Дмитрий Вилинский
Перед облавой

По народу толки, да толки –
Одолели волки, да волки…
Сделали облаву, облаву –
Выпили на славу, на славу…

Одно слово «облава» на хищного зверя имеет в себе что-то заманчивое для каждого мало-мальски знакомого с ружьем, не говоря уже про истинных охотников. Хотя горький опыт научил настоящих охотников тому убеждению, что наши облавы истребляют гораздо больше самых невиннейших животных, чем хищных зверей, однако есть все-таки что-то притягивающее в облаве: мало веришь в удачу, а между тем этого желанного дня не променяешь ни на какую самую верную охоту. Тянет ли человека в общество себе подобных или до того уж сильна в нем ненависть к хищному зверю, не умею объяснить, но знаю, что облавы не пропустит ни один охотник и употребит все возможное, чтобы побывать на ней. Досадно одно только, что все хлопоты и труды, соединенные кроме того с издержками, пропадают чаще всего задаром. Придумывается все так хорошо, а начнут делать дело, и выпадает оно из рук, и ахнуть не успеешь… а все оттого, что задним умом крепок русский человек.

Много раз бывал я на облавах в течение 6 лет моей охотничьей жизни, и результаты этих облав так живо сохранились в моей памяти и записной книжке, что мне, честное слово, как охотнику, совестно и рассказывать про них…

Сделали облаву, облаву –
Выпили на славу, на славу!..

А все-таки даже вовсе не пьющий человек с большим удовольствием делается участником облавы и спешит на нее с самыми живыми надеждами… Кто виноват, что эти надежды разлетаются, как мыльные пузыри? «Авось», один «авоська» да родной братец его задний ум русского человека…

«Облава, в среду облава», – так и гремит из уст в уста по городу… «Где, что, как?» – сыплются отовсюду вопросы…

«В среду поеду волков душить», – говорит между разговором своему знакомому учитель местной гимназии, и говорит с такой самоуверенностью, что тот, пожалуй, готов у него выпросить тут же один из хвостов тех злополучных зверей, которых в среду собирается передушить Александр Андреевич.

Лакеи разных лиц и личностей тащат запыленные двустволки к единому в городе оружейнику для чистки и смазки.

Заседатель какого-то суда, молоденький, завитой, что называется, расфуфыренный, бежит, сломя голову, к начальнику инвалидной команды ружьецо попросить, и сей начальник из немцев, кстати и некстати прикладывающий к каждому слово «с», чтобы оно, значит, выходило более auf russich, и для пущей важности дающий почувствовать всем и каждому, что он, майор и некоторым образом «комендант» города, снабжает заседателя ружьецом, а тот, вечером сидя в гостях у почтмейстера, с особенной грустью при «ногоболтающем» настроении, как выражается про него приятель мой Панков, рассказывает дочке хозяина Марье Сергеевне, что вот он в среду едет на облаву и что, может быть, не возвратится, так как волк зверь кровожадный, а волков на облаве видимо-невидимо! на то, дескать, и облава… Впрочем, выражает он, Марья Сергеевна благословит его на подвиг и тогда…

Марья Сергеевна, понятно, ужасается отчаянной храбрости завитого вздыхателя и даже немного прижмуривает свои милые глазки, а насчет благословения уж и не знаю, как там…

Даже с нашим братом привычным охотником совершается нечто. И ружье протрешь, не то и промоешь, и снадобий разных припасешь, и к товарищу лишний раз забежишь… «Слышал?» – «Знаю». – «Да верно ли?» – «Верно, зайди вечером, столкуемся…» Ну и сойдутся, и столкнутся, хотя, может быть, при этом и ногой из них никто не болтает, и глаз не зажмуривает… А уж что делалось в эти дни с моим взбалмошным племянником Гришей, гимназистом VI класса, я вам и рассказать не умею… Мало того, что он вдребезги растрепал сапоги, мало, он получил две единицы и наговорил дерзостей надзирателю гимназии – самому безответному и правдивому из всех существовавших и существующих каких бы то ни было надзирателей…

В августе это было, в лучшую пору облав, когда волчьи выводки хотя и рыскают там и сям, а все еще держатся гнезда и утром сходятся к нему на лежку. Находить их в ту пору легко и при осмотрительности нетрудно перебить и стариков, и щенков всех до одного.

Помнится, перед облавой я был в отъезде из города и возвратился едва в понедельник поздно вечером. Служитель мой старик Степан, один из тех людей, которые на все в жизни смотрят с отчаянной холодностью и невозмутимостью, к одному только, к одному имел пристрастие – к охоте… Собираетесь вы с ним на охоту – скажите ему это заранее и можете быть совершенно уверены, что он вам и сапогов не вычистит, и пару стаканов разобьет, и котлеты обратит в какие-то угольные гренки… «Ты, братец ты мой, в лирическом настроении, – осаживает его обыкновенно Панков. – Успокойся, ты не поедешь с барином на охоту…» Степан только нахмурится и отвернется в сторону.

Степан, отворяя дверь, встретил меня словами: «Облава, сударь, у князя М., присылали письмом просить – Григорий Дмитрич изволили взять, да почитай раз по двадцати на день бегают справляться об вас… и г. Панков заходили, а вот и от учителя письмо прислали давеча». Степан подал мне письмо и пытливо вглядывался в меня своими ястребиными глазками.

Поручив Степану немедленно напоить меня чаем, я пробежал письмо, в котором Александр Андреич С-в просил меня захватить его с собой на облаву. «Верно, поедете тройкой – вы, Панков и Гриша, так авось и для меня найдется местечко, – писал С-в, – уж зададим же мы трезвону в лесу его сиятельства – теперь-то я вам покажу, как бьет мое ружье, и только тогда будет понятен Панкову мой выстрел по лисице». В P. S. он прибавлял: «Гришу выручу – директор обещал его освободить…»

Пока продолжалось мое чаепитие, время незаметно подошло часам к трем ночи, наконец, я уснул, уснул сном богатырским с полной надеждой, что Степан не позволит потревожить меня часов до 10 утра.

Конечно, не будь слухов об облаве, не будь у меня беспутного племянника, которого я, скажу в скобках, любил как сына родного, я бы выспался на славу, но Степан, будучи сам и «лирическом настроении», идя поутру за водой на самовар, позабыл запереть дверь моей квартиры, и Гриша ровно в 7 часов утра ворвался в комнаты; так как разбудить меня без обиняков ему казалось неловким, то он пустил в ход всю свою изобретательность: и кашлял-то он, словно с морозу, и чихал… Поднял на ноги обоих моих сетеров и все их будто успокаивал шепотом. Куда тут было спать – я его окликнул. Гриша в один прыжок очутился у дверей моего кабинета… «Дядя, ты спишь?»

– Скажи, пожалуйста, у вас гимназия сгорела, или ты с ума сошел, что ни свет ни заря будоражишь людей? – оборвал я его. Гришутка мой стушевался…

– Виноват, дядя, голубчик, виноват, ей-богу… прости… облава… Письмо от князя, я думал, очень важно!.. Прости!.. – И он было бросился обнять меня… Но я «угрюмый принял вид» и распечатал письмо.

В письме этом значилось:

Его В-дию такому-то.

«В имении Борках, Его Сиятельства князя М., в среду 23 августа сего года имеет быть большая облава на хищных зверей, а потому мне будет очень лестно, если вы, м. г., в видах общей пользы почтите ее своим присутствием».

Подписано: главно-упр. им. гвардии ротм. Шведов. Это был официальный пригласительный билет, на оборотной стороне которого приятель мой Шведов писал карандашом: «Приезжай непременно во вторник на ночь – ничего выходящего из порядка обыкновенных вещей не обещаю, но вчера Григорий при мне подвыл, и волки отзывались два раза, следовательно, можно рассчитывать и не на порожнюю. Захвати все свои ружья да тащи без обиняков всех своих знакомых. Кто не наткнется на волка, может зашибить муху, а после облавы и пулечку растерзает… Привези непременно Гришу и Степана, иначе я прогоню тебя, милый, со двора – без них и облава не в облаву… Князя не будет». Последние два слова «князя не будет» так меня утешили, что я позволил Грише обнять себя, и он после мира такой поднял шум, что даже собаки залаяли…

Спешу разъяснить мою радость.

Князь М., в имении которого назначалась облава, был во всех отношениях милый человек: благороден, ласков, добр и обходителен со всеми без малейшей тени приторного чванства. Всякого он умел обласкать, и в его доме в его присутствии каждый делался своим человеком. Молодой, образованный, с светлым взглядом на жизнь, покровитель всего, что только нуждается в благородном покровительстве, он вместе с тем был невольным отъявленным нарушителем всевозможных охотничьих правил: выстрелить в синицу в то время, когда на него может выйти зверь, закурить сигару перед носом напролом ломящегося волка или, соскучась стоянкой, запеть романс – все было для него делом самой мизерной важности… Правда, охотник он был не из важных, да если и делал подобные казусы, то без малейшего желания насолить кому бы то ни было или выделиться из массы окружающих людей, а просто так, с ветру, но все-таки, любя и уважая этого человека, я всегда искренне радовался, если что-нибудь мешало ему присутствовать на облаве. Так было и теперь.

Одевшись, я отправил Гришу в гимназию с поручением по пути дать знать Панкову, а в гимназии сообщить Александру Андреевичу, что в 2 часа я буду рад их видеть и потолковать о нашей поездке, которая должна состояться нынче же, часов в 6 вечера.

Необходимость видеться кое с кем из моего начальства и сослуживцев значительно сократила время; возвратись домой, я застал Панкова, Александра Андреевича и Гришу – дружина в сборе. Степан накормил нас сквернейшим обедом, потом мы проболтали за чаем часов до 5 и на тройке моих караковых, уютно уместившись в широком тарантасе, тронулись в путь по ухабистому шоссе.

Пока мы проедем 26 верст, отделяющие нас от имения Борок, я попрошу позволения сказать несколько слов о моих спутниках. Чтобы они ни делали дорогой, нас это не касается… Пускай Степан вертится и покашливает от нетерпения на козлах и поминутно надоедает кучеру: «Ты левую-то стегани – ишь она постромки повесила… Кореннику-то ходу не даешь, натянул вожжи, словно струны на балалайке… Эх, кучер!..» Пусть Гриша егозит, прыгает, шумит и восторгается… Пускай Александр Андреевич рассказывает всевозможные небылицы, приправляя их фразой: «Вы не поверите, ей-богу», – а Панков возражает ему хладнокровно: «А ты думал поверю?» – и трунит часто очень зло то над Александром Андреевичем, обзывая его зверобоем и правдогонителем, то над стариком Степаном, советуя ему не кормить людей вместо котлет угольями, так как он не самовар, а Егор Иванович Панков, и какой ни на есть, а все-таки «титулярный советник». Пусть же их тешатся, а я расскажу, что они за люди-охотники…

Оставлю в стороне своего вертопраха Гришу, о нем распространяться много нечего: единственный сын, любимец матери (отца он лишился еще малолетком), Гриша не был «маменькиным сынком», считался добрым товарищем и хорошим учеником в своем классе, что нисколько не мешало ему получать единицы во время пагубной мысли о предстоящей охоте. Гриша питал такую болезненную страсть к ней, что, кажется, самого себя готов был принести в жертву всевозможным четвероногим и крылатым тварям. Он вообще кипел восторгом и со временем обещал превратиться из юноши, как называл его Панков, в доброго малого и вместе сделаться хорошим охотником, так как уже теперь, в 17 лет, начинал отлично стрелять.

Двадцать лет тому назад я представляю себе Егора Панкова точно таким же юношей, да, двадцать лет, не меньше, потому что Егору Панкову стукнуло 37 и «просвистал» он свою молодость… Однако и теперь еще все в нем молодо, все, начиная от его смуглого, красивого, мужественного лица и кончая чисто ребяческим увлечением, которому он предался всею своей доброй открытой натурой…

На все в жизни, не исключая своей кухарки, старухи Катюшки и легавой суки, Панков смотрит несколько с философской точки и мирится со многим, хотя мне положительно известно, что он терпеть не может узких брюк, кошек и полковых писарей. Кто знает Панкова, тот не в силах не полюбить в нем русскую теплую душу с открытым воротом; в душе этой столько человечности и безукоризненной честности, что даже некоторые странности и причуды, часто свойственные каждому человеку, в нем как-то мягче…

Словом, Егор добрый малый, но своего рода «кулик», один из тех куликов, которым «и дым отечества и сладок, и приятен». Я не хочу сказать этим, чтобы Панков был хулителем всего неотечественного, нет, но он делался угрюм и зол, и больше всех почему-то на самого себя, при соприкосновении к некоторым несовершенствам нашего дорогого отечества. В нем нет ненависти к «немцам» потому лишь, что они «немцы», и его честная славянская натура чужда пристрастия, он только, как каждый русский душой и телом, стоит за богатыря – свое отечество богатыря, в котором проснулись далеко не все еще молодецкие силы…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.