Олег Нечаев
Особое задание

Приворот

Как говорится, за что купил…

Может кому-то очень не понравится, что я об этом напишу…

Да и почти наверняка, не понравится…

А я напишу, чтобы неповадно было. У кого-то могут и глаза открыться.

Странная история, если не сказать – жуткая.

Как хотите, так к ней и относитесь…

Ну, что… Пожалуй, предисловие сделано.

Можно и слово сказывать…

Готовы?

Тогда поехали…

Недавно это совсем было. Был я тогда молод. Молод, совсем не означает, что непременно глуп. Поскольку, совершенно в разном возрасте человек может попасть в глупую историю. Да и вообще в любую. Иногда даже, не по своей воле, а как раз наоборот. Как человек молодой, был я слегка самонадеян в том плане, что плохое может произойти с кем угодно, только не со мной. Пожалуй, теперь не будет нескромным сказать, что был я и весьма привлекательным, молодым человеком. Возможно, не очень глупым. Трудолюбивым, так уж это точно. По всем этим причинам, имел я теплые отношения с женским полом. Любил я его, этот женский пол, а он мне платил взаимностью. Не сказать, что был я Дон Жуаном, целью такой не озадачивался, но и в скромниках не числился. К прекрасному полу подходил с выбором. Отдавая предпочтение тем, у кого за приятной глазу внешностью скрывался интересный, умный собеседник и незаурядный человек. С премиленькой мордашкой, способной произнести несколько банальных фраз, мне мгновенно становилось скучно, до тошноты. И даже манящие формы и многообещающие взгляды не способны были возбудить во мне естественного, сексуального желания…

Окончив службу в начале восьмидесятых годов, вернулся я в родную станицу, где сразу же стал весьма перспективным молодым человеком для родителей молоденьких дамочек. Одна из них, теперь уже покойница, тетя Оля, имела трёх дочерей, старшая из которых, Вера – была на выданье. С чего это тетя Оля решила, что я непременно должен посвататься к её дочке, так, для меня, и осталось тайной. Но с момента моего появления в станице, каждый вечер, как по расписанию, весь квартет объявлялся у нас дома, нимало не заботясь, насколько это, вообще, соответствует хоть каким-нибудь канонам приличия. Заняты хозяева чем, желают видеть кого в гостях – какой, в сущности, пустяк? Они приходили, усаживались в зале и торчали до позднего вечера. Я даже не помню, о чем они говорили… Мало, что мне все они были совершенно неинтересны и несимпатичны. Они были откровенно неряшливы. Если не сказать большего. Я имел неосторожность поддаться на уговоры настойчивой мамаши и посетить их обиталище. Что-то там им нужно было помочь мужской силой. Увиденное в их доме меня просто шокировало. Небольшая хатенка, и так всем своим видом вопиющая о крайней скудности достатка обитателей, была больше похожа на загон для скота. Полы, никогда не знавшие влажной уборки, какие-то осклизлые стены, гора немытой посуды на кухонном столе, неряшливые, серые простыни на неубранных кроватях. И здесь живут молоденькие девушки? И это их жилище? Да у доброго хозяина скот содержится более достойно. И что я должен был думать, пардон, о предполагаемой невесте? Правда, я и в мыслях такого ужаса себе не предполагал. Но объяснить тете Оле и её дочери, что их визиты к нам не только бесперспективны, но и крайне нежелательны, оказалось делом, почти что, безнадежным. С настойчивостью, достойной лучшего применения, весь выводок продолжал оккупировать наш дом. Страдала, как всегда, моя матушка. Уже заранее зная время их появления, я старался испариться в любом мыслимом направлении. Бедная моя мама спотыкалась о них весь вечер и вынуждена была пить их, принесенное с собой, отвратительное, домашнее вино, от которого её мучили головные боли и изжога. И так – изо дня в день, без выходных и праздников. Ситуация стала казаться мне безнадежной. Надо было съезжать. Но всё спас случай. Одной осенней ночью, когда я крадучись вернулся домой, а они уже ушли, сидели мы с матушкой на кухне и пили чай. Мысли у нас с ней были самые, что ни на есть, печальные. Подобная осада, вполне возможно, что и смешная со стороны, тем не менее, в обыденной жизни кого угодно может вывести из равновесия. Как-то вот не настроен я был ругаться матерными словами, а люди сами понимать не хотели. Надо было что-то предпринимать. Тем более, что я познакомился с премиленькой и умненькой особой, которая оказалась прекрасно осведомлена о моих ухажерках и похихикивала над этим потихоньку. Наши, с матушкой, размышления прервал громкий стук во входную калитку. Время уже было за полночь, только недавно прекратился нудный дождь и появление позднего посетителя, рискнувшего пробраться по разбитой в дрызг улице, вызывало беспокойство. Я включил наружный свет и выглянул за дверь.

– Э, брат! Памаги машину виталкать… Застрял в луже, на углу…

Судя по голосу – армянин. Что ему здесь делать, на ночь глядя? Накинул я рабочий пиджачок, обул калоши, взял в сарае штыковую лопату и отправился вызволять автомобиль. На углу улицы, наискось от нашего дома, стояла хатенка бабы Сани, которой ещё предстояло сыграть в моей жизни странную роль. Но… Об этом, несколько позже. А возле её жилища разлилась огромная лужа, таящая под водной поверхностью глубокие ухабы, Бог весть от чего образовавшиеся. Само собой, по незнанию, неискушенный водитель предполагал проскочить это место, поднажав на газ. И наглухо садился на мосты. Выбраться собственными силами не было никакой возможности. А найти трактор в столь позднее время было, тогда, делом совершенно нереальным. Оставалось замерзать всю ночь. Так что попытка неудачливого водителя достучаться, в близлежащие дома, за помощью, была вполне естественной…

Ну, армянин открыл водительскую дверь, предполагая воссесть за рулевое управление, в салоне загорелась лампочка освещения, и я увидел на пассажирском сидении прехорошенькую особу, у которой, при виде меня, личико стало похожим на государственный флаг Советского Союза. Узнала меня, значит. Естественно, с огромным удивлением и тайным сожалением, опознал и я в ней свою соседку, скромницу Галю, которой я тихонько симпатизировал. Галю быстренько выскользнула из салона автомобиля и скрылась в темноте, а я уперся руками в багажник «копейки», размышляя над странностями девичьего характера. То, что привезший Галю ухажер не строит в её отношении никаких серьезных планов, мне и вилами не надо было на воде гадать. Скорее всего, и сама Галю была об этом прекрасно осведомлена. Ну так вот, и объясните мне побудительную причину такого поведения. Не любовь и не деньги… Тогда что же? Может быть, существует ещё какое-то, неизвестное мне чувство или мотив? Тьфу ты…

Сколько я не упирался, рискуя смять крышку багажника, а хозяин не поддавал оборотов двигателю, колеса вращались впустую, гоняя болотную жижу. Нужно было забираться в лужу и раскапывать буртик грязи перед передними колесами. Чертыхаясь, армянин выбрался из кабины, взял у меня лопату и полез куда-то в трясину, впереди автомобиля. Я отошел немного в сторону и присел на корточки под бабы Санин забор. Армянин чавкал грязью, выметая в стороны, из-под колес, её скользкие пласты, а я сидел и думал о всяком разном, не имеющем отношения к сиюминутной действительности. Ночь стояла безлунная, как говорится – хоть глаз выколи, на небе не осталось ни облачка и звезды яркие-преяркие. Тишина кругом и благодать. Хорошо…

Вдруг слышу, идет кто-то, судя по разговору, не один. И кто это, в столь поздний час, грязищу месит? Подходят ближе… Боже мой… Куда бежать? Тетя Оля, собственной персоной и за ней – весь её выводок. Вот я и влип… Глава семейства, в изряднейшем подпитии, оказалась несказанно рада такой неожиданной встрече. Уперев руки в могучие бока, она дыхнула на меня густым перегаром:

– И что? Как мы приходим, так его дома нет… А тут, вот те нате, хрен из под кровати… Шо ты тут маешься?

– Да я… Понимаете ли… Вот тут… Человек застрял… – Пискнул я.

– Человек, говоришь? – Тетя Оля оторвала от меня взгляд – Человек… А это нам раз плюнуть. Шас мы этого человека вымахаем, куда хошь…

Она развернулась, сделала шаг в сторону автомобиля, поскользнулась в грязи и рухнула куда-то в темноту, подняв в луже настоящее цунами. Я, вместе с её выводком, и рот не успев открыть от изумления, вынужден был броситься на спасение утопающей. Куда там! Тети Оли и след простыл. В полном недоумении я обследовал всю акваторию по кормовой части автомобиля. Расстояние между нижней частью багажника, сидящего на брюхе автомобиля, и средней частью колеи не превышало десяти сантиметров. Что полностью исключало попадание, корпусной тети Оли, под низ авто. Её выводок, обшаривший территорию по обе стороны «Жигуля», принялся потихоньку поднимать вой. Честно сказать, начал слегка офигевать и я. Куда-то же она должна была исчезнуть? Не на Луну же улетела? На поднятую нами суматоху вылез, откуда-то из лужи, армянин и с интересом принялся наблюдать за нашими поисковыми мероприятиями.

– Э-э, брат… Что ви ищете?

– Да, понимаешь, тетка тут куда-то пропала – Представляю, каким идиотом я выглядел в его глазах.

– Какой тетка, а? Зачем какой-то тетка? Слюшай, брат… Пусть все толкнут, раз так много народу…

– Да нет… Ты подожди, не заводи машину. Нужно тетку найти. Вдруг она под днище попала?

– Слюшай, брат… Какой тетка? Не бил никакой тетка. Ти что такое говоришь? – С этими словами он забрался в салон автомобиля и запустил мотор. Я подскочил к открытой двери, всунулся в салон и вырвал у него ключи из замка зажигания.

– Что ти делаешь? Э-э… Сапсем с ума сошел?

– Тихо… Говорю тебе, тихо…

В наступившей тишине явственно стало слышно какое-то движение в луже, под автомобилем.

– Теть Оль! А теть Оль! Вы где? – Я, наклонившись, орал под днище «копейки» – Вы здесь?

– Да…Я здесь… – Донеслось из морских глубин – Мне тут хорошо. Я буду тут спать.

– Э-э… Как спать? Слюшай, брат… Кто там? – Армянин пулей вылетел наружу и, вместе со мной, пытался рассмотреть кромешную темноту под брюхом автомобиля.

– Я там…

– Слюшай, кто ти? Брат…Кто там лежит?

– Говорю же тебе, тетка одна.

– Слюшай, какой такой тетка? Я сюда заезжал, никакой тетка не бил. Как он сюда попал?

– Как попал, как попал… Ты же слышал, живет она там. Спать собирается. А ты взял, и её покой нарушил. Что делать будешь?

– Э-э, тетка… Ти зачем под мой автомобил залез? Виляз, слишишь?

– Да пошел ты… Ка-азел…Я тут жить буду…

Судя по истошному визгу, который издал армянин, такой поворот событий его никак не обрадовал. Рухнув на колени, сбоку автомобиля, он запустил руки по локоть в грязь, под его днище и, зацепив тетю Олю за одежду, принялся вытаскивать наружу. Тетя Оля растопырилась и надежно заклинилась в грязи. Армянин рванул и, отодрав что-то из тети Олиной одежды, полетел спиной в грязь.

– А-а-а… Билят… – Ещё пару раз упав, армянин, наконец-то, встал на ноги – С-сюка…

– Ах ты, сволочь! Маму обзывать! – Моя «невеста» Вера с разгону отвесила пинка едва поймавшему равновесие армянину. И он кувырком полетел обратно в грязь.

– Да провалитесь вы все пропадом! И армянин, и тетя Оля, и лопата!

Пользуясь моментом всеобщей занятости друг-другом, я бочком обогнул угол забора и вприпрыжку побежал до калитки родного дома. Пусть они там хоть все в этой луже потонут. Только без меня…Дурдом…

Я быстренько проскочил в свою комнату, скинул одежду и забрался под одеяло, дрожа и прислушиваясь к звукам на улице. Но все было тихо и спокойно. Потихоньку я отогрелся и начал дремать, изредка просыпаясь и, послушав темноту, опять проваливался в тягучую истому. И уже где-то на границе дремы и сна, когда вот-вот, и пойдут сладкие видения, в калитку затарабанили бесцеремонно и требовательно. От неожиданности, сон как рукой сняло, а сердце подскочило к самому горлу.

– Э, хозяева… – Калитка сопротивлялась запором – А-а…Сбежал… Рыцарь… Там женщину бьют, а он сбежал… Пустите, мне помощь нужна… Хозяева!

Я сидел на кровати и ожидал дальнейшего развития событий. Минут пятнадцать тетя Оля оглашала улицу истошными воплями, наконец устав и выдав на прощание:

– Тоже мне, герой! Да видели мы таких женихов! Спрятался! Тьфу! Да ноги нашей больше у вас не будет! Герой… Пойдем, дети!

И они утаращились… Я опять забрался под одеяло и затих, тихонько улыбаясь привалившему счастью. Вот так я и не вышел женихом. Как вовремя, все таки, иногда случается армянин… А? Вы не находите? Ну а я, так даже очень…

И пошла у меня жизнь, как жизнь. Работа, учеба в институте, репетиции в вокально-инструментальном ансамбле, а вечерами к ней. Тоненькой, смешливой, с зеленющими, кошачьими глазами. От одного взгляда которых я терялся и млел. И готов был на всякие глупости… Наверное, вот так она и приходит, эта самая любовь…

Но жил-был на белом свете мудрый человек, и звали его Соломоном. И сказал он, как припечатал:

– Все проходит…

А чтобы люди помнили его изречение, он его на кольце вырезать приказал. И кольцо это с руки не снимал…

Была у моей зазнобы подружка. Светой звали. Молоденькая… И больше ничего, вроде… Да, собственно, меня и не интересовало, есть там что-то, или нет. К чему? Когда есть она, зеленоглазая… Однажды, после вечерней репетиции в ансамбле, я со своим приятелем, Петькой, соло-гитаристом, возвращались домой, как раз мимо дома моей зазнобы. А она со Светланой на лавочке сидит. И хотя в этот день у нас с ней встреча не планировалась, как мимо-то пройдешь? Вот и не прошли. И засиделись. А когда спохватились, время уже позднее было. Моя-то шаг шагнула – и дома. А Свете, по темноте, домой добираться. Мы с Петькой и пошли её проводить. Довели до дома, а она, вроде как из чувства благодарности, предложила:

– Вина домашнего не хотите?

Мне бы оно было ни к чему. День завтра будний, с утра на работу…Опять же, время позднее, для употребления вина. Но приятель мой, Петька, по алкогольному адресу был не промах. Можно даже так сказать, весьма ему это дело доставляло удовольствие. Поэтому, он сразу согласился. Помявшись, кивнул головой и я. Не бросать же товарища одного, в этом, непростом занятии. Света убежала домой, а мы с Петькой присели на лавочку, обсуждая повестку следующей репетиции. Тут калитка скрипнула и появилась Света, с двумя гранеными стаканами, наполненными вином, в руках. Да в пакетике принесла свежих огурцов и помидоров.

Ну…

Мы их…

Не спеша…

И опустошили…

Видите, как я этот момент, особо, выделил?

Значит, есть в этом некоторый смысл. Поскольку простое это действие, повторяемое миллионами людей каждый Божий день, пустило мою жизнь совсем по другому сценарию. Перевернуло шиворот-навыворот. Вот, до этого стакана я был один человек и сам, по крайней мере – я так считал, распоряжался своей судьбой, а после него я стал другим…

На следующий день, моя ненаглядная сообщила мне, что нам лучше перестать встречаться. Совершенно не ожидавший ничего подобного, я только и нашелся спросить, что же послужило причиной для такого решения. Она лишь неопределенно пожала плечами, и мы разошлись. Как в море корабли. Чтобы встретиться через много-много лет, совершенно не случайно, по моей инициативе и убедиться – прав был Соломон…

Никогда ничего не вернуть
Как на солнце не вытравить пятна
И в обратный отправившись путь
Никогда не вернешься обратно
Эта истина очень проста
И она, словно смерть, непреложна
Можно в те же вернуться места
Но вернуться назад – невозможно…

Так написал один, очень мудрый поэт. Ведь в этих восьми строчках сказано всё. Ни добавить, ни убавить. Жизнь, меж тем, текла своим чередом, и хлопоты, вроде как, остались все те же. Но добавилась одна интересная деталь, на которую я вначале, по неопытности, не обратил особого внимания. Я стал думать о Светлане. Мало что думать, я начал, нет-нет, да и наведываться к ней вечерком. Хотя общаться с ней было совершенно не о чем. На любой вопрос у неё всегда находился стандартный ответ: не знаю. Поэтому вести с ней разговоры можно было только в одном состоянии – после нескольких стаканов «бормотухи». Да она и своим вином потчевала с удовольствием. Сколь долго могла длиться такая ситуация, трудно сказать. Но как-то раз моя сестренка появилась у нас дома со своей подружкой Ниной, очень очаровательной дамочкой, к тому же интересной умницей. Нечего и говорить, что я был мгновенно околдован ею, без остатка. Мы бродили с ней, взявшись за руки, по ночным улицам станицы и говорили, без умолку, обо всем на свете. Всё в ней мне было ново и интересно: и как она живет, где учится, с кем раньше дружила, что думает о каких-то общих, знакомых нам обеим, явлениях. Всё указывало и шло к тому, что мы можем стать друг для друга очень близкими людьми. И я не только не пытался препятствовать этому процессу, а и всячески старался ему способствовать. Если бы не одно «но«…После каждой встречи с Ниной, проводив её до калитки дома, я разворачивался, и шел к Светлане. Глупость, в общем-то. И я это отлично сознавал. И не нужно мне было все это нисколько. А я приволакивался к Светлане крадучись, аки тать, под покровом ночи, страшась, что об этом кто-нибудь может прознать. Мне было откровенно стыдно за моё, необъяснимое самому себе поведение. Но когда я пытался размышлять над этим фактом, страннейшим образом мои мысли сбивались в кучу и в голове начинала звучать какая-нибудь дурацкая мелодия, полностью лишающая способности критического восприятия действительности. В результате я отказывался от любых умственных потуг в данном направлении, и все приходило в странную норму. Я дружил с Ниной и строил в её отношении самые серьезные планы, а мною тихо, без лишнего шума, завладевала Светлана. Где-то, в глубине души, сознавая всю ненормальность своего состояния, я пытался сопротивляться складывающимся обстоятельствам на логическом уровне. Раскладывал ситуацию по полочкам, анализировал все доводы «за» и «против», пытаясь найти достойное объяснение своим поступкам… И поднимал руки вверх, сдаваясь в плен собственному бессилию. Моя воля, в этом направлении, была полностью парализована. Мой мозг отказывался анализировать ситуацию и выдавать, хоть сколько-нибудь, в данном случае, приемлемые варианты. Единственно, что показалось мне вполне достойным способом разрешения проблемы, это уехать куда-нибудь подальше и разрубить расстоянием непонятный мне узел. А чтобы не оставлять никаких иных вариантов решения проблемы, а это была уже именно проблема, решил, перед отъездом, засватать Нину. Я не поставил Светлану в известность ни в отношении первого решения, ни, тем более, второго. Откуда она обо всем узнала? Бог весть… Станица и есть станица. Тем более, что такое мероприятие, как сватовство, скрыть абсолютно невозможно. Ощущения свои в день сватовства я запомнил досконально, а вот детали самого действа оказались смазаны и напоминали приключение, произошедшее не со мной. А как бы подсмотренное, и перенесенное на меня. Зато внутренний голос, всю дорогу, к дому Нины, твердивший мне:

– Зачем тебе это нужно? Развернись и иди к Светлане…

Я помню и поныне, по прошествии уже стольких лет. Как я вообще сумел противостоять этой напасти? М-да…

Я уехал на следующий день, в Тюменскую область, город Сургут. Я не уехал… Я сбежал. От себя. И еще от кого-то неизвестного, во мне. Сбежал, предполагая избавиться насовсем от внутренней двойственности, и соединить себя, в сибирских морозах, в одно целое… Я был очень наивный…

В Сургут я прилетел после обеда. Уже и у нас, как здесь говорили – на большой земле – стояли весьма прохладные дни, а в Сургуте вовсю свирепствовала настоящая, северная зима. Моя теплая, по южным меркам, синтетическая курточка на синтетическом же меху, мгновенно встала коробом на моем организме и я, довольно свободно, перемещался в ней, как в глубоководном скафандре. Заледеневшие перчатки не сгибались совершенно и, в одной из них, громыхал по коленям, ставший железным, портфель с моими дорожными пожитками. Пятнадцать минут пути, от самолета до здания аэровокзала, показались мне вечностью. Я, с огромным трудом, доковылял в толпе прилетевших одним со мной рейсом пассажиров до автобусной остановки. По неопытности, да и откуда ей было взяться у теплокровного южанина, я забрался в «ЛиАЗ» на заднюю площадку. О-о… Этого делать было никак нельзя. Ну откуда же я знал? Меня тут же укусил за ногу свирепого вида бультерьер, восседавший на задней площадке в окружении шавок разных пород и размеров. Ну, укусил, это слишком громко сказано. Попробовал прокусить мои «Монтаны», индийского розлива, превратившиеся на морозе в некое подобие танковой брони. Тут и крокодил бы зубы обломал, не то что какая-то, мелкопошибная дворняга. Однако адреналину в мою кровь, этот бультерьер, явно добавил. Громыхая одеждой, я испуганно шарахнулся вглубь автобусного салона, вызвав веселое оживление среди аборигенов. В сфере транспортных перевозок, в зимнее время, отношения людей и животных, здесь, на краю Земли, были строго регламентированы. Заднюю площадку автобусов занимали исключительно собаки, едущие куда-то по своим, собачьим делам. И какое собачье дело было нам, людям, куда они едут? Автобус останавливался на очередной остановке, двери открывались, несколько собак покидали салон, а с остановки добавлялись новые, явно знакомые с теми, что уже куда-то ехали. Причем, люди не обращали на собак никакого внимания. Впрочем, собаки на людей тоже. Я – исключение, которому тут же, доступно, объяснили правила общежития. Билетов собаки не покупали. Потом-то я понял, что животные эти были брошены своими хозяевами, выколотившими на Тюменской земле длинный рубль, автомобиль, квартиру и укатившими на Большую Землю. Зачем им проблемы с перевозкой, ставших ненужными, домашних любимцев?

Добираться мне предстояло до месторождения Федоровское. Где оно находится и как туда попасть, я совершенно не представлял. Из нашей станицы обретался там Андрей Бобин, длинный и угрюмый мужик, сварщик по специальности. Ещё летом, будучи в отпуске, он заронил в мою душу этакое чувство зависти, пригнав новенькую, малинового цвета, «шестерку». Мы с матушкой, по моей инициативе, напросились к ним вечером на чай, чтобы расспросить, как это люди, за один сезон, умеют сколотить деньгу на такой шикарный автомобиль. Андрей в станице уважением не пользовался. Запойно пил и умом, как говорится, не блистал. Жена с ним мучилась. Периодически, когда запой начинал напоминать самолетное пике, она собирала его в охапку, закупала спиртное в непотребных количествах, отдельное купе в железнодорожном вагоне и увозила Андрея на историческую родину, где-то тоже на северах. Может, был там какой шаман, или народный знахарь-умелец, но возвращали Андрея к дому уже вполне в человеческом виде. Хватало полученной установки на несколько лет. Потом все повторялось с точностью до деталей. Вот, в один из таких моментов просветления и укатили они, с женой для подстраховки, на Севера, деньжищ подзаработать и здоровье, отсутствием алкоголя, подправить.

Андрей, сознавая всю весомость факта обладания новым автомобилем, очень важничал. Мы, с матушкой, сидели, как воробушки, на табуретках и слушали, открыв рты, эпос былинного самоеда. Сербая, он дул кружку за кружкой крепчайшего чая, и учил нас уму-разуму.

– Да я одного аванса пол штуки принес. Гальке – Так звали его супругу – бросил на тумбочку, купи, что хочешь… А в получку штукарь…У нас за зиму на тумбочке шесть тысяч скопилось. Так и лежали, никуда мы их не убирали. Отпуск подошел, мне талон на «шестеру» выдали. Мы с Галькой на базу приехали, в Свердловске, а я все не верю, что сейчас машину возьмем. Мужику, что тачки выписывал, я стольник подкинул, чтобы цвет выбрать. За город машину перегонщик выгонял, а потом я сам за руль сел. Вот только тогда и поверил – моя!

Под такой рассказ куда хочешь поедешь… Аванс – полштуки! Это что же? Это где же? Стольник, чтобы цвет выбрать…Как оно вам? Вот я и поехал, чтобы, значит, и свои проблемы разрешить и тоже, стольник на цвет бросить, с барского плеча. Маршрут, в общих чертах, Андрей мне обрисовал. Два часа лету до Свердловска, потом три до Сургута, автобусом до пристани и не стонать… А как не стонать? Ни один автобус, по имени «Икарус», меня не взял. Отчаливали с вокзала с двумя, редко десятью человеками в салоне и гордой табличкой – вахта. Посторонних не берем! И точка! К вечеру, на перекладных, доехал я до какого-то перекрестка в необъятной тундре, где у костра грелись заодно и водкой, человек тридцать сплошных горемык, тоже куда-то едущих. В качестве топлива в костре использовался скат от грузового автомобиля, и народ, по очереди, пытался вокруг этого ската хоть как-нибудь, и хоть что-нибудь согреть. Но скат был один, народу было много и всем места не хватало. Мороз, меж тем, всё крепчал, ветерок всё усиливался, а скат, он и в Африке скат, известно, что при горении выделяет. И через два часа, из вполне разнообразной людской массы, получилась толпа жителей Бурклино Фасо, с совершенно черными лицами и ослепительно белыми зубами и белками глаз. И когда, наконец-то, подъехал уже и не ожидаемый, рейсовый «Икарус», то водитель, с перепугу, пытался проскочить мимо нас, видимо предположив, что в качестве оплаты ему будут совать какие-нибудь раковины Каури. Не тут-то было… К уже имеющимся в салоне паре тысячам пассажиров, добавилось еще несколько сотен жителей далекой и таинственной земли, Гвинея-Биссау. Или Верхней Вольты? Ну, простите, забыл я – откуда родом. Вы бы так замерзли… Когда я, после двухчасового вишения,(или висения?) между телами папуасов прибыл таки в Федоровку и отворил дверь в бочку, где как Диоген, в одиночестве, обитал Андрей Бобин, то он, от такого явления, потерял дар речи и неделю только икал и ел, приготовленные мною, блины. А вы думали, откуда появились на нашей планете чернокожие граждане? Оттуда вот и появились. С Федоровки… Короче, Андрей поикал, поикал, а деваться некуда. Надо отмывать и обустраивать. А поскольку Андрей в станице уважением не пользовался, то само-собой получилось, что и здесь, на Северах, он тоже никаким уважением не пользовался. Привел он меня в одну шарашку, потом в другую и всё нигде, и никому я был совершенно не нужен. Мало того, у меня сложилось впечатление, что и сам Андрей тоже был особо никому не нужен. Получил свою «шестеру», чего между ног болтаться? Понял я, что спасение утопающих, дело рук самих утопающих. И взял на себя благородное дело собственного трудоустройства. И определился в строительно-монтажное управление за каким-то, забытым мною, порядковым номером, какого-то сургутостроительного треста. Электриком. А также дали мне крышу над головой, в зеленом, сборно-щитовом общежитии в поселке Барсово. Куда я и приехал из конторы, порядком уставший и голодный. К моему искреннему удивлению, продуктов на этой разрекламированной всеми средствами массового гипноза, комсомольской стройке не было вообще. То есть, никаких, по определению. Все, повторяю, все полки в магазинах были забиты стеклянными банками с маринованными овощами венгерской фирмы «Глобус». Жрать их, именно жрать, а не есть, было невозможно, поскольку основным ингредиентом этой консервации был уксус. Булка черствого хлеба в сочетании с болгаро-венгерским перцем могла обрадовать только узника Освенцима. Мой же пустой желудок мгновенно взбунтовался и потребовал отвести организм куда-нибудь, поближе к местам общего пользования. Каковых в общежитии не оказалось. А нужно было одеваться и тащиться, примерно за километр, в теплый туалет. На пять тысяч населения поселка, подобных заведений оказалось всего три. Вот такая занимательная арифметика. Почему занимательная? А потому, что в разгар зимы, когда столбик термометра завалился за отметку в минус сорок шесть градусов, туалеты эти вышли из строя. Отопление, видите ли, в них перемерзло. Соответственно, и вода тоже. Вкупе с канализацией. А народу, как я уже сказал, пять тыщ… Человек же так устроен, что когда места эти, стыдливо называемые отхожими, имеются в наличии и легко доступны, то сколько раз ты их посещаешь, в течение дня, особого значения не имеет. Иногда, может быть, и один раз всего. А что? Экономно выходит. А вот, когда места эти, по щучьему велению, по чьему-то хотению, вдруг стали недоступны, то оцените ситуацию. Утром, спозаранку, встал по звонку будильника на работу. Куда, в первую очередь? Ну, курильщики, понятное дело, за сигаретой. Влюбленные, очень даже может статься, что и за любовью. Алкоголики, мучимые жаждой, рюмочку опрокинуть. Остальной народ, не охваченный этими явлениями, куда попрется? Да туда… Куда же ещё. В места общего пользования. Да и те три категории – подоспеют невдалеке. А их, мест этих, повторяюсь, нет. А мороз трещит такой, что задницу свою из штанов доставать неохота, а приходится. И пять тысяч человек, пометавшись между тремя, неработающими туалетами и представляя собой весьма разнополую толпу, сделали все свои дела, где придется, не таясь друг от дружки. И загадили всё окружающее пространство. Благо, мороз на улице все сразу в камень превратил. Народ, весьма озадаченный случившимся обстоятельством, на работу, кое-как, разъехался. Начальство думу подумало и приказало плотникам соорудить дощатые туалеты, наподобие дачных, в минимально необходимом количестве, полагая устранить проблему в короткие сроки. А чтобы подстраховаться, хоть немного, от нашего всегдашнего «авось», строения эти сделали от земли на максимальную высоту, увеличив тем самым, полезный объем сооружения. Не учли, как водится, самой, что ни на есть, малости.

Морозов.

Все твердые отходы человеческой жизнедеятельности замерзали еще на лету, не собираясь, естественно, равномерно распределяться по полезному объему ватерклозета. Получалась своеобразная пирамида из экскрементов, быстренько выпершая наружу из толчка. Двери в заведение перестали закрываться и, вскоре, сама надобность в них отпала. Представьте себе дощатый туалет с открытыми дверями и смерзшейся горой из некоего материала, в котором поутру вырубались ступени. К каждому такому заведению стояла очередь из сотни, полторы страждущих людей, счастливчик вскарабкивался по ступеням под потолок туалета, раскорячивался там и делал свое дело. Затем, при попытке спрятать сокровенное обратно в одежду, терял остойчивость и скатывался, на голом заду по ступенькам, под оглушительный хохот толпы. Катание с горок – национальная русская забава, едри её в корень. Стоит добавить, что у каждого общежития, примыкая к одной из стенок, выросла, до крыши, горка желто-зеленого цвета. И из чего она образовалась? Вот ведь вопрос. Туалеты, конечно, отремонтировали, куда же без них деться? Впечатления остались. А последствий этой эпопеи, по весне, я уже не застал. Не вынесла душа поэта. Уехал я.

Ну, и к чему это я?

А, да…

Пока народ с работы ещё не вернулся, как мог, обустроился я на новом месте. С комендантшей, симпатичной, молодой женщиной, познакомился. Матрац, простыни получил, кровать занял. Инструкцию мне прочитали, о правилах поведения в общежитиях советского типа. Из этой инструкции следовало, что водку пить строжайше возбранялось, сигареты курить: ни-ни, женщин легкого, а также среднего и тяжелого поведения не приводить ни под каким предлогом. Сорить, готовить пищу, отправлять естественные надобности в ванную, установленную в умывальной комнате, тоже было нельзя. На душе моей значительно прояснилось и полегчало. Приятно, все-таки, что ни говори, жить в культурной, не захламленной всякими дурными привычками, человеческой среде. В седьмом часу вечера, хлопая входными дверями, в общежитие потянулся рабочий народ. Появились и обитатели комнаты, в которой мне предстояло вжиться в статус бывалого северянина. Длинный, белобрысый Колек, работавший сварщиком на основном направлении трубопровода Уренгой-Помары-Ужгород, и башкир Мунир, со сломанной рукой, которую он, по пьяному делу, засунул, ненароком, в изолировочную машину. Пока познакомились, да поговорили о том, о сем, время подоспело к одиннадцати часам, и мы засобирались отбиваться. Ведь завтра первый рабочий день на новом месте. Что-то там он принесет, и как-то там нас примут? Потушили свет, и я уснул сном праведника, намаявшись за день от всевозможных треволнений.

Спи, моя радость, усни…

В доме погасли огни…

Спи, моя радость, усни…

Проснулся я оттого, что кто-то включил свет и сел на мою кровать. Тут же визгливо заиграла гармонь, и пьяный, фальшивящий голос начал горланить какие-то разухабистые частушки. Оторопело продрав глаза, я обнаружил за столом весьма живописную компанию. Человек пять, или шесть, кто с голым торсом, кто в одних майках, расписанные татуировками по всему живому пространству тела, уже под изрядным шафе, играли в картишки и, по всей видимости, на деньги. По центру стола высилась бутыль с неизвестной жидкостью, которую, время от времени, разливал по стаканам гармонист с черной, густой бородой. Разговор шел о том, кто, где, когда и в каком статусе, обретался на зоне.

– Я был козырный – Бия себя в могучую грудь, орал гундосо человек, одного взгляда на которого хватило бы, чтобы довести до инфаркта среднестатистического, советского человека.

– Чё ты пургу гонишь? Козырный… Это, что за масть такая? – Возражал ему огромный детина, держа в исколотом перстнями кулачище малюсенький, граненый стаканчик.

– Говорю тебе, козырный… Чё, не врубаешься?

– Да я то врубаюсь… Может это ты с малолеткой попутал? А, Гнус?

– Да ты сам рамсы попутал… Говорю тебе, козырный…

– Ну, ну… Ещё скажи, в джокерах ходил. Мы маляву на зону кинем, пробьем, в каких ты козырных ходил.

– Это кто меня пробивать будет? Уж не ты ли?

Признаюсь, хотя я и не робкого десятка, подобная обстановка меня шокировала. Сна, как не бывало. Отвернувшись к стене, я лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в разговор, смысловой нагрузки которого я не понимал и наполовину. Не знаю, сколько времени длилась эта вакханалия и когда, в котором часу ночи они разошлись, но проснулся я наутро, напрочь разбитый.

– И как часто у вас такое повторяется? – Задал я вопрос Муниру, имевшему тоже, далеко не блестящий вид.

– А… Почти каждый день.

– Каждый день? – Я присвистнул.

– Ну, не в нашей комнате… А, вообще, каждый день в какой-нибудь из комнат.

– А они, что, не работают?

– Работали раньше… Потом их повыгоняли. Они все сиделые. На Большой Земле у них никого нет, поэтому ехать некуда. А зоны здесь рядом. Они отсюда – в зону, из зоны – сюда.

– Так жить же невозможно так. Это что ж? После работы не отдохнешь?

Мунир неопределенно пожал плечами и мы разбежались, каждый в свою сторону. Я направился искать пункт общепита. Огромное, унылое здание, с надписью «Столовая» уже всем своим внешним видом аппетита не нагоняло. Заняв очередь в хвосте длиннющего, человеческого серпантина, минут через пятнадцать я выскреб из стопки подносов один, скользкий, с объеденными краями, и водрузил на него несколько тарелок с этажерки раздачи. Расплатившись у кассы и осознав, что каждодневное посещение этого заведения, вряд ли скажется благотворно на состояние моего бюджета, я, с трудом, приткнулся пятым корпусом на столик, рассчитанный на четыре персоны. Вызвав, тем самым, громкое недовольство уже сидящих за ним. Но деваться мне, с моим подносом, было совершенно некуда. Все столы были заняты. Пришлось дожидаться, пока где-нибудь не освободится место. Вообще-то, как-то логично было бы предположить, что подобные неудобства должны, хотя бы, компенсироваться качеством приготовленных блюд. Ничуть не бывало. Столовая и тут, не особо, по этому поводу, заморачивалась. Отхлебнув несколько ложек первого, я понял, что это пойло никакого отношения к заявленным в меню щам, отношения не имеет. Отвратительное варево. Отодвинув тарелку в сторону, я попытался проглотить что-то, лежащее на тарелке со вторым. Ва-а… Как же нужно не любить свою профессию и ненавидеть род людской, чтобы из первичных продуктов состряпать нечто, напоминающее и по виду, и по запаху массу, уже побывавшую в человеческой, прямой кишке! Не рискуя сравнивать вкусовые качества этого блюда с уже обозначенной массой, поскольку не располагал, слава Богу, таковым опытом, внутренне я эти продукты уравнял. И есть не стал. Покинул я столовую, не солоно хлебавши, зато с облегченным карманом и твердой убежденностью, что эта ситуация потребует своего разрешения уже в ближайшие дни. Ну не могу же я, в самом деле, совсем обходиться без пищи?

Слава Богу, столовая, в месте приложения моих рабочих сил, оказалась на вполне приемлемом уровне, как по качеству приготовления блюд, так и по уровню цен на них. Жить было можно. Трудовой коллектив, в который мне предстояло влиться, требует отдельного описания, но такой задачи у меня не стоит. Из интересного можно отметить следующее: цех назывался ПТЛ, или, в расшифрованном виде – поточная, сварочная линия. Гений технического соцреализма, академик Патон предложил человеческому сообществу уникальную технологию сваривания металлических труб. Рабочая головка, видом своим напоминающая спаренные, плотницкие клещи, зажимала, посредством гидравлического усилия, свариваемые трубы. На клещи подавалось постоянное напряжение с большой силой тока, специальное следящее устройство сводило края труб до возникновения сварочной дуги, место сварки нагревалось до высокой температуры и, затем, происходило резкое осаживание одной трубы навстречу другой. Все. Процесс, в общем-то, можно было считать законченным. Плеть из труб освобождалась из сварочной головки, место сварки зачищалось в гратосъемной машине и, по рольгангу, плеть выгонялась на улицу. Просто? Просто… Но где, что и когда у нас было и оставалось просто? Трубы с улицы попадали в сварочный цех, охлажденные до минус тридцати градусов. Сварочная головка мычала и дергалась, не в силах зажечь вольтову дугу на таком охлажденном металле. Уже сваренные плети, падая на переохлажденные ролики, сламывали чугунные обоймы подшипников, как спички. И мы, обслуживающий эту головку, персонал, более занимались не производством трубных плетей для системы газлифта, а непрерывным ремонтом всего и вся. Вместе с нами участие в этом увлекательном, если бы не сдельная форма оплаты результатов труда, деле принимала и бригада настройщиков из института имени самого Патона, что в Киеве. У них я подсмотрел прогрессивную, на тот момент, схему распределения и вознаграждения степени участия индивида в общественно-полезном начинании. Так, они имели двухсотграммовую, лабораторную мензурку, отградуированную посредством алмазного карандаша в денежное значение, которую использовали для справедливого воплощения в жизнь принципа: от каждого по возможности, каждому по внесенному. Шкала начиналась с полтинника и заканчивалась четырьмя рублями, двенадцатью копейками. Кто, сколько внес в денежном выражении, тому столько и наливали в жидком эквиваленте. Все справедливо…

Вечером, после трудового дня, вернувшись в общежитие, мы обнаружили посреди нашей комнаты дополнительную кровать, а на ней грузного мужчину, уже в солидных годах и хорошо поставленным, командирским голосом. При знакомстве он оказался бывшим председателем какого-то, забытого мною за давностью событий, не очень передового колхоза из средней полосы России. То ли ему необходимо было подработать на пенсион, то ли на кооперативную квартиру для детей, уже этого я не помню. Звали его Палыч, и никакого чувства тревоги он у меня не вызвал. Единственное неудобство – это лишняя кровать. Но и не на курорте, опять же. Проблема, в общем-то, не из разряда – кость в горле. Поболтав о том, о сём, приготовились к отбою, и выключили свет…

И тут тишину взорвал храп… Нет. Это был не храп. Вот когда реактивный лайнер ТУ-154 м прогревает на высоких оборотах турбины, предполагая сорваться от их усилий, вместе с сотнями пассажиров, высоко в небо, то он издает нечто похожее на этот звук. Я, от неожиданности, даже обмер в своей постели. Что это? Оторопели и два моих сокамерника. Какое-то время мы слушали могучие рулады, выдаваемые Палычем, безо всяких комментариев. Потом Колек встал и включил свет. Храп немедленно прекратился. Мы с Муниром, приподнявшись на своих кроватях, смотрели на источник шума. Палыч смотрел на нас. Колек щелкнул выключателем. И наступившая тишина, немедленно, наполнилась чудовищным ревом. Колек опять включил свет. Опять тишина.

– Палыч… Ни хрена себе! Ты что? Издеваешься? – Колек был явно озадачен.

– Да какое там, издеваешься. Храплю я так…

У Палыча оказалась довольно редкая болезнь. Стоило ему только закрыть глаза, и он начинал страшенно храпеть, будучи еще даже и не уснувшим.

Ну ладно… Он больной… А мы, скажите мне на милость, здесь при чем? К слову говоря, вот мне лично оказалось совершенно по барабану, храпит Палыч тихо, громко или еще как. Послушав его несколько минут и повосхищавшись выдаваемыми децибелами, я спокойно уснул, накрыв голову одеялом. Чего не скажешь о моих бедных сожителях. Всю ночь они развлекались включением света, бросанием в Палыча подушек и валенок и к утру дошли до состояния полной истерии. Измучив вдрызг и самого Палыча. Не спала и соседняя с нами комната. Один из её жильцов, в прошлом сиделец, Лешка Тарабаркин, несколько раз за ночь врывался в нашу комнату с намерением немедленно придушить источник невиданного храпа. И только героическими усилиями всего коллектива общежития, его удавалось остановить. Я всего этого не слышал. И прекрасно выспался. Однако сделав окончательный вывод, что две проблемы – питание и проживание, следует решать, не откладывая в долгий ящик. От своей невесты, за столь короткий срок, я получил два длинных, обстоятельных письма. Видимо, она оказалась в курсе моих хождений к Светлане и, мудро, пыталась эту ситуацию урегулировать. Поразмыслив, я решил сделать ей предложение перебраться, ещё до свадьбы, ко мне сюда, на Север. Предполагая тем самым разрубить все проблемы одним махом. Так сказать, поставить жирную точку. И начал искать варианты разрешения жилищной проблемы. На моё счастье, второй электрик с моей работы, сообщил, что его знакомый, заработавший уже и на машину, и на квартиру, собирается перебираться с семьей на Большую Землю и продает, по этому случаю, свой благоустроенный балок. Состоялся осмотр жилища и торг насчет окончательной цены. Которая вырисовалась весьма не слабой. Десять тысяч рублей за жилище на полозьях из труб, хотя и подключенное ко всем инженерным коммуникациям. А где их взять? Если приехал я без гроша в кармане, и оклад, положенный мне на работе, составлял двести пятьдесят рубликов… А всяких там северных, и ещё каких-то, надбавок и добавок, мне, понятное дело, не полагалось…Нужно было входить в займы. А тут дело упиралось в мою малоизвестность, для потенциальных кредиторов, по вполне понятной причине. Дело вырисовывалось безнадежным. Своими горестными размышлениями я поделился на работе с болгарином Колей Петровым.

– Та-а… И что? Ты над этим голову ломаешь? Я дам тебе денег…

– Как? Просто так, возьмешь и дашь?

– А что ещё? Ты же не бежать собираешься? Если что, то у тебя балок будет. Продашь – отдашь.

Вот так, удивительным образом, и эта проблема тоже уже не выглядела бесперспективной. Дело оставалось за малым. И я написал Нине обстоятельное письмо, отразив в нем свои мытарства, и изложив соображения относительно принятого решения. Сбросив послание в почтовый ящик, я вздохнул с облегчением, как человек, честно выполнивший определенную часть тяжелой работы. Как мало, все-таки, мы знаем себя, а ещё меньше окружающий нас мир. Меня перевернуло в первый же день, после отправки письма. В моем мозгу, не прерываясь ни на секунду, звучала одна и та же мысль:

– Что ты наделал? Зачем? Зачем ты её вызвал?

Не понимая ни самой постановки вопроса, ни, собственно, источника, из которого этот вопрос ставился, я пытался противостоять сам себе, разбирая, в который раз, всю ситуацию по косточкам.

Но, тщетно. Не было никаких доводов разума. Сердце сжимала непонятная тоска, а что-то, генерирующее все тот же вопрос, не отпускало меня ни на минуту. Я ложился спать с этой мыслью, весь день работал с ней и, вскоре, стал похож на сумасшедшего, поскольку поймал себя на разговорах с самим собой! Единственно, что спасало меня от внимания со стороны, это всеобщая занятость моего ближайшего окружения проблемой Палыча и его храпа. Спасибо, тебе, Палыч!

Но сделать что-то, в этой ситуации, я оказался бессилен… Через неделю, измученного и потерявшего всякую способность соображать, какая-то сила привела в отделение почтамта. Я написал телеграмму, в которой сообщил Нине, что ситуация изменилась и её приезд ко мне нецелесообразен.

Больше я её никогда не видел.

Никогда…

Прости меня, Нина…Если сможешь…

А голос исчез.

Вместе с ним исчез и смысл моего дальнейшего пребывания в этом сером, неуютном для жизни, краю. Едва дотерпев до прихода весны, я засобирался в Ленинград, предполагая продолжение учебы в институте, трудоустройство в транс-атлантическую экспедицию и ещё что-то такое, далекое и манящее. Конечно, дорога в Ленинград лежала через мой родной дом, и я вернулся, стараясь, чтобы о моем возвращении узнало как можно меньше знакомых. Моя мама, с огромным сожалением, поведала мне, что Нина уехала, родственники её, при встрече, отворачиваются, и она меня тоже не понимает. Что я ей мог ответить? Я сам ничего не понимал. Все мои попытки взвесить свои поступки на весах разумности и необходимости, блокировались безжалостно звучащей в голове мелодией. Неважно, какой. Просто мелодия была первична, а мыслительный процесс вторичен. И он проигрывал. Как и кому об этом расскажешь, без опасения быть причисленным к сонму умалишенных? Нужно было находить объяснения, для своих близких, столь странным эскападам в моем исполнении. Тем более, что в первый же вечер, по своему приезду, как на каторгу, я потащился к Светлане. О-о… Она была спокойна. Её вообще было трудно чем-нибудь вывести из себя. Мой приход она восприняла, как что-то, само собой разумеющееся. Говорить было не о чем. Как дела, чем занимаешься? И всё… Просто всё…

Я уехал в Питер. И жизнь большого города меня закружила в своем водовороте. Первым делом я перевелся с заочного на вечернее отделение в институте. Чтобы решить проблему с жильем, устроился на работу в шестую, транс-атлантическую экспедицию и перебрался на океанографическое, исследовательское судно «Адмирал Крузенштерн», в отдельную, любезно мне предоставленную каюту, на нижней палубе. Что, слегка, меня удивило. Ведь даже и члены экипажа, уже не первый год работавшие по найму на этом пароходе, не могли похвастать отдельной каютой. За что же мне такая привилегия? Все, впрочем, довольно быстро и разъяснилось. Пока корабль стоит у стенки, экипаж его находится на минимальном денежном довольствии. И подрабатывает, где придется и кем предложат. Несколько матросов устроилось на склад макулатуры, где в их должностные обязанности входило тюкование, непрерывно подвозимых старых газет, журналов и прочей, уже ненужной литературы. Среди современной дребедени попадались и настоящие раритеты, по разным причинам, ставшие, вдруг, ненужными и выброшенные на помойку. Несколько старых журналов, конца девятнадцатого века, оказались настолько интересными, что их принесли на «Крузенштерн», чтобы и остальные члены команды насладились высочайшим качеством полиграфии и рекламных блоков. Журналы пошли по каютам и наличие между страницами клопов, высохших до полной прозрачности, никого не смутило. Их выдули в корабельное пространство. Клопы же оказались вовсе не лишенными жизни, а пребывающими в состоянии анабиоза. И несколько кают оказались подчистую захваченными ожившими кровососами. В первую же ночь я проснулся от ощущения, что кто-то по мне ползает, а тело мое горело, как от ожога крапивой. Включив свет, я обнаружил, что все переборки и матрац кишат какими-то сущностями. Никогда до этого мне не приходилось встречаться с клопами. Весь остаток ночи я провел без сна, поскольку любая попытка прилечь, вызывала немедленную атаку этих мерзких насекомых. С трудом высидев до начала утреннего развода, я кинулся к старшему боцману за помощью. И от него и услышал всю, скорбную, историю вселения клопов на наш корабль. А также о результатах, вернее сказать о безрезультативности, непрерывно ведущейся битвы с клопами за жизненное пространство. Дошло до того, что всякого, вновь прибывшего новичка, вселяли в занятую клопами каюту, в тайной надежде, что он, что-нибудь, да и придумает. Но ничто на кровососов не действовало. Никакая современная химия не брала исторических старожилов. Такая перспектива меня не очень-то и устраивала. Отдельная каюта, после общества сидельцев и Палыча, мне казалась заслуженным благом, на которое претендовали какие-то насекомые, пусть даже и с царскими вензелями. И я решил испытать на них недавно появившееся на Кубани средство борьбы с колорадским жуком. Если кто не знает, то жук этот, по своей приспособляемости к средствам борьбы против него, фору может дать и самим клопам. Средство это называлось карбофосом и вонь распространяло такую, что не дай Бог. Написав заявление на отпуск без содержания на десять дней, я вынес свои вещи в каюту к соседям. Задраил двери, надел респиратор, поднял матрацы и откупорил небольшой, коричневый пузырек с химической отравой. Клопы насторожились. Я обмакнул кисточку в пузырек и провел первую полосу по основанию кровати. Эффект оказался поразительным. Всё пространство вокруг ожило. Клопы метались, как оглашенные. Я пересекал им пути отхода мокрыми, смертельными дорожками. Они переворачивались на спину и дохли сотнями. Через полчаса все было окончено. Я отстоял своё жилище. Распространяя вокруг себя нестерпимую вонь, сошел на берег с чувством глубокого удовлетворения. Как говаривал наш дорогой Генсек… Вот только попользоваться плодами своей победы мне не довелось. В тот же день я встретил своего сослуживца, Диму, который трудился на строительстве защитного сооружения – дамбы. С Димой меня связывали давние, и не всегда безоблачные, отношения. Сразу после службы мы вместе поступали в институт. Вместе познакомились и с одной очаровательной дамочкой, работавшей в паспортном столе на Каляева. Звали её Катерина и жила она возле известного всем, из старого учебника физики, Египетского моста вместе со своим четырехлетним сыном, Женькой, в отдельной, однокомнатной квартире. Молодые, беспечные абитуриенты кому хочешь голову свернут. И Екатерина взяла нас на постой. На время сдачи экзаменов. Была она умна и едко саркастична. И кому-то из нас симпатизировала. Мне, почему-то, показалась, что это касается меня. Приехав домой, я объявил своей маме, что встретил очень, ну очень достойную женщину. С ребенком. Мама повздыхала и захотела познакомиться с объектом страсти вживую. Я позвонил Екатерине и пригласил её в гости. Катя согласилась. Признаюсь. Её приезд я ожидал с огромным волнением и нетерпением. На вокзале, когда я её встречал, моё сердце барабанило в унисон с проезжающими поездами. И когда она вышла из вагона и поцеловала меня в щеку, я понял – это судьба. Навсегда. До гробовой доски. Она мило мне улыбнулась и сказала:

– Извини, что не предупредила… Я не одна.

Из соседнего вагона выглядывал мой приятель… Дима…

Через год он сделал ей ребенка и сбежал к своей невесте. Я спросил Катю при встрече, нельзя ли было решить проблему со вторым ребенком без отца. Её ответ я запомнил:

– Я от любимых мужчин оставляю себе память…

Память назвала Димой…

Так вот. Повстречав старшего Диму, я выяснил, что он перевелся на строительство грандиозного и, столь же бесполезного, объекта, призванного защитить Ленинград от разрушительных наводнений. Причиной этого стихийного бедствия признали периодически возникающий, встречный течению Невы, ветер, который подпирал сброс воды в Финский залив. Так с этим же надо было что-то делать. Например, развернуть ветер в противоположную сторону. Или насыпать поперек залива дамбу. Но если с разворотом ветра противоречий не возникало – все понимали, что такая мера действенна, но на практике не осуществима, то со строительством дамбы всё было наоборот. Дамбу построить, хотя и сложно, но вполне возможно, а вот с требуемым эффектом согласия в определенных кругах не было. Третьего варианта не придумали. А поскольку просматривалось не слабое бюджетное финансирование, должности, ордена на грудь и слава всесоюзной стройки, то недостающие и необходимые научные выводы были подтянуты за уши, решение принято и строительство закипело. Дабы не оголять предприятия Ленинграда от производственных и научных кадров, решено было привлекать людской ресурс со стороны. Обеспечивая его, по мере необходимости, жильем и пропиской. То есть, говоря проще, коренные Ленинградцы, всю свою жизнь промаявшиеся в коммуналках, где:

– Все жили скромно так, система коридорная
– На тридцать восемь комнаток, всего одна уборная

доступа на это предприятие, практически, не имели. И жилищные свои условия улучшить, за счет всесоюзной стройки, не могли. А вот приезжие – очень даже запросто. Нужно было всего лишь предоставить свидетельство о заключении брака, рождении ребенка по месту работы в Ленгидроэнергоспецстрое. Жилищное строительство, в этой организации, продвигалось невероятными темпами. И, максимум, через год, по мере готовности нового жилья, можно было рассчитывать на ордер в только что отстроенном доме. Дима, сбежав от Катерины, быстренько женился, состряпал ребенка и получил однокомнатную квартиру. Ленгидроэнергоспецстрой, ведя масштабное строительство гидротехнических сооружений, располагал обширным флотом специального назначения. Сюда входили плавучие самоходные и несамоходные краны венгерской постройки, плавающие экскаваторы из Австрии, различные буксиры и драги советского производства. Укомплектовать штат флота, это не то же самое, что навербовать из городов и весей необъятной родины строительных рабочих. Где, в сельской глубинке, найдешь матроса-моториста или рулевого? А, тем более, знающего боцмана? Вот Дима и предложил мне бросить, к едрене фене, свой «Крузенштерн» и перебраться боцманом на самоходный, плавучий кран, имеющий, к тому же, как настоящий корабль, собственной имя – «Таран». Перспективу он мне обрисовал, и я её быстренько понял. Такого случая может уже никогда и не представиться. Загвоздка состояла в том, что экспедиция предоставляла, для иногородних, лимит. То есть, временную прописку на пять лет. И её нужно было продлять каждый год. По истечении которой ставился в паспорт уже постоянный штамп и ты, как бы, становился законным Ленинградцем. Переход с лимита на лимит был, практически, невозможен. Но, как и в большинстве ограничений в нашей стране, здесь также действовал принцип: нельзя… Но если очень хочется, то можно. Подруга Катерины, Ирина, работавшая кем-то в КГБ, взяла меня за руку и отвела к своему начальнику, генералу. Он, для порядка, поскольку просьба уже была озвучена и принята благосклонно, поспрошал меня о побудительных причинах моего перехода из одной организации в другую и поставил свою, решающую визу. Так я оказался на СПК «Таран» в качестве боцмана. Поскольку ни семьи, ни жилья тогда я не имел, то и жить мне пришлось на самом кране, благо, все условия для этого на нем имелись. Лишь одно обстоятельство значительно омрачало мое существование. Основу экипажа именно этого крана составляли жители Кронштадта. Работа на кране была организована по принципу – трое суток через шестеро. Понятное дело, что сменная вахта, проторчав неделю дома, старалась на работе максимально расслабиться. Может быть, все это не так уж и плохо, когда у тебя самого есть этот самый дом, и он тебе изрядно надоел. Но когда ты вынужденно находишься на кране круглые сутки, а сменщики постоянно оттягиваются, это начинает напрягать. Кроме того, довольно быстро я пришел к выводу, что изолированность островитян от материковой жизни привнесла значительные изменения в их характер. И не в лучшую сторону. В первый же месяц моего пребывания на кране в должности боцмана случились несколько неприятных инцидентов. И все с жителями Кронштадта. И все под их пьяную лавочку. Последняя стычка закончилась крупной дракой, в которой, с одной стороны, участвовали четверо кронштадцев, а с другой стороны я и гуцульский топор. Уж как там развивались события, вспоминать не хочу. Только наслушавшись пьяных бредней в свой адрес, я не выдержал и зашел в их каюту, дабы всё это они сказали мне лично. В результате один из них, мелкий и паскудный, плюнул мне в лицо, а я заехал ему в челюсть. Остальные набросились на меня, словно стая шакалов. Силы были явно несопоставимы. Я вынужден был покинуть поле боя, и быстренько смотаться в шкиперскую, где у меня хранился гуцульский топор, на длинном топорище. Такого поворота событий мои оппоненты явно не ожидали. Едва я появился в начале коридора с оружием на изготовке, как они спрятались в каюту и закрылись на ключ. Убивать я никого не собирался, но и оставлять ситуацию в подвешенном состоянии было никак нельзя. Изобразив крайнюю степень ярости, я принялся рубить, обшитую металлическим листом, дверь каюты. При этом вопя на весь пароход о своем единственном желании: достать этих педерастов наружу и отрубить им головы. Изрядно покорежив дверь, я убрался восвояси. До утра на пароходе стояла абсолютная тишина. По моему, они даже мочились друг-другу в карманы. Что удивительно, не вышел на этот грохот из своей каюты и капитан, Николай Никитич. После этого инцидента, кронштадцы обходили меня десятой дорогой и, постепенно, отношения наши более-менее нормализовались. Однако, жить постоянно и пропускать через себя вечерние попойки я оказался не в состоянии. Собрался и поехал в Ленинград, к Катерине в гости. Ничего от этой поездки я не ожидал, и ни на что не рассчитывал. Застал я Катерину не в лучшем финансовом положении. Без работы и с двумя детьми на руках. Откровенно говоря, бедность сквозила из каждого угла её скромного жилища. Но присутствия духа она не теряла. Чем мог я ей тогда помочь? При своем окладе в сто пятнадцать рублей? Вот чем мог, тем и помогал. Так уж получилось, что стал я к Катерине наведываться всё чаще и оставаться, зачастую, на ночь. Ни о каких интимных отношениях речи, конечно, не было. Были просто дружеские. Но мы всё чаще появлялись вчетвером у общих друзей, я рассказывал ей о каких-то проблемах. Она умела слушать и, ненавязчиво, давать умные советы. Как-то потихоньку у меня стали появляться мысли, а почему бы, собственно, и нет? И однажды, когда мы гостили допоздна у моего флотского товарища и немного выпили, по возвращении домой случилось то, что и должно было, рано или поздно, случиться. Мы стали близки. Странное дело… Словно легла между нами какая-то грань. Совсем недавно, я души в ней не чаял. Теперь же кто-то нашептывал мне:

– Уйди… Ты должен её бросить. Она тебе не нужна.

Я начал избегать Катерины. Наша близость ещё продолжалась, но она перестала приносить мне удовольствие и даже закладывала в душу некое чувство мерзости. Кажется, я забрался в какой-то тупик. Безысходность, вот точная характеристика моего состояния. С одной стороны, Екатерина мне нравилась. С другой – я её уже почти ненавидел. Действительно, тупик… И тут, словно луч надежды, вспышка и понимание – мне надо ехать домой и брать в жены Светлану. Да, да! Именно так. И чем быстрее, тем лучше!

Уже подходила к концу весна, установились теплые, солнечные дни. Я написал заявление на отпуск, дал домой телеграмму, купил билет на поезд, подарки маме, сестре, и отправился в родные края. Тогдашнее состояние свое я прекрасно помню. Моё собственное решение не казалось мне собственным. Оно мне было дано фактически, так сказать, явочным порядком. Я ехал домой жениться. Это я сознавал. Но, в то же время, было ощущение, что это не я еду в поезде, а кто-то другой. Я откровенно не представлял себя мужем Светланы. И какая она мне жена? Я совершенно не питал к ней никаких чувств. Просто чужой, совершенно чужой мне человек. И я не хочу, чтобы этот человек становился мне близким. Не хочу. А еду…От этой неопределенности в себе я начинал чувствовать себя ущербным. Что за напасть? Как же так может быть? Я разбежался со своей зеленоглазкой, отказался от Нины, не остался с Катериной. И если отношениям с Катей ещё можно было дать хоть какое-то объяснение, то какое объяснение в отношениях со Светланой? Она просто мне никто. Мне она не нужна. Абсолютно…

А я еду.

Еду брать её в жены…

И что это?

Вот в таком состоянии прибыл я в родные места. Что я мог сказать своей маме? Какими словами описать свои ощущения? Когда я сообщил ей о своем решении, она, на некоторое время, потеряла дар речи. Мы сидели за обеденным столом и смотрели друг на друга. И молчали.

– Ну что же, сынок… Это твой выбор. Девушка неплохая, скромная. Да я её и не знаю. Школу, вот, не так давно закончила… А почему именно она? Ты никогда не говорил, что вы знакомы.

– Мам… Я не знаю. Надо как-то определяться… Что ли…И потом. А почему бы и не она?

– Ну да, ну да… И когда ты думаешь свадьбу делать?

– Да я ещё не думал. А лучше бы и без свадьбы обойтись. Просто посидеть вечерок и мы уедем. А, мам?

– Ну… – Мама развела руками – что-то я совсем тебя не понимаю. Вроде как в таком деле должно быть замешано чувство. А я его не вижу…

– Э… Чувство, чувство… Чувство. Где его возьмешь, чувство это?

Вечером, когда уже основательно стемнело, я отправился к Светлане. Она меня ждала. На мой вопрос, почему она даже не удивилась моему приезду, Света ответила просто: не знаю. А и правда… Чего я заморачиваюсь? Я взял её руку в свою. Ладонь была узенькая, холодная и пупырчатая. Я поднял её на уровень глаз в луч света, падающий из окна дома. Ладонь была вся в бородавках. Мне стало неприятно. Света отдернула руку, словно почувствовала эту мою рекцию.

– Знаешь, Свет… Я вот тут подумал. Ты как? Если я предложу тебе стать моей женой?

– Я согласна.

– А ты словно ждала этого…

Света молчала. Молчал и я. Так мы стояли и я не знал, что говорить дальше. Потом она кашлянула и спросила:

– А свадьбу когда делать будем?

– Может ну её, эту свадьбу? Давай так… Ты своих, я своих… Посидим. А?

– Не-ет. Я что, хуже других? Я свадьбу хочу.

– Да это… Траты. И быстрее надо. Распишемся и в Ленинград. На квартиру документы подадим…

– Не-е…Мои будут против.

– Ну да, ну да… Твои будут против. Тогда я не знаю. Решайте сами.

– Завтра приходите к нам, всё и обговорим. В шесть часов, вечером.

– Ну да… Придем.

И мы разошлись. Я шел домой, попадая во все, встреченные на моем пути лужи. Я клял себя последними словами. За что, не знаю сам. Я ненавидел себя и её. Я ненавидел всех! Теперь я точно знал, что обратной дороги у меня нет. Я стану её мужем… Дома мы сидели с мамой и сестрой, и пили чай. Я смотрел в одну точку, не мигая, как удав. Только никаким удавом я себя не ощущал. Лягушкой, это да… Или кроликом. Перед чьей-то открытой пастью.

Интересные параллели перед женитьбой, нечего сказать…

На следующий день, вечером, мы втроем отправились на смотрины, не смотрины, на сватовство, не сватовство… Просто пошли, и всё… Первый раз я шел к ней домой трезвым и днем. Во дворе у Светланы яблоку негде было упасть. Вся её многочисленная родня, соседи, какие-то дети с раззявленными ртами ждали нас, будто цирк Шапито. Я чувствовал себя, словно уж на сковородке. Старшая сестра Светиной мамы, а её, стало быть тетка, придумала спрашивать, а не по любви ли свершается это воссоединение? На что, кто-то булькнул горлом вместо меня:

– По любви…

Да по чему же ещё? Только по любви и можно такое делать. Тут полезли ко мне обниматься какие-то мужики с косыми глазами, дыша луком и самогоном. Поднесли и мне. Не заставляя себя упрашивать, я махнул полный стаканчик крепчайшей сивухи и ситуация начала выправляться. А что? Что с того, что невеста в бородавках? И что зубы у неё во рту не помещаются и кривые, как турецкий ятаган? А я её любить буду…Она мне детишек нарожает…И потом… Жена не стенка, можно отодвинуть…

После второго стаканчика я уже почти любил свою будущую жену, радостно улыбающуюся возле моего плеча.

Й-й-е-х! Пошла гулять, губерния! Да видели мы этих всех, зеленоглазых! Да идет она… Ещё жалеть будет…Водки мне! И коня!

И как дал я жару! Пил со всеми. В обнимку и просто так. Кого-то целовал, клялся в вечной любви, плясал вприсядку и дошел до полного изумления. Проснулся утром, дома, в своей постели с мучительным чувством стыда и полным отсутствием памяти о концовке вчерашнего вечера. На спинке стула висели мои парадные штаны, в грязи и блевотине.

– Нда-а… Кажется, вечер удался на славу…Как бы сделать так, чтобы закрыть глаза, открыть, а ничего и не было…

Пришла моя мама, с красными глазами… Плакала, стало быть… Принесла кружку огуречного рассола. Я пил его мелкими глотками, боясь выронить кружку из трясущихся рук.

– Хорош жених, ничего не скажешь… – Она горько усмехнулась – Уж прославился, так прославился.

– Мам… Ну не надо… Что я там такого натворил?

– Да стыдно мне было за тебя. Ты эту самогонку хлебал с обеих рук. Уж так упился. Мы еле тебя до дома доволокли. А как тебя рвало…

– Я и сам не знаю, что на меня нашло… Мне так было надо…

– Ну да… Надо…

И мама ушла. А я лежал и думал пустую думу, что глупость всё это… Не нужна мне эта женитьба. Не обязан я жениться на Светке. Я её не обманывал, девичью честь не рушил… Надо собираться и тикать в Ленинград. Пока не поздно…

Но оказалось уже поздно. С обеих сторон уже вовсю шли приготовления к свадьбе. И я обреченно махнул на все рукой.

Саму свадьбу я помню, как какое-то постыдное действо, происходившее с моим участием. Главная моя заботы была, чтобы меня не увидел кто-нибудь из моих знакомых. Светлана же, напротив, старалась показаться всем встречным и поперечным. Она потащила всю толпу фотографироваться возле памятника Ильичу, находящемуся в станичном парке. Я готов был провалиться сквозь землю. Это были два дня ужаса… Если бы не алкоголь, то вряд ли бы я все это пережил…

Но все проходит, рано или поздно…

Уехал я в Ленинград новоиспеченным супругом, предполагая определиться с жильем и вызвать Светлану к себе. Как раз приятель мой, Дима, получил отпуск и собирался укатить, с женой и сыном, на свою историческую родину, на два месяца. Его квартира была предоставлена в моё полное распоряжение на весь срок отпуска. И я дал телеграмму…

Светлана оказалась хорошей хозяйкой. Она вкусно готовила, пекла. Естественно, безо всякого напряжения, стала стирать моё белье и вещи. Да и в постели очень быстро ловила моё малейшее желание, и всё у нас было замечательно. Просто замечательно. Не прошло и двух месяцев, как Света оказалась беременна. Надо было решать с жильем. Отпуск хозяев квартиры подходил к концу, деваться было некуда, и я поплелся к своему начальству. Благо, боцмана были в большой цене. Мне пообещали содействие. И обещание своё сдержали. Через неделю я получил на рассмотрение два предложения. Но, поскольку Светлана была только беременна, то предлагали однокомнатные квартиры. Нечего и говорить, что мы, конечно же, согласились…

Странно устроен, все-таки, человек. Иногда и вообще, парадоксально. Казалось бы, что ещё надо для полного счастья? Вот она – жена, пусть не красавица, но и не уродина последняя. Бородавки с рук исчезли… Сказала, что тетя ниточкой вывязала…Достаток, какой-никакой, а присутствует. Крышу над головой? Вот вам нате. Не в худшем месте. Что тебя не устраивает? Что сам то ты из себя представляешь? Такие вопросы, периодически и мучительно, задавал я сам себе, и было отчего. Как-то не сразу, а подметил я одну интересную деталь, классифицировать которую я, как ни старался, но так и не сумел. Мои отношения к Светлане удивительным образом зависели от расстояния, которое нас разделяло. Когда я находился рядом с ней, то все свои чувства я готов был сконцентрировать в один, крепко сжатый, кулак. И врезать этим кулаком, неважно куда, но конкретно по кому. Да так, чтобы брызги полетели. Но стоило мне расстаться с ней на пару-тройку дней, строго по трудовой необходимости, как моё сердце сжимал невидимый, но очень ощутимый, обруч гложущей тоски. Да такой тоски, что впору на стенку лезть. Или в петлю… Бр-р-р… И, чтобы избавиться от этого чувства, я летел домой, сломя голову. Открывал двери, втайне надеясь, что вот, все – никакого мятущегося чувства. Одна сплошная определенность. Есть жена, семья, дом, дерево… Посадить, построить, вырастить… Любить, любить, любить… Убить, убить, убить… Да я просто маленький, слабый человек. Пылинка на ладони создателя. Дунет он тихонько – и нет меня. Зачем, зачем мне эти головоломки? И что? Все так мучаются семейной неопределенностью? Или это я такой уникальный? Как объяснить такой перехлест чувств?

Вдобавок ко всему, меня начала беспокоить спина. Вернее, она начала надо мной издеваться. Временами я пребывал в полной уверенности, что где-то и когда-то я проглотил металлический стержень, очень смахивающий на арматуру. И забыл об этом. А теперь эта арматура напомнила мне о своем присутствии в организме скрежетом при поворотах и постоянной, ноющей болью в пояснице. Моя спина совершенно лишилась способности изгибаться. То есть, согнуться куда-нибудь, в принципе, было можно, но вот вернуться в прежнее положение уже никак не получалось. Периодически в ушах появлялся воющий шум, который мог сопровождать меня и день, и другой. Голова, при этом, теряла способность держаться на шее, и мне приходилось поддерживать её руками, чтобы ненароком не потерять на улице. Я не мог стоять на ногах более пяти минут. Мне нужно было немедленно куда-нибудь сесть. А ведь я был ещё очень молодым человеком… Да что же это за напасть? Иногда мною овладевало отчаяние. Мне начинало казаться, что я пришел в тупик. Дальнейшая жизнь не имела никакого смысла… Если мои чувства к Светлане не отличались нормальностью, но были как-то переносимы, то спина, довольно быстро, загнала меня в угол. Я уже не мог ездить на «шабашки» с моим приятелем, Валеркой. Который воспринял мои объяснения относительно спины, как блажь. Ему досадно было, что, в самый разгар строительного сезона, я придумываю всякие нелепицы, а с виду, здоров, аки конь. Мне стало трудно отбывать вахты на кране. Постоянный шум в ушах изводил меня до истерии. Я стал рассеян и крайне агрессивен. Теперь уже не только недавние враги, но и капитан старался без надобности со мной не пересекаться. Внутренне я понимал ненормальность своего поведения, но объяснить его не мог… Мой визит к врачу не прибавил никакой определенности. Мне прописали новокаиновую блокаду и электрофорез. Одна процедура мало результативна, вторая – бесполезна. Мой организм медленно и уверенно начал рассыпаться. Требовалась экстренная помощь. Я позвонил матушке, и пожаловался на спину. Она подумала и сказала, что, скорее всего, у меня это на нервной почве. И надо сменить обстановку, а, лучше всего, съездить на воды, в Ессентуки. Воды – это, конечно, правильно. И все там лечились… Вон, даже и Лермонтова залечили. Но при чем здесь какие-то воды и моя спина?

Стояла ранняя весна восемьдесят шестого, того самого, первого перестроечного года. В воздухе все явственнее проскальзывали теплые, солнечные нотки, навевающие легкую ностальгию по чему-то ушедшему, а с экранов телевизоров моложавый Генсек вовсю ломился к народу. Вдруг, словно по мановению волшебной палочки, из всех щелей полезли такие личности, о которых народ, занятый построением коммунизма в отдельно взятой стране, думать напрочь забыл. Гадалки, колдуны, белые и черные маги, цыгане, прибалты со своими штанами под Леви-Страус. Все чего-то предлагали, указывали единственно верный путь, обещали взяться и, наконец-то, доставить на место. Из всей этой мути, пребывая в состоянии эйфорической подавленности, выловил я здравое зерно, касающееся моей проблемы. В далеких Кобеляках, что на Полтавщине, некто доктор Касьян, любого страждущего, одним махом, за семь секунд, ставил на ноги и благословлял на дальнейшую жизнь, без боли и страданий. Надо было собираться, и ехать. Вода – водой, а Кобеляки – кобеляками. Соскреб я по сусекам жалкие гроши, купыв квиток и пийихав до матки, Вкраины. «Чтоб, значит, ежели чего, то мы и уперед. А если вдуматься, как говорится, то ведь оно еще и не так бывает…» под М.С. Горбачева. Кобеляки меня сразили наповал. И не столько даже дорогой в эту, забытую Богом деревеньку, достойную отдельного описания. И не лозунгом, вывешенным на чьем-то частном доме:

– Москва и Киев нам до сраки, столица наша – Кобеляки.

А количеством едущего всеми видами транспорта, передвигающегося на костылях, ползущего из последних сил народа со сломанными спинами и сломленными судьбами. Приткнуться, положительно, было некуда. Что такое гостиница, в Кобеляках, может быть, и слышали, но обзавестись не успели. Вездесущие бабушки мгновенно взвинтили цены на свои хоромы с удобствами во дворе, до уровня пятизвездочных отелей, в которых мне не довелось побывать, и сам процесс размещения и харчевания съел львиную долю денег, предполагаемых на лечение. Посетив строение, громко называемое клиникой мануальной терапии, и обозрев папирусный свиток трехкилометровой длины с перечнем, не то погибших по дороге, не то стоящих в очередь за бесплатной похлебкой, я понял – пензию придется встречать здесь, в Кобеляках. И буду я к тому времени старым кобелякой. И мне уже ничего будет не нужно: ни спина, ни ноги, ни прочие важные и нужные, пока ещё, члены организма… Но, как говаривал один мой хороший знакомый: Эх, Расея… Ах, ты, Хосподи…Что же с того, что Касьян этот, чем-то напоминал вездесущего духа? Везде чувствовалось его присутствие, но никто и никогда его, лично, не видел. Зато всё остальное население Кобеляк бодро включилось в процесс оздоровления прибывающих, трудовых масс. Чуприны и Чигринцы, токари и пекари, слесари и плотники – все, поголовно все любили и, главное, умели, лечить этой самой, мануальной терапией. Особенно усердствовал один кочегар. Временами он затмевал самого неуловимого Касьяна, и на его краю скапливалось народа едва ли не больше, чем в клинике ручной терапии. Тогда он объявлялся шарлатаном, и на него начинались гонения. Это вызывало удорожание процесса, деньги взимались уже за риск. Но, поскольку, Касьянов на всех явно не хватало, то народ, как зайцы, пробирался к кочегару огородами. Помыкавшись и потыкавшись вокруг клиники, насмотревшись на лежачий люд, понял я, что мне не прохонже. И тоже отправился, огородами, к кочегару. Здесь дело было поставлено более организованно и на поток. По крайней мере, человек трудился на износ и без обеда. Отстояв в очереди часа три, я, наконец-то, предстал пред светлы очи кочегара. По наивности, хотел открыть я рот и сделать объяснения, что же и по какому поводу привело меня сюда. Но, поскольку спина есть у всех, и у всех она называется именно спиной, то, по всей вероятности, болячки у всех тоже предполагались абсолютно одинаковые. Каким-то разнообразием кочегар не заморачивался. Хлоп меня на топчан, хрум-хрум-хрум мой позвоночник. Садись! Голову хрыч в одну сторону, хрыч в другую. Семь секунд – двадцать пять рублей. Свободен! Следующий! Мама мия! Да хрен с ней, со спиной-то… Зарабатывает он сколько! Это же более двухсот рубликов в минуту! Вот это кочегарит! Нет… Не тому меня мама учила. Ты, сынок, к наукам будь прилежен… Кому оно надо? В кочегары надо было идти, в кочегары… Смех, смехом, а подобное лечение мне было явно не по карману. Ещё один сеанс я бы, как-нибудь, осилил. А что дальше? Может тоже подустроиться и народ лечить? Кто тут знает, кочегар я или не кочегар? Пошуршав в кармане остатками наличной массы, я с горечью осознал: пора трогаться в обратный путь. Пока не поздно. Права моя матушка. Это у меня на нервной почве. На воды надо ехать… На воды.

В двадцатых числах апреля одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года мы со Светланой сели в отдельное купе вагона СВ. Вообще-то, я не хотел её брать. Шестой месяц беременности, как ни крути… Тут лучше перестраховаться. Но она закатила мне истерику, и я отступил. В ночь с двадцать шестого апреля, в недалекой Припяти ставился плановый эксперимент по выбегу турбины четвертого энергоблока. Закончившийся страшной трагедией. В этот день и в этот час поезд, с мирно спящими пассажирами, проехал совсем рядом с местом катастрофы. Мы ничего не знали…

На воды я поехал с матушкой. Света осталась дома, у тещи. Трудно сказать, что влияет на этих самых водах на состояние здоровья. Может быть отпускают заботы и организм, наконец-то, обращает внимание на собственное состояние. А может и есть в них что-то, столь необходимое для улучшения самочувствия. Не берусь судить. Но мне стало значительно лучше. Отбыв двадцать дней на лечении, мы вернулись домой посвежевшими и с хорошим настроением. Не успели войти в дом, как примчалась теща и с порога принялась рыдать с причитаниями. Не на шутку испугавшись, я насилу её успокоил. Из её несвязного объяснения, понял, что Света родила. Дочку…

– Ну и что же Вы, мама? Радоваться надо. Все же живы? Живы… А то, что недоношенная, так семимесячные живут. Я и сам такой.

Но теща не больно слушала мои увещевания, рыдая в голос. Она знала то, о чем я тогда и не догадывался. Знать, не обязательно иметь возможность предотвратить. Маленький человечек был очень слаб и довольно долго находился в детском, реанимационном отделении. Но надо было ехать в Ленинград и мы рискнули на переезд. Не знаю, у меня не было опыта общения с маленькими детьми, но меня настораживала почти полная неподвижность ребенка. Дочка, практически, не шевелилась и не подавала никаких звуков. Озабоченный этим, я задавал, по этому поводу, вопросы Светлане, получая всегда один и тот же ответ:

– А что ты хочешь? Она же недоношенная.

Однако, время шло, а положение мало изменялось. И при очередном посещении врача мы узнали новость, потрясшую меня до основания. У дочки признали детский, церебральный паралич. Никогда до я не слышал о таком заболевании. Что это такое? Чем грозит это нашему ребенку? Как и почему случается эта болезнь? Вопросов много, а ответы…Когда мы посетили в первый раз лечебный центр детей, больных ДЦП, то состояние было близким к шоковому. Рядом с обычной жизнью, пусть хлопотной, трудной, текла ещё одна, полная горя, страданий и отчуждения. Выкарабкаться из неё имели возможность лишь те родители, дети которых были больны легкой формой церебрального паралича. У больных тяжелой формой – никаких шансов не было. Состояние никому не нужного овоща и пущенные под откос судьбы родителей. И начались наши мытарства. Нас пустили по кругу, по которому, неизбежно, проходят все родители с больными детьми на руках. Одни врачи выписывают одно лекарство и придерживаются какой-то, только им понятной, реабилитационной методики. Другие утверждают нечто противоположное и рекомендуют ещё какие-то, чудодейственные снадобья. Но ни тех, ни других в аптеках, зачастую не найти. Нужно заводить знакомства и доставать дефицитные препараты, переплачивая за них втридорога. Но это – ещё полбеды. Познакомившись в приемных клиник и больниц с такими же горемыками, как и мы, я понял одно: шансов на излечение ребенка, при использовании традиционных, медикаментозных, способов лечения нет никаких. То, что где-то и кому-то, после укола церебрализина, вдруг стало настолько хорошо, что он встал и пошел, не волоча при этом ноги и не собирая глаза в кучу, не более чем блеф. Нужно было искать нетрадиционные пути решения проблемы. Наша знакомая, по несчастью, Валентина, имевшая на руках двоих детей, один из которых, младшенький, мальчик, имел тяжелую форму ДЦП, познакомила нас с молодым врачом, практиковавшим свою уникальную, оздоровительную методику. В своих, врачебных кругах, его разработка не только не получила поддержки, но вызвала резкое осуждение медицинского начальства. Однако тот факт, что сын Валентины из лежачего стал сидячим и даже, потихоньку, на брусьях, пытался стоять, однозначно свидетельствовал – есть, с этим врачом есть надежда. И мы начали посещать его сеансы, чем-то напоминающие безжалостный, на грани жестокости, массаж. Не просто было видеть и смириться с тем, что больного ребенка, у которого нарушена координация, сухожилия – как натянутые струны, нужно ломать через боль, крик и слезы. После трех, первых сеансов дочке стало настолько хуже, что мы вдрызг разругались со Светланой. Жена отказывалась ехать к врачу, совершенно справедливо указывая на состояние ребенка. Я же помнил предупреждение Николая, так звали врача, об ответной реакции организма, которая и должна была выразиться во временном ухудшении общего состояния. Мы продолжили лечение, и процесс пошел. В таком деле, любое, незаметное для здорового ребенка, лишнее движение, это – уже огромный прогресс. Дочка начала вставать на ноги, хотя и на самые пальчики, но сколько было радости! Так и прошел год, незаметно, словно один день. И опять случилась весна, а за нею лето. И потихоньку дочка начала ходить, разговаривать и стало понятно, что последствия, конечно, останутся. Никому ещё, наверное, не удалось победить эту болезнь в полном объеме. Хоть какой-то отпечаток, но будет лежать на ребенке всю оставшуюся жизнь. Но главное сделано. Ребенок обрел самостоятельность, и не будет выделяться, резко, на фоне своих однолеток. С оставшимися проблемами можно будет бороться, с чем-то придется смириться…

Тем временем перестройка достигла своего апогея. Из магазинов исчезли продукты, а из карманов – деньги. Жить стало веселее, жить стало интереснее. Приходилось метаться с работы на шабашку, из магазина в магазин, пытаясь хоть как-то удержаться на плаву. Страну лихорадило забастовками, народ стал крайне агрессивен и жесток. Уже представляло определенную опасность, оказаться в очереди, за чем-нибудь съестным, и быть этой очередью неузнанным, как занявшим законную очередь. Здесь могли и избить. Причем сделать это от всей души. Оставаться в городе, при таком раскладе дел, становилось не только бессмысленно, но и откровенно опасно. И я отправил жену с дочкой на родину. Предполагая немного подзаработать на дорогу, закрыть квартиру и выехать следом, дабы пережить лихие времена поближе к сельскому хозяйству. В круговерти всех этих хлопот и треволнений я, конечно, пережил всякое. Моё настроение и самочувствие напоминали мне самому маятник. То, вдруг, меня охватывала совершенно необоснованная эйфория, и я готов был лететь на крыльях, круша на своем пути все препятствия. То охватывала такая мрачная тоска, что впору было лезть в петлю и я вызверялся на первом, попавшем под руку. Но совершенно не было времени предаться самокопанию и все текло, как текло. Однако, с отъездом семьи, начали происходить и совсем уж странные вещи, которые, при попытки их осмысливания, нагоняли на меня вящий ужас. Неотступно, день за днем, час за часом, каждую минуту меня преследовала мысль о никчемности проходящей жизни. Вдруг, ножом к горлу, подпирала мысль, что жену свою я никогда не любил. Ни разу, за годы совместной жизни, я не сказал ей теплых слов. Ребенок у меня получился калекой, а сам я разваливаюсь на составляющие меня атомы от боли в спине и ещё каких-то болячек, происхождение которых мне и устанавливать не хочется. Раз за разом, дав себе слово не возвращаться больше к этой теме, я опять гонял её по кругу, прекрасно понимая весь не конструктивизм данного процесса. Сделав себе в квартире перекладину, чтобы расслаблять хоть немного, мучавшую меня спину, я начал ловить себя на странном желании расставить все точки над «i» с её помощью. Что меня тогда остановило? Смешно сказать… В около криминальной литературе я вычитал, что во время асфиксии происходит непроизвольное опорожнение кишечника. Этого я допустить никак не мог. Нужно было искать какой-то другой способ. Да… Я дошел до того, что вполне серьезно обдумывал способы самоуничтожения. И наиболее достойным признал – добыть пистолет и пустить себе пулю в сердце. Он казался мне наиболее соответствующим духу и поступку настоящего мужчины. Кто-то, внутри меня, это решение, нехотя, но одобрил. Дело было за малым – оставалось найти, этот самый пистолет. И я предпринял определенные шаги в этом направлении. Довольно быстро нашелся человек, согласившийся продать мне, за весьма круглую сумму, револьвер системы «Наган» и несколько, к нему, патронов. Был даден задаток и обозначена дата, место и способ передачи револьвера, с одной стороны, и оставшейся суммы – с другой. Но, в означенный час, на место встречи, продавец не явился. Напрасно ждал я его в течение нескольких часов, изнывая от непонятного мне самому нетерпения. То, что меня просто развели на деньги, я понял несколько позднее, в телефонной будке, когда женский голос сообщил мне, что адресат был, но весь, внезапно, вышел. Делать было нечего. Кляня себя последними словами за свою бесхребетность и неумение решать насущные проблемы, я принял решение о срочном отъезде в родные края. Рассчитался с работы, купил, на оставшиеся от неудачной покупки деньги, билет и уехал. В свои права вступил одна тысяча девятьсот девяностый год…

Жена с ребенком обосновалась у своей матери, а я у своей. Чтобы сводить концы с концами, организовали бизнес по плетению корзинок из шпона для различной ягоды, в основном клубники. Светлана приходила каждый день и работала с нами, в подвале матушкиного дома. Положение было несколько странным, но, по молчаливому, обоюдному согласию, принималось фактически. Андреич, мужчина, с которым гражданским браком жила моя матушка, развел довольно большое хозяйство, в котором были штук шесть свиней с поросятами, корова, гуси, куры, собака и кошка. Хлопот хозяйство доставляло немало. Заготовка и раздача кормов, чистка сараев и катухов, дойка, опорос, случка, лукошки… Как заведенный, с утра и до вечера в этом колесе. О том, чтобы бросить всё и отдохнуть, где-нибудь на природе, не могло быть и речи. Одним летним вечером, когда я с Андреичем был занят поиском места для покоса травы, по возвращению застали мы довольно необычную, по крайней мере для меня, картину. Наша коровка, обычно спокойная до флегматичности, наотрез отказалась отдавать молоко. Как пришла из стада несколько часов назад, так и пребывала в лягучем настроении. Что только моя матушка не предпринимала. И задние ноги ей пыталась стреножить, и хлебушком совращала, и ласковым словом. Но ничего не действовало на строптивицу. Любые попытки приблизиться к ней, коровка пресекала решительно и бесповоротно. Взбрыкивала задними ногами в воздухе и уносилась прочь, в другой угол загородки. Матушка бежала следом, держа в одной руке ломоть хлеба, а в другой накрытый марлей подойник. Коровка грозно наклоняла рогастую голову и матушка поспешно ретировалась, не дожидаясь исполнения угрозы. Андреич посмотрел на эти танцульки, качая седой головой, и сказал, почесав затылок:

– Видать, Настю придется приглашать…Иначе, молоко перегорит.

Мне, конечно, было не совсем понятно, при чем тут коровья упертость, какая-то Настя, молоко, которое может перегореть и как это все, вообще, взаимосвязано. Андреич завел мотоцикл, открыл калитку и укатил, подняв по улице клубы пыли. А я попытался выяснить у своей матушки, что за напасть случилась с нашей коровенкой и каким образом в этой беде может помочь Настя. И кто она такая. Ответ меня озадачил. Оказалось, что виноватой в таком поведении коровы признается баба Саня, живущая от нас наискосок, в небольшой, беленой известью, хатенке. Глаз у бабы Сани был очень нехорошим. И стоило ей положить его, неважно, на животное или человека, как тут же с ними случались неприятности. Ругаться с ней, никто не смел. Себе дороже оборачивалось. А сегодня, когда матушка встречала корову из стада, баба Саня, как назло, торчала за своей калиткой и похвалила в голос наше животное, нагулявшее полное вымя молока. И этого, якобы, оказалось вполне достаточно, чтобы корова отказалась отдать молоко. А Настя – Андреича родная сестра. Верующая и девственница. И только она может снять этот сглаз…

Ну-у… Как кто…

А я, на тот момент, выслушал изложенную версию с нескрываемой иронией. Баба Саня… Нехороший глаз…Да знаю я эту бабу Саню. Давно знаю. Бабка, как бабка… Дед у неё полуслепой и полупьяный. Что там за вред от неё может быть? Понапридумывают всякую ерунду и сами, что характерно, в неё верят. Девственница Настя, снимающая наговоры… Какие наговоры? Пережиток, короче…Несерьезно всё это…

Настя оказалась небольшой, сухонькой старушкой, приятной и улыбчивой. Андреич привез её в мотоциклетной коляске, из которой она живенько вылезла, оправляя на себе старенькую, плюшевую душегрейку. С собой баба Настя, не мог же я её называть Настей, привезла книжку и баночку с водой. Приветливо улыбнувшись, она внимательно оглядела мою персону сверху донизу, и печально покачала головой. Я этому жесту не придал никакого значения.

– Ну, показывайте виновницу переполоху… – Баба Настя поправила на голове беленький платочек – Будем лечить.

Она спокойно зашла в загородку и безбоязненно похлопала коровку по лоснящемуся боку. Последняя не пошевелилась. Баба Настя поставила баночку на стул, сняла крышку и достала из кармана помазок для бритья. Обмакнув его в баночку с водой, побрызгала ею на корову. Тихим голосом, мне едва было слышно, она читала какую-то молитву, обходя коровку по кругу и окропляя её водой. Я с интересом наблюдал за впервые виденным мною действием, даже не строя никаких версий относительно его результативности. Сколько оно продолжалось? Может статься, что минут десять. А может, более. Только махнув напоследок кисточкой, баба Настя подозвала мою матушку:

– Ну, все, милая… Можешь доить.

К огромному моему изумлению, матушка села на табуреточку, зажала между колен подойник и потянула из коровьих сосков белые струйки, звонко запевшие в блестящем ведре. Коровка стояла, не шелохнувшись, задумчиво втягивая в себя пучок свежей травы.

Ни-и фига себе! И как это понимать?

Словно кто-то толкнул меня под руку, и голос, не тот, к которому я уже привык, а другой, приказал повелительно:

– Спроси…

Я не стал уточнять, что мне следует спросить. Я знал…

– Баба Настя… Это что же? Если вот так могут навести порчу на животное, то и на человека ведь тоже? Можно?

– А я знала, что ты спросишь… Могут и на человека сделать наговор.

– И что? Что при этом происходит с человеком?

– А смотря что сделать. Допустим, приворот на жениха. Чтобы, значит, на кого глаз положила, уже никуда не делся. Маята начинается… Ведь, почти всегда, человек что-то свое в жизни предполагает. А тут все наперекос начинает идти. Не каждый устоять может. Вот Юрку знаешь?

Баба Настя назвала мне фамилию моего старого знакомого, покончившего свою жизнь повешением.

– Не успела я с него наговор снять-то. Поздно узнала. Жалко… Виню себя.

– Юрка? – Я растерянно смотрел на бабу Настю. Ведь мы голову сломали над причиной, потрясшей нас смерти. – Но у него же взаимная любовь была? Не безответная…

– Ну… Это так с виду было. А на самом деле, вон куда все привело. А кто у тебя жена?

Я назвал фамилию. Она нахмурилась и покачала головой:

– Знаю я их… Хорошо знаю. Старшая из сестер этим делом грешит. Твоя теща до двадцати восьми лет в соплях ходила. А когда Ваську отхватила, все поразились. Хороший мужик был. Не пара ей. Он же невесту имел и уже день свадьбы был назначен. Бросил без причины и на твоей теще женился. Сильно он переживал, душа рвалась.

– Уйти, что… Нет возможности?

– Нет… Только на тот свет. Или ей принадлежать будешь, или никому. Когда человек начинает сопротивляться, на него все напасти сыплятся. Вот и Васька… Ноги начали отниматься. Сперва одну отрезали, потом другую и умер.

– Теща его день рождения по сей день отмечает…

– Значит грех свой чувствует. На детях все это выходит.

– А на детях как?

– А они с ущербой рождаются. Наказывают их так. У всех сестер мужья приделанные. А дети все с недостатками. Кто с волчьей пастью, кто с каким другим дефектом.

– Баба Настя… А я?

– В тебе он…

– И моя дочка? В наказание?

– И она, бедная…

– А что мне делать, баб Насть? Мне?

– Приходи сегодня вечером ко мне домой. Возьми полотенце чистое и две, трехлитровые банки.

– Мне самому приходить?

– Нет… С матерью. Помощь тебе может понадобиться. Сопротивляться он будет. Вишь… Притих при мне.

Я не стал спрашивать, кто этот «он». Как-то не хотелось услышать объяснение. И без того жути хватало…

Всё услышанное от бабы Насти я пересказал матушке. Она помолчала, печально глядя в сторону, и вздохнула:

– Сказывали мне бабы про родню нашу… Я потихоньку все разузнала. Много чего наслушалась. Вот про Настю не подумала, каюсь. Да и узнала то её совсем недавно… Раз она такое говорит, значит, пойдем.

И через полчаса, по темноте, мы вышли… Не знаю, что это было… Может быть, просто самовнушение. А может быть, и нет. Только ноги мои идти не хотели. Словно какая-то сила подкидывала их от земли, и я терял ощущение реальности. Мое тело покрывалось горячей испариной, и я переставал соображать, куда мы идем и зачем. То, вдруг, наваливался на меня кто-то огромный, невидимый в темноте и я пугался каждой тени. Мерещились мне какие-то невиданные животные, а дворовые собаки кидались на нас с таким остервенением, что мороз продирал до самых пяток. Я насилу одолел пару километров до домика бабы Насти. Впрочем, не сказав матушке, о своих ощущениях, ни слова. В маленькой комнатке было душно, но баба Настя плотно закрыла окна и двери. Моя матушка села на кровать, а я на табурет, перед окном. На подоконник хозяйка поставила тарелочку со свечой, на колени постелила, принесенное мной, полотенце и чиркнула спичкой. Запалив фитилек свечи, баба Настя потушила свет в комнате, взяла в руки книжку и начала читать молитву, изредка окропляя мою голову уже знакомым мне помазком. Я сидел и смотрел на свое отражение в оконном стекле и думал о чем-то постороннем, не относящемся к происходящему. Краем глаза я видел, что моя матушка начинает дремать под бабы Настину молитву, и усмехнулся. Было спокойно. Огонек свечи горел ровно и беззвучно. Баба Настя монотонно-убаюкивающе бормотала непонятные слова, заставляя меня вздрагивать от холодных капелек воды, щедро стряхиваемых на мою макушку. И мне начало казаться, что мое отражение в окне живет своей жизнью. Я делал небольшое движение в одну сторону, и мое отражение повторяло его. Только с запозданием. Я строил ему гримасу, и отражение отвечало мне тем же самым. Но с другим выражением. Это было забавно. Меня начало клонить в сон. Сколько прошло времени? Я с трудом удерживал себя в вертикальном положении. Ещё немного, и я свалюсь на пол и усну. Усну…

Усну…

Внезапно огонек свечи колыхнулся и затрещал. Баба Настя ускорила темп молитвы. Огонек затрепетал и погас. Я встрепенулся. Баба Настя снова зажгла свечу и начала читать громче и отчетливее. Огонек начало трепать так, как будто в комнате зарождался ураган. Я смотрел на него с недоуменным интересом. В комнате не было и сквознячка.

И тут…

Во мне…

Кто-то привстал.

Нет… Я не оговорился.

Именно, привстал.

Откуда-то возникло чувство ужаса и полностью меня захлестнуло. Баба Настя читала уже в голос, непрерывно брызгая во все стороны водой, свеча горела с таким треском, будто это и не свеча вовсе, а вязанка дров, брошенных в костер. Тот, кто во мне привстал, помедлил некоторое время и принялся выбираться наружу, через мою макушку. Я следовал его движению, и баба Настя одной рукой меня придержала. От страха у меня помутился разум. Я видел в окне свои стоящие дыбом волоса и не мог пикнуть ни слова. Рядом подремывала моя матушка, колебались по стенам тени от мечущегося огня свечи, читала молитву баба Настя, и не было ничего такого, чего я должен был бы бояться. А я испытывал такой страх, что сравнить это чувство было абсолютно не с чем.

А тот, который выбирался, делал это, не спеша.

Видимо надеясь, что вот сейчас баба Настя собьется, сорвет голос, уронит книгу и можно будет вернуться.

Ведь ему было так удобно.

Ведь он столько лет провел со мной.

Он привык ко мне…

И когда это нечто покинуло меня полностью, я рухнул на постель, словно сорвался с невидимого гвоздя. Силы покинули меня полностью. Своим обрушением я разбудил матушку, и она подслеповато пыталась разглядеть в темноте, что происходит. Видимо, нелегко этот сеанс дался и бабе Насте. В полнейшем изнеможении она опустилась на стул, и дрожащими руками поправляла на голове платок. В комнате установилась абсолютная тишина. С трудом, собрав себя в единое целое, я только и смог выдавить, разом севшим голосом:

– Баб Насть… Это что… Было?

– Она вином тебя поила? Ты помнишь?

– Да… Давно…

– Бойся её… Не бери у неё из рук ничего, и не верь ничему. Они будут тебя возвращать… Твоё слабое место – дочка. Тебя будут на этом ловить. Будь осторожен. Что надо сделать и сказать, тебе объяснят…Теперь идите. Мне надо побыть одной и отдохнуть.

Я хотел спросить бабу Настю, кто мне объяснит и, главное, что? Но она сидела на стуле, закрыв глаза, устало уронив сухие ладони на свои колени. Её лицо, выхваченное наполовину из темноты огоньком свечи, было торжественно и печально. И я не решился побеспокоить её лишним вопросом. Мы ушли. Вернее, меня увела матушка. Я оказался настолько ослабленным проведенной процедурой, что с трудом передвигал дрожащие ноги. В темном лабиринте ночных улиц я задал, неизвестно кому, мучающий меня, молчаливый вопрос:

– Что я должен сказать Светлане?

– Скажешь ей, что снял наговор…

– А она?

– Ответит, что ты не мог этого сделать…

– И что дальше?

– Она сообразит, что сказала то, чего говорить было нельзя, и убежит…

– Что потом?

– За ночь она обдумает всё и придет утром, чтобы убедить тебя в том, что всё это предрассудки. И ты, человек двадцатого века, не должен в них верить…

– Я… От неё свободен?

– Не совсем…

Больше никаких вопросов задать я не успел. Мы дошли до дома. Матушка поднялась в жилые комнаты, а я открыл двери в подвальное помещение. Светлана сидела за столом, в полном одиночестве, и доплетала коринку. На ней был серенький, рабочий фартук. Я сел напротив, положив локти на стол, и опустив подбородок на ладони. Светлана прекратила работу и внимательно на меня посмотрела. Не отводя взгляда от её лица, медленно, с расстановкой, я произнес:

– Я снял твой наговор…

В её лице промелькнула секундная растерянность. Потом она сделала головой неопределенно-отрицательный жест:

– Нет… Ты не мог его снять… Это невозможно…Это невозможно! Невозможно!

Видимо, в этот момент до неё начал доходить весь абсурд ситуации. Не сняв с себя фартука, как была, с пальцами, обмотанными лейкопластырем, Светлана рванулась к выходным дверям, шибанула их и исчезла в кромешной темноте ночи.

А я остался в одиночестве.

Сидел за столом и думал обо всем, и ни о чем определенно. Возможно, чуть в более ранние времена, в подобном случае, я достал бы, из тщательно скрываемого места, соответствующий случаю барабан и бил бы в него, кружась в победном танце вокруг ритуального костра.

Возможно…

Теперь же на сердце моем лежала вселенская грусть…

И всё…

Кажется, я только что перелистнул целую главу своей жизни… Не мной написанную, но мной прочитанную. А я ведь считал себя хозяином своей жизни…

И что?

Какой я, после всего пережитого, себе хозяин?

Кому об этом расскажешь?

Как?

И что, вообще, прикажете дальше делать?

Не придумав ничего умного, я потушил свет в подвале и пошел спать… Утро вечера мудренее. Кажется, так говорят люди, всё откладывающие на потом…

Утром она появилась, ни свет, ни заря. На её лице лежал отпечаток бессонной ночи. Не обращая внимания на удивленный взгляд матушки и мою явную не предрасположенность к, какому бы то ни было, разговору, Светлана начала свою речь, словно обвинитель от всего человечества на Нюрнбергском процессе:

– Как ты мог, человек, живущий в двадцатом веке, поверить чьим-то россказням о каких-то наговорах? И тебе самому не стыдно? Ты скажи, кто тебе наплел таких глупостей?

– Ну, хорошо, Свет… Ты же вчера сказала, что я не мог его снять? Если, по твоим словам, никаких наговоров не существует, то что же я не мог снять? Объясни…

– Я просто растерялась… Ты такое сказал… Я растерялась.

– Ага… И убежала, не сняв фартук и тапочки… Знаешь, что… Я тебе не верю. И ещё…Раньше я не мог тебе этого сказать… У меня словно гиря на языке висела. А теперь могу. Я тебя никогда не любил. Никогда… Ты слышишь меня? Ты влезла в мою жизнь… Я тебя об этом не просил. Как вы там это сделали, не знаю. Бог вам судья. И мне тоже. Но с этого момента мы расходимся. Ты в свою сторону, я в свою. Единственно, кто нас будет связывать некоторое время, это дочь.

– Ты не посмеешь меня бросить.

– Это почему?

– Что о тебе скажут люди? Ведь ты бросаешь меня с больным ребенком…

– Света… Ты хочешь сказать, это я виноват в том, что дочка родилась больной? А у меня другая информация… Это вы… Конкретно вы наказаны таким образом за то, что лезете туда, куда вас не просят…Мне перечислить твоих родственников с проблемными детьми?

– Да-а… А может и ты виноват? Вон как у тебя спина-то болела…И отец у тебя, говорят, пил…Может дочке и передалось?

– Передалось, Света, передалось… И твоему отцу передалось? С чего это он, совсем молодой и никогда не болевший человек, внезапно развалился на куски? Может, ты не знаешь? Я, конечно, глубоко сомневаюсь в твоей неосведомленности… Но, а если ты, каким-то случаем, не знаешь – спроси у своей мамы. И такую судьбы, получается, ты и мне готовила? Так что, голубушка, давай так… Я всё сказал. Никак ты меня не удержишь. Мы…Разбегаемся.

Она помолчала некоторое время, обдумывая что-то про себя, вздохнула и нехотя произнесла:

– Ну… Хорошо. Твоя взяла. Уходи…Я отпускаю… Но у меня есть одна просьба. Надеюсь, она не покажется тебе обременительной. Можно, я поработаю у вас этот сезон на лукошках? Нам с дочкой нужны деньги…

– Я буду давать…

– Понятно, что будешь… Но пока есть возможность заработать… Разреши?

И я, великодушный и снисходительный, разрешил. Да что мне, жалко? В тот момент я не испытывал к ней ничего, кроме чувства жалости…И ещё – мне было стыдно…Ведь это не она меня, а я её бросал с больным ребенком на руках. Конечно…Пусть работает…Мне ведь, действительно, не жалко…

Она приходила каждый день. Садилась в уголок, обматывала пальцы лейкопластырем, чтобы они не стирались в кровь от жесткого, как наждачная бумага, шпона и крутила на оправке корзинку за корзинкой, молча и сосредоточенно. Я готовил заготовки на резаке или сидел напротив, занятый забиванием скобок в уже готовые лукошки. Разговаривать, особо, было не о чем. Дежурный вопрос о здоровье дочки и… Всё… Чужой человек с чужими проблемами… Не сговариваясь, мы не касались событий того вечера. Что говорить? Главное было сказано… Я не мог заставить себя сходить к ним домой, проведать дочку. Ведь теща имела, ко всему произошедшему, самое непосредственное отношение. И я должен был делать вид, что ничего не случилось, что я ровно и с уважением к ней отношусь? А ведь это, далеко, не так. Разве мне легче оттого, что в окружающем меня мире такого явления, как бы не существует? Это же не покушение на убийство, не подготовка террористического акта. Даже не мошенничество. Юридическая наука, в области гражданского права, со времен мрачного средневековья, когда за подобные деяния сжигали на костре, сделала огромный шаг вперед. И перестала замечать де-юре то, что существовало де-факто. Прекрасное определение, исчерпывающе объясняющее все неизвестное вокруг нас – этого не может быть потому, что этого не может быть никогда. На этом, в сфере непонятного, можно смело поставить точку. Если бы в жизни все было именно так…

Я, все-таки, перешагнул через себя и к дочке наведался. Светлана сказала, что она приболела. День был воскресным, и даже каким-то праздничным. В пластиковом пакете я принес сладости и игрушку. Честно сказать, переступая порог их дома, испытывал я не то чувство робости, не то, даже, страха… Но, ничего не произошло. Никто не кинулся на меня с намерением вцепиться в волосы… Мимо меня, что-то невнятно буркнув, проскочила в огород теща. Дочка лежала в постели и у неё была температура. В комнате стоял спертый воздух, пахнувший лекарствами и тяжелым дыханием. Я сел рядом с кроватью на табурет и взял ладошку дочки в свою руку. Она обрадовалась моему приходу и маленькому подарку. При виде маленького человечка, которому придется расхлебывать всю свою непростую жизнь последствия глупости взрослых людей, меня охватила жалость. Мы даже не разговаривали. Я просто положил её горячую ладошку в свою ладонь и тихонько поглаживал маленькие, прозрачные пальчики. Сзади, бесшумно, подошла Светлана и, какое-то время, наблюдала за нами, не обнаруживая своего присутствия. Потом она дотронулась до моего плеча:

– Ты кушать будешь? У нас сегодня уха…

Она неплохо меня изучила. Мои пристрастия, в области кулинарии, ограничивались простыми блюдами, употребление которых не было сопряжено с особыми церемониями и знаниями. Пища, прием которой был сопряжен с необходимостью изучения последовательности, что, в какой руке следует держать и как правильно открывать рот, вызывала у меня священный трепет. И чем меньше ингредиентов присутствовало в готовом блюде, тем вкуснее оно мне казалось. Вот уха… Рыба, причем, предпочтительно, только белая, картофель, лук, соль, перец и вода… Из шанцевого инструмента – ложка, миска. Косточки можно бросать себе под ноги, на паркетный пол, шумно сморкаясь, при этом, в крахмальную скатерку, и вытирая жирные губы ослепительно белым жабо…Красота! Ляпота…

И я согласно кивнул головой. Светлана ушла. Я ещё немного посидел возле дочки, и тут меня кто-то подтолкнул:

– Чего сидишь? Сидит тут…Пойди на кухню, полюбопытствуй…

Я осторожно приоткрыл дверь на кухню. Светлана лила из металлической кружки воду в кастрюлю, источающую дурманящий запах ухи, и шептала, при этом, какие-то слова. Она не предполагала быть обнаруженной. Увидев меня и поняв, что я застал её за весьма непотребным действием, Светлана заметалась рукой, не зная, куда приткнуть проклятущую кружку. И вылила её содержимое в стоящее рядом ведро с питьевой водой. Надо сказать, что я тоже слегка потерялся от этого зрелища.

– Ты… Уху… Уху будешь?

Голос у неё дрожал…

– Нет… Спасибо… Я что-то расхотел. И вообще… Пойду-ка я домой. Пора мне…

Я развернулся, собираясь уйти.

Кто-то остановил меня и развернул в обратную сторону…

– Вот воды… Воды я, пожалуй, попью…

Я взял кружку, которую она поставила рядом с ведром, зачерпнул прозрачной, вкусной воды и сделал несколько глотков…

Ночью мне не спалось. Я думал о том, что нехорошо всё это… Ну, ладно… Светлана, вроде как, виновата в чем-то передо мною… И что? Всё уже давно устаканилось… Есть ведь и другие ценности в этой жизни… Нужно поднимать ребенка… Нужно как-то обустраивать свою жизнь…Нужно… Нужно…Нужно…

Светлана потихоньку вернулась в мою жизнь. Сперва общими заботами о дочке, потом в постель, затем в дом… Какая-то часть меня отчаянно сопротивлялась этому процессу. Какая-то радостно приветствовала. Мы начали строить планы на покупку автомобиля… Однажды, ночью, я проснулся, казалось бы, совершенно беспричинно…

– А ведь было бы лучше, если бы её вообще не было…

Голос прозвучал во мне повелительно, и я мысленно, испуганно переспросил:

– Кого не было?

– Дочки…

– Как, не было?

– Обыкновенно… Зачем ей мучаться по жизни… Вы ещё сможете родить здорового ребенка. Ты должен сделать это…

– Что я должен сделать?

– Найди препарат, который не оставляет в организме следов…Никто, ничего не заподозрит…

– Это грех…

– Никакой это не грех… Сделай это…

Я проснулся наутро с диким чувством реальности ночного кошмара. Ясно же, что все мне причудилось не наяву, а во сне…Мне причудилось… Любой сон забывается уже к обеду…Нужно выкинуть его из головы… Нужно выкинуть…Это сон… Это сон…

Сон никуда не исчезал. Он завладел моей сущностью и предопределил мои поступки. Я поехал в город, к моей знакомой, работавшей в лечебном учреждении. Путано, пряча глаза, сбиваясь и холодея от ужаса своей просьбы, я изложил ей суть. Она долго рассматривала меня сверху донизу…

– Если бы я не знала тебя столько лет, то, вероятнее всего, слила бы тебя в милицию. Но, поскольку, я тебя, все-таки знаю, то рискну предположить, что у тебя временное помутнение рассудка. То, о чем ты меня просишь, тебя ни от чего не избавит…И, вообще… Это не ты меня просишь. Я даже голоса твоего не узнаю. Ты какой-то чужой. Я не знаю, чем тебе помочь… Уходи.

Я ушел. Шатаясь, будто пьяный, добрался до автовокзала, купил билет и поехал домой. В каком-то тумане я сошел на последней остановке и ноги сами довели меня до порога бабы Настиного дома. К моему счастью, она была дома. Сурово оглядев мою раздрызганную персону, баба Настя строго меня отчитала:

– Я же тебе говорила – никаких дел со своей бывшей женой. Ах, ты горюшко луковое…

Повторное изгнание из меня подарка моей дражайшей супруги протекало ещё более болезненно. Кто-то, внутри меня, отчаянно сопротивлялся. Не менее часа баба Настя выживала его молитвой и окроплением святой водой. Не менее часа нечто крутилось во мне, заставляя корежиться и скрипеть зубами. Мы все были совершенно измучены. Труднее всего пришлось бабе Насте. Возраст и неведомый, но грозный противник, измотали её вконец. Но и он устал сопротивляться. Я не заметил, когда эта сущность меня покинула. Просто, внезапно, стало легко и ясно. Обессиленный, я откинулся на спинку стула. Баба Настя дрожащими руками перебирала странички своей священной книги.

– Ты приляг на кровать… Отдохни. Экую же пакость они тебе подсунули. Ты, милай, меня послушай. Я насилу его одолела. У них осталось последнее средство… И против него у меня ничего нет. Если ты поддашься, то никто тебе уже не поможет. Сделает она тебе его на своих, женских тяготах. Это тебе на смерть. Нет от него никакого спасения.

– Как… Как, баба Настя, это будет выглядеть?

– Что-нибудь печеное, жареное… То, что ты любишь. На тяготах и пожарят. Им нужно будет, чтобы ты это съел.

– Ну не силой же они меня кормить будут? Ей же и самой придется отведать своего продукта.

– Ни в коем разе. Немедленная смерть. Она найдет нужную причину, чтобы тебя накормить, а самой не попробовать. Будь очень осторожен. Устоишь – они тебя отпустят. Не устоишь…

– Я понял, баб Насть… Спасибо Вам. Я устою…

О том, что я избавился и от второго наговора, Светлана поняла мгновенно, но вида не подала. Все, внешне, протекало, как и прежде. Она приходила, работала день, до вечера и я отправлял её восвояси, зорко наблюдая за всеми передвижениями в стенах нашего дома. По видимому, выбора у неё, действительно, не оставалось…

Перед выходными Светлана завела разговор, что не плохо было бы съездить на море. Отдохнуть там денек-другой… Прекрасно представляя, какими последствиями грозит мне любая оплошность этого мероприятия, я, тем не менее, был движим, как ни странно, ещё и любопытством – как все это будет происходить? Внутренне я уже отрешился от всей этой семейки. Я уже точно знал – ничего у них больше не получится. Вот хрен вам. Хоть башкой бейтесь, ничего не выйдет. И я согласился. Поставив единственное условие, выполнение которого, для Светланы, было изначально неприемлемым:

– Только давай, Света, договоримся. Я не хочу таскаться с продуктами. Ничего с собой не берем. Всё сейчас продается, все есть. Едем налегке. Согласна?

– Да, да, конечно… Ничего не берем.

– Ну, вот и отлично. Завтра в шесть мы с Андреичем за тобой заедем.

Когда утром мы подкатили к её дому на мотоцикле, Светлана ждала нас на улице с огромной, плетеной сумкой в руке. Мало ли что там может быть… Ракета «Томагавк» в компактном исполнении…Андреич лихо доставил нас до железнодорожной станции, мы купили билеты и несколько минут, до прихода электрички, наблюдали за суетой на перроне.

– Ну, молодежь… Ваш транспорт прибывает. Отдыхайте, купайтесь. Я за вами приеду к девяти.

Андреич развернулся и умчал в лазоревую даль. Мы забрались в полупустой вагон, приткнулись на деревянной, неудобной скамейке и тронулись к морю. Отдых начался…

Минут через десять, по отправлению электрички со станции, Светлана неожиданно сорвалась со своего места и исчезла в конце вагона. Отсутствовала довольно долго и появилась с обескураженным видом.

– Ты чего?

– Живот расстроился…

– А-а… Бывает.

Удивительно… Но она посетила вагонный туалет раз восемь, за время движения электропоезда к конечной, приморской станции. Уже по прибытии поезда в Туапсе нанесла визит и в станционный туалет. Так-так…

– Ты чего маешься? Давай, лекарство купим. Пару таблеток реасека и проблему как рукой снимет.

– Да я уже пила… Не помогает.

– Какие пила? Покажи…

– Я облатку пустую выкинула.

– Что, и названия не помнишь?

– Забыла… Энтеросептол, что ли…

– Есть такие… Странно… Обычно помогает. Ну, не хочешь – как хочешь. Дело хозяйское.

Мы двинулись в полуобнаженном, людском потоке, вынесшим нас на городской, галечный пляж. Народу на нем было – не протолкнуться. Играла громкая музыка, дымились мангалы, распространяющие аппетитный запах шашлыка, бродячие торговцы трубно зазывали валяющиеся в округе тела к своему товару:

– Чурчхела, пахлава… Вино домашнее… Чурчхела, пахлава…

С трудом мы нашли себе место между коричневыми, разгоряченными телами. Светлана достала из сумки большое покрывало и расстелила его на мелком, блестящем галечнике. По очереди мы посетили раздевалку, и я отправился открывать купальный сезон. Вода была… Парное молоко! Чистая, теплая! Шурша камешками, она лениво набегала на береговую кромку и отступала, оставляя после себя громкоголосую детвору и упитанных теток на надувных матрацах. Я окунулся в неё и поплыл к буйкам, уворачиваясь от снующих, между купающимися, водных мотоциклов и барражирующих шлюпок спасателей. Как приятно было, устав, перевернуться на спину, раскинуть руки и лежать на воде, подставляя лицо под обжигающее солнце. Потом я выбрался на берег, сторожить имущество и купаться ушла Светлана. Так мы менялись до самого обеда. Пока я не почувствовал, вполне естественное на водном отдыхе, чувство голода. Окинув оценивающим взглядом ряды разнокалиберных палаток общепита, я сделал предложение:

– А что, Свет… Не пора ли нам чем-нибудь перекусить? Сбегаю я, посмотрю, что там нам приготовили…

– Зачем бежать? – И Светлана начала доставать из своей ма-аленькой сумочки гуся, запеченного в черносливе, рыбу, пожаренную в панировочных сухарях, картошку отварную, пересыпанную аппетитным укропчиком, маленькие, сдобные булочки, кои я очень любил, а они, у Светланы, всегда удавались…

Осмотрев всё это великолепие, я сглотнул слюну:

– Знаешь… Свет… Я заметил, в последнее время, за собой одну странность… Этакое садо, переходящее, местами, в мазохистость. Не переношу домашнюю пищу. Вот тянет на что-нибудь этакое, аборигенское… Приготовленное на побережье, на горячих углях костра. Ты сама это кушай, а я пробегусь…

В ближайшей палатке, торгующей съестными припасами, я выбрал выставочный экземпляр пиццы, по виду напоминающей пластмассовое изделие с вплавленными, красными кружками, призванными символизировать, по видимому, дольки помидора. Гордо принес это изделие под нос Светланы и сделал попытку отгрызть кусок. Внешностью пицца напоминала точильный камень. Впрочем, и вкусовыми качествами тоже. Опасаясь оставить в этом, мукомольном, изделии свои зубы, я грыз его сбоку, сверху, снизу… Ничего не помогало. Пицца не сдавалась. Рассвирепев, я вскочил на ноги и запустил её в голубое, безоблачное небо. Со свистом рассекая воздух, она сделал полный круг и вернулась ко мне обратно, больно зашибив ногу. Делать было нечего. С вздохом я расколол её двумя камнями на мелкие куски и с хрустом принялся поглощать. Светлана наблюдала за моими гастрономическими этюдами, не притрагиваясь к горе продуктов из своей сумки.

– А ты чего не ешь? Хочешь, я тебе кусок пиццы презентую?

– Да у меня же живот расстраивается. А где я здесь туалет искать буду? Не в море же бежать?

– А что? Дельная мысль. По большому счету, всё Туапсе в море ходит. И ничего. Мы, вон, купаемся, и нам – нравится.

– Зачем мучаешься? Возьми ножку гуся… Или рыбки.

– Не-е… Я упорный. Получается, что люди зря готовили, а я зря деньги тратил? Съем, непременно…

Я грыз, а Светлана всё пододвигала мне аппетитные лакомства из своей сумки. Время шло. Пицца была побеждена и съедена. Я опять купался, лежал на солнце, а Светлана так и сидела возле своих припасов, не зная, что предпринять. Время клонилось к вечеру, и пора было подумать о возвращении домой.

– Ну что, Свет… Надо собираться до дому. А то не попадем в электричку. Смотри, сколько народу.

– Давай останемся. Переночуем, ещё денек покупаемся. А завтра, вечером, поедем домой…

– Не-е… Я так не планировал. Да и не люблю я на море отдыхать. Суета сплошная, а не отдых. На нормальный отдых всегда денег нет, а такой меня не прельщает. Собирайся.

– Давай останемся… Я тебя прошу. Хоть раз ты можешь мне пойти навстречу?

– Что значит, хоть раз? Я всегда, практически, тебе уступал…Не хочу я здесь оставаться…

– Останемся! Давай останемся! – Светлана кричала уже в голос. На нас начали оглядываться близлежащие соседи.

– Ты что орешь? Хочешь, оставайся сама. Я тебе что, запрещаю?

– Нет! Останемся вместе!

– Да иди ты… Истеричка. Сказал, не останусь – значит, не останусь.

Я подобрал с покрывала свои вещи, надел сандалии и, как был, в плавках, пошлепал по бетонной дорожке в сторону вокзала. Светлана сгребла в сумку продукты и бросилась следом, оставив на пляже покрывало. Я шел быстрым шагом, не оглядываясь, а она бежала следом и орала в голос:

– Останься… Я прошу тебя, останься! Я умоляю тебя!

Зрелище было ещё то… Полуголый мужик с вещами на плече, и взбалмошная баба, несущаяся за ним следом, с сумкой, в просяще протянутых руках…

Так мы и добрались до железнодорожного вокзала. Она мне настолько впеклась, что я не реагировал на её забегания то с левой стороны, то с правой. Молча купил в кассе билет и принялся вламываться в переполненный вагон электрички. Мне было абсолютно безразлично, осталась она на перроне, или ещё куда исчезла. Рядом её не было. С огромным трудом я просочился в середину вагона, и повис между отдохнувшими телами. Каково же было моё удивление, когда я увидел пропихиваемую в окно знакомую сумку. А следом за ней, чьи-то сердобольные руки, подняли и втолкнули вовнутрь и мою суженую-ряженую. Обнаружив меня, она вцепилась в свою сумку, открыла её, достала кусок чего-то, специально для меня приготовленного, и начала тыкать им в мою сторону, стараясь попасть в рот:

– Съешь кусочек! Я тебя прошу, съешь!

Я сделал попытку отодвинуться от неё, насколько можно. Но она лезла по чьим-то ногам, рукам, головам и вопила, размахивая, достаточно целенаправленно, обломком гуся:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.