Идеальное создание
Роман
Кинг Мари

© Кинг Мари, 2021

ISBN 978-5-4483-6065-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть I

Глава 1

Огромный особняк Хиллзов, старый и величественный, точно средневековый замок, в пасмурную погоду выглядел на редкость мрачно. Свинцовые тучи, застывшие сегодня над его кровлей, готовы были в любой момент разразиться потоком липких белых хлопьев, а небо висело так низко, что казалось, еще немного и каминная труба сможет его проткнуть, и уж тогда снегом точно засыплет всю округу.

Но, несмотря на скверную погоду на улице, внутри сегодня царило настоящее веселье.

Огромная бальная зала была заполнена танцующими парами, столы ломились от угощений, роскошные туалеты и изысканные драгоценности ослепляли своим блеском, а оркестр играл старинные английские песни.

Хозяин дома, Питер Хиллз вместе со своей супругой Элеонорой, встречал гостей у входа в бальную комнату. На Элеоноре блистали фамильные изумруды, необыкновенно идущие к ее зеленым глазам, платье цвета темного золота спадало до самого пола, а веселая улыбка не сходила с лица весь вечер. Питер, любуясь женой, был сегодня особенно счастлив.

Бал был в разгаре, когда колокольчик над входной дверью в очередной раз весело зазвонил, возвещая о прибытии нового гостя. На этот раз им оказался мэр их города, Оливер Кингстон, сопровождавший на бал свою единственную дочь Розу.

Оливер Кингстон и Питер Хиллз были старинными друзьями. Семейство Хиллзов, проживавшее тут с незапамятных времен, стало для этого городка таким же символом, как церковь Святой Бригитты или старая рыночная площадь, и поэтому мэр всегда считался с мнением Питера и не принимал без его одобрения никаких действий касательно городского благоустройства.

А когда Оливер овдовел, то Элеонора Хиллз взяла на себя все обязанности покойной супруги мэра по организации городских балов, пасхальный спектаклей и ежегодных благотворительных ярмарок.

Роза, оставив отца болтать со старым приятелем, сразу упорхнула в центр бальной комнаты. Элеонора между тем окинула взглядом залу в надежде увидеть своего младшего сына Дона среди танцующих пар, но он стоял в углу залы, оживленно болтая со старыми приятелями.

После того, как их Роджер, их старший сын, решил оставить родовое гнездо ради успешной карьеры и не менее успешной женитьбы в Лондоне, все надежды и чаяния родителей, связанные с продолжением семейных традиций, целиком были возложены на Дона. Опасаясь, что во время учебы в колледже Дон, как и его старший брат, увлечется столичной жизнью настолько, что навсегда решит сменить свежий воздух и зеленые луга на каменную мостовую и городской шум, Элеонора неизменно посылала ему полные мольбы и уговоров письма по окончании курса вернуться домой. И хоть Дон отвечал ей в каждом письме, что вовсе не собирается оставаться в столице и проводил дома все каникулы, тревога в сердце Элеонор не утихала. На сегодняшний рождественский бал ею были приглашены самые знатные семьи со всей округи, в которых было немало хорошеньких девушек на выданье, и Элеонора питала тайную надежду, что одной из них удастся пленить сегодня сердце ее младшего сына, и уж тогда он окончательно забудет о прелестях столичной жизни. Однако к неудовольствию матушки, Дон за сегодняшний вечер еще ни разу не танцевал, предпочитая не замечать обращенные на него со всех сторон томные женские взгляды. Вечер близился к концу, и Элеонор совсем было потеряла надежду, как вдруг увидела, что ее сын приглашает на танец Розу Кингстон.

Роза слыла первой красавицей если уж не в графстве, то точно в их городке. В отличие от других девушек на сегодняшнем вечере, она не была окружена подругами или сестрами. Вокруг нее собралась свита поклонников, которым, казалось, кроме нее больше ни до кого здесь и дела нет.

В этот вечер она была особенно хороша в своем синем платье, крой которого идеально подчеркивал все достоинства ее фигурки, а цвет необыкновенно шел к ее черным локонам. В меру глубокое декольте открывало взору восторженных обожателей белоснежные округлые плечи, под нежным кружевом угадывалась упругая грудь, а пышная юбка выгодно подчеркивала идеально тонкую талию. Она весело смеялась, поворачивая свою хорошенькую головку то к одному воздыхателю, то к другому. При каждом ее движении серьги с россыпью сапфиров бросали на лицо яркие блики, от чего глаза казались еще более синими, а кожа походила на тончайший фарфор, подобный тому, в котором сегодня подавали угощения на стол. Хорошенькое личико с розовыми щечками, юное и неиспорченное еще пороками, присущими многим красавицам, было озарено неизменной улыбкой, а маленький аккуратный рот приоткрывался, когда она весело хохотала, услышав очередную остроту развлекавших ее кавалеров.

Дон болтал с одним из давних приятелей, когда вдруг услышал этот дивный серебряный смех, разносящийся по комнате. Обернувшись, он заметил Розу, которую знал с самого детства, но сейчас, казалось, увидел впервые.

Поборов внезапное волнение, начавшееся вдруг в груди Дона, точно ураган, неожиданно налетевший неведомо откуда, он уверено пробрался через толпу обожателей. Прервав одного из юношей, рассказывавшего как раз уморительный анекдот, приключившийся с ним на днях, он пригласил Розу на танец. И хотя у мисс Кингстон все танцы, разумеется, были расписаны еще с месяц назад, она охотно согласилась.

Они закружились в свете ярких огней, блеске елочных игрушек, шелка и драгоценностей.

Дон был прекрасно сложен, отлично танцевал, на нем был надет сшитый по последней столичной моде костюм, светлые волосы солнечными прядями спадали на плечи, а небесно-голубые глаза искрились от счастья.

Роза же в свою очередь ничуть не уступала своему кавалеру в танце. Другие гости невольно залюбовались этой прекрасной парой.

Больше всех была, разумеется, довольна Элеонора. Лучшей партии она и вообразить не могла. Глядя на то, с каким обожанием ее сын смотрит на свою партнершу, она уже строила планы относительно скорейшей свадьбы.

Все праздники Дон и Роза провели вместе. Их пару видели на балах и многочисленных приемах, в театре, на праздничной рождественской ярмарке и на катке. Роза, и без того слывшая первой красавицей, за эти пару дней еще больше расцвела и приобрела магическую привлекательность и особую женственную нежность, которая свойственна только влюбленной девушке. Зимняя стужа украсила ее фарфоровые щеки кукольным румянцем, а модные шубки и вечерние туалеты делали ее природную красоту слепяще яркой и неотразимой, как делает неотразимым драгоценный камень хорошая огранка искусного ювелира. Где бы они с Доном не появились, все взгляды, наполненные в равной степени завистью и восхищением, были прикованы к ним. Слухи о скорой свадьбе молниеносно расползлись по городку, разбив множеств сердец.

По прошествии двух недель праздники кончились, и Дону нужно было возвращаться в Лондон. За день до своего отъезда он сделался вдруг задумчивым и молчаливым. Горничная видела, что накануне в его комнате всю ночь горел свет. Утром он бродил по дому, бесцельно точно фамильное привидение, а к вечеру сообщил родителям, что желается поговорить с Розой и потому проведет вечер у нее. Прихватив с собой небольшую коробку, он вышел из дому, когда на дворе уже начали сгущаться зимние сумерки, дети шумной толпой возвращались с катка, а в домах зажигались камины и подавался ужин на стол.

Предыдущий вечер он так же провел у нее в гостях. Они вдвоем сидели у огня в зале. Роза была облачена в простое домашнее платье, что казалось немного непривычным после ее многочисленных ярких нарядов и слепящих драгоценностей. Она была необыкновенно молчалива и задумчива, вглядываясь в огонь. Дон поинтересовался, в чем же причина такого ее настроения, на что был получен ответ: «Вы скоро уедете….в этом все дело». И она посмотрела на него таким взглядом огромным темно-синих глаз, что он в ту же минуту он принял окончательное решение.

Родители не могли дождаться его возвращения, а вместе с ним и прекрасных новостей. Элеонора уже планировала прием по случаю помолвки, а ее муж, удобно устроившись в кресле, предавался воспоминаниям об их собственной свадьбе. Их старший сын выбрал себе жену в столице, и пока им так и не довелось с ней познакомиться. «Хорошо хоть свадьбу младшего мы отметим как подобает, как заведено у нашего семейства» – не без удовольствия размышлял Питер Хиллз.

Однако Дон, вернувшийся домой менее часа спустя, был мрачнее тучи. Элеонора и Питер встревоженно переглянулись. Стало ясно, что всем их радужным надеждам пришел конец. Крайне опечаленные и встревоженные, они, тем не менее, не стали предпринимать попыток разузнать, в чем дело, оставив все выяснения до утра.

Но утром Дон встал, когда все в доме еще спали, и никому не сказав ни слова, отбыл в Лондон. Он оставил родителям письмо, в котором сообщил, что вынужден немедленно вернуться к учебе и просил извинить его скоропостижный отъезд. О его несостоявшейся помолвке в письме не было не единого слова.

Новость о том, что Дон сватался к Розе Кингстон и получил отказ, на следующее утро разлетелась по всему городу.

Все пребывали в недоумении, гадая, что же могло послужить причиной для размолвки в этом, казалось бы, уже решенном деле. Слухи, один нелепее другого, расползались по городу точно эпидемия чумы. Вечером в пивной у старой ратуши только об этом и говорили, строя самые различные догадки.

Возможно, эта тайна так навсегда бы и осталась тайной, известной только бывшим влюбленным, если б Роза обладала чуть большей скромностью и деликатность. Но ей, выросшей без матери и воспитанной простодушным немного наивным отцом, потакавшим любому ее капризу, и французской гувернанткой, отличавшейся не слишком строгими правилами, некому было привить подобных женских качеств. Поэтому на следующий день она все без утайки рассказала своей портнихе, а та естественно позаботилась, что б к вечеру об этом узнал весь городок.

Дон Хиллз должен был прийти к ней вечером накануне своего отъезда, что бы проститься. Роза надеялась, что сегодня он наконец-то попросит ее руки. Она ждала этого уже две недели, и по правде говоря, ее терпение было на исходе. Она даже упросила отца остаться вечером дома, пожертвовав субботней игрой в покер, на случай, если потребуется его отцовское благословение.

Нарядившись в простое домашнее платье и убрав волосы, она села у огня с книгой и стала ждать. Дон пришел немного раньше, чем они условились. Он был необыкновенно возбужден и вместе с тем смущен. Разговор никак не клеился, так что Роза даже невольно начала раздражаться. В конце концов, Дон протянул ей нарядную нежно-лиловую коробку, украшенную серебряной лентой.

Ловкие руки девушки тут же развязали нарядный бантик. Ожидая увидеть в коробочке украшение по случаю помолвки, Роза чуть не вскрикнула, когда сняла крышку, так сильно было ее разочарование.

На подушечке из нежной розовой ткани, точно Белоснежка в хрустальном гробу, лежала кукла, являющая собой точную копию Розы. Синие глаза были широко распахнуты, длинные ресницы бросали в свете огня лдлинные тени на розовые щеки, а кокетливые черные локоны спадали до самой талии. Кукла была одета в темно-синее платье, очень похожее на то, что было на Розе в день, когда они впервые танцевали вместе.

Роза застыла в изумлении, не в силах произнести ни слова. Она молча рассматривала свою миниатюрную копию, которая на удивление точно повторяла ее аккуратный нос, разрез глаз и нежные губы. Это было куда больше, чем просто игрушка. Ничего подобного она раньше не видела. В другой ситуации она бы восхитилась таким лестным портретом, но сегодня она ожидала совсем другого, и поэтому ее охватила смесь досады и разочарования. Не зная, что сказать, она молча хлопала длинными ресницами, глядя то на куклу, то на пылавший в камине огонь. Дон истолковал ее затянувшееся молчание в свою пользу. Слова, до этого момента не желавшие складываться в цельные выразительные предложения, вдруг полились рекой.

Он рассказал Розе, что никогда не интересовался юридическими науками, как никогда не хотел быть продолжателем семейной традиции. Однако вняв просьбам обоих родителей, и в сущности сам не зная, чем желал бы заниматься, он все-таки отправился учиться в университет, надеясь, что страсть к юриспруденции в нем рано или поздно проснется. Он проводил дни на лекциях, а вечера коротал за книгами, но так и не смог вызвать в себе ни малейшего интереса к этому вопросу. Большинство его приятелей были увлечены пирушками и студенческими проказами гораздо больше, чем учебой, но Дона и это не привлекало. Ему хватило года, чтобы понять, что юридические науки не его конек. Проведя столько времени за изучением неинтересных ему книг, он мечтал найти наконец занятие по душе.

С ним на курсе учился молодой человек, чрезвычайно одаренный и целеустремленный. Уже ко второму году обучения преподаватели общались с ним наравне, проча большое будущее. Сам же он мало с кем разговаривал, предпочитая не тратить время на пустые развлечения и студенческие пирушки. К тому же он был беден и потому вынужден был помимо учебы заниматься постоянным поиском заработка. Именно эта целеустремленность так приглянулась Дону. Ему так хотелось иметь друга, который твердо стоит на ногах и знает, чего хочет от жизни, что он постарался сблизиться с талантливым юношей и как ни странно, его притязания на дружбу не были безоговорочно отвергнуты. Неизвестно, чем Дон так приглянулся своему новому приятелю, но некоторое время они были просто не разлей вода. Прошлой зимой его друг сильно заболел, настолько, что врач посоветовал до весны не вставать с постели. И Дон исправно навещал его на квартире в одном из самых бедных и самых мрачных районов Лондона, где с наступлением сумерек небезопасно было выходить на улицу.

Его приятель снимал комнату у пожилой семейной пары. Своих детей у них не было, потому то они оба так прониклись к молодому человеку. Хозяйка заходила к нему по нескольку раз в день, принося еду и чай. Дон сразу же с ней познакомился, и она показалась ему на редкость приятной женщиной, чем-то походившей на его собственную мать.

С ее мужем он встретился лишь через две недели. Этот почтенный пожилой мужчина в вязанном жителе и крупных старомодный очках в массивной оправе был похож на сказочника с обложки книги, которую Дон так любил в детстве. Когда же они познакомились ближе, Дон узнал, что мужчина обладает не менее редкой профессией кукольника. Его игрушки продавались в нескольких крупных магазинах города, а кроме того, он делал кукол для Королевского театра, что сделало его довольно известным. Он не без удовольствия показал Дону свою мастерскую, и Дону там на удивление понравилось. Запах краски, различные ткани и материалы, маленькие лица, ручки и ножки, крохотные башмачки и искусственные локоны.

Навещая приятеля, Дон стал все чаще заглядывать в мастерскую, а однажды не удержался и вызвался помочь. Работа затянула его настолько, что он просидел за ней почти до полуночи. С тех пор он приходил к старику каждый день, официально приобретя статус ученика. Старик, видя увлеченность Дона, раскрыл ему все секреты своего мастерства, и уже скоро Дон начал делать игрушки сам.

К весне он овладел новой профессией настолько, что старик переложил на него часть своих заказов.

Впервые в жизни он нашел дело, которым хотел заниматься, которому готов был отдаться полностью. Учебу он посещал исправно, но она больше не занимала его мыслей. Он решил ничего не говорить родителям до тех пор, пока не добьется в своем деле окончательного успеха. Он мечтал открыть свой магазин игрушек. Делать особенные ни на что не похожие куклы, которые в точности бы повторяла внешность своих будущих владельцев. В Лондоне он даже добился того, что ему начали поступать заказы, и за год он скопил некоторую сумму собственных заработанных денег. Через год же он хотел бы вернуться сюда, в свой город, и открыть здесь магазинчик.

Дон говорил необыкновенно воодушевленно, так что даже казалось, он на пару минут забыл о Розе. Она слушала его молча, отказываясь верить в реальность происходящего. И если поначалу ей казалось, что этот рассказ не больше, чем дурная шутка и что при помощи женских хитростей и уловок она сможет легко переубедить своего жениха, то чем больше она его слушала, тем больше понимала, что он одержим. Огонь плясал в камине свой безумный дикий языческий танец, и в глазах Дона теперь горел такой же дьявольский огонь. Он стоял над ее креслом, и его темная фигура вдруг показалась ей пугающей, а его синие глаза казались теперь налитыми кровью. Когда он, наконец, договорил, то, как она и рассчитывала с самого начала, предложил ей стать его женой. Но теперь Розу испугали эти слова. Собрав всю свою решимость, она холодно ответила, что не готова пока к вступлению в брак. Она была зла, раздражена, напугана, разочарована и убита. Все ее двухнедельные мечты рухнули, ее избранник, ее идеальный сказочный принц оказался едва ли не безумным. Ей хотелось оскорбить его, высмеять, кинуть ему в лицо его чертову куклу, но она побоялась. Дон все понял. Посмотрев на прощание в казавшиеся теперь ледяными глаза, которые еще несколько минут назад смотрели на него с любовью, он молча вышел. Как только дверь за ним захлопнулась, его подарок полетел в камин. И глядя на то, как огонь с удовольствием и счастливым треском пожирает свою жертву, как слезает с кукольного лица нежный румянец и превращаются в пепел черные локоны, Роза невольно ощутила себя такой же жертвой. Она рыдала так громко, что сбежались все слуги в доме. В тот вечер она твердо пообещала себе никогда больше не влюбляться.

Новость о том, что младший сын Хиллзов решил стать кукольником, обсуждалась теперь едва ли не чаще, чем погода. Когда слухи дошли до его родителей, то Питер Хиллз наотрез отказался верить в подобные небылицы. Он написал сыну длинное письмо, в котором требовал объяснений, но ответа так и не получил.

Спустя месяц из университета пришло короткое письмо, в котором сообщалось, что Дон перешел на медицинский факультет.

Проучившись там полгода и познакомившись с неким Питером Винсдером, который к тому времени уже заканчивал свое обучение, он получил от него предложение отправиться в Индию. Питера взяли на борт торгового судна в качестве врача, к тому же он не прочь был изучить различные виды тропических лихорадок, одним словом, ему нужен был ассистент, друг и помощник в этом далеком плавании. Поразмыслив, Дон согласился.

За год они совершили несколько рейсов до Индии и провели там пару месяцев, за которые Дон немало преуспел в медицине. Он внимательно и дотошно изучал строение человеческого тела, уделяя особое внимание не болезням, а свойствам различных его частей. Его интересовали книги с описанием формы черепа, рисунками человеческого скелета, а так же описание свойств волос и кожи. Питер догадывался, что за таким явным интересом кроется что-то другое, и что медицина является лишь средством для достижения одному Дону известной цели. Впрочем, из Дона вышел отличный друг и незаменимый помощник, поэтому Питер не докучал ему лишними вопросами и никогда не интересовался, что Дон делает в своей каюте в часы, свободные от работы.

Когда их корабль в очередной раз причалил к погруженному в утренний туман берегу, и приятели обрели возможность немного отдохнуть, Дон получил письмо от своего отца, которое уже как несколько недель ждало его дома. В письме говорилось, что его матушка серьезно больна и требовалось незамедлительно приехать, что Дон и сделал. Попрощаться с ней он так и не успел – она умерла за сутки до его приезда. Опечаленный ее ранней кончиной, он решил на некоторое время остаться дома. Его отец сделался угрюмым и молчаливым, слонялся по дому точно тень и почти ни с кем не говорил. Он до того был погружен в свои мрачные думы, что забывал вовремя выдавать жалованье прислуге. Дон же, несведущий в подобных делах, предпочел выдать расчет всем, кроме их дворецкого, верой и правдой служившего им еще с тех времен, когда Дон был совсем маленьким, и его жены, бывшей у них кухаркой. В доме, некогда полном гостей и веселья, теперь поселилась гнетущая тишина.

Воздух с полей веял прохладой, возвещая о скором приходе осени.

Вечера становились все более холодными и унылыми, дни серыми и промозглыми, полными тоски и одиночества. Дону пора было уезжать, но гнетущая атмосфера дома погружала его в такую тоску и меланхолию, что он не в силах был предпринять свой отъезд.

Дни он, как правило, проводил за книгами, а с наступлением сумерек выходил немного пройтись по опустевшим улицам. Ему не хотелось встречать знакомых, благодаря Розе, ославившей его на весь город едва ли не сумасшедшим. Надо сказать, сама она к тому времени уже сделала отличную партию, блестяще выйдя замуж за сына крупного банкира и перебралась жить в Лондон, что было куда лучше, чем оставаться законодательницей провинциальной моды. Проходя вечерами мимо ее дома, Дон невольно вспоминал то время, когда был так счастлив.

В одну из таких вечерних прогулок он забрел на самую окраину их городка, туда, где заканчивались ряды уютных сельских домиков и начинался огромный зеленый луг. Посередине луга рос большой дуб, настолько старый, что еще его дед рассказывал ему, как в молодости заснул под этим дубом, а проснулся на пирушке фейри. Вспомнив этот рассказ, Дон улыбнулся. Теперь, в свете молодого месяца, дуб казался прочным и монументальным, точно сделанным из камня. Казалось, что ни одно поколение еще сменится, а он все так же будет стоять, огромный и могущественный, точно Колизей, напоминая о давно минувших днях.

Дон все еще рассматривал дуб, когда его внимание отвлек скрип калитки. Он обернулся и заметил в конце улицы хрупкую фигурку в темном плаще, выскользнувшую во тьму из дома, окруженного высоким забором. Он присмотрелся внимательно и разглядел девушку, хрупкую и бледную, точно призрак. Ее волосы выбились из-под капюшона, и теперь прохладный ветерок трепал их во все стороны. Подойдя ближе, Дон узнал Шейлу Грин, дочь булочника. В детстве они вместе посещали воскресную школу. Он окликнул ее и спросил, что она тут делает, и получил в ответ, что она навещает миссис Миллз. Эта своенравная дамочка, за которой водилась дурная слава ведьмы, спровадила на тот свет двух мужей, и очень удачно выдав замуж всех своих дочек, теперь жила одна. Иногда к ней вечером захаживали молодые девицы, прося помощи приворожить того или иного юношу, и говорят, она никому не отказывала, как и сама не отказывалась от щедрой платы за свое ремесло. Однако это были не больше чем слухи, жертвой которых Дон и сам в последнее время стал. Шейла объяснила ему, что пожилая женщина приболела, и она приходила ее проведать и занести бедной старушке свежей выпечки.

Пока она говорила, Дон внимательно рассматривал ее белое лицо, впалые щеки с болезненной бледностью, аккуратный острый нос и тонкие губы. Она вся была до того тонкой и хрупкой, что казалось еще мгновение и она растает в вечерней дымке. Дон вызвался ее проводить, а уже через месяц они скромно обвенчались в старой церкви святой Бриггиты. Его отец не разделял сделанного выбора, хотя особо и не препятствовал этому браку. Он прожил немногим дольше своей супруги, и спустя короткий срок, оставил своих взрослых сыновей без отцовской опеки. И так как наследство целиком отошло старшему сыну, младший вынужден был свить свое семейное гнездышко.

Для строительства дома они выбрали местечко на окраине.

Дон на некоторое время оставил молодую жену в одиночестве, уехав в Лондон на поиски архитектора. Он вернулся с чертежами на руках и строителями в придачу. Дома, подобные тому, что он хотел построить, часто попадались в пригороде Лондона, но здесь об архитектурном стиле, вошедшем в историю как викторианский, в то время и слыхом никто не слыхивал.

И не успели стихнуть сплетни про женитьбу Дона на этой странной бледной девице без роду и племени, которая, по всей видимости, не без помощи старухи Миллз, решила завладеть капиталом Хиллзов, как начавшееся строительство вызвало новую волну пересудов.

Никогда еще местным жителям, привыкшим к добротным каменным домам с живой изгородью, ухоженным садом и неизменной геранью на окнах не доводилось видеть подобных архитектурных построек.

Тут и впрямь было на что посмотреть. Вместо живой изгороди Дон пожелал сделать невысокий заборчик с низкой калиточкой, за которой начиналась вымощенная дорожка, ведущая прямо к массивным деревянным ступеням крыльца. Крыльцо же представляло собой арку с острой крышей и двумя узкими резными колоннами.

Такими же острыми были все окна в доме и крытая синей черепицей крыша. Дом имел два этажа, а кроме того, слева возвышалось некое подобие башенки, что придавало постройке определенное сходство с замком.

Первый этаж целиком занимали гостиная с огромным камином и добротной массивной мебелью и просторная светлая кухня, которую Шейла тут же заполнила различной утварью.

На второй этаж вела широкая дубовая лестница. Она была выкрашена в коричневый цвет в тон мебели в гостиной, и сразу обращала на себя внимание своей чопорностью и благородством, словно требуя беспрекословного уважения к этому дому и его обитателям.

На втором этаже Дон сделал несколько спален, детскую и пару комнат для гостей. Каждая комната здесь была совершенно не похожа на другую. Ни Дон ни его жена не стали экономить на мебели, тканях и обивке, превратив второй этаж своего нового жилища в настоящее чудо эклектики с множеством рюшечек, вензелей, завитушек и оборок.

В подвале же Дон разместил мастерскую.

Прошел год, и строительство маленького синего домика с дощатыми стенами было закончено.

Местные жители теперь стали чаще заглядывать на эту тихую улочку, чтобы посмотреть на это архитектурное чудо.

Синий домик в свою очередь приветливо глазел на них своими острыми арочными окнами. Шейла разбила у дома клумбы и засадила их розами, от которых шел дивный аромат, смешивающийся с вечерней свежестью.

Когда дом был достроен, рядом с ним возникла еще одна постройка, небольшая, прямоугольная, с невысокой крышей, внешний вид которой ничем не выдавал ее возможного назначения. Дон выкрасил ее в ореховый цвет и заказал дверь с золотой ручкой и колокольчиком.

После этого молодую чету почти не было видно. И если Шейла утром и вечером еще показывалась в своем саду, то Дон на полгода застрял в своем подвале.

Горожане поговаривали всякое. Будто бы Дон страдает психическим расстройством и потому не выходит из дома вовсе, или что у него развилась болезнь, из-за которой он не может бывать на солнце и выходит из дома только по ночам.

Версии строились самые разнообразные, пока в один прекрасный день над ореховой постройкой не возникла деревянная табличка, на которой простым шрифтом было выжжено: «Магазин игрушек Дона Хиллза». До пристройки точно до Изумрудного города вела вымощенная серыми камнями дорожка. Первыми вывеску заметили живущие по соседству мальчишки, но без взрослых они не решились войти внутрь. К обеду несколько горожан, правда все же не выдержали и отправились посмотреть, что за магазин открылся у них на окраине. Среди них был и владелец ювелирного магазина с главной улицы, ворчавший себе под нос, что только неопытный торговец мог открыть лавку на окраине, куда нечасто кто заходит, да к тому же магазин игрушек. Однако, когда он распахнул деревянную, пахнущую свежей краской дверь и оказался внутри, то притих в изумлении.

Вдоль выкрашенной в теплый золотисто-красный цвет стены вытянулись ряды деревянных полок, отгороженных от посетителей дубовым прилавком, на котором курсировал маленький черный паровозик, до того похожий на настоящий, что захватывало дух. Он пыхтел и выпускал пар, деловито направляясь по своей железной дороге мимо миниатюрных деревьев, небольшого озера с настоящей водой, проходил по мосту и затем сразу попадал в темный тоннель, выбравшись откуда и проехав мимо лугов с пятнистыми коровами, прибывал на станцию, где ему приветливо махали маленькие человечки.

За прилавком же, на верхней полке, как на парад королевской гвардии, выстроились игрушечные солдаты. Их фигурки точь-в-точь повторяли сложение человеческого тела, на лицах застыло самое разнообразное выражение. В наборе из десяти солдатиков каждый имел свой характер. Здесь был суровый старый солдат с темными пышными усами, по-видимому, повидавший немало битв на своем веку, и неопытный юнец с еще по-детски восторженным выражением лица, судя по всему недавно поступивший на службу. Лицо третьего солдата не выражало практически ничего-на нем застыло досадливо-разочарованное выражение. Четвертый с рыжими усами и завитым чубом, похоже, был главным кутилой и повесой в этой компании-за ухом у него был заткнут цветок, который, вполне возможно, кинула ему дама из окна, под которым он проходил к себе в казарму. Пятый был полноват и неряшлив, из кармана его торчала колода карт, красноречиво намекая на его главную слабость. Другие пять стояли во втором ряду, и ювелир не имел возможности как следует их рассмотреть. Но первых пяти ему вполне хватило, что бы оценить тонкую работу.

Рядом с солдатами стояла новенькая пушка с блестящими черными ядрами.

Вторая полка была занята плюшевыми игрушками. Медведи с симпатичными мордочками и нарядными клетчатыми бантиками сидели по соседству с пасхальными кроликами, лисы в мягких рыжих шубках смотрели на покупателей хитрым взглядом карих глаз, а щенки в голубых ошейниках до того походили на настоящих, что их прямо таки хотелось немедленно взять руки.

На третьей обосновался игрушечный домик, являвший собой точную копию синего домика Дона. Все детали, включая каминную трубу, занавески, цветы на окнах, крохотный почтовый ящик и даже замочную скважину, были выполнены с особой тщательностью, которую ювелир так же оценил по достоинству. Рядом с домиком разместились фигурки разных сказочных созданий: эльфы и феи с крохотными прозрачными крылышками, ведьма в лиловой шляпе перемешивала свое варево в черном котелке, покрытом древними символами, крохотный голубой единорог, сделанный из стекла, смотрел на посетителей робко и задумчиво, прекрасная русалка с золотистыми волосами свешивала свой зеленовато-серебряный хвост с обломка потерпевшего крушение корабля.

Но особого внимания заслуживала четвертая полка. Она находилась как раз перед глазами покупателей, потому было легче всего рассмотреть ее содержимое. На ней были расставлены куклы. С румяными щеками, льняными локонами, каштановыми кудрями, черными как ночь косами, зелеными как изумруды, синими как океан и карими как спелые вишни глазами. Больше всего ювелира поразило, что даже черты лица, формы глаз, носа и губ у каждой были свои. Наряды тоже отличались-на одной было простенькое рабочее платьице, точно она собиралась идти доить корову, другая же блистала в шелках темно-розового цвета. Третья, у которой волосы были собраны в тугой пучок на макушке, была одета в строгое платье учительницы их местной школы. Присмотревшись внимательно, ювелир ахнул. Да это и была учительница их начальной школы, ее черты лица, ее волосы. Он стал внимательно рассматривать кукол. Дойдя до худой куклы с рыжеватыми кудрями, облаченной в зеленое роскошное платье, он узнал свою дочь. Именно в этом наряде она год назад блистала на рождественском балу.

Следом за ювелиром в магазинчик заглядывали и другие посетители. Реакция их мало чем отличалась. Они застывали в изумлении, рассматривая все это великолепие. Некоторые теряли дар речи, узнав своих знакомых или даже родственниц. Никто не мог объяснить, как Дон добился подобного сходства.

Уже к вечеру первого дня почти все игрушки были распроданы. Ювелир, разумеется, выкупил фигурку своей дочери.

Остальные посетители тоже нашли игрушки по своему вкусу. К закрытию полки опустели. Плюшевые мишки, хитрые лисы, бравые солдатики-все было раскуплено за один день. В следующий раз магазин Дона открылся только через неделю, и надо сказать, к открытию выстроилась приличная очередь.

Больше никто не считал его чудаком, не осуждал его брак равно как и его дом.

Глава 2

С тех пор минуло больше двадцати лет. Двадцать счастливых лет, которые Дон с Шейлой провели в своем синем домике, не были омрачены не только ни единой ссорой, но даже и самой незначительной и пустячной размолвкой.

Слава о мастерстве Дона к тому времени разлетелась далеко за пределы их графства, достигнув даже королевского двора, откуда ему за все эти годы поступило немало заказов с просьбой изготовить кукол для известных государственных лиц и их отпрысков. И хотя Дон как и любой член семейства Хиллзов, всегда играл важную роль в жизни города, теперь, благодаря своему таланту и той известности, которую принес здешним местам, он поистине стал его неотъемлемым символом и своего рода местной достопримечательностью. Если б его родители были бы живы, они бы чрезвычайно гордились своим младшим сыном, потому как никто из их рода за добрую сотню лет не сделал для города так много и не пользовался таким безграничным уважением со стороны жителей, как Дон Хиллз.

Стоит так же отметить, что помимо известности его ремесло принесло ему и немалый доход, такой, что он уже давно бы мог переехать в дом несравненно больший, чем тот, в котором он продолжал жить, нанять дюжину отлично вышколенных слуг, открыть магазин где-нибудь на центральной улице в столице и наладить масштабное производство своих игрушек, обзаведясь станками и рабочими. Его имя было до того известно, что пусть бы даже его игрушки сделались вдруг значительно хуже, этого никто бы не заметил, и от покупателей все равно бы не было отбоя. Их одинаково сильно желали заполучить как маленькие дети, так и заядлые коллекционеры. Однако Дон пренебрегал всеми этими блестящими возможностями, по-прежнему исполняя все заказы сам и отправляя посылки в нежно-лиловых коробках в разные уголки Англии.

Он спускался в свой подвал, где у него находилась мастерская, каждое утро после раннего завтрака и принимался за работу. На его столе аккуратными стопочками были сложены присланные ему письма с заказами, описаниями, портретами, просьбами и пожеланиями.

«Мистер Дон, высылаю вам портрет моей младшей сестренки-она здесь чудо как хороша. Не могли бы вы сделать куклу, похожую на нее и непременно в лиловом платье с оборками»,

«Дорогой Дон. Мои родители обещали мне, если я перестану грубить старшей сестре и пугать по вечерам нашу горничную, у которой от меня сделался нервический припадок, выписать набор солдатиков из вашего магазина. Нельзя ли что б мой набор оказался лучше того, что вы сделали на прошлое Рождество для моего кузена напыщенного болвана Тима, который и в войне то ничего не понимает».

«Дорогой Дон. Моя семья всегда была бедна. Когда я была маленькой, у меня не было ни единой куклы, а я всегда мечтала о кукле с золотыми локонами и лицом точно как у ангелочка. Теперь мои финансовые дела значительно улучшились – я счастливая обладательница приличного ежемесячного дохода, и если бы вы смогли исполнить мою мечту, то я бы не поскупилась на щедрую оплату».

«Дорогой Дон, я знаю, что великий волшебник и все можете. Нет ли у вас коньков для плюшевых медвежат? Мой медвежонок ужасно хочет научиться кататься на коньках».

Дон перечитывал некоторые письма по несколько раз, делая пометки на полях, а затем открывал свою толстую рабочую тетрадь, в которую записывал имя и адрес, а так же все пожелания заказчика, после чего брал альбом и карандаш и принимался за эскиз.

Подобно художнику, пишущему портреты, он максимально точно старался соблюсти сходство с оригиналом и не упускал из внимания ни одной, даже самой на первый взгляд незначительной детали.

Он так же крайне серьезно относился ко всем пожеланиям своих просителей, будь они написаны строгим взрослым почерком или представлены в виде неряшливых детских каракуль и с равным усердием выполнял работу как для знатных людей, так и для самых обыкновенных.

Его увлечение медициной во многом помогло ему, привив дотошность и внимательность, с которой врач осматривает пациента, стремясь выявить истинную причину недуга. Проводя дни в подвале, не видя солнца и не ощущая дыхание весеннего ветра, он выводил эскизы и чертежи будущих игрушек, рисовал наброски и обозначал размеры. Его отросшие золотистые, не лишенные, правда, первых седых прядей, волосы, падали на сосредоточенное лицо, когда он делал пометки в рабочем альбоме, склонившись над массивным старым столом.

За все долгие годы кропотливой работы он мог бы поручиться в одном – ни одна его кукла не была выполнена второпях, или недостаточно точно, или скопирована с другой подобной. Ни одна его кукла не имела двойника. В каждую игрушку он вложил душу… не свою. Он овладел одному ему известным искусством – легко заглядывал своим просителям в душу, тщательно вникая в любые тонкости и детали, а затем вкладывал ту часть их души, которую смог разглядеть, в игрушечные глаза и щеки. Все это время, каждый день он кропотливо и целеустремленно искал, исследовал, старался понять всю глубину человеческой природы и отразить ее как можно точнее. С каждой новой игрушкой ему удавалось все большее сходство. Как говорила его младшая дочь, двенадцатилетняя Китти: «все кончится тем, что они просто оживут».

Дон по-прежнему крайне редко бывал на людях. Он вовсе не пренебрегал здешним обществом, не находил его излишне скучным или провинциальным, но при этом уделял ему времени не больше, чем обязывали приличия, светский этикет и занимаемое им здесь положение

Казалось, ему было просто жаль тратить драгоценное время на все, что отвлекало его от работы.

Жители часто задавались вопросом: почему бы Дону не взять себе учеников, не переложить на них часть заказов, самому между тем наслаждаться праздностью. Он преуспел так, что мог бы больше ничего не делать, живя на свое более чем достаточное состояние. Его непостижимое усердие и трудолюбие ремесленника оставались для многих загадкой. Он работал как бедняк, знавший, что если урожай на его поле не вызреет, то зимой он будет голодать. Он тратил все время и силы, точно сапожник, вынужденный содержать семерых маленьких детей.

Дети Дона давно привыкли к тому, что их отец постоянно занят и потому без крайней необходимости никогда не отвлекали его от дел.

Старшему сыну, Тому, названному в честь дедушки Дона, к тому времени минуло двадцать два года. Он получил прекрасное образование и теперь работал в одном из столичных банков. Том был честолюбив равно как и трудолюбив, и сочетание этих двух качеств позволяло ему добиваться всего самому, не прибегая к помощи именитого отца. Впрочем, он унаследовал его фанатичное трудолюбие равно как и статную фигуру. От матери же ему достались вдумчивые серые глаза в обрамлении пушистых черных ресниц. Они могли бы вскружить голову не одной девице, если б только их взгляд был не таким отстраненным и сосредоточенным на чем-то куда более важном. Однако Том был все же не настолько предан своему делу как Дон, и ему, тем не менее, была свойственна некоторая мягкость, не присущая ни Дону ни Шейле. Дон говорил, что характером он пошел в своего деда, который, несмотря на высокий пост, все же превыше всего чтил уютное кресло у камина и сытный ужин в обществе своей обожаемой жены.

А что домладшенькой Китти, то ей было всего лишь двенадцать, и как любил говаривать Дон: «это лучшая кукла, которую я создал».

Ни внешне, ни по характеру Китти не походила ни на отца, ни на мать. Ей не досталось ни аристократичных черт лица Дона, ни утонченных Шейлы, ни ослепительно голубых и ни призрачно-серых глаз, ни пепельно-русых или золотистых волос, ни хрупкой фигурки, ни высокого роста. Она была похожа на свою бабушку. Волосы цвета потемневшей меди зимой и янтарного меда летом, белая как молоко кожа, маленький аккуратный рот и зеленые глаза, похожие на изумруды в оправе из темного золота. Китти едва ли соответствовала стандартным идеалам красоты, но стоило ей появиться где-нибудь, она неизбежно притягивала к себе внимание.

Не будучи слишком общительной, за все это время она обзавелась только одним настоящим другом, хотя желающих дружить с дочерью кукольника ясное дело было немало. Вместе с тем вряд ли ее можно было упрекнуть в недружелюбности или отсутствии хороших манер и надлежащего воспитания. Не стремясь быть отличницей в школе, она, тем не менее, одинаково успешно справлялась со всеми предметами, будь то география или арифметика. Ее нельзя было назвать живой или слишком подвижной, так же как и нельзя было сказать, что она задумчива, молчалива или мечтательна. В ней не было присущего детям нетерпения и неуемного любопытства. Она не слишком увлекалась куклами или нарядами подобно другим девочкам ее возраста, однако ее платья всегда ей шли, а волосы были убраны в опрятную прическу.

У нее не было даже любимого щенка или котенка. Она была со всеми приветлива, но ни к кому не привязывалась. Лет до десяти ее характер и склонности вообще никак не проявлялись. Родители и учителя были не на шутку обеспокоены этим. Ее интересовало в равной степени все, но не настолько, что бы увлечь, вызвать привязанность или желание разобраться в данном предмете более детально. Вместе с тем она ничего не бросала из того, что было ей начато, будь то занятия музыкой или новая книга. Вы могли бы провести с ней достаточно долгое время и так и не найти ни единого слова, способного описать ее хоть как-нибудь.

Не добрая и не злая, не красавица и не дурнушка, не глупая и не талантливая. Ее нельзя было назвать даже равнодушной, потому что она никогда не оставалась безучастной к чужому горю. Единственной чертой ее характера, которую можно было отметить сразу, и которая была так несвойственна детям, было ее поразительное спокойствие. И именно эта ее черта пленяла настолько, что люди готовы были подолгу говорить с ней или просто находиться рядом точно под гипнозом, хотя впоследствии, в сущности, так и не могли объяснить, что именно так привлекло их в этой девчушке.

Что же касается Шейлы, то она, несмотря на рождение двух детей, осталась все такой же тонкой и хрупкой, лицо ее почти совсем не изменилось, словно суровый дровосек, оставляющий морщины на лицах, не пожелал занести над ней свой суровый топор. Она любила показываться на людях едва ли не меньше, чем ее муж. Старательно избегая всех возложенных на жен членов совета обязанностей, она вежливо, но твердо отказывалась от любых попыток вовлечь ее в общественную жизнь, будь то организация благотворительной ярмарки с выпечкой, пасхального спектакля в воскресной школе или посещение кружка рукоделия по воскресеньям.

Так же как и дети, она никогда не спрашивала мужа о причинах, вынуждающих его дни напролет проводить за работой. За годы совместной жизни она ни разу не задала ему не единого вопроса касательно его увлечения. Она чувствовала, что ее муж все время что-то ищет, стремится постигнуть тайну, занимавшую большую часть его мыслей. Он искал это всегда, сколько она его помнила. Как безумный ученый, строящий вечный двигатель или алхимик, тратящий время на то, что бы превратить медь в золото, он проводил дни, вечера, а нередко и ночи в своем подвале, что-то чертя, рассматривая, подбирая и исследуя.

Шейла была единственной, кто видел его за работой. В те дни, когда он не выходил из подвала к обеду, она бесшумной тенью проскальзывала в его мастерскую, что бы оставить на столе кофе и пару сдобных булочек и немедленно уйти. Дон до того был увлечен, что иногда не замечал ее минутного присутствия. Его лицо было сосредоточенным, губы что-то негромко шептали, глаза горели в возбуждении, содержащим, правда, примесь досады.

Иногда она позволяла себе взглянуть поверх плеча мужа на его работу. Чаще всего ей удавалось застать его в тот момент, когда он занимался прорисовкой лица игрушки или приделывал шарнирные руки-ноги к туловищу. Однако иногда он лишь сосредоточенно и очень быстро что-то писал, точно только что сделав важнейшее открытие. Так торопится записать в свой блокнот поэт, которому пришла на ум удачная строчка или химик, после проведенного эксперимента.

Иногда же он наоборот читал вдумчиво и внимательно, поправляя свои очки в тяжелой оправе и делая пометки на полях писем с заказами.

Шейла так же видела, что даже когда он читает трогательные детские письма, на его лица не выражается ни толики умиления, лишь та же серьезная сосредоточенность, с которой он читал медицинский справочник. Прибираясь на его рабочем столе, она старалась быть невидимой, точно призрак, но иногда ей удавалось заглянуть в его записи. Циничный тон его пометок пробуждал в ней ужас. И однажды она поняла, что он так увлечено ищет. Он научился создавать идеальные формы лица, глаза, ресницы. Но ему нужно было больше – он хотел из дерева и ткани создать точную копию человеческой души. Шейла помнила, как двадцать лет назад, когда они только что поженились, он так же кропотливо исследовал различные справочники по медицине, стремясь придать своим игрушкам максимальное сходство с живыми людьми. Теперь он подобно Франкенштейну решил пойти еще дальше.

Нельзя сказать, что Шейлу это пугало. Она всегда уважал то, как ее муж был увлечен своей работой. Она никогда не говорила с ним об этом, но всегда понимала, видела, как он постоянно что-то ищет, пытается разгадать загадку, одному ему известную.

Она никогда не обижалась на него за то, что он уделяет ей немного времени. Иногда ей даже казалось, что он женился на ней ни потому что действительно полюбил, а лишь увидел в ней достойную союзницу, которая помогла бы осуществить его мечту. Однако позже Дон не раз доказывал ей свою любовь и преданность, и все ее дурные сомнения на этот счет были развеяны. Проведя с ним рядом двадцать лет, она не только до сих пор любила своего мужа, но и по-прежнему была влюблена в него ничуть не меньше, чем в день их свадьбы.

Однажды вечером Дон вышел из мастерской в необыкновенном возбуждении, что для него, человека весьма сдержанного и редко выказывающего любые проявления эмоций, было поистине необычно, и никак не смогло ускользнуть от внимания его супруги. Стараясь ничем не выказать своего любопытства, она, тем не менее, украдкой рассматривала мужа. Что-то в нем вдруг переменилось. Исчезло его обычное спокойствие и сосредоточенность, уступив место лихорадочному блеску в глазах и судорожному нетерпению. В тот вечер он вышел из мастерской к ужину чуть раньше обычного, что немало удивило Шейлу, ведь, как правило, Дон проводил за работой все свое время и старался выходить точно в семь. Однако сейчас он появился на пороге кухни без четверти, наспех схватил несколько булочек и снова исчез в своем подвале. Ночь он провел там же, так и не появившись ни к ужину, ни к завтраку следующего утра. Он поднялся только к полудню, когда солнце уже во всю светило на чистом прозрачном небе, что бы выпить крепкого кофе, так как ночь провел за работой. Шейла не стала его расспрашивать, однако как только он допил кофе, то сам рассказал ей о том, что произошло.

– Я наконец-то сделал ее, свою идеальную куклу. Наконец-то понял, как добиться нужного результата. Шейли, она похожа на тебя. Точь-в-точь как в тот вечер, когда я встретил тебя тогда в конце улицы у старого дуба. Я закончу ее через неделю, и это станет лучшим подарком нашей Китти к ее тринадцатому дню рождения. Может хоть этим я смогу немного удивить нашу маленькую снежную королеву.

Он поднял жену на руки, покружил немного и снова пропал в своей мастерской. Следующие несколько дней он не выходил оттуда ни к обеду, ни к ужину, ни даже на ночь. У Шейлы в душе нарастала тревога. Дурное предчувствие не давало ей покоя, в то время как Дон напротив был совершенно безмятежен.

Она приносила ему в мастерскую еду, но он всякий раз не давал ей спуститься вниз, встречая ее на лестнице и забирая поднос.

Он выглядел необычайно вдохновленным. Шейле казалось, что последний раз она помнит его совсем еще юным, в тот месяц, когда они только что поженились. Если бы она не знала наверняка, что последнюю неделю он провел в своем подвале в абсолютном одиночестве, она бы подумала, что ее муж всерьез увлекся другой женщиной. Ей вдруг стало неловко за то, что она испытывает такие подозрения, ведь ее супруг наконец-то за долгое время был абсолютно счастлив, получив ту последнюю необходимую составляющую, которую ему не могли дать ни дети, ни она сама. В последующие дни она старалась ничем не отвлечь и не побеспокоить своего мужа.

Она оставляла ему на столе обед, а сама занималась домашними делами или шла в сад к своим чудесным благоухающим розам. Розы были ее страстью. Ни такой серьезной, как куклы у Дона, но тем не менее, в ее саду имелось немало редких сортов. Идеально подстриженные кустики занимали две клумбы у дома, произрастая вдоль дорожки, ведущий от калитки до крыльца. Нежные чайные, трепетно-белые, дьявольски красные, осыпанные брильянтами росы, они манили к себе и источали прекрасный аромат, добавляя свою ноту во флакон утренней свежести.

Вернувшись, она обнаруживала на столе лишь пустые тарелки. За все долгие годы совместной жизни Дон и Шейла никогда не расставались на срок больший, чем пара дней, и теперь Шейла физически ощущала, как соскучилась по мужу. Ей не терпелось побыстрее его увидеть, а заодно и посмотреть – какие же перемены произошли с ним за эти несколько дней.

На следующее утро она затеяла его любимый пирог, в надежде, что аппетитный запах отвлечет Дона от работы. Но не успела она замесить тесто, как он появился на пороге кухни, слегка похудевший, немного помолодевший, со счастливой улыбкой на лице. Он объяснил, что, наконец-то, закончил работу и счастливый и довольный, закружил жену по кухне.

Вечер они провели вместе у камина, причем Дон постоянно ее целовал, точно они только что поженились.

Она попросила показать ей эту новую игрушку, но он лишь улыбнулся в ответ, сказав, что это сюрприз для их Китти-котенка, который он преподнесет ей завтра.

– Дон, а ты уверен, что она не выросла из игрушек, пусть даже из таких?

Может, лучше купим ей изумрудные серьги или подвеску?

– Как захочешь, дорогая! Завтра утром я покажу ей свой подарок, а уж потом отправимся на нашу центральную улицу, и вы вдвоем выберете все, что пожелаете. А когда вернемся, мы закатим грандиозную пирушку с мясным пирогом и фруктовым мороженым. Но все-таки жаль, что ты ее не увидишь до завтра. Она ну просто вылитая ты. Даже куклы мадам Тюссо, этой величайшей искусницы, музей которой я неоднократно посещал, не сравнятся с этой копией тебя. Вчера, когда я заканчивал все мелкие детали, мне даже показалось, что она немного улыбается.

Странное беспокойство вдруг кольнуло Шейлу. Она постаралась не придать этому никакого значения, но какой-то легкий противный холодок вдруг пробежался по ее спине. Однако она лишь отмахнулась, радуясь тому, какой сегодня выдался прекрасный вечер.

Завтрашний день обещал быть не менее приятным, но к тому же еще и несколько хлопотным, поэтому сегодня не мешало бы как следует выспаться.

Перед тем как лечь спать, она еще раз спустилась вниз проверить, заперта ли входная дверь и потушен ли огонь в камине. Когда она проходила мимо двери, ведущей в подвал, ее вдруг обдал легкий сквозняк. Ей показалось, что дверь приоткрыта, и за ней кто-то есть. Постояв несколько минут, вслушиваясь в тишину, она все же списала все это на усталость последних дней и разгулявшееся воображение. Тем не менее, ее посетила вдруг странная мысль: а что если ненадолго спуститься вниз и все-таки тайком взглянуть на то, что создал ее муж. Однако стоило ей об этом подумать, ее желудок точно скрутило, а голова слегка закружилась. Постояв еще с минуту у лестницы, она все же решила не спускаться в мастерскую, откуда дул такой прохладный ветер, дабы не разболеться к утру, и отправилась спать.

Китти проснулась от слепящего солнечного света, который все-таки пробивался в комнату, несмотря на плотно задернутые на ночь шторы. Она думала было еще немного поспать, но вдруг вспомнила, что у нее сегодня день рождения. Эта мысль тут же заставила ее окончательно проснуться и сделаться серьезной.

Она не очень-то любила дни рождения. Ей совершенно не нравилась вся эта праздничная суета вокруг нее. Кроме того, она довольно искренне не понимала, зачем собственно отмечают эти дни рождения. Как-то, когда она была совсем еще маленькой, у ее лучшего друга Тедди умерла собака. Это был самый добрый, милый и славный пес из всех, каких она только видела. Он всегда сопровождал их по дороге в школу, на речку или на каток. Ей было до слез жаль беднягу. Когда она спросила родителей Тедди, отчего он умер, то получила ответ, что псу было уже много лет, и что он умер от старости.

Китти никогда раньше не видела смерти, но после этого случая в ней поселился страх. Конечно, ее считали очень спокойным ребенком. Она никогда не боялась темноты, одиночества, злых духов и ночных кошмаров. Родителям не приходилось подолгу укладывать ее спать или оставлять в комнате на ночь горящую лампу. Но все же в глубине души где-то в совсем юном возрасте в нее закрался страх перед смертью, которая неизменно подкрадывалась с каждым годом все ближе и ближе. Почему то она вдруг именно сегодня представила себе смерть довольно отчетливо, все до мельчайших подробностей: цвет, запах, ощущение. Смерть перестала быть для нее пугающей неизвестностью, темной и холодной. Теперь она вдруг увидела ее уродливое черное лицо, впалые глазницы и ледяную улыбку.

Подобные мрачные мысли были весьма некстати этим прекрасным солнечным утром. К тому же Китти никак не могла понять, как и откуда они вдруг закрались ей в голову, поэтому постаралась как можно быстрее их отогнать. Она встала, умылась, заплела себе две аккуратные тугие косички, выбрала красивое зеленое платье, которое ей сшили еще полгода назад, и спустилась вниз по широкой массивной лестнице.

В гостиной, где часто царил легкий полумрак, сегодня все шторы были подняты, и яркий солнечный свет заливал комнату. В воздухе витали утренние ароматы только что сваренного кофе и свежих сливок, к которым примешивался доносящийся с улицы запах свежести.

Дон и Шейла как обычно в это время сидели за столом, правда, одеты были чуть более нарядно, чем в другие дни. Шейла надела нежно-лиловое платье с изящным кружевным воротничком и собрала волосы, что делала нечасто, а Дон сменил свою рабочую одежду, в которой трудился в мастерской, на отлично сидящий выходной костюм. Китти сразу бросилось в глаза, что в это утро он выглядел необыкновенно счастливым и возбужденным. Его лицо удивительно изменилось. Оно как будто помолодел за эту ночь.

Шейла же казалась слегка растерянной, но, впрочем, тоже улыбалась.

Китти вошла в гостиную почти бесшумно, заняла свое обычное место за столом и налила себе кофе, точно это утро ничем не отличалось от других.

Родители тотчас встали со своих мест. Шейла чмокнула дочь в макушку, а Дон обнял за плечи.

– С днем рождения, принцесса!

– Я приготовил тебе подарок, милая! Он ждет тебя в подвале. Мне прямо не терпится, что б ты его увидела. Ну а потом мы отправимся по магазинам и купим тебе все, что ты пожелаешь. А уж вечером отметим твой тринадцатый день рождения как полагается. Пригласим твоего дружка Тедди и устроим настоящий пир. Ты не поверишь, как я сегодня счастлив. Твой день рождения принес мне настоящую удачу. Я наконец-то смог воплотить свою мечту. Я сделал точную копию твоей матери в молодости. Тебе же интересно узнать, какой она была?

Китти вежливо улыбнулась. Ей нравились игрушки, которые делал ее отец, но она так к ним привыкла, что они давно перестали ее удивлять.

– Идемте скорее в подвал, я просто обязан вам это сейчас показать.

Оставив недопитый кофе на столе, Китти вместе с матерью отправилась вслед за Доном.

Он шел спереди, а они медленно и торжественно шествовали за ним, вдруг заразившись его энтузиазмом, предвкушая и в самом деле увидеть что-то необычное и по-настоящему красивое. Спустившись по лестнице, они оказались в мастерской. Дон направился к самому дальнему углу, куда почти не попадал дневной свет, и им ничего не оставалось, как последовать за ним.

– Итак, дорогие мои, я наконец-то готов вам показать то, ради чего трудился всю жизнь, то, ради чего так отвратительно мало уделял времени вам и то, что теперь стало венцом всех моих творений.

Он сдернул темную занавеску, которая, подобно ширме, скрывала этот угол от остального подвала и взглядам матери и дочери предстала фигурка юной хрупкой девушки, ростом и сложением и правда походящая на Шейлу.

Лицо ее было скрыто темно-лиловой накидкой, из-под которой выбивалась пара светло-каштановых прядей.

Всегда спокойной Китти вдруг завладело такое нетерпение, что она в доли секунды оказалась рядом с новой игрушкой и почти одновременно с отцом сорвала с нее капюшон.

В ту же секунду подвал огласил истошный крик. Так кричат те, кто и вправду увидел нечто чудовищное, те, столкнувшись лицом к лицу со своим самым большим страхом.

– Дон, немедленно выкини эту гадость из дома!

Сквозь свой собственный крик Китти слышала, как ее мать кричит на отца впервые за все совместно прожитые годы, и от этого ей становилось еще страшнее.

Под капюшоном оказалась хорошенькая головка куклы в обрамлении чудных каштановых локонов. Но вот лица у нее не было. Вместо него была огромная черная дыра, бездна, раскинувшаяся точно врата ада и готовая утащить с собой любого, кто осмелится подойти ближе. От нее веяло таким леденящим холодом, что казалось, можно было замерзнуть. Чем больше Китти смотрела в это пустое черное лицо, тем больше в ней откуда-то из самого живота поднимался неконтролируемый животных страх. Именно так она и представляла себе смерть и именно здесь и сейчас столкнулась к ней лицом к лицу.

Глава 3

Молодой человек в изящном и сшитом по последней моде сером с отливом костюме вышел из поезда и на минуту остановился, поставив чемодан не перрон. Обстоятельства, вынудившие его так поспешно приехать из Лондона, были ему до конца не ясны. К тому же письмо, заставшее беднягу врасплох и мало что проясняющее, пришло совсем некстати. Как раз, когда дело с Белз уже шло к помолвке. Еще только вчера вечером он стоял с ней на балконе в ее доме, держал ее хорошенькую ручку в своей руке, любовался ее туго накрученными локонами и, наконец, сделал ей предложение. Ее пухленькие губки чуть дрогнули, и конечно же, она сказала «да». Родителям было решено объявить о помолвке следующим же вечером. Домой юноша только лишь не летел, переполняемый счастьем и восторгом. Он получил все, что желал: хорошее место в банке, повышение по службе, а теперь еще и это-любовь Беллы. Когда он год назад впервые увидел ее, удивительно хорошенькую, миниатюрную дочь владельца банка, в котором работал, то не мог и подумать, что такое счастье ему улыбнется. Даже если бы она ответила взаимностью, ее отец все равно бы вряд ли дал согласие на брак своей дочери со служащим. Но он не терял надежды. Весь год он посвятил только работе, и это принесло свои плоды. Отец Белз его заметил и явно выделил из общей толпы молодых служащих. Прошло всего лишь полгода, а его уже приглашали к себе на званые обеды весьма влиятельные люди. Он приложил все усилия, работал день и ночь, и счастье ему улыбнулось. Совсем недавно он помог отцу Белз, мистеру Балкону провернуть неплохую сделку, после чего был вызван к нему в кабинет: «Клянусь, юноша, вы далеко пойдете!». И поздравив его, он сообщил о повышении. И вот теперь у него появилась надежда, что свадьба все же состоится. За последнее время он так часто бывал у них дома, что ее отец уже должен был все понять, и если он до сих пор его не выгнал, значит, это можно было рассматривать как добрый знак.

И вот все решилось – Изабелла сказала ему «да». Прекрасная, милая, юная, хрупкая Белла согласилась выйти за него. Он не знал в точности, насколько и почему полюбил ее, но ему льстил тот факт, что он женится на дочери известного лондонского банкира. Он женился не ради денег или положения в обществе, нет. Тем более, что благодаря отцу у него было достаточно средств, а их родословной многие могли бы позавидовать, однако юноша предпочел пока не распространяться о своем происхождении, потому как хотел получить все своим трудом. Но, тем не менее, он понимал, что именно благодаря его чувствам к Белле он столького добился. И он был благодарен ей за это. Она все это время была его целью, его ангелом-хранителем, указывающим путь и направляющим. Она была как символ счастья, благополучия. И в этом было много больше, чем просто любовь, ведь любовь, скрепленная финансовыми расчетами, иногда оказывается значительно крепче и долговечней пылких романтических чувств, не подкрепленным ничем, кроме клятв и обещаний.

И вот вчера когда вошел домой, счастливый и окрыленный, то слуга передал ему письмо, пришедшее днем. Увидев адрес, юноша испытал почему-то неприятное волнение, и легкий холодок прошелся по телу. Обычно он всегда был рад письмам, приходящим из дому, но матушка писала ему раз в две недели, а последнее письмо он получил пару дней назад. Немного нервно выкрыв конверт, он прочел следующее:

«Том (а вы наверное уже догадались, что молодой человек, о котором идет речь, никто иной как сын Дона и Шелли), с твоим отцом происходит нечто странное. Мы с Кити опасаемся за его душевное здоровье. Он целыми днями не выходит из своей мастерской. Он создал нечто какое, что полностью подчинило его себе, и практически перестал с нами разговаривать. В его подвале поселился сам дьявол. Мы не можем больше оставаться в одном доме с этим созданием и немедля переезжаем в пансионат отца Питера. Милый Том, прошу тебя приехать, как только сможешь. Мама».

Том перечитывал письмо не один раз, не в силах ничего понять.

И вот сегодня, вместо того, что бы объявить родителям Беллз об их скорой помолвке, он, отправив невесте короткую, полную нежности записочку, в которой известил ее о непредвиденныхобстоятельствах, отбыл домой первым же утренним поездом. Нельзя сказать, что Том был плохим сыном, но за время пребывания в Лондоне он несколько отвык от своей семьи и был сильно раздосадован, что его помолвка так некстати отложилась. Он посчитал это дурным знаком, к тому же абсолютно недопустимо было заставлять Беллу ждать. Но все-таки сыновий долг обязал его приехать. Том надеялся, что ничего страшного не произошло и что, скорее всего, у матери просто разыгралось воображение. Более того, он был почти уверен, что конфликт уже исчерпан и что все семейство встретит его с радостью. И он заодно сообщит о предстоящей помолвке.

Поэтому он с вокзала решил сразу ехать домой, минуя дом пастора.

Том остановил экипаж за несколько улиц до своего дома и решил немного пройтись пешком по улицам, где прошло его детство. Последний раз он приезжал на Рождество, и с тех пор тут мало что изменилось. Аккуратные маленькие приветливые домишки с небольшими заборчиками и заботливо выращенными клумбами окружали его с двух сторон. В конце улицы он заметил небольшой магазинчик, которого не смог припомнить до этого. Название «Лунный свет» показалось ему интересным, и он решил заглянуть внутрь. Приветливый колокольчик над дверью нежным переливом возвестил о его приходе и продавец, пожилой мужчина в вязаном жилете, поправив тяжелые очки в роговой оправе, пристально уставился на Тома. Магазинчик оказался ювелирной лавкой. Небольшая комната со стенами, отделанными синим бархатом, витрина напротив входа, синий в мелкую полоску диванчик в углу, круглое зеркало в оправе «под серебро». Владелец, очевидно, намеревался создать интерьер чарующий и загадочный, что, однако, не вполне ему удалось. Но вместе с тем магазинчик был довольно мил и уютен. Подойдя ближе, Том стал рассматривать содержимое витрины. Изящные серебряные украшения с рубинами, сапфирами, топазами произвели на него впечатление.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.