Анатолий Малиновский
В уездном городе

1

Огарок свечи чуть заметно освещал комнатушку. Его главным призванием было не это, а создание на стенах и потолке причудливых зловещих узоров, которые постоянно двигались, переплетаясь в гнусном, неприличном танце.

За столом, склонившись над валявшимися в беспорядке листами и книгами, сидел мужчина. Это был учитель земской школы Подольской губернии – Григорьев Николай.

Наконец-то был конец мая, а значит школьные занятия были закончены, и он мог свободно проводить время, не боясь того, что нагрянет инспекция, придут сварливые крестьяне или же один из его учеников ворвется в классную комнату, прячась там от родителей. Ведь комната, в которой проживал земский учитель, была частью самой школы, в которой имелись, кроме того, еще и раздевалка и кухня. Вообще-то, это была небольшая изба, выделенная земством для обучения. Но для самого Григорьева это было непозволительной роскошью – отдельная комната, когда рядом с ним по соседству жители томились со всеми своими семьями в еще и меньших лачугах.

Как только закончился учебный год, Николай Григорьев погрузился в свои книги, которые он привез с собой из Киева, тщательно их упрятав в чемодан, подальше от греха, от назойливых взглядов полиции. Как только у него появилась возможность вырваться от удушливых, казарменных учреждений столиц его сразу же потянуло на периферию, в места, где его будут ценить и уважать за то, что он дарит людям то, чего им так не хватало – просвещения. Он так думал. Хотел облегчить жизнь крестьян, ведь место, куда он приехал, большей частью было представлено людьми данного сословия. Но, как оказалось, ему тут были не очень-то и рады, люди относились к нему с опаской, а в нередких случаях и совсем враждебно. Ему не доверяли. Люди здесь были простые, многие из них его даже не понимали, потому как местный говорок весьма отличался от правильной русской речи.

Но вскоре Николай попривыкнул к этому, а люди понемногу привыкли и к нему, благо с момента его приезда прошло более года, и за это время отношение к нему немного, но все-же поменялось.

Так он одиноко, день за днем сидел за своим столом, что-то вычитывал, делал какие-то заметки и весьма пространные записи.

В дверь постучали. Григорьев вздрогнул, посмотрел на бумаги, лежащие на столе, и в нерешительности спросил:

– Кто там?

– Это я, – прозвучало с улицы.

Казалось бы, немного успокоенный он пошел отворять.

Когда дверь с скрипом открылась, в комнату вошла молодая девушка.

– Николай Тимофеевич, как у вас тут темно, – девушка посмотрела на неубранный стол, – небось, всё книжки свои читаете?

Николай тоже кинул взгляд на свой стол, и совсем другим голосом сказал.

– Арина, я вас сегодня даже совсем не ждал.

Но девушка не обратила внимания на замечание учителя, в свою очередь подойдя к столу, спросила:

– А у вас, наверное, и свечей не осталось? Если вам нужно – я попрошу у отца Серафима, он не откажет.

Григорьев взволнованно смотрел на девушку. Он был рад, что она к нему зашла.

– Нет, Арина, спасибо. Свечи у меня есть, и даже керосинка имеется, но я решил расходовать все экономно. Видно так отец меня воспитал. А вы чего не дома, ведь уже поздно. Да и толки городом пойти могут всякие.

Девушка присела за стол и начала перебирать книги, там лежавшие.

– Вот именно, об этом я и хотела с вами поговорить. – Она опять поднялась. – Видите ли, у вас даже за полночь горит свеча, и некто распускает слухи, мол вы чего-то там задумали. А сейчас вы сами знаете времена какие. А так как вы приезжий, то и подавно о вас только и шепчутся. Интеллигентом обзывают.

Николай улыбнулся. Хотя улыбка получилась весьма деланной, внутри у него что-то кольнуло.

– Арина, да не переживайте так. Мне нужно готовиться к следующему учебному году, а тут, как назло, еще и Министерство просвещения новый законопроект об обучении готовит, с которым нужно тоже считаться. В общем дел-то невпроворот.

Арина Спирина была ткачихой в местной мастерской. Ее младший брат учился в классе Григорьева Часто девушка, идя на роботу, приводила своего братца в школу, так они и познакомились. Потом иногда прогуливались вместе, ходили на ярмарку. Николай часто выказывал ей знаки внимания, но девушка не спешила ему отвечать взаимностью. Предубежденность местных жителей немного распространилась и на нее. Но это было поначалу, понемногу она начала доверять ему, как впрочем, и он ей. Иногда она его выручала, когда не совсем мог найти общий язык с местным населением, особенно, если это касалось крестьян, которые зачастую, за неимением никаких понятий о приличиях, вели себя очень вызывающе и хамски. Арина помогала ему совладать с этим, и немного по-другому смотреть на этих людей, как-никак никаких грамматик они не знали и не проходили. Их жизнь была однообразна и тяжела, тут уж не до хороших манер.

Девушка недоверчиво посмотрела на учителя.

– Эти книги тоже о преподавании? – она кивнула на стол. – Я о них кое-что слышала. Вы не думайте, что я уж такая необразованная. Три класса закончила. И читать умею. И корешки и газеты, да и люди о многом говорят.

Николай, немного раздосадованный тем, что разговор приобрел такой поворот, махнул рукой.

– Не обращайте внимания на эти книги. Они мне для личного развития. – И пытаясь коснуться той самой запретной темы, он продолжил. – Арина, а как вы смотрите на то, чтобы в воскресенье пойти в театр, там будет новая пьеса, говорят, имевшая шумный успех во всех столицах?

Девушка непонимающе посмотрела на Григорьева, после чего сказала.

– А вам, как вижу, Николай Тимофеевич, одни развлечения в голове. В театр это городские ходят, платья там у них, шапочки.

Николай перебил девушку.

– Извините, Арина, но вы тоже ведь городская, не важно, что далеко от центра. Прошу вас, не наговаривайте на себя. Вы такая же как все остальные, и вы тоже достойны того, чтобы посетить театр.

Арина теперь удивленно смотрела на хозяина комнаты.

– Порой, Николай Тимофеевич, вы не совсем сообразительны. Как же я могу пойти в театр, ведь там одни графы и графини. Меня и на порог даже не пустят. Вот Витька Рябой, недавно хотел пойти, так его только завидел городовой так свистками и погнал. Это вы с образованием еще можете, а нам туда вход запрещен. Там ведь даже кареты останавливаются. Вы, наверное, себе так шутить изволили.

Слова девушки Григорьева весьма задели, но он промолчал. Он знал, что не стоит высказываться, а то раньше времен накличет на себя подозрение. Но таки спросил:

– А вы не думаете, что эти книги, – он кивнул на стол, – помогут всё изменить?

Арина засмеялась.

– Порой вы такой чудаковатый! Да как книга может что-то изменить? Ею дитё не накормишь, да и подкладку из нее на зиму не сошьешь. И чего только вас там учат, в ваших университетах?!

Николай молчал, задумавшись. Девушка тем временем засуетилась.

– Довольно, Николай Тимофеевич, засиделась я тут у вас. Пора и честь знать. Так что – до встречи. А вы так долго засиживайтесь, – она отчего-то прыснула смехом, – над своими книжками, а то они и вас доведут.

Девушка, не успел Григорьев и слово молвить, как ускользнула за дверь. Он смотрел в темноту, едва улавливая контуры удаляющейся фигуры.

Была эта ночь для Григорьева и тревожной, и беспокойной. Ворочался в постели до самой зари. Сердце стучало не как обычно, да и мысли постоянно путались, перескакивая с одного на другое. Тут были и Арина, растерянно на него поглядывающая, и семинария, и те пламенные речи, в которые вслушивался, сидя в кругу таких же молодых и здоровых, полных сил и надежды. Было много чего в эту ночь, но не было упорядоченности, всё навалилось разом и отовсюду. А еще он неосознанно думал, что вскоре должна настать пора, когда всё кардинально изменится.

Под самое утро он всё-таки забылся тяжелым мрачным сном. Проспал, как оказалось, почти до полудня.

Как только окончательно пришел в себя, Николай занялся привычными домашними делами. В первую очередь ему нужно было сходить за водой к ближайшему колодцу. Отворив дверь, он увидел на пороге Федьку, местного парнишку лет так двенадцати-тринадцати, тот как ни в чем не бывало сидел на деревянных ступеньках, беспечно насвистывая какой-то незатейливый мотив. Одет он был, как и большинство здешних мальчишек, весьма убого и неряшливо. Залатанные в нескольких местах штаны, замызганная, давно не стиранная распашонка, залихватски надетый картуз – вот и всё убранство.

– Федька, а ты чего здесь делаешь в такую рань? – спросил Григорьев.

Парнишка, как по команде вскочил на ноги, широко улыбаясь.

– Да какая-то рань Николай Тимофеич? Ведь уже и мать коровы подоила, и батька уже выпил. Не рано совсем, солнце посмотрите, как выпекает.

Григорьев потрепал мальчика по голове, и, отставив ведра, приглянулся к Федьке.

– А ты чего пришел, небось опять прятаться хочешь в классах? Говори, чего натворил?

Николай присел рядом с парнем. Тот, шмыгая носом, посмотрел по сторонам, и видно удостоверившись в том, что их никто не подслушивает, ответил:

– Тож Николай Тимофеич, вы сами говорили – если чё случится в городе, али в деревнях рядом, вам об этом в тайне говорить. Или вы позабыли наш уговор?

Мужчина встал, внимательно поглядел на парня, и вспоминая свои ночные кошмары и сомнения, спросил:

– И что произошло-то?

Федька приосанился, этой минуты он ждал давно. Сделав лицо, какое видел у своего папаши, когда тот разговаривал со стряпчим, когда не выпивши, заговорил.

– Давеча, банда Петьки «Зеленого» на Иерусалимке шухер наводила. Говорят, хотела несколько жидов подрезать, и золото забрать. Да там явилась жирдормерия, и они убегли по Почтовой улице, а там вроде в Бугу сгинули. Не соспели никого покалечить. Вот.

Теперь парнишка, весьма довольный собой, важно поглядывал на своего собеседника.

Григорьев, казалось немного успокоившийся, толкнул Федьку в бок.

– А откуда тебе это известно стало?

– Да с мамкой сегодня на рынок, на Каличу, ходили. Свертки помогал поднести, да там бабье об этом-то только и толкует. Что упустили «Зеленого», да тот еще набедокурит. Ругали жирдомеров очень сильно. Страшно, как ругали… А мне можно?

Николай, слушая мальца, начал сыпать в бумагу табак, пытаясь состряпать на скорую руку самокрутку. Григорьев заметил и моментально отреагировал на ситуацию: ничуть не церемонясь, дал Федьке подзатыльника.

– Мал еще! Батьке расскажу, трепки задаст!

Мальчишка обидчиво отвернулся в сторону.

– Это зря вы так, Николай Тимофеич, мне Валька уже глазенки строит. Значит я уж большой и мне можно.

Николай спрятал всё в карман, все-таки учителю не надо при ребенке курить, что подумать-то могут. Воспитывать должен, а тут такое.

– Федька, я тебе уже сколько раз говорил – иди ко мне в класс, учить буду! Зачем тебе улицами околачиваться, к добру это не приведет. Научу читать, писать, арифметики. В люди выбьешься. Чего противиться, с мамкой я договорюсь.

Мальчик задумчиво ковырял в носу. Закончив процесс, он вытер пальцы о штаны. Только тогда и соизволил ответить.

– Нет, Николай Тимофеич, мне батька говорят, шо из-за учений этих у нас все беды имеются. Он говорит – была бы своя скотина, своя землица, а больше нам не надобно. А книжки эти, это все от диавола.

Григорьев часто такое слышал в здешних местах. И что он мог сказать – с одной стороны эти люди правы. Прогресс прогрессом, а человечество счастливее не сделалось. Возможно и он ошибается в своих ночных поисках.

– А новость, правда важная была? – спросил неожиданно Федька. – Я тут сижу, как с рынка примчался.

Николай чуть заметно улыбнулся.

– Правда, Федька! Если чего еще в городе произойдет, так ты мне сообщи. Договорились? – Григорьев поднялся и взялся за ведра.

Но мальчик не дал ему отойти, он вцепился в пиджак.

– Ей, Николай Тимофеич, дай монетку с цурем!

Николай обернулся и поглядел на обиженное лицо мальчика. Полез в карман и вытянул оттуда 50 копеек.

– Монетка с царем, Федька! С царем. Держи!

И он подкинул монету, которая была ловко поймана парнишкой. Мальчик посмотрел на нее и лицо его засияло.

– Хорошо, Николай Тимофеич, с царем. Спасибо!

Мальчик кинулся прочь, только дорожная пыль поднималась следом, от скорого прикосновения с голыми детскими стопами.

Но как только Григорьев остался в полном одиночестве, его мысли опять закружились в безудержном порыве. Бессонная ночь, вчерашний разговор с Ариной, да и этот недавний с Федькой, заставили его опять пережевывать те думы, с которыми он в последнее время никак не мог совладать.

Его всё время удивляли люди, проживающие в этом крае – почему они ничего не хотят? Почему они довольствуются той жизнью, которая у них есть, и какой бы она тяжелой и бессмысленной не была, не желают никаких перемен? Им хватает, как и говорил мальчишка, совсем малого. Им не нужно ничего – ни прав, ни свобод, ни справедливости. И зачем тогда те, другие, продолжают борьбу за них, проливая каждый день свою кровь. Неужели их устраивает тот быт, тот уклад, в котором они существуют? Им, как он заметил, не важно, кто правит, как правит и для кого правит. Будь то император, будь то монголо-татарский разбойник – им безразлично. Им нужен свой угол и своя похлебка, а там пусть всё летит в тартарары.

От того он и сомневался в действенности всего того процесса, который медленно, но всё таки происходил. Ведь как можно заставить людей идти к переменам, коль они перемен-то и не хотят, они будут привыкать к любому. Перемены большинство страшат. Он много слышал от людей – зачем что-то менять, ведьможно сделать еще хуже. Поэтому они и боятся учиться, боятся приобщатся к знаниям. Это может привести к тому, что они заметят в своей жизни некие изъяны, могут уразуметь, что есть и другая жизнь не такая грязная, жалкая и убогая, как у них. А они не желают ее увидеть, потому как не смогут и дальше существовать в своих мерзко пахнущих лачугах, со своими болезнями и голодом. Потому, наверное, и нужно двигать напролом – помогать им увидеть то, на что они так тщательно закрывают глаза, и тогда уже они сами поймут о невозможности жизни в таких рабских условиях. Тогда от них может быть и будет прок, они поймут и поддержат тех, кто последние десятилетия идут с открытым забралом на власть. Тогда они действительно станут движущей силой, а не просто массой созерцателей с весьма реакционными наклонностями. Правду говорят в последних статьях, что такими темпами ничего не добиться, нужно идти немного другими путями – теми, которые для нас проложили народовольцы, так мы намного быстрее добьемся хоть каких- то положительных результатов. Кто-то действительно запаникует – либо бунтующий народ, либо самодержавие.

А ведь он приехал сюда, на окраину империи, не только для учительской деятельности. В первую пору он сам для себя осознавал, что приехал сюда с одной только целью – для агитационной работы среди местного населения: крестьян, немногих рабочих. Собрал с собой нужные книги и материалы, готовил статьи для выступлений, но потом как-то это всё отошло, под спудом размеренной жизни, тиши и отделенности от бурных столиц. И Петербург, и Киев, и Харьков – это было далеко, и казалось ничего общего с этим городком не имеет, ни с его проблемами, ни с его радостями. Здесь люди жили своей жизнью и до перемен, и до революций им дела не было.

Возможно, утихомирил его страсти сам этот городок. Никакими достопримечательностями он среди других не выделялся – обычный уездный город, которые в большом количестве разбросаны по всей обширности империи. Бурлящая жизнь центральных улиц и умеренная всех других. Конечно, и здесь были свои легендарные личности, как то великий хирург Николай Пирогов, проживавший в одном из здешних близлежащих сел – Вишня. Впрочем, и всё. Хотя за год, здесь проведенный, можно было увидеть, что город растет, расширяется, возникают новые красивые дома, строятся мосты, работает паром. Фабрики и заводы открывают свои врата, зазывая рабочих. Театр, магазины, ресторации, рынки. Быть может, если пойдет такими темпами, то скоро и он обретет статус губернского города, а пока только начинает приобретать очертания. Может от этого и люди здесь немного, как бы законсервированы, не перевалили еще рубеж нового столетия, и остались жить по тем же правилам и законам, не обращая внимания на новые веяния и идеи.

Наверное, стоит сказать еще об одном пункте, толкнувшем Николая ехать в такую даль – это то, что в этом месте была черта оседлости, а значит тут проживало беднейшее еврейское население, которым был запрещен выезд за данную территорию, в другие города. Оно было обделенно наиболее, не имевшее никаких перспектив вырваться из границ своих крохотных гетто. Еще будучи студентом он много был наслышан о том, что истинных революционеров нужно искать среди евреев, так как им-то нечего терять и они готовы изменить этот мир во имя лучшего. Но для этого среди них нужно проводить серьезную, кропотливую работу. Да и история революционного движения это подтверждала. Учитель думал, что найдет здесь соучастников и сподвижников, но те не очень яро восприняли его попытки просветительства и вербовки, и в дальнейшем он сам от этого намерения отказался. Ему оставалось, что наблюдать, как еврейские молодчики сколачивались в банды, и таким- вот способом зарабатывали на пропитания себе и своей большой родне. Ему тогда становилось жаль, что всю свою силу, энергию и волю они тратят в преступных делах, а не в другом, более нужном, благородном и справедливом деле.

Когда Григорьев с полными вёдрами возвращался домой, он услышал, как его окликнул женский голос:

– Николай Тимофеевич, постойте!

Григорьев обернулся и увидел свою соседку, которая несла корзину, полную цветов, видно на продажу.

– Ох, господин учитель, за вами-то и не угнаться! – сказала она.

Николай поставил вёдра наземь, так как понял, что разговор возможен долгий, ведь Кокошина поболтать любила, да и ее длинный нос не чурался ни одной плохо запертой двери.

– Добрый день, Людмила Ивановна, вы, как погляжу, на рынок собрались? – и он кивнул на цветы, что лежали в корзине.

– Ой, Николай Тимофеевич, от вас ничего не утаишь, сразу видно человек ученный. Да ведь весна, молодняк хочется порадовать.

Григорьев хотел было спросить – и сколько такая радость для «молодняка» стоить будет, но сдержался, так как понимал, что такой укол Кокошина запомнит, и злословить о нем будет – и при случае, и при отсутствии иного. Вместо этого проговорил.

– И это правильно Людмила Ивановна. Молодежь – это наше будущее, поэтому нужно воспитывать в ней хорошее. – Николай знал, что подобные речи таким, как его соседка, нравятся. – Извините, вы меня окликнули, вы что-то хотели, или быть может, вам помочь?

Кокошина от чего-то сконфузилась и ее лицо стало цвета бутонов в ее корзине.

– Бог с вами, Николай Тимофеевич, вы не подумайте ничего такого. Просто с утра в церкви была, так вот, проходя мимо Почтово-Телеграфной конторы, случайно узнала, что вам пришло письмецо. А так как почтальон захворал, то оно к вам не скоро дойдет. А вдруг там что-то важное…

Кокошина лукаво подмигнула.

Но Григорьев пропустил мимо внимания ее жест, и немного озадаченно переспросил.

– Людмила Ивановна, а вы точно знаете, что письмо для меня?

Соседка нахмурила брови и обидчиво ответила:

– А вы сходите, не поленитесь, в контору и тогда узнаете точно – права я или нет!

Она картинно развернулась и зашагала в сторону бульвара, где немедля должна была развернуть свою торговлю.

Николай же, махнув ей вслед на прощанье головой, мрачно подумал – вот и началось.

2

Что и говорить – город хоть и не был шикарен и велик, но был по своему прекрасен и доброжелателен. Быть может – красив в своей скромности и умиротворенности.

Почтово-телеграфная контора находилась на улице Большой Дворянской в самом центре городка, а это означало, что Николай в который раз мог полюбоваться неприхотливой архитектурой здешних построек, а также атмосферой, царившей в самом эпицентре здешней жизни…

По мере его продвижения скромные избы сменились другими, более прочными и более просторными строениями. Были здесь и дома весьма зажиточные, где проживали недавно приехавшие, фабриканты. Кругом было зелено и красочно. Солнечные лучи играли в еле трепещущих на легком ветерке листьях яблонь и вишен. Кое-где попадались и более вековые деревья, которые своей мудростью и опытом, вносили немного серьезности в этот почти летний день. Дальше пошли магазины, скобяные лавки, экипажи с лошадями. Газетчики уже и здесь развернули свою деятельность, носились по улице, от дома к дома со своими свежими сенсационными, новостями. Дамы в легких платьях прогуливались, с важного вида мужчинами. Бегали еврейские мальчишки, постоянно друг другу что-то покрикивая на своем, чужеземном, древнем языке. Молоденькие девицы прохаживались, предлагая всем и каждому сладости за несколько монет, которые в весьма художественном беспорядке были разложены на подносе. Продавцы лимонада зазывали покупателей, ежеминутно напоминая о жажде, душившей их. Рядышком, изредка в рой звуков вкрапливался польский говорок. Щекотали и звенели повозки. Чем ближе к рынку, тем публика становилась всё более резвой и разномастной. Тут и там торговались покупатели и торговцы, состязаясь в том, кто-кого быстрее одурачит и проведет.

Зразу за Куличами начиналась центральная улица городка – Почтовая Здесь уже можно было увидеть зародыши прогресса – выложенная брусчатка, ухоженные фасады зданий, открытые модные ателье, кофейни, результат работы дворников и городовых, стоящих на своих постах в полном параде, с невозмутимой серьезностью во взгляде. Редкие кареты по проезжей части развозили мадемуазелей по домам, после их утренних занятий.

Было заметно, что городок готовится к перемене освещения – на смену газовым фонарям идет электричество, так по крайней мере думается, видя как копошатся служивые над разборкой старых столбов. Городской голова Оводов Николай Васильевич также заверил местных жителей, что вскоре ожидается и водопровод, и даже трамвайная линия.

Возможно городку весьма повезло, что здесь нежданно-негаданно оказался некий архитектор Георгий Артынов. Результат его работы уже виден – Здание женской гимназии, которое было построено в самом начале Почтовой улицы, и возле которого как раз сейчас проходил Григорьев. Смесь классического стиля с модерном – и это можно назвать весьма красивым зданием. Еще говорят, что Артынов уже успел спроектировать и построить синагогу. А еще поговаривают о множестве его других проектов – как-то: оновить центр города, сделать его более изысканным и таинственным, дать городку новый величественный театр, библиотеку, отель и многое другое.

Что-ж, быть может, с такими планами и такими темпами, с каким взялись за обустройство городка – тот в конце-концов превратится в один из прекраснейших уголков империи. И когда нибудь, пребывая в совсем другом месте, Николай будет думать о нем с чувством самой искренней ностальгии. И этот колорит, и это сплетение языков и культур, и еще какое-то непонятное ощущение, которому он не может дать название, но которое как-то связано с Ариной, и будет самым лучшим, что ему, возможно, уготовано в жизни.

Но настроение у него немного ухудшилось, как он только завидел здание Почтово-телеграфной конторы, которая находилась в боковой улочке, примыкавшей к центральной улице городка. Хоть он понимал, что письмо может быть от кого угодно, но почему-то не сомневался ни секунды, что это письмо именно от них. Ведь ему была дана свобода, дана была возможность поработать в этом районе, наладить контакты, узнать перспективы. А он ничего не сделал, он и думать об этом забывал, когда приходилось проводить уроки с детьми, купаться в речке с Генкой, или же гулять с Ариной. Но всему приходит конец. Он догадывался, что теперь он для чего-то им понадобился.

Николай Тимофеевич, невзирая на душившие его сомнения, всё-таки вошел в одноэтажное кирпичное строение, служившее почтовой конторой, о чем и оповещала небольшая деревянная табличка, прибитая у входа.

Помещение было тесное, сырое и темное. Николай вспомнил, как ему не так давно говорили, что работники этой конторы, наиболее часто страдают от туберкулеза, он, так сказать, стал их профессиональным заболеванием, оттого они и не доживают до пенсии, до своих 50 лет. Так как почтальон был болен, то в конторе сидели только два связиста Один немного младше самого Григорьева, второй – видавший виды старик. По приходу посетителя они разом вскинули головы и оценивающе посмотрели.

– Добрый день! – сказал Григорьев.

– Здравствуйте! – ответил тот, что помоложе. Старик только кивнул головой.

На несколько секунд Николай Тимофее замялся.

– Извините, что мешаю. Мне моя соседка сказала, что для меня имеется корреспонденция? Моя фамилия Григорьев, работаю уездным учителем.

Старик взял со стола пачку писем и начал их внимательно перебирать, вчитываясь в фамилии адресатов. Наконец он, кажется, нашел нужное и протянул его просителю.

Николай Тимофеевич с поклоном взял письмо и, даже не взглянув на него, моментально погрузил во внутренний карман пиджака. И уже хотел было уходить, как тут его остановил младший из связистов.

– Распишитесь в получении! – он пододвинул к краю стола бланк, в котором Григорьев и расписался.

Но на этом мучительное для Николая посещения не закончилось, вдруг к нему обратился молодой связист.

– Извините, вы школьный учитель?

Григорьев подтверждающе кивнул головой.

– И вы приехали из столицы? – продолжил расспросы служивый.

– Ну, не совсем…, – пытался ответить Николай, но тот же парень с каким-то лихорадочным блеском в глазах перебил его.

– Скажите, это правда, что в столице и в других городах создаются профсоюзы в защиту прав рабочих?

Это уже было что-то такое далекое для Григорьева, что-то из другой, прошлой жизни. Он даже немного заволновался. Как наваждение – и письмо, и поднятие служащим весьма острого в данный час вопроса. Совпадение? Случайность? Но на вопрос ему нужно было ответить – пусть и весьма косвенно.

– Да, в городах, поговаривают, идут работы в этом направление.

Молодчик как-то весь оживился. Поглядев на старика, воскликнул.

– Кузьмич, а я что говорил?! Нам тоже нужно отстаивать свои права!

Старик неодобрительно покачал головой.

– Помалкивал бы ты, Сережа, – и отвернулся.

– А чего молчать! Тебе-то понятно, не сегодня, так завтра на отдых. А мне еще здесь работать. И извините, гробиться в таких условиях я не хочу. Вы понимаете, у нас рабочий день по 14 часов. Работаем сверхурочно, без выходных и праздников. По малейшем пустякам штрафуют. А еще и издеваются, насмехаются. Тож несправедливо это! Мне газеты показывали, так там…

– Заткнись уже! – вдруг накинулся на парня старик. – Я тебе говорю – крива твоя дорожка. – Тут связист обратился к Григорьву. – Извините, господин учитель, молодо-зелено, сам не знает чего несет.

Связист, которого звали Сергей, что-то еще пытался выкрикнуть с места, но Николай Тимофеевич уже этого не слышал, он поспешно, весьма озадаченный и взволнованный, покидал Почтово-телеграфную контору.

Выйдя на свежий воздух, с того темного и грязного помещения, Григорьев подумал – он должен радоваться этому случаю, тому, что нашел одного из тех, кого можно назвать потенциальным. Но ему это никакой радости не доставляло. Неужели весь революционный пыл исчез, или быть может он смог что-то понять другое? Иль быть может привык ко всему этому, и ему просто нужно немного встрепенулся?

Как только он подумал об этом, так и нащупал в кармане уголок письма – нет не сон, а самая настоящая явь.

Николай хотел добраться домой и только тогда распечатать конверт. Но это было ему не под силу, к тому же оно становилось угольком, жарило его прямо в сердце. Пробравшись в небольшой сад, он присел возле каштана. В нетерпении, дрожащими руками, распечатал письмо. Стоило ему взглянуть на почерк, как всё становилось ясным.

«Уважаемый, Николай Тимофеевич, приезжаю в гости, на лечение. Говорят городок у вас тихий и спокойный. Приезжаю 29 мая сего года. Железной дорогой. Адрес Ваш мне известен. До встречи!

С поклоном, София Р.»

Григорьев сложил письмо обратно в конверт и сунул его в карман.

Что оно означает, он прекрасно понимал, потому и направился домой в весьма подавленном настроении.

3

Как и думалось Николаю – кому-то хотелось оставить последнее слово за собой. На его улочке, как бы случайно, ему навстречу шла цветочница, но уже с опустевшей корзиной. Неужели осмелится первая заговорить? – спрашивал себя Григорьев.

Осмелилась.

– Ах, Николай Тимофеевич, вы меня как будто преследуете?! – Протараторила Кокошина. – И письмецо видать, получили – лицо у вас очень серьезное.

– Получил, – нехотя согласился Николай.

Людмила Ивановна деланно всплеснула руками, даже корзина не была тому помехой…

– Неужто отзывают! Ох, несчастье-то какое! А какого хорошего мнения о вас здешние родители! Конечно, куда нашему городку до столиц. Там балы, там-то жизнь.

Николаю очень хотелось нагрубить этой въедливой гадюке, но положение у него было не то – по крайнем мере в ближайшее время он никуда не уезжал. А значит, еще нужно соблюдать приличие и перемирие.

– А вам-то чего беспокоиться, у вас детей-то нет.

Григорьев понимал, что получилось весьма жестоко и зло. Но что получилось, то получилось.

Но Кокошина, великая актриса, мгновенно совладала с собой. Как будто пропустила мимо ушей последнее колкое замечание учителя. Очень спокойно ответила.

– Ох, не такой уж вы лакомый кусочек! Не за вас я волнуюсь! А за Арину нашу! Слишком она болеет за вас. А вы же можете и уехать, али чего другого натворить. А ей бедняжке-то как!

Кокошина напоследок улыбнулась грязной, слащавой, всезнающей улыбкой.

Николай был зол, потому, отбросив все нужные при случае приличия, молча поковылял к своей избе-школе.

Но чем ближе он подходил к месту своего квартирования, тем ощутимее было его сомнение. Шаг его понемногу замедлялся, пока он, наконец, в нерешительности не остановился по среди дороги. Год был потрачен почти впустую, он не смог ничего проделать, что говорило о его работе здесь, так же ничего не сделал, чтобы избавиться от тех цепей, которые его сковывали. Он начинал понимать свою ошибку, что он всё пустил на самотек. Нет, теперь он этого не допустит, он должен предупредить события, которые должны последовать. Он развернулся на 180 градусов и направился обратно к центру города.

Теперь Григорьев держал свой путь к дому графини Игнатьевой, который был расположен в низине на улице Монастырской. Он знал сегодня там можно будет найти Шабса Арония.

Шабса был местным ловцом бродячих собак, ходил от хозяина одного дома, к хозяйке другого. А те, за небольшую плату, предлагали ему работу, а именно отлов бездомных псов, которых они замечали близ территорий своих владений. И Ароний выполнял свою работу исправно, ничуть ею не брезгуя. Был он в определенных кругах личностью знаменитой. Годы его были уже не молодые. Три года назад он вернулся в свой городок, как он часто говорил – страшно затосковав по Иерусалимке. Прошлое его было неизвестно. В первую пору за ним негласно присматривала полиция, но не обнаружив ни в его поведении, ни в его деяниях ничего крамольного, прекратила слежку.

Как и предполагалось, Николай его там и застал, прогуливающегося по Монастырской, со своим вечным мешком и остроконечной палкой, которая в иных случаях служила дубинкой, а в крайне экстремальных и пикой. Было известно, что на днях у графини должен быть званый ужин, а потому следовало убрать бездомных животных, которых с весны расплодилось в этом районе вдосталь. Графиня Екатерина Игнатьева очень не любила, когда на пути ее экипажа путались собаки и щенки, это всегда приводило ее или к истерическим припадкам, или же наоборот вызывало меланхоличную мигрень. А тут еще гости нагрянут, как-то уж совсем неприлично для благородной дамы. Это означало работу для Шабсы – на протяжении последних нескольких дней он выловил всю здешнюю живность, а сейчас подкарауливал случайно забредших тварей.

Еще издалека Ароний заметил идущего к нему Григорьева.

Когда тот подошел вплотную, ловец снял свою грязную, пыльную шляпу. Палку и мешок он опустил на обочину.

– Здравствуйте, Николай Тимофеевич! А я уж думал – вы позабыли своего старого друга, бедного еврея Шабсу.

И хитрая улыбка заиграла на его лице.

Григорьев протянул ему руку. Ароний с готовностью ее пожал, при этом заметив.

– Прям, как в старые добрые времена.

Николай как-то скукожился, что не осталось незамеченным. Но чтобы не продолжать этой темы, Григорьев спросил:

– И каков сегодня улов? – Николай махнул на мешок.

– Добротный, две бродяжки попались. Чисто, графиня будет довольна.

Григорьев вытянул из кармана кисет, начал скручивать папироску. Не глядя не ловца, он спросил.

– Не совестно ли – ведь твари живые-то?

Шабса сплюнул. Вытерся рукавом и только тогда ответил.

– Совестливо, отчего нет. Поначалу рука и вовсе не подымалась. Потом вошло в привычку. А в общем работа, как работа – других не лучше, не хуже. По крайней мере это не полицаем, в детей невинных палить. Отого и тяжко порой на душе бывает, так я сразу в трактир – там на душе легче становится и веселей. Слушайте, Николай Тимофеевич, а пойдемте на Почтовую, к Фучеку в пивную лавку, он мой должник, пропустим парочку, а то чего-то мне взгрустнулось?

Николай, молчал покуривая папироску, посматривал на видневшуюся отсюда реку.

– Нет, спасибо, Шабса.

Ароний заволновался. Он уже был готов к походу и успел поднять с земли свой инвентарь.

– Отчего, Николай Тимофеевич, я ему полдюжины собак выловил за бесплатно. Не бойтесь, вашего жалования мы не коснемся.

Григорьев странно смотрел на еврея. Не замечая его доводов, он спросил.

– А с телами ты что делаешь?

Шабса поначалу не понял вопрос, но заметив, что Николай смотрит на его мешок, понял куда тот метит.

– Вранье это всё! Это «черносотенцы» выдумывают, понимаешь, выжить нас никак не могут. У нас на рынке все мясо скотское, да куры и кролики. Боже упаси людей собачиной травить!

Николай на эти слухи никогда серьезного внимания не обращал, поэтому и продолжил:

– Да знаю я, Шабса! Трупы куда деваешь?

Ароний улыбнулся.

– Николай Тимофеевич, знал, что по правде всё. Не терпишь этих выртухплясов. А что с ними-то делать – иду за город, за «Садками», туда дальше. Тем место облюбовал – красиво так. Ямку вырою, вместе с мешком брошу. Землей засыплю, полевых цветков, по ходу нарвавших, сверху положу. Назад в городок приду, а там и в трактир.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.