Чайный домик
Стихи
Николай Почтовалов

© Николай Почтовалов, 2017

ISBN 978-5-4483-6580-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПОЖЕЛАЙ СЕБЕ УДАЧИ

Мы забыли

Мы ночами устали жить с тобой одиноко
под пустыми глазами занавешенных окон…

Мы забыли, что небо нам звездой улыбнётся,
мы забыли, что всё же нам с тобою поётся…

Мы забыли, что кто-то ждёт и нас в этой жизни,
мы забыли, что утро новым солнышком брызнет…

Мы забыли, что где-то бьётся сердце другое,
мы забыли, что это наши силы удвоит…

Мы не можем поверить этой ночью до света,
что не спится кому-то, как и нам, только где-то…

Мы забыли проститься, но… прощаться не надо,
просто ночью мы часто одиночеству рады…

В чистом поле

В чистом поле воет ветер,
продувая грудь насквозь…
Надоело всё на свете,
будто вовсе не жилось,
не страдалось, не любилось,
не хотелось, не моглось…
Ах, зачем, – скажи на милость, —
мне под сердцем эта злость?
Но струится вдаль дорога
в дымке утренней зари —
до родимого порога,
где свеча в окне горит.
Там тепло родного дома
сердце сможет отогреть,
там до боли всё знакомо,
там найти не сможет смерть…
В чистом поле воет ветер,
но… не выстынет душа.

Дай нам Бог надежду встретить, —
только б с ней не оплошать!

Вечер на память

Прощальный ужин на столе,
и мы с тобой сидим угрюмо:
есть время – до утра подумать,
чтобы – потом не сожалеть.
Бокалы с приторным вином
дрожат от соприкосновенья,
а тень моя с твоею тенью
как будто снова за одно…

Как громко тикают часы!
И за окошком кто-то бродит…
Хоть нам и кажется, что – вроде
все наши помыслы чисты…
что мы уходим без помех,
прощая все грехи друг другу…,
не зная, что… идём по кругу,
и грех – рождает… новый грех.

Бессонница

Мне бы в этой круговерти обрести покой.
Мне бы в жизни, да и в смерти – не болеть тоской.
Мне б на краешке Земли обустроиться, —
чтоб жена могла чуть-чуть успокоиться.
Мне бы солнышка в семье, – ну, хоть за тучами.
Мне б такие видеть сны – да, чтоб не мучили.
Мне б на краешке Земли обустроиться, —
чтоб жена могла чуть-чуть успокоиться.
Там, на краешке Земли, – не валяются в пыли
честь и верность, как на паперти копеечка.
Там – покой и тишина. Там бы – верила жена,
что наладится и в жизни помаленечку.

Мне бы сыновей своих – да, не в солдатики, —
пусть бы лучше послужили математике.
Мне б на краешке Земли обустроиться,
чтоб жена могла чуть-чуть успокоиться.
Мне бы жить в ладу со всеми, чтоб не каяться.
Мне б дышать весенним ветром и не маяться.
Мне б на краешке Земли обустроиться,
чтоб жена могла чуть-чуть успокоиться.

Но летят деньки-денёчки неразборчиво,
и судьба моя – подружка – не сговорчива…
Мне на краешке Земли – не пристроиться,
и жене моей вовек – не успокоиться.
Ну, хоть бы – горсточку земли,
где не валяются в пыли
честь и верность, как на паперти копеечка.
Я бы в душу к вам не лез, —
был бы видимый прогресс,
и наладилось бы в жизни – помаленечку.

Бомж-песня

Мне, бездомному, не сладко
жить на этом белом свете:
сам себе кажусь загадкой,
будто чёрт меня пометил.
Ветер всё в лицо да в душу,
дождь за шиворот без меры…
ночью, будто кто-то душит, —
видно, – я уже не первый…

Мне бы чистыми руками
по щеке тебя погладить;
мне б со свежими носками
жизнь семейную наладить…
мне бы спать в своей кровати
в тёплой комнате у стенки,
и всегда, – пускай некстати, —
твои чувствовать коленки…

Мне бы многого хотелось
в этой жизни безутешной:
чтоб душе пилось и пелось, —
без усилий и неспешно;
чтобы звёздочка в окошко,
чтобы дети и внучата,
чтоб удачи хоть немножко,
да, бутылочки початой…

Я бы жил на всю катушку,
а сегодня – в жизни тесно…
На глоток осталось в кружке…
Вот и… кончилася… песня….

Пароходик

Пароходик, пароходик
уплывает, уплывает…
только кажется, что – вроде —
где-то музыка играет,
ведь на палубе – оркестрик,
и смычку, и скрипке тесно…
Улыбается маэстро, —
уж ему-то всё известно…

Это – странный пароходик, —
может, – нет его на свете…
солнце всходит и заходит,
и поёт счастливый ветер,
ведь на палубе – оркестрик,
и смычку, и скрипке тесно…
Улыбается маэстро, —
Уж ему-то всё известно…

Проплывает пароходик
по волнам моих желаний…
жизнь приходит и уходит
среди встреч и расставаний, —
а на палубе – оркестрик,
и смычку, и скрипке тесно…
Улыбается маэстро, —
уж ему-то всё известно…

Пароходик, пароходик
уплывает, уплывает…
только кажется, что – вроде —
где-то музыка играет,
ведь на палубе – оркестрик,
и смычку, и скрипке тесно…
Улыбается маэстро, —
Уж ему-то всё известно…

Волюшка-воля

Загрустил казак по воле:
не блестят глаза в ночи, —
видно, выжженное поле
за околицей молчит…
В тишине станицы сонной
тяжелеет голова…
В небе звёздном и бездонном
затеряются слова:
воля-волюшка…
чисто полюшко,
позови к себе, успокой.
В радость и в беду
я к тебе приду,
если не уйду на покой.

Горе с болью вперемешку:
у беды своё лицо.
Под орлом российским решка:
не успело письмецо.
Мать-земля ответит стоном, —
только пуля и права.
В небе звёздном и бездонном
затеряются слова:
воля-волюшка…
чисто полюшко,
позови к себе, успокой.
В радость и в беду
Я к тебе приду,
Если не уйду на покой.

Казаку до слёз обидно:
шашка в ножнах на ковре, —
не нужна России, видно:
рак не свистнул на горе.
Спи, казак, за тихим Доном.
Русь пока ещё жива.
В небе звёздном и бездонном
затеряются слова:
воля-волюшка…
чисто полюшко,
позови к себе, успокой.
В радость и в беду
я к тебе приду,
если не уйду на покой.

Времена года

Когда в окно заглянет лето,
заполнив комнату теплом, —
весна потребует ответа:
откуда лето принесло?
А мы ответим откровенно:
не знаем, но – сомнений нет,
что лето просто неизменно
приходит много, много лет…

Когда осенними дождями
зальёт сентябрь весь белый свет,
а лето песенку затянет:
откуда вдруг осенний след?
А мы ответим откровенно:
не знаем, но – сомнений нет,
что осень просто неизменно
приходит много, много лет…

Когда за окнами завьюжит, —
от осени вопросов жди:
где листья жёлтые и лужи,
и где осенние дожди?..
А мы ответим откровенно:
не знаем, но – сомнений нет,
зима ведь тоже неизменно
приходит много, много лет…

Когда с весеннею капелью
зимы вопросы прилетят:
откуда эти март с апрелем?..
нам ночи длинные простят,
что мы ответим откровенно:
не знаем, но – сомнений нет,
весна ведь тоже неизменно
приходит много, много лет…

Годы

Смолчит испуганная осень
и вмёрзнет в зиму без труда,
свои одежды в поле сбросив,
оставив капельки стыда…
И я войду с осенней грустью
в замёрзший сад моих надежд.
Назад, конечно, не вернусь я,
устав от окриков невежд.

На тройке – весело и споро —
промчусь по снежной колее
и, потеряв на льду опору, —
очнусь в весенней полынье…
Сожгу в костре охапку листьев,
согреюсь, и – за солнцем вслед —
с букетом неуёмных мыслей
пойду встречать с тобой рассвет.

А днём – негаданно, нежданно:
нальётся вишня – вся в соку…
и лето, – как всегда желанно, —
изгонит из души тоску.
Открою окна, – жарко в доме…
а за окном – дожди висят.
И осень в мутном небе тонет —
Уже полсотни лет подряд.

Душа

Такая беспокойная душа,
что даже кажется кому-то странной…
Ей хочется творить, а не лежать
в объятьях старого протёртого дивана!

Ей хочется парить судьбе назло
над этим вечно захламлённым бытом!
Ей хочется дарить своё тепло,
и быть хоть кем-то в жизни не забытой!

Не запираться в душной тишине,
не прятаться под тёплым одеялом,
не восторгаться множеством монет,
не унывать, когда их слишком мало,

Ходить всегда по лезвию ножа,
безумствовать, советы отвергая,
куда-то вечно радостно бежать,
судьбой своей безжалостно играя!

И слышать вслед: безумно хороша!
И растворяться в розовом тумане…
Такая странная, но вольная душа,
Такую, и захочешь, – не обманешь!!!

Знакомая песня (песня чиновника)

Мы всё решаем порою ночной
за молчаливой, высокой стеной.
И не завидуйте нашим богам,
нашим большим волосатым рукам…
И не мечтайте, чтоб так же, как мы,
в лето уметь убежать от зимы…
Злитесь напрасно, друзья, – ерунда:
ваша беда – небольшая беда…

По пустякам поднимаете шум,
головы ваши распухли от дум;
тысячи дел перед вами встают, —
мы их решаем за пару минут!
Мы так мудры и собой хороши!
Мы – отражение вашей души!
Злитесь напрасно, друзья, – ерунда:
ваша беда – небольшая беда…

Если ж мелькнут у кого-то слова,
что загнивает у нас голова, —
мы всё услышим и – даже в ночи́ —
всё обмозгуем и – не промолчим.

Так что не пробуй, не пробуй опять
Где-то прилюдно об этом сказать…
Только не злитесь, друзья, – ерунда:
ваша беда – небольшая беда…
Светит не вам, но – большая звезда!

Мы всё решаем порою ночной
за молчаливой, высокой стеной.
И не завидуйте нашим богам,
нашим большим волосатым рукам…
нашим большим волосатым рукам…

Карельские страдания

Где-то за туманами веселится лето,
а у нас за окнами хмурится июнь…
Если хочешь в лето ты достать билеты, —
перед сном через плечо за удачу сплюнь…

Где-то за туманами не желтеет осень,
а у нас за окнами в сентябре дожди…
Если хочешь осенью не промокнуть вовсе, —
лучше на диванчике дома пережди…

Где-то за туманами и зима не злая,
а у нас за окнами стужа и снега…
Если хочешь, чтобы снег в мае хоть растаял, —
надо, чтобы вдруг заныла левая нога…

Где-то за туманами и весной, как летом,
а у нас за окнами хмуро и темно…
Если же не хочешь знать ты про всё про это, —
никогда и ни за что не смотри в окно…

Где-то за туманами всё благополучно,
а у нас за окнами нет календаря…
Но зато в Карелии – не бывает скучно, —
значит, наши годики не проходят зря…

Кирзачи-кирзачики

По тропинке узенькой
мы идём с тобой.
У мальчишки усики
так и рвутся в бой…
Кирзачи – кирзачики…
Мы с тобой не мальчики, —
мы с тобой солдатики —
со своей судьбой.

От огня не плавимся, —
смертушкой пьяны…
Может, и состаримся —
до конца войны…
Кирзачи – кирзачики…
Мы с тобой не мальчики, —
мы с тобой солдатики —
нет на нас вины.

С кровью перемешана
дружба под огнём.
Мы с тобою грешные, —
но пока живём…
Кирзачи – кирзачики,
Мы с тобой не мальчики, —
мы с тобой солдатики:
нам нельзя живьём.

По весне отслужится, —
погоди чуток…
По закону мужества, —
я – с тобой, браток…
Кирзачи – кирзачики…
Мы с тобой не мальчики, —
мы с тобой солдатики:
знать, не вышел срок…

По тропинке узенькой
нам идти с тобой.
У мальчишки усики
Так и рвутся в бой…
Кирзачи – кирзачики…
Мы с тобой не мальчики, —
мы с тобой солдатики —
связаны судьбой.

Леди

Ах, эта прекрасная леди! —
Роскошные ручки да ножки!
Ах, эта прекрасная леди! —
Отдайте, я съем всю до крошки…
Ах, эта прекрасная леди! —
Ведь даже причёска игрива…
Ах, эта прекрасная леди!
Ну… как жигулёвское пиво…

Ах, эта прекрасная леди! —
Бела и румяна, – всё в меру…
Ах, эта прекрасная леди! —
Какие тут выдержат нервы?
Ах, эта прекрасная леди! —
С лениво-усталой улыбкой.
Ах, эта прекрасная леди! —
Как… к пиву солёная рыбка…

Ах, эта прекрасная леди! —
Маняще, кричаще, зовуще…
Ах, эта прекрасная леди! —
Не дебри, а – райские кущи.
Ах, эта прекрасная леди! —
На фоне любви к мерседесу.
Ах, эта прекрасная леди! —
На… стыке запойного стресса…

Ах, эта прекрасная леди! —
Не спрятаться, как и не скрыться.
Ах, эта прекрасная леди! —
Напиться и… к чёрту забыться…

Любить всегда

Прощальный стон своей судьбы
не замечаю и не слышу.
Я не устал и не забыл,
хоть колокольчик – тише, тише…
Случайный звук, случайный шаг,
случайный миг… вся жизнь случайна.
Случайный друг, случайный враг,
случайны встречи и прощанья…

Я в этой круговерти рвусь
на части от своих изъянов…
Во мне издёрганная Русь
бормочет про усталость пьяно.
А мне и грустно, и смешно:
не заблудись в лесу осеннем…
Любить на свете суждено —
и в первый день, и в день последний…

А на море

Беломорские качели:
то приливы, то отливы…
В нашей северной купели
волны больно говорливы…

Ветер северо-восточный —
и в лицо, и в бок, и в спину…
но всегда ходили кочи
в островную паутину.

За волной волна всё круче,
и взметает песню ветер,
и несут по небу тучи
всё, что помнится на свете…

От Поморья до Онего —
колокольный звон веками,
пробиваясь из-под снега, —
улетал над Соловками…

Мой город

У города своё лицо:
плывут над озером туманы,
леса на городе кольцом
свои зализывают раны;
звонят по ним колокола,
молитвы тонут в поднебесье, —
а город вертится в делах,
как на пластинке – чья-то песня.
Ворчит во сне пенсионер
и матерится работяга…
натянут до предела нерв
под бело-сине-красным флагом!
За горизонтом тишина,
а в городе не спится людям:
болит хронически спина, —
так этот путь по жизни труден.
Скрипят от старости дома,
по улицам гуляют ветры;
крадётся с севера зима,
вползая в город незаметно.
Линяют краски и цвета,
и дни становятся короче.
Мой город от жары устал
и жаждет зимней длинной ночи.
Он стар и молод, враг и друг,
моя судьба, моё проклятье, —
но не пустой для сердца звук:
Мы с ним не кровные, но – братья.
И мне близка его печаль.
Я с ним всегда по жизни вместе,
Моя душа – с его плеча,
с его креста – я только крестик…

Эх, беломорочка¹

Вислоухий ветер в Белом море свищет,
и удачу ищут спьяну рыбаки…
но твоя удача – как в кармане сдача…
а моя задача – править на буйки…
Эх, беломорочка!
Волна и лодочка…
А где ж селёдочка? —
Не повезло…
Грустить заставила,
во льдах растаяла,
нарушив правила —
себе ж назло…

Даже дяде Коле в день его рожденья, —
что за наважденье, – тоже не везёт…
Но… к утру на печке – радуют сердечко
рыбные колечки… И жена поёт:
Эх, беломорочка!
Волна и лодочка…
А где ж селёдочка? —
Не повезло…
Грустить заставила,
во льдах растаяла,
нарушив правила, —
себе ж назло…

По лыжне – на север, а в ушах вопросом:
ведь оставит с носом беломорский лёд???
Что бы там ни вышло, а судьба – не дышло:
на ветру не слышно, – может, – пронесёт…
Эх, беломорочка!
Волна и лодочка…
А где ж селёдочка? —
Не повезло…
Грустить заставила,
во льдах растаяла,
нарушив правила, —
себе ж назло…

«Ностальжи»

О чём-то плачется порою:
глаза набухнут по-мужски…
Душа, наверное, не строит,
и сердце ноет от тоски.
А ночью голос чей-то звонкий
вдруг позовёт… Хоть и темно, —
сидят на лавочке девчонки,
уже забытые давно.
Весна гитарным перебором
звенит в ушах. Желток луны
висит над стареньким забором,
мальчишки от весны пьяны:
сирень ломают у соседа,
чтоб обменять на поцелуй;
владельцы двух велосипедов
любимым доверяют руль…
Лицо пылает от желаний:
не остывает голова…
Судьба потом, тайком обманет,
свои используя права…
Я просыпаюсь. Чьи-то тени
бесследно тают на стене…
И локон с запахом сирени
щекочет нежно руку мне.

Это было, было…

Было… Забыл я… И только метель за окном…
Было… Забыл я… И ты мне твердишь не о том…
Что же осталось? – Остались короткие дни…
Только в ночи на Земле мы с метелью одни…

Было… Забыл я… У памяти жизнь коротка…
Было… Забыл я… Как будто пустил с молотка…
Что же осталось? – Ветрами напетая быль…
Только и вижу – слоями осевшую пыль…

Было… Забыл я… Наверное, вдаль унесло…
Было… Забыл я… Как будто кому-то назло…
Что же осталось? – Осталась вселенская грусть:
всё оттого, что назад никогда не вернусь…

Было… Забыл я… Всё снегом опять замело…
Было… Забыл я… Темно, хоть и было светло…
Что же осталось? – Надежда стоит у ворот:
может хоть что-то она мне на память вернёт…

Было… Забыл я… И только метель за окном…
Было… Забыл я… И ты мне твердишь не о том…
Что же осталось? – Остались короткие дни…
Только в ночи на Земле мы с тобою одни…

Ночь на двоих

Мы этой ночью будем жить,
не отвлекаясь на сомненья.
И будет за окном кружить
неуловимое везенье…

И затеряются в ночи
вопросы наши без ответов.
Но – есть огарочек свечи,
и далеко нам до рассвета…

И не забудутся слова,
в глазах твоих в ночи растаяв, —
ты, как всегда, во всём права,
ведь мы от ночи не устали…

Гоню я солнца лучик прочь,
но время неизбежно тает:
и на исходе эта ночь,
а, что потом, – никто не знает…

Осень

Заметелило листвой жёлтой…
Нахлебался я тоски вдосталь…
Не забуду, – не смогу просто:
лет запутанных своих до ста…

Улетели зимовать птицы…
Потускнели у друзей лица…
И жена на всё вокруг злится:
хорошо не за окном, в Ницце…

А у нас уже – ледком лужи…
Затяни свой поясок туже…
Никому ты… А себе – нужен
среди этой на Земле стужи.

Заметелило листвой жёлтой…
Нахлебался я тоски вдосталь…
Не забуду, – не смогу просто:
лет запутанных своих до ста…

Пожелай себе удачи

Костёр погас… и потянуло холодком.
Уже гитара от росы тихонько плачет…
На сон грядущий пожелай себе удачи,
ведь ты с удачей всё ещё знаком.
Дежурит верный у палатки дождь:
я знаю – никуда ты не уйдёшь.
Пока душа капризно не ворчит, —
держи под ковриком ключи.

Звенит ручей – не оборвавшейся струной.
Летит звезда, но – не последнее желанье.
И растворяются в предутреннем тумане
верхушки сосен, уносимые луной.
Дежурит верный у палатки дождь:
Я знаю – никуда ты не уйдёшь.
Пока душа капризно не ворчит, —
держи под ковриком ключи.

Спина к спине, – теплей, конечно же, – вдвоём.
И засыпают не растраченные души.
Их сон ни ветру, ни рассвету не нарушить.
А мы тихонько колыбельную споем.
Дежурит верный у палатки дождь:
Я знаю – никуда ты не уйдёшь.
Пока душа капризно не ворчит, —
держи под ковриком ключи.

Рынок

Жаркий день в мороз трескучий:
руки стынут – ум в поту.
Есть ли в мире, где – покруче,
чем на рыночном посту?
На губах синеет вера,
хоть карман дырявый пуст.
Эх, ты, жизнь, какая ж стерва:
мало денег – много чувств.
Там, в тепле, колдуют чинно:
брать, не брать, отдать, не дать…
а на рынке гнутся спины —
это – наша благодать.
Я и сотне рад безмерно:
получил, – уйду в запой.
Кто-то есть и будет первый.
Я – не первый. Я – второй.
Матерюсь. А кто поможет?
Есть надежда, – нет пути.
Знать, опять не вышел рожей.
Наши рожи не в чести́.
Жизнь давно уже не в жилу,
и давно себя не жаль…
Если уж не вышел рылом, —
хоть других не обижай!

Пусть в сентябре

Стылый сентябрь подарил нам опять бабье лето:
женскому полу всегда не хватало тепла…
но ежегодно сентябрь, вспоминая об этом,
лето сжигает всегда неизменно дотла…

Что-то не то и не так происходит на свете:
осень с причудами, но, как хозяйка, – права…
только забудешь о так приглянувшемся лете, —
снова кружи́тся от летней жары голова…

Солнце уставшим костром на ветру догорает,
бабьим теплом от души наполняя дома…
кажется: близко, так близко до самого рая…
но… это осень, а скоро наступит зима…

Где-то дожди затаились, устав от безделья…
только не надо с приходом их к нам торопить:
пусть в сентябре будет лето на этой неделе, —
дайте последний глоточек от лета испить…

ПЬЕСА ДЛЯ ИСПОРЧЕННОГО ИНСТРУМЕНТА

Почти правда

Мутило… и продавленный диван
впивался зло пружиной в ягодицу…
Хотелось, братцы, даже удавиться,
но… за окном вдруг затянул баян.
Он не играл, он – плакал… Под вальсок
дворовый пёс кивал хвостом кому-то…
Был час – как будто бы промежду суток —
затягивай потуже поясок…
Мечтал Иваныч, сплёвывая зло,
а тётка Марья, в стареньких калошах,
свистела: день-то – чудо, прехороший,
ишь, как с погодой нынче повезло!

Висел июль в прокуренном окне,
и было лень задёрнуть занавеску…
Её задёрнула услужливо невестка,
сказав: «Хотите? – Возражений нет».

Мелькнула мысль: ну, старина, пора:
конец и есть, наверное, начало!
И, оттолкнувшись молча от причала,
я зазвучал… на кончике пера.

Душа и осень

Осень, снег… и никому нет дела,
что душа, отдельная от тела,
то взлетает, то опять садится,
будто кем-то раненая птица…

С телом жить она сейчас не может:
пробежит мороз по тонкой коже —
и она от тела отлетает…
Дай ей Бог снежинкой не растаять…

Жизнь – колесо

Нет, не хочу, не могу, не желаю, не стану
ветру о чём-то нашёптывать я у костра…
Было бы, знаю, конечно, немножечко странным,
если бы это признанье случилось вчера…

Может быть, это – меня закружили метели?
Может быть, это – в душе проливные дожди?
Может быть, это – те листья, что прошелестели
и улетели, оставив меня позади?

А в облаках ослепительно белые птицы
машут крыла́ми беззвучно, как в старом кино…
Жизнь – колесо… Мы с тобой —
поржавевшие спицы…
Было, всё было, но очень, уж очень давно…

Было, всё было: костёр догорал на рассвете,
чмокала каша, чаёк закипал в котелке,
песнями душу в тумане расплёскивал ветер…
Было, всё было – как замок на жёлтом песке…

«Плачет кто-то за окошком …»

Плачет кто-то за окошком —
я не плачу, я – смеюсь:
мысли катятся горошком
прямо на пол… Ну, и пусть…
Собирать я их не стану:
собирал ещё вчера…
Как же всё на свете странно:
чаще, всё-таки – с утра…

За день до смерти…

За день до смерти буду жить,
не отвлекаясь на сомненья,
и будет за окном кружить
неуловимое везенье;
и снег растает на губах,
отдав своё мгновенье влаги,
и запульсируют в стихах
на сереньком клочке бумаги
мне непонятные слова:
о смысле жизни в этом мире,
о том, что жизнь всегда права,
о том, что только Бог помирит,
о том, что смертью не помочь
и жизнь, увы, не помогает…
Уже осталась – только ночь…
А, что потом, – никто не знает…

Хочу огня

Костры весенние отчаянно дымят…
С огнём весной всегда – из рук вон плохо…
А нам с тобой – тереть глаза да охать:
ну, отчего же листья вспыхнуть не хотят?

Они хотят, но… у желанья есть предел,
как и в стихах: как ты себя не мучай,
когда расплавишь лёд под листьев кучей,
погаснет пламя… Ты ж не этого хотел?

Слушай

Слушай: может быть, услышишь…
Не услышишь, – не поймёшь.
Кто-то, может, рядом дышит, —
ты не слышишь: правда – ложь…
В облаках плывёт куда-то
зарифмованная боль…
Роль глухого воровата,
ты глухого не неволь:
он такой, каким когда-то
уродился. Жизнь глупа —
у него ума палата,
но душа, увы, слепа:
наугад бредёт по свету
и на ощупь ищет смысл…
Смысла в смысле смысла нету,
смысл – когда в раздумьях мысль.
Просто пишется порою
не о том. Прости, – устал:
трудно быть твоим героем —
я иллюзий не питал.

Скучно

Холодеет рот от скуки,
ноет правое плечо,
вместо слов толпятся звуки,
зазывая на крючок…
И никак не разобраться:
щупай – всё равно не то…
в голом зеркале паяцем
ржёт безумный конь в пальто…

Не глумись, ноздря… Осколки
захрустели под пятой…
Скучно… нет от жизни толку
в этой комнате пустой…

Зима (минус 36 и 6)

Зима… Уныло и темно…
В пространстве – замкнутом и стылом —
как облачка, колечки дыма
плывут в замёрзшее окно…
Как будто вечность замерла
в столетних половицах пола…
Я к этой вечности приколот:
жизнь, как и комната, – мала…

Зима… И в липкой тишине
ворчать не прекращает тёща…
С ворчаньем жить, наверно, проще
моей простуженной стране…
И голоса едва слышны,
как на заброшенном погосте:
дожди перемывают кости —
они безропотно грешны…

Зима… Простуженный и злой,
хрипатый голос только жальче…
А в зеркале – уже не мальчик…
Увы, и тут не повезло…
И в комнате опять темно…
В пространстве – замкнутом и стылом —
моя душа колечком дыма
плывёт в замёрзшее окно.

Вальс невпопад

Подметает город осень:
на траве пожухлой проседь,
в небе хмуром лета просинь
выцвела до дыр,
жёлтых листьев эполеты
на деревьях неодетых, —
только я и… бабье лето
путаем следы.

Все в округе поредело,
даже дворник – между делом,
да и то всегда несмело —
листьями шуршит…
Ты прости меня, прохожий,
что опять мы не похожи:
осень я свою не прожил,
нет нужды спешить.

Было всё, а что-то – мимо…
Это знать невыносимо…
Но давай судьбе простим мы
осень на дворе.
Ей бы – и зимой, и летом,
и весной – кружить по свету,
чтобы с песней недопетой
в костерке гореть…

Мальчишкам Северного Флота

В купе плацкартного вагона,
как сельди в бочке, – морячки,
и все, как будто бы знакомы —
не сыновья, а всё ж – сынки:
почти забытые улыбки,
почти забытые слова,
уже есть право на ошибки,
и жизнь – прекрасна и нова́…

Слова не выдохну пустые,
в глазах надеждой утону,
и отношения простые —
чтоб ощутить свою вину…
И волны Баренцева моря
перекрывают стук колёс,
но морячок прибудет вскоре
туда, откуда чёрт унёс…

Забуду выдох полупьяный:
там, братцы, лучше не служить, —
но буду помнить капитана,
который приказал им – жить!!!
И буду помнить страх в подлодке,
пропахшей потом всех морей…
Давай, моряк, по чарке водки
нальём – за наших матерей!

Мальчишечка, мальчишка,
не рви мне душу в клочья,
и так хватил я лишку
с тобой бессонной ночью.

Моя провинция

Провинциальная – до боли – тишина:
почти зима, почти весна, почти что лето,
почти что осень, – все четыре есть куплета,
а песни нет… поди, провинция грешна…

А я живу неброско и смиренно —
провинциальный, но российский гражданин…
Я не ломал судьбу через колено,
в пылу выскакивая из своих штанин…
Мне так хотелось быть всегда в порядке,
но чтоб – не выбиваясь из последних сил…
Я был, конечно, у страны – в остатке,
но и судьбой своей её быть не просил…

Я сплю спокойно… только на рассвете
уже лет десять нарушаю свой покой,
чтоб на вопрос единственный ответить:
вопросы-то моей провинции на кой?
Но в тишине рассветного молчанья
вопрос всегда висит в бездонной пустоте…
а в подсознанье – не слова, – мычанье:
мы тоже граждане, но, кажется, не те…

Глубинка тянет лямку на пределе,
и у неё уже давно вопросов нет:
в России все портянки пропотели,
и душно жить во лжи растоптанной стране…
Но нам с тобой, глубинка, нет замены…
В провинциальности такая чистота,
что не дождёшься от неё измены, —
пустые хлопоты… не снять её с креста…

Провинциальная – до боли – тишина:
почти зима, почти весна, почти что лето,
почти что осень, – все четыре есть куплета,
а песни нет… А песня – есть…
Она в России просто не слышна…

Коллизия

Дурачок, ты, Коленька:
был и… будешь – голеньким…
Ты не понял, родненький:
лучше быть угодником,
промолчать, а тряпочку
спрятать, чтобы лапочкой
в круге быть проверенном…
Ну, а коль – не верил я,
вот, и вышел… Коленька,
будто в бане, – голенький.

Mon ami

Заколдованное лето
в белом саване ночей —
будто строчка из куплета:
ты – ничья, и я – ничей…
Ночь запуталась в рассвете
голосами сонными,
только эхо и ответит:
mon ami…

Кареглазая соседка,
поколдуйка у костра:
завари чаёчек крепкий,
чтобы выжить до утра…

Улетаю, улетаю…
Не держи меня, мой друг:
в небе облачком растаю,
замыкая ночи круг…
Ночь запуталась в рассвете
голосами сонными,
только эхо и ответит:
mon ami…

Женщинам, которые ждут

Если бы чёрными днями покорно
небо спускалось мне пледом на плечи…
Если бы двор мой неведомый дворник
мёл неустанно в простуженный вечер…

Если бы ветер все жёлтые листья
выдул из города осенью стылой…
Если бы слал ты мне тысячи писем…
я бы тебе всё, наверно, простила…

В унисон с Булатом

На погонах позолота
пропиталась нашим потом.
В никуда из ниоткуда…
Будь солдатом! – Значит, буду!
Я – на мушке, ты – за кружкой…
Я – в окопе, ты – с подружкой…
Я – в земле, а ты – в постели…
Мы ж не этого хотели!!!
Но…
не устану повторять я:
все солдаты в мире – братья!
Все солдаты в мире братья, —
не устану повторять я.

Рвутся жилы… Быть бы живу
моему с тобой призыву.
Кровь не капает, а льётся…
Только флаг российский вьётся.
И…
на погонах позолота
пропиталась нашим потом…
В никуда из ниоткуда…
Будь солдатом! – Значит, буду!
Но…
не устану повторять я:
все солдаты в мире – братья!
Все солдаты в мире братья, —
не устану повторять я…

Дурной знак

А на ветру не заполощется беда —
застынут наши замороченные души,
и так захочется тихонечко предать…
чтоб свои души и не слышать и не слушать,
И землю звонкая накроет тишина —
как в предрассветье, – сон неумолимо душит,
и не увижу я из своего окна,
что улетают мною преданные души
в бездонность чёрной от утраты пустоты,
в такую даль – не выразить словами…
И остаёмся вместе только я и ты,
и – подлость, подслащённая стихами…

Колыбельная наоборот

Переждём, и всё случится…
Слышишь – ктото в дверь стучится?
Ночь…
Не случайный ли прохожий
ищет – не находит тоже?
Ночь…
Кто он – этот третий лишний,
что усердствует излишне?
Ночь…
Дует из окна – нет мочи,
не спасёт полоска скотча.
Ночь…
Стыло. Далеко до света.
Как в ушко иглы продета
ночь…
А в зрачках твоих лучистых
будто прячется нечистый.
Ночь…
Нет ответа – почему же
в комнате такая стужа?
Ночь…
Только ждать, когда случится
или кто-то постучится
в ночь…

Постельная сцена

Лежу в постели, как в нирване,
речным весенним топляком:
расслаблен и немного странен,
с собою будто не знаком;
и в темноте с табачным дымом
вдыхаю бренность бытия…
не бренность же – проходит мимо,
и только простыни хрустят….

Стук в дверь, а я его не слышу, —
не пьян, не болен, не дурак,
но слышу чей-то голос свыше,
как будто в потолке дыра.
А мысли – к черту эти мысли,
их уже некуда девать:
в табачном дыме мысли виснут,
не опадая на кровать.

Сопит жена, не раздражая…
Рассвет в окно. Бессонна ночь.
Кого-то… что-то…. я… рожаю…
и только некому помочь.

Нет, не успел…

А мы не спали до утра…
Мотало лодку у причала,
и новый день искал начало
в золе уснувшего костра…

Плясали тени за спиной,
где только эхо, тьма и ветер…
как будто – никого на свете
за этой липкой тишиной…

Мерцали звёзды в темноте,
как на компьютерном экране,
и отлетало в ночь сознанье,
не отражаясь в пустоте…

Рассвет на ниточке висел…
Меня раскачивало между
разлукой, встречей и надеждой…
Нет, не успел… Нет, не успел…

Весенняя песня с карельскими нюансами

Я почти забытый и заброшенный,
Что-то слёзы катят, как горошины.
А весна за окнами тягучая —
ты, весна, меня уже замучила.

И ручьи в снегах лежат замёрзшие,
и от этого как будто горше мне.
И в окошке плачет солнце зябкое,
обмотавшись облаками-тряпками.

Не пугай меня ветрами стылыми,
всё равно всегда друзьями были мы.
Если не помру – наполню ветром грудь:
этот ветер стылый выдувает грусть.

Не забыто всё, не позаброшено —
раскатились по углам горошины…
Ох, устал я, братцы, да тереть глаза…
Да, и толку что да всё глядеть назад?

Рыжая

Рыжая,
несомненно, рыжая…
Вижу я
рыжую вуаль,
только очень жаль,
что не долог век —
запорошит снег:
всё опять не так,
за душой пятак…

Рыжая,
несомненно, рыжая…
Слышу я:
шелестят дожди,
и в трубе гудит,
будто чёрт в ночи
на судьбу ворчит:
всё опять не так,
за душой пятак…

Рыжая,
несомненно, рыжая…
Выждала
и опять блажит…
Хочется пожить,
только – пустота,
да, призор креста:
всё опять не так,
за душой пятак…
Рыжая…

Время

Время… Что это за штука?
Каждый миг я им застукан,
каждый день и каждый час
время проверяет нас.

Кто – в кусты, я – в чисто поле,
где судьба зовётся долей.
Догоняй, ведь не впервой
нам соперничать с тобой!

Кто куда, а я – вдогонку…
Между взрывами – воронки…
Не успею – быть беде:
будут песни, да не те…

Кто за чем, а я – за этим:
чтобы солнце завтра встретить
на рассвете у реки
с незаконченной строки…

Исповедь барда

Тонка струна, противен звук,
на пальцах вечные мозоли;
в душе и в теле жуткий зуд —
напоминает лепрозорий;
и сны к беде по четвергам…
Конечно, может быть, – пустое:
как и друзьям, так и врагам
мою гитару не расстроить…

Лишь под гарротой² бытие

не назовёшь, пожалуй, скукой…
Судьба, конечно же, – крупье,
а может быть, и просто – сука…
И пальцы путают лады,
наверно, всё-таки, недаром:
не строит сердце – жди беды,
но… не вини во всем гитару.

Мой сентябрь

В сентябре всё так знакомо:
в сентябре я будто дома,
где все запахи и звуки
так волнуют нас;
где – конец и где – начало,
где всегда есть путь к причалу,
где и встречи и разлуки
свой имеют час.

Девочка из осени

Девочка из осени —
с проседью, с проседью:
ей семью забросить бы и сбежать,
и лежать в ромашковом
поле без рубашки бы,
и в глазах фисташковых
небо отражать…

Мой дворик

Отпусти грехи, маманя,
от попов не жду пощады:
жизнь – она и так обманет,
если очень будет надо.
От прости и до прощаю
слишком длинная дорога,
я ж не верю обещаньям
ни от чёрта, ни от Бога…

Жизнь вытягивала жилы:
видно, рылом я не вышел;
и душа собакой выла —
кто её на воле слышал?
Что ж вы душу так нещадно…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Беломорка – сельдь в Белом море

Вернуться

2

Гаррота – орудие пыток

в средние века.

Вернуться