часов по ночам, чтобы отдохнуть, и не выходил из пироги, предполагая сделать это лишь в случае крайней необходимости.

За эти два дня не произошло ничего выдающегося, и плавание по незнакомой реке, имевшей около пятидесяти метров ширины, шло вполне благополучно. Вместе с ними, с той же скоростью, плыли маленькие плавучие островки, не угрожавшие им опасностью столкновения. Места, по которым они плыли, отличались поразительной красотой; оба берега реки были сплошь покрыты густой растительностью самых разнообразных пород и цветов: тут были шпажник, лилии, клематисы, бальзамины, всевозможные зонтичные растения, кактусы, древовидный папоротник; порой попадались целые леса фиговых и копаловых деревьев, акаций и других представителей роскошной флоры Африки.

Поражало только полное безлюдье берегов. Видимо, эти части территории Касанже редко посещались туземцами.

Местами вершины деревьев сплетались вместе, образуя над рекой сплошные своды, почти непроницаемые даже для лучей солнца, ползучие лианы перекидывались и через реку, нависая над нею в виде легких мостов.

На третий день плавания, 27 июня, маленький Джек пришел в восторг, заметив целую стаю обезьян, перебиравшихся гуськом через такой мост, держа из предосторожности друг друга за хвосты. Это были мелкие шимпанзе, называемые в Центральной Африке «сокко», крайне безобразные представители своей породы, со светло-желтыми мордами, низким лбом и высоко торчащими ушами. Живут они группами по десять штук и пользуются заслуженной ненавистью туземцев за скверную повадку воровать у них детей, чтобы искусать и исцарапать их. Переходя через свой висячий мост, они не подозревали, что под плывущей под ними копной травы был маленький мальчик, из которого они охотно бы сделали себе забаву.

Таким образом, изобретение Дика оказалось в состоянии ввести в заблуждение даже этих хитрых, догадливых животных. В тот же день вечером пирога внезапно остановилась.

– Что такое? – спросил Геркулес с кормы.

– Преграда, – ответил Дик, – но преграда природная.

– Надо ее устранить, – заметил негр.

– Конечно, Геркулес. Но это, по-видимому, не так легко, – возразил Дик. – На нее уже наткнулось несколько островков, и она задержала их.

– Ну, так за дело, капитан, – ответил Геркулес, переходя на нос пироги.

Преграда эта представляла собою своего рода плотину, образовавшуюся из свалявшейся в плотную массу цепкой травы с крепкими блестящими листьями. Ее поверхность была густо покрыта лотосами.

Подобные естественные плотины, именуемые на местном языке «тикатика», часто встречаются на африканских реках; они отличаются сильной упругостью, и плотность их настолько велика, что по ним можно переходить через реку, лишь слегка погружаясь ногами в воду и совершенно не рискуя провалиться.

Темнота вечера позволила Геркулесу вылезть из пироги и, не опасаясь быть замеченным, приняться за разрушение препятствия. После двух часов энергичной работы топором «тикатика» уступила его усилиям, и обе разрубленные ее части, красиво извиваясь, были отнесены течением к берегам.

Нужно ли признаваться, что при столкновении пироги с плотиной в душе «большого ребенка», кузена Бенедикта, мелькнуло что-то похожее на надежду, что преграда не даст пироге двинуться дальше?

Это путешествие казалось ему только утомительным. Он дошел до того, что почти грустил о фактории Алвиша и своей хижине, где осталась его коллекция. Горе его было совершенно искренне, и, по правде говоря, на беднягу жалко было смотреть. В самом деле – кругом не было ни одного насекомого!..

Какова же была его радость, когда Геркулес, которого он, по доброте душевной, несмотря ни на что, все-таки продолжал считать своим учеником, принес ему отвратительное маленькое насекомое, найденное им на листе покрывавшего плотину лотоса!

Какие восклицания вырвались у него, когда, взяв насекомое между большим и указательным пальцем, он поднес его к своим близоруким глазам!

– Геркулес! – возопил он. – Я тебя прощаю! Тем, что ты мне принес сейчас, ты заслужил это прощение! Кузина Уэлдон! Дик! Смотрите – единственная в своем роде африканская гексапода! Эту уж никто у меня не отнимет иначе, как с моею жизнью.

– Разве это такая драгоценность? – улыбнулась молодая женщина.

– Еще бы! Насекомое, которого нельзя назвать ни клеоптерой, ни непроптерой, ни гименоптерой, не принадлежащее ни к одному из признанных учеными десяти разрядов, подходящее отчасти ко второй секции архинд; насекомое, похожее на паука, которое и могло бы быть пауком, если бы имело восемь лапок; но на самом деле это не паук, а гексапода, потому что у него только шесть лапок. Да, друзья мои, случай должен был послать мне это счастье! Наконец-то мое имя будет связано с научным открытием! Это насекомое будет названо гексаподой Бенедикта!

Ученый был до такой степени счастлив, что совершенно забыл обо всех, как пережитых, так и предстоящих еще, может быть, испытаниях, и радость его была так велика, что миссис Уэлдон и Дик не могли не поздравить его от всей души.

В это время пирога продолжала бесшумно скользить по темным водам реки. Тишина ночи нарушалась лишь редкими всплесками играющей в воде рыбы да фырканьем и похрапыванием гиппопотамов на берегах.

Взошла луна, и лучи ее, пробираясь сквозь покрывавший пирогу навес из трав, заливали ее внутренность своим мягким светом.

На правом берегу вдруг послышался шум, напоминавший звук работавших насосов.

Это слоны, наевшиеся за день кореньев, утоляли свою жажду перед ночным покоем.

Можно было думать, глядя на эти мерно опускавшиеся и поднимавшиеся хоботы, что они в состоянии осушить всю реку.

Глава восемнадцатая
Разные приключения

В продолжение восьми дней пирога плыла таким образом по течению, и плавание шло совершенно благополучно.

Леса, покрывавшие берега реки на протяжении нескольких миль от Касанже, сменились джунглями[30], простиравшимися, казалось, до самого горизонта. Людей и здесь не было видно, о чем ничуть не жалел Дик. Но зато джунгли изобиловали дикими животными всевозможных пород. Днем по берегам резвились зебры, каамы – род чрезвычайно грациозных антилоп и лани; ночью на смену им являлись оглашавшие окрестности своим ревом леопарды и львы.

Но до сих пор все свирепые плотоядные не причинили путникам никаких тревог и неприятностей.

Между тем Дик ежедневно причаливал пирогу то к одному, то к другому берегу и отправлялся на охоту, служившую ему главным средством пропитания. В этих необитаемых местностях маниока и сорго, идущие обыкновенно в пищу туземцам, росли лишь в диком виде и были несъедобны, так что Дику поневоле приходилось добывать пищу себе и своим спутникам охотой. Он пользовался для этого ружьем, захваченным Геркулесом при бегстве его из рук промышленников около лагеря у Кванзы. Такие охоты были, конечно, несколько рискованны, потому что звуки выстрелов могли привлечь чье-нибудь внимание и вызвать неприятные встречи. Но иного способа не было.

Огонь для приготовления пищи приходилось добывать самым первобытным образом, путем трения друг о друга двух кусков дерева.

Ввиду трудности такого способа добывания огня, мясо убитых лосей и антилоп жарилось на несколько дней сразу.

4 июля Дику удалось убить покку – животное вроде барана, около двух метров длиной, с желто-красной густой шерстью и длинными витыми рогами; мясо его оказалось очень вкусным и жирным.

Кроме убитых Диком животных, путникам служила пищей и находимая ими в природных сетях из лиан рыба: санжики, хорошо сохраняющиеся в копченом виде, черные узаки, монде, с большими головами и рядом щетинок вместо зубов во рту, маленькие дагала и др.

За вычетом перерывов в плавании для ночного отдыха и дневных остановок, все расстояние, пройденное путниками до 8 июля, равнялось приблизительно ста милям, и Дик уже начинал с удивлением спрашивать себя – куда же наконец выведет их эта бесконечная река, не обнаружившая еще ни малейшего признака предшествующего устью расширения русла. Изменилось немного только ее направление, долгое время шедшее к северу и уклонившееся теперь несколько к западу.

9 июля Дику пришлось выдержать серьезное испытание своей смелости. Сойдя, по обыкновению, на берег для охоты, он выслеживал кааму, рожки которой мелькали в густой зелени. Выбрав наиболее удобное положение животного, Дик прицелился и спустил курок.

В тот самый момент, когда раздался выстрел, из чащи джунглей появился другой охотник, видимо также следивший за каамой и не желавший уступить ее кому-либо. Это был громадный лев из породы, именуемой туземцами карамо, – великолепное животное, около двух метров роста.

Одним прыжком он очутился около каамы, уже пронзенной пулей Дика, и раненая антилопа забилась в его лапах.

Дик не имел времени вторично зарядить ружья, но, помня, что в таких случаях неподвижность может послужить человеку спасением, он и попробовал сделать это. Застыв в одной позе, он не сводил глаз с хищника, не делая ни одного движения и не пытаясь бежать.

Прошло минуты две. Лев переводил взор своих горящих глаз то на бьющуюся в его когтях антилопу, то на неподвижного Дика, как бы выбирая между двумя жертвами. Потом, остановив свой выбор на ближайшей, он подхватил антилопу зубами, поднял ее, как собака зайца, и вместе с нею скрылся в чаще.

Простояв еще несколько минут неподвижно, Дик вернулся на пирогу, но ничего не сказал своим спутникам об угрожавшей ему опасности, от которой он избавился лишь благодаря своему хладнокровию.

Местами на берегах реки попадались признаки того, что области эти, казавшиеся необитаемыми, не всегда были таковыми. Уцелевшие изгороди из молочайника, окружавшие священные фиговые деревья, доказывали, что некогда здесь были целые селения, брошенные жителями, по принятому у некоторых племен обычаю, после смерти вождя.

Более чем вероятно также, что и теперь казавшиеся безлюдными места были населены туземцами, находящимися на самой низшей ступени развития, живущими, подобно зверям, в вырытых в земле норах. Обитатели этих нор появляются на поверхности земли только ночью, и встречи с ними могли быть так же опасны, как встречи с четвероногими хищниками.

Во всяком случае, сомневаться в том, что места эти по крайней мере посещались туземцами, Дик уже не мог: три или четыре раза во время охоты на берегу ему приходилось наталкиваться на не остывшие еще кучи золы от костров.

Ввиду этого он удвоил осторожность и решил причаливать к берегу лишь в случаях самой неотложной необходимости. Кроме этого, он взял с Геркулеса слово, что тот при малейшем признаке какой-либо тревоги на берегу, во время его отсутствия, немедленно отчалит от берега, не дожидаясь юноши и думая лишь о спасении молодой женщины и ее ребенка.

Негр дал ему слово, но едва мог скрывать от миссис Уэлдон свое волнение, когда Дик отлучался на берег.

Вечером 10 июля путникам пришлось довести свою осторожность до последних пределов: на правом берегу реки, расширившееся течение которой образовало в этом месте лагуну, показалось целое селение, состоявшее из тридцати свайных построек.

Что постройки эти были обитаемы, доказывали видневшиеся в них огни и раздававшиеся голоса.

Обойти это селение стороной было невозможно – левый берег представлял собой целый ряд скал, и направленная туда пирога была бы неминуемо разбита течением об острые камни, так что путникам оставалось лишь одно: проскользнуть между самыми сваями построек. Если бы между ними оказались протянутыми сети, то тревога была бы неизбежна.

Дик Сэнд, сидя на носу пироги, вполголоса давал Геркулесу указания, как править, чтобы не натолкнуться на старые, полупрогнившие сваи.

Луна светила настолько ярко, что это не представляло большого затруднения, но в то же время свет этот давал пироге очень мало шансов проскользнуть незамеченной.

К ужасу своему, Дик Сэнд заметил двух туземцев, сидевших у самого уровня воды на корточках и громко разговаривавших между собой. Пирога неслась прямо на них.

Увидав плывущий к ним темный предмет, похожий не то на груду травы, не то на плавучий островок, один из туземцев указал на него другому, и оба они начали быстро вытаскивать из воды сети из лиан, громко сзывая на помощь.

Пять или шесть чернокожих сбежались на их крики и сами подняли рев, стоя на поперечных бревнах, связывающих сваи между собой.

В пироге, наоборот, царила мертвая тишина, если не считать шепотом отдаваемых приказаний Дика да глухого лая Динго, которому Джек своими маленькими руками зажимал пасть.

Туземцы между тем быстро вытаскивали из воды свои сети.

Если они успеют вытащить их вовремя, то пирога пройдет благополучно, будучи принята за плавучий островок и не возбуждая их подозрения; если же нет, то всем сидевшим в ней угрожает страшная опасность. Умерить же скорость пироги не было никакой возможности.

Полминуты спустя пирога уже скользила между сваями.

К счастью, сети уже были вытащены, но маленькая случайность все же чуть не погубила путников: задев об одну из свай, пирога потеряла часть своего навеса из трав; увидав открывшееся, таким образом, отверстие, ближайший из туземцев вскрикнул. Успел ли он заметить внутри «плавучего острова» людей, или просто его поразил вид неожиданной бреши в нем, – неизвестно; но как бы там ни было, минуты две спустя течение уже далеко унесло пирогу, и пассажиры ее были почти вне опасности.

– К левому берегу! – скомандовал из предосторожности Дик, заметив, что скалы остались сзади и левая сторона реки снова была судоходна.

– К левому берегу! – повторил Геркулес, налегая на весло.

Дик Сэнд перешел к нему и стал смотреть назад, но там не было видно ни одной преследовавшей их пироги.

Возможно, что у этих чернокожих и не было пирог.

Погони не было заметно ни на берегу, ни на реке и с наступлением утра. Но, в видах предосторожности, Дик все-таки продолжал держаться левого берега.

За следующие четыре дня, от 11 до 14 июля, миссис Уэлдон и ее спутники не могли не заметить, что вид окружавшей их местности сильно изменился. Теперь река катила свои воды среди настоящей пустыни, выжженная почва которой не имела ничего общего с пройденными раньше плодородными областями.

Между тем конца их плаванию не предвиделось, и не было никаких признаков приближения к устью реки.

Дика начинал сильно беспокоить вопрос о пище: от прежних запасов не оставалось ничего, рыбная ловля давала очень скудное питание, а охота не могла дать ровно ничего, так как в пустыне не было видно ни одного животного.

Не слышно было больше и рева леопардов, и рыканья львов по ночам. Тишина ночного воздуха оглашалась лишь концертами лягушек.

Заметив, что вопрос о добыче пропитания очень тревожил Дика Сэнда, Геркулес указал ему на росший по берегам папирус и папоротник и напомнил, что туземцы часто употребляют в пищу губчатое вещество, находящееся внутри стволов этих растений. Он прибавил, что и сам бывал принужден питаться таким образом во время следования за караваном Ибн-Гамиса.

Совет негра был принят. Новая пища, мучнистая и сладковатая на вкус, была одобрена всеми путниками и больше всех маленьким Джеком.

Следующее открытие по части добывания пищи было сделано кузеном Бенедиктом. После того, как Геркулес принес ему насекомое, которое должно было обессмертить имя ученого (а пока было запрятано в надежное место, то есть приколото к подкладке его шляпы), почтенный энтомолог пришел в свое обычное настроение и снова принялся за свои экскурсии.

Было это так: роясь в траве, он вспугнул какую-то птицу, громкий писк которой привлек внимание сопровождавшего ученого в его прогулке Дика. Обрадованный неожиданным появлением дичи, юноша вскинул ружье на прицел, но энтомолог остановил его.

– Не стреляйте, Дик! – крикнул он. – Одной птицы на пять человек все равно было бы мало…

– Но ее хватит для Джека, – возразил юноша, снова прицеливаясь.

– Нет, нет, не стреляйте! – повторил ученый. – Живая она будет нам полезнее. Это птица особой породы, питающейся медом. Присутствие ее здесь доказывает, что где-либо поблизости есть ульи пчел. Следуя за нею, мы легко найдем их и добудем меду.

Ученый оказался прав: наблюдая за птицей и идя вслед за нею, они скоро набрели на несколько скрытых в кустах молочайника старых древесных стволов, в дуплах которых роились пчелы.

Выкурив пчел при помощи зажженных сухих трав, Дик добыл довольно много меду, после чего они с кузеном Бенедиктом вернулись к пироге.

Там появление их с такой добычей было встречено с общей радостью, но, в сущности говоря, для питания этого было все же недостаточно.

На счастье путников, 12 числа их пирога достигла одной бухты, где весь берег и покрывавшие его кусты кишели саранчой.

Заметив это, кузен Бенедикт не преминул сообщить своим спутникам, что эти ортоптеры часто служат пищей туземцам.

Решено было воспользоваться этой не совсем обычной пищей, запас которой был здесь настолько велик, что его хватило бы, чтобы десять раз наполнить всю пирогу. Поджаренные на легком огне, насекомые оказались очень вкусными и могли бы понравиться и более избалованным людям, чем путники за последнее время.

Кузен Бенедикт, вздыхая и скорбя о несчастных насекомых, поел их, тем не менее, тоже в довольно изрядном количестве.

Несмотря на то что плавание путников происходило далеко не в таких тяжелых условиях, как их прежние странствия в дебрях лесов, оно все же успело сильно утомить их. Страшный зной днем, сырые туманы по ночам, нападения бесчисленных москитов – все это заставляло путников желать скорого окончания путешествия. А между тем Дик Сэнд еще решительно не мог определить, когда будет конец этой реке. Если бы она имела направление к западу, они давно должны были бы достигнуть северного берега Анголы. Но река продолжала течь к северу, а при таких условиях могло потребоваться еще немало дней, чтобы добраться до морского берега.

14 июля маленький Джек, стоя на носу пироги и глядя вперед сквозь травы навеса, вдруг громко вскрикнул:

– Море!..

Дик Сэнд вздрогнул и бросился также к носу пироги. Его взору открылось расстилавшееся впереди широкое водное пространство.

Вглядевшись внимательнее, он понял, в чем дело.

– Это не море, – произнес он, – это большая широкая река. Не Заир ли это? Возможно… Направление ее, по-видимому, идет к западу. До сих пор мы плыли только по ее притоку. Пожалуй, это действительно Заир…

– Хорошо, если это так! – отозвалась миссис Уэлдон.

Если бы это был Заир, то путникам скоро удалось бы достигнуть португальских колоний, расположенных у его устья.

Дик Сэнд надеялся, что это будет именно так, и имел основание это думать.

С 15 по 18 июля пирога плыла по серебристым водам этой большой реки. Окружавшая их за последнее время пустыня снова сменилась более плодородной местностью.

Еще несколько дней, и тяжелым испытаниям оставшихся в живых пассажиров «Пилигрима» должен был наступить конец.

Но рано утром 18 числа произошло нечто совершенно неожиданное и едва не погубившее всех их надежд.

В три часа пополуночи с западной стороны послышался какой-то отдаленный шум, пока еще очень глухой и неясный. Встревоженный Дик Сэнд, не желая будить спавших миссис Уэлдон, Джека и кузена Бенедикта, шепотом подозвал Геркулеса и заставил его прислушаться.

Ночь была тиха. Зеркальная поверхность реки не волновалась ни малейшим ветерком. Самый воздух, казалось, застыл в неподвижности.

Геркулес чутко прислушался.

– Это шум моря! – с блеснувшими от радости глазами, шепотом произнес он.

– Нет, – возразил Дик решительно.

– Но что же это?

– Подождем до утра, но будем внимательны.

Геркулес вернулся к своему кормовому веслу, а Дик остался на носу пироги, продолжая прислушиваться.

Шум, видимо, приближался, усиливаясь с каждым часом.

Когда настало утро, Дик заметил на расстоянии приблизительно полумили впереди пироги, над самой водой, нечто вроде белого облака. Но это не был пар или туман, потому что, когда в нем преломились лучи взошедшего солнца, с одного берега на другой перекинулась великолепная дуга радуги.

– К берегу! – скомандовал Дик, громкий голос которого разбудил молодую женщину. – Это водопад.

Действительно, юноша не ошибся: стоявший над рекою пар или туман был не что иное, как масса брызг воды, с грохотом низвергавшейся в этом месте с крутого обрыва более тридцати метров высоты и клокотавшей, как кипяток, в дальнейшей, пониженной части русла.

Еще каких-нибудь полмили, и пирога путников, подхваченная ускоренным у самого водопада течением, была бы увлечена в пучину.

Глава девятнадцатая
С. В.

Геркулес несколькими могучими ударами весла направил пирогу к левому берегу, поросшему густым, непроходимым лесом.

Дик Сэнд с беспокойством смотрел на этот лес, населенный, быть может, туземцами нижнего Конго, и почти с ужасом соображал, что теперь им придется направиться дальше пешком по берегу. Дальнейшее пользование их судном не представлялось больше возможным, а о перенесении его за пределы водопада нечего было и думать. И это было почти накануне того дня, когда они могли уже надеяться достигнуть португальских колоний!..

Направляемая Геркулесом пирога быстро плыла к берегу.

По мере ее приближения Динго начинал обнаруживать все более и более возраставшие признаки беспокойства и нетерпения.

Дик Сэнд, внимательно следивший за собакой, – так как теперь нужно было быть особенно осторожным, – с тревогой спрашивал себя, не почуяло ли умное животное спрятавшегося в густых зарослях папируса туземца или дикого зверя. Но вскоре он понял, что причиной волнения Динго была только неизвестно чем вызванная злоба.

– Смотрите! – воскликнул маленький Джек, обнимая своего любимца рукой. – Динго точно плачет!

Когда пирога была уже в семи метрах от земли, Динго выскочил за борт и бросился вплавь. Доплыв до берега, он быстро скрылся в высокой траве. Ни Дик Сэнд, ни миссис Уэлдон, ни Геркулес не могли понять причины странного поведения животного.

Минуту спустя пирога причалила, вспугнув несколько белых цапель и маленьких зимородков. Птицы поднялись на воздух с громкими криками и улетели.

Геркулес крепко привязал пирогу к манговому пню, и путники поднялись на осененный высокими деревьями берег.

В лесу не было протоптано ни одной тропинки, но помятый местами мох указывал на недавнее пребывание здесь людей или каких-нибудь животных.

Не сделав и десяти шагов, Дик Сэнд и Геркулес, шедшие впереди, один с заряженным ружьем, другой с топором в руках, заметили Динго. Приникнув головой к земле, умное животное, очевидно, шло по следу.

– Внимание! – прошептал Дик. – Миссис Уэлдон, Джек, мистер Бенедикт, не отставайте от нас. Геркулес, внимание!

В эту минуту Динго поднял голову и маленькими прыжками направился в чащу леса, как бы приглашая путников следовать за собой.

Дик Сэнд и Геркулес первые двинулись за ним, миссис Уэлдон с маленьким Джеком и энтомолог их сопровождали. Несколько минут спустя они вышли на прогалину, где стояла полуразрушившаяся хижина.

Динго жалобно завыл, глядя на нее.

– Кто же там может быть? – тихо произнес Дик.

Потом, после минутного раздумья, он вошел в хижину. Остальные последовали за ним. Взорам вошедших представился человеческий скелет, лежавший на земляном полу хижины. Его кости успели уже совершенно побелеть.

– Здесь умер человек, – произнесла миссис Уэлдон.

– И Динго, очевидно, знал его, – прибавил Дик. – Не был ли это его хозяин?

– Конечно! – воскликнул он после небольшой паузы, указывая своим спутникам на стоявший в глубине хижины пень смоковницы, на котором довольно ясно виднелись выведенные чем-то красным две большие буквы.

– С. В.! – продолжал Дик. – Это буквы, выгравированные на его ошейнике, буквы, которые он умел отличать от других.

Еще через минуту Дик увидал на полу и поднял небольшой, позеленевший от времени медный ящик. Когда его открыли, в нем оказался клочок бумаги, исписанный неровным, дрожащим почерком. Можно было разобрать слова:

«Убит… ограблен моим проводником Негоро… 3 дек. 1871 г. здесь… в 120 милях от морского берега… Динго!.. Ко мне!.. С. Вернон».

Эта записка объяснила все!

Самуэль Вернон, французский путешественник, исследовавший Центральную Африку со своей собакой Динго, пользовался услугами Негоро как проводника. Прибыв сюда, на берега Конго, он поселился в этой хижине и был предательски убит португальцем с целью ограбления. Совершив свое ужасное дело, Негоро бежал, но попался в руки португальских властей, опознавших в нем агента Алвиша, и был посажен в тюрьму. Оттуда он, как уже известно, снова бежал и прибыл в Новую Зеландию, где и был принят поваром на «Пилигрим».

Пораженный им, несчастный Вернон, прежде чем умереть, был еще в силах написать записку, вложить ее в ящик, содержавший раньше похищенные португальцем деньги, и последним усилием начертать окровавленным пальцем свои инициалы на пне смоковницы. Перед этими двумя красными буквами Динго оставался много дней, и форма букв навсегда врезалась в его память.

Потом, вернувшись к берегу, верное животное было подобрано капитаном «Вальдека» и наконец попало на борт «Пилигрима», где снова встретилось с Негоро.

В то время как Дик Сэнд и Геркулес совещались между собой, Динго внезапно разразился яростным лаем и бросился вон из хижины.

Почти в ту же минуту послышался страшный крик: по-видимому, какой-то человек боролся с сильным животным.

Геркулес первый кинулся вон из хижины. Миссис Уэлдон, Джек, Дик Сэнд и кузен Бенедикт, выйдя вслед за ним, видели, как он бросился к человеку, бившемуся на земле в острых зубах Динго.

Это был Негоро.

Отправляясь к устью Заира, чтобы ехать в Америку, этот негодяй оставил своих спутников и пришел к тому месту, где убил Вернона.

Цель его прихода стала вполне понятна нашим спутникам, когда они заметили горсть золотых монет в свежеразрытой яме, около самых ног португальца.

Очевидно, убив путешественника, Негоро зарыл его деньги в землю, чтобы вернуться за ними потом, но сидение в тюрьме и бегство в Новую Зеландию не дали ему возможности сделать этого до сих пор. Врасплох застигнутый за своей работой и схваченный собакой за горло, Негоро успел все же вытащить нож и нанести им удар Динго. В этот момент к нему бросился Геркулес с криком:

– Ага, негодяй, наконец-то я до тебя добрался! Теперь не уйдешь!

Негр хотел задушить португальца, но в этом не было больше надобности. Негоро был уже неподвижен. Смерть застигла его на том самом месте, где он совершил преступление. Смертельно раненный, Динго имел еще силы доползти до хижины и издох около скелета своего хозяина. Останки несчастного путешественника были преданы земле, а вместе с ним был зарыт и труп его верной собаки. Негоро был мертв, но сопровождавшие его от Касанже черные солдаты были, очевидно, где-нибудь поблизости. Не видя его возвращения, они, конечно, стали бы его искать, и это могло угрожать новой серьезной опасностью путникам.

Дик и миссис Уэлдон начали советоваться, что предпринять. Не было сомнения, что река, по которой они плыли, была Конго, известная на одной долготе под именем Заира, на другой – Луалабы, называемая туземцами Кванго или Конго. Но если не было сомнения в этом, то из записки Вернона было ясно также, что до устья реки оставалось еще никак не менее ста двадцати миль.

Между тем величественные водопады делали плавание по реке невозможным. Надо было идти пешком по берегу по крайней мере до тех пор, где эти водопады прекращаются.

Там можно было попытаться построить плот и снова плыть по течению.

– Теперь остается только один вопрос, – заметил Дик Сэнд, – по какому берегу идти? Оба они небезопасны. Но тот, на котором мы сейчас находимся, кажется мне более опасным, так как здесь у нас слишком много шансов попасть в руки спутников Негоро.

– Тогда переправимся на тот берег, – сказала миссис Уэлдон.

– Будет ли это, однако, удобно? – задумался на минуту Дик. – То обстоятельство, что Негоро шел левым берегом, доказывает, что этот путь лучше. Впрочем, над этим задумываться не приходится. Но раньше, чем мы переправимся все, я съезжу туда один и посмотрю, возможно ли будет, миновав водопад, снова плыть по течению.

Река в этом месте имела не больше ста – ста тридцати метров в ширину, и переправиться через нее не представляло большого труда для молодого человека, хорошо владевшего веслом.

Миссис Уэлдон, Джек и кузен Бенедикт должны были оставаться ждать его под защитой Геркулеса.

– Будь осторожнее, Дик, – напутствовала юношу миссис Уэлдон. – Смотри, чтобы тебя не снесло в водопад!

– Нет, – улыбнулся он, – я переправлюсь футов на сто двадцать выше его.

– А на том берегу?..

– Я не выйду из пироги, если замечу какую-либо опасность.

– Твое ружье с тобой?

– Да, не беспокойтесь обо мне.

– Может быть, лучше было бы, если бы мы не разлучались, Дик?..

– Нет, я должен ехать один; это нужно для безопасности всех других. Не больше чем через час я вернусь.

После этого пирога была отвязана и, гонимая твердой рукой юноши, направилась к другому берегу.

Миссис Уэлдон, Джек, кузен Бенедикт и Геркулес, скрытые в чаще папирусов, с тревогой следили за ней глазами.

Дик Сэнд вскоре достиг середины реки; здесь течение уже заметно ускорилось близостью водопада, ревевшего метрах в ста двадцати от пироги; западный ветер доносил до юноши брызги воды, и Дик с ужасом думал о той страшной опасности, которой подвергались его спутники и он сам несколько часов тому назад.

Через четверть часа он достиг берега и приготовлялся уже выйти из пироги. В этот момент из прибрежных кустов выскочило человек десять туземцев, очевидно уже давно следивших за странным плавучим островком. Бросившись в воду, они с дикими криками окружили пирогу.

Дик почувствовал себя на краю гибели, но не растерялся. Единственной его мыслью было: не может ли он, хотя бы ценой своей жизни, спасти оставшихся на другом берегу спутников.

Сжимая в руках ружье, он спокойно стоял на носу своего судна.

Меньше чем в минуту туземцы сорвали покрывавший пирогу навес из травы, думая найти под ним еще несколько жертв.

Убедившись в том, что в пироге не было никого, кроме Дика, они испустили яростный вопль.

Вдруг один из чернокожих протянул руку по направлению к левому берегу, где в это время показались спутники Дика, видевшие всю сцену и не знавшие, что́ предпринять.

Заметив их, все чернокожие, не трогая Дика (так как они были хорошо знакомы с действием огнестрельного оружия и ружье Дика внушало им должное почтение), бросились в пирогу, и один из них, схватив весло, умелыми движениями опытного гребца погнал судно к левому берегу.

Поняв их намерение, Дик Сэнд, забывая о себе, напряг мысль, чтобы решить, что предпринять для спасения жизни своих друзей. Когда пирога, направляемая туземцем, была на расстоянии метров тридцати от левого берега, Дик крикнул своим спутникам:

– Спасайтесь! Бегите!

Но они не тронулись с места. Гибель их казалась им неизбежной. Спасаться? Куда? Все равно, не больше как через час чернокожие найдут их в лесу, не говоря уже о возможности попасть в руки солдат Негоро.

В это время неожиданная мысль молнией сверкнула в голове Дика: он понял, как избавить своих друзей от гибели.

Быстро вскинув ружье, он прицелился и, прежде чем кто-либо из туземцев успел помешать ему, спустил курок. Раздался выстрел, и, пробитое меткой пулей, весло сломалось пополам в руках дикаря. Теперь пирогой нельзя было больше править, и течение, становившееся по мере приближения к водопаду все быстрее, понесло ее прямо к клокочущей пучине.

Миссис Уэлдон и маленький Джек, коленопреклоненные, посылали Дику свое последнее «прости». Геркулес в отчаянии простирал к нему руки.

Они поняли, что Дик спасал их жизнь, жертвуя своей.

Чернокожие, видя неминуемо угрожающую им страшную смерть, один за другим стали бросаться за борт пироги, чтобы вплавь достигнуть берега. От их движений пирога опрокинулась и перевернулась кверху дном.

Но Дик не растерялся: в голове его, как молния, мелькнула мысль, что перевернутая пирога, являясь как бы водолазным колоколом, может послужить ему спасением одновременно и от угрожавшего ему удушения воздухом при быстром полете в пучину, и от сильного напора воды. Теперь все зависело от силы его рук. Он схватился за банку (скамейку, соединявшую оба борта пироги). Подняв голову над поверхностью воды, он чувствовал, как стремительное течение донесло его до обрыва и почти по вертикальной плоскости сбросило вниз, в ревущую бездну.

Здесь сила воды на мгновение погрузила его в глубину и в следующий же момент выбросила на поверхность. Он был спасен! Будучи хорошим пловцом, он без особых усилий достиг берега, где его встретили радостные восклицания его спутников, бежавших вслед за Геркулесом по берегу.

Чернокожие исчезли. Не будучи в состоянии бороться со стремительным течением, они были снесены в водопад и, не защищенные, подобно Дику, перевернутой пирогой, окончили свое существование, прежде чем тела их были разбиты об острые камни, о которые дробились воды нижнего течения.

Глава двадцатая
Заключение

Через два дня, 20 июля, путники встретили караван, направлявшийся в Бому, город, расположенный при устье Конго. Это были португальские купцы, торговавшие слоновой костью.

Беглецы нашли у них радушный прием, и последняя часть их путешествия прошла уже в совершенно иных условиях.

11 августа миссис Уэлдон, Джек, Дик Сэнд, Геркулес и кузен Бенедикт прибыли в Бому, где их встретило радушное гостеприимство.

Оправившись немного от усталости и пережитых волнений и тревог, они сели здесь на пароход, отходивший в Панаму, и благополучно достигли берегов Америки.

Посланная ими телеграмма принесла Джеймсу Б. Уэлдону радостное известие о возвращении его жены и ребенка, о которых он тщетно справлялся во всех местах, где мог предположить возможность аварии «Пилигрима».

25 августа поезд железной дороги доставил их в столицу Калифорнии. Джеймс Уэлдон, узнав всю историю их приключений, не знал, как благодарить Дика Сэнда. Геркулес нашел в муже молодой женщины искреннего друга.

Что касается кузена Бенедикта, то достойный ученый тотчас же по прибытии, едва успел пожать руку мистеру Уэлдону, заперся в своем кабинете и принялся за работу, точно хотел докончить фразу, не дописанную накануне.

Он обдумывал большой научный труд, посвященный гексаподе Бенедикта, который должен был заполнить крупный пробел в энтомологии.

Здесь, в своем кабинете, заваленном коллекциями насекомых и всевозможными препаратами по энтомологии, он первым делом принялся за поиски очков и лупы.

Но какой крик отчаяния испустил он, вглядевшись при помощи их в единственный сохранившийся у него экземпляр африканского насекомого!

Гексапода Бенедикта, так тщательно сберегавшаяся в подкладке его шляпы, оказалась самым простым, вульгарным пауком! То, что у него было шесть лапок вместо восьми, объяснялось тем, что Геркулес неловко схватил его рукой и причинил ему увечье, лишив двух лапок.

Дик Сэнд, сделав из всех пережитых им приключений вывод, что причинами многих из них был недостаток у него научных познаний, энергично взялся за изучение морского дела.

Путем усидчивой, прилежной работы он добился того, что через три года мог уже сдать экзамен на звание шкипера, после чего был немедленно принят капитаном на одно из судов Джеймса Уэлдона.

Между тем одна мысль продолжала преследовать его: в редкие минуты отдыха от занятий он думал о старом Томе, Бате, Остине и Актеоне, в несчастье которых он обвинял себя.

Для миссис Уэлдон настоящее положение ее бывших товарищей по несчастью служило также причиной глубокой грусти.

Джеймс Уэлдон, Дик Сэнд и Геркулес делали все усилия, чтобы найти хоть какие-нибудь следы их пребывания где-либо.

Наконец, при помощи торговых корреспондентов мистера Уэлдона, им удалось достигнуть своей цели. Они узнали, что Том и его товарищи были проданы на Мадагаскар.

Дик Сэнд хотел выкупить их на те сбережения, которые он успел сделать, но Джеймс Уэлдон не согласился на это и, при содействии своих корреспондентов, сделал это сам.

15 ноября 1877 года Том, Бат, Остин и Актеон уже стучались в двери дома Уэлдона. Несколько минут спустя эти преданные люди, избегнувшие многих бед в чужих землях, чуть было не подверглись новой опасности – задохнуться в объятиях своих друзей.

В этот день в доме калифорнийского негоцианта было большое торжество, и лучшим тостом, к которому все присутствующие единодушно присоединились, был тост миссис Уэлдон, поднявшей бокал в честь Дика Сэнда – пятнадцатилетнего капитана.

Примечания

1

Арматор – частное лицо, снаряжающее за свой счет судно для торговых операций, а в военное время – для захвата купеческих судов неприятеля.

Вернуться

2

Антарктический океан – Южный Ледовитый океан, в противоположность Арктическому – Северному Ледовитому океану. (В современной картографии это название не употребляется. –Прим. ред.)

Вернуться

3

Пакетбот – небольшое судно, совершающее регулярные рейсы между определенными портами.

Вернуться

4

Рея – поперечная перекладина на мачте, служащая для прикрепления паруса.

Вернуться

5

Такелаж – общее название всей системы снастей (веревок), служащих для управления парусами.

Вернуться

6

Люк – отверстие для лестницы, ведущей с одной палубы на другую или с палубы в нижнюю часть судна – трюм.

Вернуться

7

Лаг – прибор для определения скорости хода корабля.

Вернуться

8

Лот – веревка с грузом, служащая для измерения глубины.

Вернуться

9

Узел – морская мера длины, употребляемая при измерении скорости хода судов. Отождествляется обычно с так наз. морской милей (1852 метра). Судно делает 20 узлов в час – значит, что оно делает 20 миль в час.

Вернуться

10

Бизань-мачта – третья (задняя) мачта трехмачтового корабля.

Вернуться

11

Грот-мачта – вторая (средняя) мачта трехмачтового корабля.

Вернуться

12

Бушприт – наклонный брус на носу корабля, служащий для подъема и спуска якоря.

Вернуться

13

Бакборт – правая носовая часть корабля.

Вернуться

14

Навигация – наука, излагающая способы определения места корабля в море при помощи точных инструментов.

Вернуться

15

Лоцман – проводник судов при входе в порт и выходе из него.

Вернуться

16

Ванты – снасти, прикрепляющие мачты с боков к бортам корабля.

Вернуться

17

Марсовый – матрос, помещающийся на марсе – полукруглой площадке на мачте – для наблюдения за поверхностью моря или уборкой парусов.

Вернуться

18

Система Линнея представляет собою первую в истории естествознания попытку дать точную терминологию отдельных представителей растительного и животного мира. Линней впервые точно определил соотношение между различными группами животного мира (классом, отрядом, родом, видом и разновидностью). До него эти названия употреблялись неправильно и с ними не связывалось определенных представлений.

Вернуться

19

Гасиенда – ферма с участком земли и хозяйственными постройками.

Вернуться

20

Пампасы – степи умеренного пояса Южной Америки, покрытые обильной травяной, а местами и лесной растительностью.

Вернуться

21

Негроторговля впервые открыто была осуждена от имени международного союза государств на Венском (1815 г.) и Веронском (1822–1823 гг.) конгрессах. Но постановления этих конгрессов ни к каким положительным результатам не привели. С 1840-х годов все европейские законодательства ввели суровые кары для работорговцев и негроторговцев, но и это не дало существенных результатов. Негроторговля продолжалась, доводя оборот «живого товара» до одного миллиона человек в год.

Вернуться

22

Подлинная причина освобождения негров, в итоге так наз. Войны за освобождение между северными и южными штатами Северной Америки, заключается в невозможности для северных штатов (по климатическим и другим условиям) пользоваться трудом чернокожих рабов и в стремлении северян лишить становившийся благодаря этому опасным конкурентный юг возможности пользоваться даровой рабочей силой.

Вернуться

23

Ратификация – скрепление подписями.

Вернуться

24

Аболиционист – сторонник уничтожения рабства.

Вернуться

25

Современная Луандра, столица Анголы (Прим. ред.).

Вернуться

26

Фактория – поселение, пользующееся правом управляться по законам не той страны, где находится фактория, а той, уроженцем которой является обладатель фактории.

Вернуться

27

Пернамбуку – штат в Бразилии, известный своими сахарными и в особенности хлопковыми плантациями.

Вернуться

28

Метисы – люди смешанной крови – дети белых и индейцев или белых и негров.

Вернуться

29

Сипаи – туземные солдаты, несущие военную службу под начальством европейцев.

Вернуться

30

Джунгли – тропические леса.

Вернуться