# Медный всадник

Полина Саймонс

22 июня 1941 года, когда радиоэфир взорвала весть о начале войны,
Татьяна Метанова поступила скорее как легкомысленная француженка, чем рассудительная советская девушка. Надев белое с красными розами платье и радуясь летнему дню, она вышла на улицу родного Ленинграда навстречу своей судьбе. Да, такое могло случиться только с Татьяной. Из всех молодых людей ее сердце слепо выбрало поклонника сестры, а из всех русских солдат и офицеров ей приглянулся американец! И трудно было бы вообразить более беспечных, пылких и счастливых влюбленных, взахлеб читающих друг другу Пушкина, – если бы не блокада… и не сестра.
«Медный всадник» – первый роман захватывающей трилогии Полины Саймонс, американской писательницы, которая родилась в Советском Союзе, но, когда ей исполнилось десять лет, вместе с семьей переехала в Соединенные Штаты. Спустя многие годы Полина вернулась в Россию, чтобы найти материалы для новой книги и вместе со своими героями оказаться в осажденном городе и пройти сквозь тяжкие испытания, которые выпали на долю страны, вовлеченной в водоворот Второй мировой войны.

Paullina Simons

THE BRONZE HORSEMAN


Copyright © 2001 by Paullina Simons

Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers

All rights reserved


© Т. А. Перцева (наследник), перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *


> Любимым бабушке и дедушке, Марии и Льву Гендлерам, которые прошли через Первую мировую войну, русскую революцию, Гражданскую войну, пережили Вторую мировую войну, Ленинградскую блокаду, эвакуацию, голод и репрессии, Ленина и Сталина и провели золотые сумерки своей жизни, а именно двадцать летних сезонов без кондиционера, в Нью-Йорке. Благослови вас Господь!

> Но даже далеко от побережья
> И в тишине дней ясных, безмятежных
> Мы взором мысленным способны увидать
> Движенье мощных вод то вдаль, то вспять
> И чутким ухом уловить готовы
> Привычный звук, но неизменно новый:
> Детей, играющих у моря, смех беспечный
> И рокот волн неутомимых в беге вечном.

> Уильям Вордсворт (Перевод Е. Ф. Левиной)


## Книга первая. Ленинград

### Часть 1. Прозрачные сумерки

#### Марсово поле

1

Лучи солнца пробивались сквозь окно, заливая комнату утренним светом. Татьяна Метанова спала безмятежным сном человека, исполненного радости теплых белых ленинградских ночей, околдованного жасминовым ароматом июня, но более всего опьяненного жизнью. Сном беззаботной юности.

Спать ей оставалось недолго.

Когда солнечные лучи пересекли комнату и упали на изножье кровати, Татьяна натянула на голову простыню, пытаясь отгородиться от дневного света. Но тут приоткрылась дверь, и Татьяна услышала, как скрипнули половицы. Это была Даша, ее сестра.

Дарья. Дашутка. Дашенька. Дашка.

Самое дорогое, что есть у Татьяны.

Однако сейчас ей больше всего на свете хотелось придушить сестру. Та пыталась ее разбудить и, к сожалению, своего добилась.

Сильные руки Даши энергично трясли Татьяну; как правило, такой мелодичный голос противно шипел:

– Ну же, Таня, проснись! Вставай.

Татьяна протестующе заворчала, но Даша стянула с нее простыню.

Никогда еще разница в семь лет не была столь очевидной. Черт возьми, как же хочется спать! И что этой Даше…

– Отстань! – пробормотала Татьяна, безуспешно пытаясь удержать простыню. – Не видишь, я сплю! В конце концов, ты мне не мать!

Дверь опять отворилась. Снова скрипнули половицы. Вот теперь это действительно была мать.

– Таня! Ты проснулась? Немедленно вставай!

А вот мамин голос мелодичностью не отличался, тут уж ничего не скажешь! Да и вообще в Ирине Метановой не было ничего гармоничного. Маленькая, шумливая, громогласная, бурлившая отрицательной энергией. Волосы перехвачены косынкой: вероятно, она все утро проползала на коленях, отмывая коммунальную ванную. Голубой летний сарафан был смят, на лбу выступили капли пота. Очевидно, воскресный день особой радости ей не принес.

– Ну же, мама… – простонала Татьяна, не поднимая головы.

Дашины волосы коснулись ее спины. Опустив руку на бедро сестры, Даша наклонилась и чмокнула ее в затылок. Мимолетная нежность охватила Татьяну, но прежде, чем Даша успела что-то сказать, раздался резкий мамин голос:

– Немедленно поднимайся! Через несколько минут по радио передадут важное сообщение.

– Где ты была прошлой ночью? – шепнула Татьяна сестре. – Явилась чуть ли не утром!

– Что же тут поделаешь, – смеясь, оправдывалась Даша, – если рассвет теперь едва ли не в полночь! Так что, когда я вернулась, было не так уж и поздно. Вы все спали.

– Рассвело только в три, и тебя еще не было!

Даша нахмурилась:

– Скажу папе, что застряла на том берегу реки, когда развели мосты.

– Скажи-скажи! Посмотрим, что он ответит, особенно когда объяснишь, что именно делала на другом берегу реки в три часа ночи.

Татьяна повернулась на спину. Сегодня Даша выглядела особенно привлекательной. Темно-каштановые волосы беспорядочными прядями ниспадали на плечи, а оживленное круглое личико с темными глазами то и дело меняло выражение. В данный момент оно пылало добродушным возмущением. То же, хотя куда менее добродушное, чувство владело и Татьяной. Когда же ее наконец оставят в покое и дадут поспать?

Но, заметив напряженно сжатые губы матери, Татьяна невольно встревожилась:

– А какое сообщение?

Мать молча принялась убирать простыни с дивана.

– Мама! Какое сообщение? – повторила Татьяна.

– Через несколько минут будут передавать правительственное сообщение. Это все, что я знаю, – сухо ответила мать, покачивая головой, словно говоря:чего тут не понять?

Татьяна неохотно села. Сообщение. Не часто бывает такое, когда прерывают музыку, чтобы сделать официальное заявление.

– Может, мы снова вторглись в Финляндию? – пробормотала она, потирая глаза.

– Тише! – прошипела мать.

– А может, это они напали на нас. Хотят получить обратно свои территории, потерянные в прошлом году.

– Мы никуда не вторгались, – произнесла Даша. – И в прошлом году мы отвоевывалисвои территории. Те, что потеряли в Первой мировой войне. И нечего подслушивать взрослые разговоры!

– Никаких территорий мы не теряли, – возразила Татьяна. – Товарищ Ленин отдал их добровольно. Это не считается.

– Таня, мы не воюем с Финляндией. Вставай!

Но Татьяна и не подумала слушаться.

– Значит, Латвия? Литва? Белоруссия? Нет, вряд ли. Ведь мы их освободили от гнета… Тогда что же?

– Хватит чушь молоть, Татьяна!

Мать всегда звала ее полным именем, когда сердилась и хотела показать дочери, что сейчас не время дурачиться. Татьяна, однако, не унималась:

– Все же как это понимать? Я сгораю от нетерпения!

– Я сказала – хватит! – воскликнула мать. – Довольно! Немедленно вставай! Дарья, подними свою сестрицу с постели.

Даша не пошевелилась.

Мать, недовольно ворча, вышла из комнаты. Даша, быстро повернувшись, заговорщически шепнула:

– Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Что-нибудь хорошее? – вскинулась Татьяна. Даша обычно не откровенничала с младшей сестрой.

– Свершилось! – театрально провозгласила та. – Я влюблена!

Татьяна закатила глаза и плюхнулась на подушку.

– Перестань! – воскликнула Даша, запрыгнув на нее сверху и придавив к матрасу. – Это серьезно!

– Ну да, как же! Встретила его вчера, когда развели мосты? – ухмыльнулась Татьяна.

– Вчера у нас было третье свидание.

Татьяна тяжело отдувалась, глядя на лучившуюся радостью сестру.

– Слезь же с меня наконец!

– А вот и нет, – хихикнула Даша, принимаясь ее щекотать. – Ни за что, пока не скажешь: «Я счастлива за тебя».

– С чего это вдруг? – сказала Татьяна. – И вовсе я не счастлива! Не я же влюблена! Отстань от меня!

В комнату снова вошла мать с подносом, на котором стояли чашки. Поставив его на стол, она удалилась и вернулась с самоваром.

– Да угомонитесь вы или нет? Слышите?

– Да, мама, – послушно отозвалась Даша, напоследок ткнув сестру в бок.

– Ой! – завопила Татьяна. – Она мне все ребра переломала!

– Я вот сама сейчас вам кое-что переломаю! Вы уже слишком взрослые для подобных игр!

Даша показала Татьяне язык.

– Тоже мне, взрослая! – фыркнула Татьяна. – Двухлетний ребенок и тот умнее! Только мамочка об этом не знает.

Но Даша продолжала дурачиться. Татьяна ловко подпрыгнула и ухватила ее за язык. Даша взвизгнула. Татьяна разжала пальцы.

– Что я сказала?! – повысила голос мама.

– Увидишь его – сама влюбишься, – прошептала Даша Татьяне. – До чего красивый!

– Неужели лучше того Сергея, с которым ты ко мне приставала? Все твердила, какон красив!

– Прекрати! – прошипела Даша, шлепнув ее.

– Ни за что! – пропела Татьяна. – Кажется, это было на прошлой неделе!

– Где тебе понять, глупая девчонка! – отмахнулась Даша, снова шлепнув сестру.

Мать опять прикрикнула на них, и обе притихли.

В комнате появился глава семейства, Георгий Васильевич Метанов, приземистый мужчина лет сорока пяти. Густые взъерошенные черные волосы его только начали седеть. Это от него унаследовала Даша свои непокорные локоны.

Он прошел мимо кровати, безучастно взглянул на дочь, все еще прятавшуюся под простыней, и резко бросил:

– Таня, уже полдень. Немедленно вставай, иначе хуже будет. Чтобы через две минуты была одета!

– Легко, – ответила Татьяна, прыгая на кровати и демонстрируя семье, что на ней вчерашняя блузка и юбка.

Даша с матерью только головой покачали. Мать поспешно отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

– Что нам с ней делать, Ирина? – вздохнул отец, глядя в окно.

Ничего, подумала Татьяна, главное, чтобы папа поменьше обращал на нее внимание.

– Скорее бы выйти замуж! – буркнула Даша, все еще сидевшая на кровати. – Тогда, по крайней мере, хоть комната была бы, где можно спокойно одеться!

– Шутишь? – хихикнула Татьяна, снова подпрыгнув на кровати. – Всего и добьешься, что твой муж тоже сюда вселится. Мы с тобой и с ним уместимся на кровати, а Паша ляжет у нас в ногах. До чего же романтично, просто сил нет!

– Не выходи замуж, Дашенька, – рассеянно сказала мать. – Хоть в этом Таня права. У нас нет места.

Отец молча включил радио.

В их длинной узкой комнате умещались кровать, на которой спали Татьяна с Дашей, диван для отца с матерью и низкая раскладушка, где ночевал Паша, Татьянин брат-близнец. Топчан стоял в изножье кровати, поэтому Паша именовал себя комнатной собачкой.

Бабушка с дедом жили в соседней комнате, куда можно было попасть через короткий коридор. Там, на маленькой кушетке, иногда спала Даша, когда приходила поздно и не хотела никого беспокоить, особенно родителей, от которых на следующий день наверняка можно было ждать нагоняя. Кушетка в коридоре была всего метра полтора длиной и больше подходила для Татьяны, не отличавшейся высоким ростом. Но Татьяна редко являлась домой после полуночи. Вот Даша – дело другое.

– Где Паша? – спросила Татьяна.

– Завтракает, – отмахнулась мать, не переставая хлопотливо прибираться.

В противоположность отцу, застывшему на диване, она порхала по комнате как пчелка, собирая пустые папиросные коробки, поправляя книги на полке, вытирая рукой маленький столик. Татьяна по-прежнему стояла на кровати. Даша по-прежнему сидела.

Метановым повезло: у них были две комнаты и выгороженный коридор. Шесть лет назад они сделали в конце коридора дверь, и таким образом получился отдельный вход, как в собственной квартире. Их соседи Игленко ютились вшестером в одной большой комнате, двери которой выходили в общий коридор. Что ж, ничего не поделаешь.

Солнечный свет струился сквозь развевающиеся белые занавески.

Татьяна знала: это всего лишь миг, краткое мгновение, предвестие наступающего дня. Скоро все это исчезнет. И все же… солнце, заливавшее комнату светом, отдаленный гул автобусов, легкий ветерок…

Та часть воскресенья, которую больше всего любила Татьяна, – начало.

Вошел Паша с дедом и бабушкой. Он с Татьяной ничуть не походили друг на друга, хотя были близнецами. Невысокий темноволосый паренек, точная копия отца, небрежно кивнул Татьяне и одними губами произнес:

– Классная прическа.

Вместо ответа она высунула язык. Подумаешь, не успела причесаться!

Паша уселся на топчан, а бабушка устроилась рядом. Самая высокая из Метановых, она сумела поставить себя так, что считалась в семье главным судьей и авторитетом. Величественная, рассудительная, неизменно здравомыслящая, седовласая, она вечно командовала смирным, застенчивым дедом, со смуглого лица которого никогда не сходила добрая улыбка. Дед сел на диван вместе с папой и тяжело вздохнул:

– Должно быть, какая-то неприятность, сынок.

Отец встревоженно кивнул.

Мать продолжала сосредоточенно тереть стол. Бабушка задумчиво гладила Пашу по спине.

– Паша, – шепнула Татьяна, подбираясь к изножью кровати и дергая брата за рукав, – пойдем в Таврический сад поиграем в войну? Спорим, я тебя побью!

– Мечтать не вредно, – хмыкнул Паша. – Черта с два!

Из громкоговорителя раздались сигналы точного времени. Двенадцать часов тридцать минут. Воскресенье, 22 июня 1941 года.

– Татьяна, замолчи и сядь! – велел отец. – Сейчас начнется. Ирина, успокойся и тоже садись.

По комнате разнесся голос Молотова, наркома иностранных дел:

– Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее сообщение. Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города: Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие – причем убито и ранено более двухсот человек…

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории независимых народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то что между СССР и Германией был заключен договор о ненападении и советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора…

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего советского правительства, вокруг нашего великого вождя Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

Голос смолк. В комнате повисла тяжелая, напряженная тишина.

– О господи! – произнес наконец папа, не отрывая взгляда от Паши.

– Нужно немедленно взять деньги со сберкнижки, – встрепенулась мама.

– Неужели опять эвакуация? – простонала бабушка Анна. – Только не это. Еще одну я не переживу. Лучше уж останусь тут.

– И работы я себе там не найду, – добавил дед. – Мне почти шестьдесят четыре. Умирать пора.

– Но ведь Ленинградский гарнизон не пойдет на фронт, верно? Фронт сам сюда подберется! – оживилась Даша.

– Война! – воскликнул Паша. – Слышишь, Таня, война. Я иду в армию. Сражаться за Родину.

Прежде чем Татьяна успела воскликнуть: «Вот это да!» – отец вскочил с дивана и бросился к сыну:

– Что ты мелешь? Кто тебя возьмет?

– Брось, папочка! – улыбнулся тот. – Хорошие солдаты везде нужны.

– Именно солдаты. Не дети! – рявкнул отец и, встав на колени, заглянул под кровать.

– Война? Но это невозможно! – проговорила Татьяна. – Разве товарищ Сталин не подписал мирный договор?

– Возможно, Таня, – вздохнула мать, разливая чай. – Все возможно.

– И нам придетсяэвакуироваться? – допытывалась Татьяна, стараясь скрыть радостное возбуждение.

Отец вытащил из-под кровати старый, потрепанный чемодан.

– Так скоро? – выпалила Татьяна.

Она знала об эвакуации по рассказам деда и бабушки, которым пришлось бежать из города во время революции семнадцатого года и поселиться где-то на Урале, в деревушке, названия которой Татьяна так и не запомнила. Ожидание поезда со всеми вещами, давка, переправа через Волгу на баржах…

Всякие перемены невероятно волновали Татьяну. Как и все неизвестное. Однажды она ездила в Москву, в восемь лет, но разве это считается? Москва, подумаешь! Это неинтересно. Не то что Африка, например. Или Урал. Кроме Красной площади, там и смотреть не на что!

Правда, Метановы часто бывали всей семьей на экскурсиях: Пушкин, Петергоф… Большевики превратили летние дворцы царской семьи в роскошные музеи с прекрасными парками. Гуляя по залам, осторожно ступая по холодному мрамору, Татьяна поверить не могла, что было время, когдатут, в этих огромных залах, жили люди.

Но потом семейство возвращалось в Ленинград, в две комнатушки на 5-й Советской, и прежде, чем попасть в свою комнату, Татьяне приходилось идти мимо Игленко, у которых дверь вечно была распахнута: духота там стояла невыносимая.

Когда Татьяне исполнилось три года, семья отдыхала в Крыму, том самом Крыму, который сегодня бомбили немцы. Именно тогда она в первый раз, правда и в последний, попробовала сырую картошку. Она ловила головастиков в луже и спала в палатке. И до сих пор она смутно помнила запах соленой воды. Именно в холодном апрельском Черном море она впервые встретилась с медузой, которая, проплывая мимо, коснулась ее своим беловатым и студенистым тельцем и заставила взвизгнуть от ужаса и восторга.

При мысли об эвакуации у Татьяны от волнения свело живот. Рожденная в 1924-м, в год смерти Ленина,после революции, после голода, после Гражданской войны, она пропустила худшее, но так и не увидела лучшего. Поскольку появилась на свет в межвременье…

Словно догадавшись о ее внутреннем состоянии, дедушка тихо спросил:

– О чем ты думаешь, Танечка?

– Ни о чем, – ответила внучка как можно спокойнее.

– Вот как? Война началась. Понимаешь?

– Понимаю.

– А мне почему-то кажется, что нет. – Дедушка помедлил, а потом добавил: – Таня, жизнь, которую ты знала до сих пор, окончена. Помяни мои слова. С этого дня все будет совсем не так, как ты себе представляешь.

– Точно! – возбужденно воскликнул Паша. – Мы еще покажем немцам! Погоним их обратно пинками!

Он улыбнулся Татьяне. Та согласно кивнула. Мама и папа молчали.

– Да, – хмыкнул папа. – И что потом?

Бабушка поднялась и, подойдя к дивану, села рядом с дедом. Татьяна заметила, что она стиснула его руку в своей большой и морщинистой ладони, поджала губы и многозначительно кивнула. Неужели она что-то знает, но не хочет рассказывать? Дедушка тоже знал, однако смятение Татьяны было слишком велико, чтобы обращать внимание на подобные вещи. Какая, в конце концов, разница? Они уже старые и ничего не понимают!

– Что ты делаешь, Георгий? – неожиданно спросила мать, словно только сейчас увидела чемодан.

– Слишком много детей, Ирина. Не знаешь, о ком больше беспокоиться, – мрачно буркнул он, сражаясь с замками.

– В самом деле, папа? – выпалила Татьяна. – Не знаешь? А о ком меньше всего ты беспокоишься?

Отец, не отвечая, подошел к шифоньеру и принялся кое-как швырять Пашины вещи в чемодан.

– Ирина, ему нужно срочно уехать. Я отправляю его в Толмачево. В лагерь. Они с Володей Игленко как раз собирались туда на следующей неделе. Поедет немного раньше, какая разница? И Володя с ним. Нина только рада будет отпустить его. Вот увидишь, все обойдется.

Жена сокрушенно покачала головой:

– Толмачево? Думаешь, там ему ничто не грозит? Ты уверен?

– Абсолютно, – заверил отец.

– Ни за что! – завопил Паша. – Папа, война началась! Никаких лагерей. Я иду на фронт. Добровольцем.

«Молодец», – подумала Татьяна, но тут отец круто развернулся и уставился на сына с такой яростью в глазах, что Татьяна мигом прикусила язык. Отец схватил Пашу за плечи и принялся трясти:

– Что ты сказал? Совсем спятил?Добровольцем?!

Паша попробовал вырваться, но отец держал его железной хваткой.

– Да отпусти же, папа!

– Павел, ты мой сын и обязан меня слушаться. Прежде всего тебе необходимо убраться из Ленинграда. Потом поговорим насчет фронта. А пока нужно успеть на поезд.

Во всей этой сцене, происходившей в маленькой комнате, на глазах у всей семьи, было что-то некрасивое, чтобы не сказать постыдное. Татьяне хотелось отвернуться, но куда? Напротив сидели дед с бабушкой, за спиной – Даша, слева – мать с отцом и брат. Она опустила голову и закрыла глаза, представив, как лежит на спине посреди летнего луга и жует сладкий клевер. И никого вокруг.

Как может все настолько разительно измениться за считаные секунды?

Она открыла глаза и моргнула. Одна секунда. Еще раз моргнула. Другая.

Несколько секунд назад она спала.

Несколько секунд назад прозвучала речь Молотова.

Несколько секунд назад папа принял решение.

И вот теперь Паша уезжает. Миг, миг, миг…

Дед и бабушка дипломатично помалкивали. Как обычно. Дед всегда старался оставаться в тени. Бабушка в этом отношении была полной его противоположностью, но именно в этот момент, очевидно, решила последовать его примеру. Возможно, потому, что он стискивал ее руку, стоило ей открыть рот; как бы то ни было, она безмолвствовала.

Даша, никогда не боявшаяся отца и ничуть не обескураженная надвигавшейся, но пока еще отдаленной опасностью, живо вскочила:

– Папа, это безумие! Зачем ты его отсылаешь? Немцы далеко от Ленинграда. Ты же слышал речь товарища Молотова! Они на западных границах. Это тысячи километров отсюда.

– Помолчи, Дашенька! – бросил отец. – Ты ничего не знаешь о немцах.

– Но их здесь нет, – убежденно повторила Даша голосом, не допускавшим дальнейших возражений.

Татьяна неизменно завидовала сестре, умевшей говорить так убедительно. Ее собственный голос был тихим, как дальнее эхо, словно она еще не стала женщиной, и во многих смыслах так оно и было. Даже месячные начались у нее только в прошлом году, и вряд ли их можно было назвать месячными, скорее квартальными. Пришли зимой, решили, что это им не нравится, и ушли до осени. Осенью снова начались, но с тех пор это произошло только дважды. А если бы все было как полагается, возможно, и голос у Татьяны приобрел бы необходимую звучность, как у Даши. По Дашиным месячным можно было календарь сверять.

– Дарья! Я не собираюсь спорить с тобой на эту тему! – воскликнул папа. – Твой брат не останется в Ленинграде. Паша, одевайся! Возьми новую рубашку.

– Папа, пожалуйста…

– Я сказал, одевайся. Нельзя терять ни минуты. Через час в пионерских лагерях не останется мест, и я не сумею впихнуть тебя туда.

Наверное, было ошибкой говорить все это Паше, потому что Татьяна в жизни не видела, чтобы брат так медленно двигался. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем он отыскал единственную приличную рубашку. Родственники тактично отвели глаза, пока он одевался. Татьяна снова представила летний луг, окутанный медовым ароматом скошенной травы. Хорошо бы съесть горсть черники…

Она неожиданно поняла, что немного проголодалась, но вряд ли стоило сейчас об этом упоминать.

– Я не хочу ехать, – жаловался Паша.

– Это ненадолго, сынок, – уговаривал отец. – Так, на всякий случай. В лагере тебе будет спокойнее. Поживешь там месяц, пока не станет ясно, как развернутся события. Потом вернешься. И если начнется эвакуация, мы заберем тебя и сестер.

Именно это Татьяна и жаждала услышать.

– Гоша, – тихо позвал дед. – Гоша!

– Да, папочка, – почтительно откликнулся отец.

Никто, даже Татьяна, не любил деда больше, чем он.

– Гоша, ты не можешь избавить мальчика от призыва.

– Конечно могу. Ему всего семнадцать.

– В том-то все и дело. Его непременно заберут.

Тень бессильного страха легла на лицо отца и тут же исчезла.

– Не заберут, – прохрипел он. – Понятия не имею, о чем ты толкуешь.

У него язык не поворачивался высказать все, что лежало на сердце:перестаньте болтать и дайте мне спасти сына единственным известным мне способом.

Дед молча откинулся на спинку дивана.

Татьяна, с тревогой глядя на отца, попыталась что-то сказать, но мать перебила ее:

– Пашенька, возьми свитер, дорогой.

– Какой свитер, мама? Сейчас лето.

– Две недели назад еще были заморозки.

– А теперь стоит жара. Не возьму!

– Слушайся мать, Павел, – строго вмешался отец. – В Толмачеве ночи холодные. Возьми свитер.

Паша раздраженно вздохнул, но все же бросил свитер в чемодан. Отец закрыл его и защелкнул.

– Послушайте, что я скажу. Мой план таков…

– Какой план? – отмахнулась Татьяна. – Хорошо бы поесть немного, потому что…

– Знаю, – отрезал отец, – а теперь помолчи! Это и тебя касается.

Он начал говорить, но Татьяна уже плюхнулась на постель. Если они не эвакуируютсянемедленно, какой смысл слушать?

Паша каждое лето отправлялся в лагерь для мальчиков в Толмачево, Лугу или Гатчину. Он предпочитал Лугу, потому что там были лучшие места для купания. Татьяна тоже любила, когда брат ездил в Лугу, поскольку лагерь располагался недалеко от их дачи и она могла часто навещать Пашу. Если идти лесом, то это всего пять километров. А Толмачево находилось километрах в двадцати от Луги, и вожатые там были строгие и требовали, чтобы ребята поднимались с восходом солнца. Паша утверждал, что это немного похоже на армию. Что ж, теперь это будет немного похоже на фронт.

В этот момент Даша сильно ущипнула ее за ногу. Татьяна нарочно вскрикнула в надежде, что сестре попадет. Но всем было все равно. Никто даже не заметил, не взглянул на нее. Все взгляды были устремлены на Пашу, неуклюжего и голенастого, в мешковатых коричневых брюках и выцветшей рубашке. Почти взрослый. Самый любимый.

Любимый ребенок. Любимый внук. Любимый брат.

Единственный сын.

Татьяна поднялась, встала рядом с Пашей и, обняв его за плечи, посоветовала:

– Выше нос! Хорошо тебе, едешь в лагерь, не то что я.

Он немного отстранился, но не потому, что ему было неприятно. Просто совсем не считал, что ему повезло. Татьяна знала, что брат больше всего на свете хочет попасть в армию. И ему не до дурацкого лагеря!

– Паша, – жизнерадостно объявила она, – поиграем в войну, а? Сначала ты должен меня победить. А потом можешь идти добровольцем бить фашистов.

– Заткнись, Таня, – буркнул Паша.

– Заткнись, Таня, – эхом отозвался отец.

– Папа, можно мне тоже поехать в лагерь? – не унималась она.

– Паша, ты готов? Идем, – не отвечая, бросил отец.

– Хочешь анекдот, дорогой братец? – не желая сдаваться, продолжала Татьяна, ничуть не обескураженная грубостью брата.

– Нужны мне твои глупые анекдоты!

– А этот тебе понравится.

– Что-то не верится.

– Татьяна! Сейчас не время для такой ерунды! – вмешался отец.

– Гоша, пусть девочка расскажет, – вступился дед.

– Солдата ведут на казнь, – начала Татьяна, благодарно кивнув деду. – «До чего же гнусная погода», – говорит он конвойным. «Кто бы жаловался… – говорят они. – Это нам еще обратно под дождем идти!»

Никто не шевельнулся. И даже не улыбнулся. Только Паша поднял брови, ущипнул сестру и шепнул:

– Отлично, Таня!

Она вздохнула. Сегодня не ее день, это точно.

2

– Татьяна, никаких долгих прощаний. Увидишь брата через месяц. Спустись и придержи для нас входную дверь. У мамы снова спина разболелась, – наставлял отец, когда они собрались снести вниз Пашины вещи и авоську с едой.

– Сейчас, папа.

Квартира напоминала вагон: длинный коридор, по одну сторону которого тянулось девять дверей. Кухонь было две: одна – в передней части, одна – в задней. Из них можно было попасть в ванные и туалеты. В девяти комнатах жили двадцать пять человек. Пять лет назад жильцов было тридцать пять, но некоторые либо умерли, либо переехали, либо…

Семья Татьяны жила в задней половине, что считалось более удобным. Кухня была ближе и больше. Отсюда по узкой лестнице можно было попасть во двор и на крышу. Особенно часто этим выходом пользовалась Татьяна, чтобы выбраться из дома, не столкнувшись с психом Славиным.

Кухонная плита тоже была больше, а ванная – просторнее. Всеми этими благами пользовались еще три семьи, кроме Метановых: Петровы, Сарковы и спятивший Славин, который, правда, никогда не мылся и не готовил.

К тому же его сейчас не было в коридоре. Вот и хорошо.

Татьяна прошла мимо коммунального телефона. Сейчас по нему говорил Петр Петров. Хорошо еще, что телефон у них обычно работал. В квартире Марины, ее двоюродной сестры, телефон, похоже, замолчал навсегда: обрыв кабеля на линии, так что приходилось писать или идти в гости каждый раз, когда Татьяна хотела пообщаться с сестрой, что бывало не часто, поскольку Марина жила на другом краю города, на том берегу Невы.

Подойдя ближе, Татьяна заметила, что Петр очень взволнован. Он, очевидно, ждал, когда его соединят, и, поскольку шнур был слишком короткий, от нетерпения приплясывал на месте.

Петру ответили как раз в тот момент, когда Татьяна отошла на несколько шагов, и она вздрогнула от пронзительного крика:

– Люба! Это ты? Ничего не слышно! Линия все время занята! Люба, возвращайся в Ленинград! Слышишь? Война началась! Бери, что можешь, все остальное бросай и садись на первый же поезд! Нет, не через час, не завтра, немедленно, поняла? Сейчас! – (Короткая пауза.) – Забудь про вещи, говорю тебе! Ты слушаешь или дурака валяешь?!

Татьяна обернулась и уставилась на напряженную спину Петра.

– Татьяна! – рявкнул отец, злобно сверля ее глазами, в которых ясно читалось:если немедленно не подойдешь…

Но Татьяна медлила, стараясь узнать побольше из разговора соседа.

– Татьяна! – надрывался отец, уже не сдерживаясь. – Помоги же!

Татьяне пришлось отойти. Интересно, почему Петр так расстроен? И почему братец сам не способен открыть входную дверь?

Володя Игленко, ровесник Паши, вместе с ним собиравшийся в Толмачево, тоже спускался по лестнице с чемоданом в руках. В семье, кроме него, было еще трое мальчишек, так что приходилось все делать самому.

– Паша, давай я покажу, на случай если не знаешь, – прошипела Татьяна. – Смотри: кладешь ладонь на ручку и тянешь. Дверь открывается. Ты выходишь. Дверь захлопывается. Ну как, усвоил?

– Открой дверь, Таня, и не морочь мне голову, – проворчал Паша. – Неужели не видишь, у меня в руках чемодан!

Выйдя на улицу, они немного постояли молча.

– Таня, – велел отец, – возьми сто пятьдесят рублей, которые я тебе дал, и купи продукты. Только не лови ворон, а поторопись. Иди сейчас же. Слышишь?

– Слышу, папа. Сейчас же.

– Небось завалишься спать, – фыркнул Паша.

– Нам пора, – вставила мать.

– Да, – согласился отец. – Идем, Паша.

– Пока, – кивнула Татьяна, хлопнув брата по плечу.

Тот что-то буркнул и дернул ее за волосы:

– Хоть причешись, что ли. Распугаешь прохожих!..

– Заткнись! – весело огрызнулась Татьяна. – Иначе остригусь наголо.

– Ладно-ладно, пойдем, – сказал отец, потянув Пашу за руку.

Татьяна попрощалась с Володей, помахала матери, в последний раз взглянула на удалявшуюся спину брата и вернулась в дом. По пути она столкнулась с дедом, бабушкой и Дашей, которые шли в сберкассу снимать с книжек деньги.

Татьяна осталась одна и с облегченным вздохом повалилась на кровать.

Она знала, что родилась слишком поздно. Она и Паша. Следовало бы родиться в девятьсот семнадцатом, как Даша. После Даши были и другие дети, мальчики, родившиеся в девятнадцатом и двадцать первом и умершие от тифа. В двадцать втором на свет появилась девочка, погибшая от скарлатины. Наконец, в двадцать четвертом, когда умирал Ленин и близился конец НЭПа, короткого периода свободного предпринимательства, у двадцатипятилетней, но уже замученной жизнью Ирины Федоровны с семиминутным интервалом родились близнецы: Паша и Таня. Семья радовалась долгожданному мальчику, а Татьяна явилась нежеланным приложением. Близнецы? Что еще за новость? Почти неслыханная вещь! И для девочки не было места! Пришлось положить ее и Пашу в одну колыбель. Так они и спали вместе до трех лет, после чего Татьяну перевели к Даше. Но факт оставался фактом: она занимала ценное жизненное пространство. Даша не могла выйти замуж, потому что Таня спала на том месте, где полагалось лежать будущему мужу сестры. Даша часто высказывала Татьяне свои претензии.

– Из-за тебя я умру старой девой, – твердила она, на что Татьяна неизменно отвечала:

– Надеюсь, это произойдет скоро и я смогу выйти замуж и привести сюда мужа.

Окончив в прошлом месяце школу, Татьяна устроилась на работу, чтобы не проводить еще одно праздное лето в Луге, читая, катаясь на лодке и играя в дурацкие игры с детьми на пыльной дороге. Все детство Татьяна сидела летом либо на своей даче, либо на Марининой, на озере Ильмень, рядом с Новгородом.

И раньше она не могла дождаться, когда созреют огурцы и помидоры, поспеет малина, когда придет время собирать грибы и чернику, удить рыбу. Маленькие летние удовольствия…

Но этим летом все будет по-другому.

Татьяна вдруг поняла, как надоело ей быть ребенком, именно поэтому она нашла работу на заводе имени Кирова. Почти взрослый поступок. Теперь она работала и старалась каждый день читать газеты, неодобрительно качая головой при упоминании маршала Петена или Невилла Чемберлена, кризиса в Нидерландах и на Дальнем Востоке. Все это она считала признаком зрелости. Кировский завод и чтение «Правды».

Ей нравилась ее работа на самом большом заводе не только в Ленинграде, но, наверное, во всем Советском Союзе. Татьяна слышала, что в каких-то цехах собирают танки, но не верила слухам. Она не видела ни одного танка. Сама она работала в цехе, производившем столовые приборы. Ее обязанностью было укладывать ножи, ложки и вилки в специальные коробки с отделениями. На конвейере она стояла предпоследней. Последняя девушка запечатывала коробки. Татьяна жалела товарку: такая однообразная работа. Ей самой, по крайней мере, приходилось укладывать три разных набора.

Продолжая лежать, Татьяна думала о том, как здорово будет провести это лето на заводе. Правда, куда интереснее было бы эвакуироваться, увидеть новые места, познакомиться с новыми людьми…

Хорошо бы почитать немного. Она как раз начала книгу Михаила Зощенко, писавшего саркастически-язвительные рассказы из жизни обывателей. Отец, правда, строго наказал идти в магазин…

Татьяна жадно посмотрела на книгу. К чему такая спешка? Взрослые вечно торопятся как на пожар! Немцы – в двух тысячах километров! Товарищ Сталин не пустит этого предателя Гитлера вглубь страны! А Татьяне так редко удавалось побыть дома одной…

Как только Татьяна поняла, что немедленной эвакуации не предвидится, война немного ее разочаровала. Что тут волнующего? А вот рассказ Зощенко «Баня» о гражданах, стирающих белье в банных шайках… ужасно смешной. Особенно когда герой потерял номерок, от которого осталась одна тесемка, и банщик отказался выдать ему одежду, заявив, что, «если каждый будет предъявлять тесемки, польт не напасешься» и что теперь придется подождать, пока все не разберут, а уж герою выдадут то, что осталось.

И поскольку никто не собирался эвакуироваться, Татьяна прочитала рассказ дважды, лежа на кровати, упираясь ногами в стену и обессилев от смеха.

Все же поручение отца надо выполнить. Ничего не поделаешь. Придется идти за продуктами.

Но сегодня было воскресенье, и Татьяна не любила выходить по воскресеньям в будничном наряде. Она без спроса взяла Дашины красные босоножки на высоком каблуке, в которых ковыляла, как новорожденный теленок с вывихнутыми ногами. У Даши походка была куда легче.

Расчесывая длинные, почти белые волосы, Татьяна тихо вздыхала. Ну почему у нее волосы не как у отца и Даши – темные и густые? Не то что эти прямые и, как солома, светлые лохмы! Приходилось заплетать их или собирать сзади в пучок. До чего же она ненавидела свои волосы! Мама утешала ее, повторяя, что в детстве у нее тоже были прямые светлые волосы. А бабушка призналась, что, выходя замуж, весила всего сорок семь килограммов.

Татьяна надела свое единственное воскресное платье, убедилась, что лицо и руки безупречно чистые, и вышла в коридор.

Сто пятьдесят рублей считались огромной суммой. Татьяна не знала, где ее отец разжился такими деньгами, они появились в его руках как по волшебству, а расспросов он не терпел. Что там нужно купить? Рис? Водку? Отец говорил, но она уже забыла. И ведь просила же его мать:

– Гоша, не посылай ты ее! У нее в одно ухо влетает, а в другое вылетает. Ничего она не принесет.

Татьяна с готовностью кивала:

– Мама права. Пусть Даша идет.

– Нет! – воскликнул папа. – Бери сумку. Иди в магазин и возвращайся с…

С чем он ей велел вернуться? С картошкой? С мукой?

Татьяна прошла мимо комнаты Сарковых и увидела, что Жанна и Женя спокойно сидят в креслах, пьют чай, читают как ни в чем не бывало, словно это было самое обычное воскресенье. Повезло же им! Такая большая комната на двоих! Психа Славина в коридоре не было. Какое счастье!

Все шло своим чередом, будто речь Молотова была всего лишь досадным недоразумением, и не более. В какой-то момент Татьяна даже засомневалась: а была ли она, эта речь, и правильно ли она расслышала слова Молотова? Но когда она свернула на Греческий проспект и увидела толпы людей, спешивших к Невскому, где находились лучшие магазины города, сомнений у нее не осталось. Татьяна не могла припомнить, когда в последний раз видела такое количество народа на улицах, и поэтому направилась в другую сторону, на Суворовский проспект. Если все ринулись на Невский, лучше идти к Таврическому саду, где тоже было немало магазинов, пусть и не таких богатых.

Парочка, шедшая навстречу, окинула взглядом Татьянино платье и улыбнулась. Девушка скромно опустила глаза, краснея от удовольствия. На ней было великолепное белое платье с красными розами. Она носила его с четырнадцати лет. Отец купил это платье в тридцать восьмом году у уличного торговца в польском городе Святокрест, куда ездил в командировку от ленинградского «Водоканала»… Тогда он побывал в Святокресте, Варшаве и Люблине. Татьяна была уверена в том, что отец объехал чуть ли не весь свет. Даша и мама получили варшавский шоколад, но конфеты были давно съедены – два года и триста шестьдесят три дня назад. Зато Татьяна до сих пор носила платье с алыми розами, не бутонами, а цветами, вышитыми на гладком плотном белоснежном полотне; вернее, это было не платье, а сарафан с тонкими лямками, без рукавов, облегавший грудь и талию, с широкой юбкой, не доходившей до колен. Если покружиться, юбка вздувалась парашютом.

Беда в том, что Татьяна из него выросла. Честно говоря, платье было не только коротким, но и тесноватым. Приходилось то и дело распускать атласные лямки на спине. До чего же досадно, что она так быстро из него выросла! Правда, до Даши с ее женственной фигурой ей все равно было далеко. Бедра, хоть и округлились, по-прежнему оставались узкими, ноги и руки – тонкими, а вот груди налились. Поэтому и приходилось расставлять платье на спине, но в груди все равно было тесновато. Зато как приятно вспоминать тощую как тростинка четырнадцатилетнюю девчонку, впервые надевшую это платье с чудесными розами и вышедшую погулять по Невскому. Ради этого ощущения она снова надела платье в это воскресенье – день, когда Германия напала на Советский Союз.

А кроме того, в глубине души Татьяну радовала маленькая бирка на этом платье: «Сделано во Франции», но Татьяна никому бы в этом не призналась.

Сделано во Франции! До чего романтично! Недаром считается, что Франция – страна любви. Все нации разные: русские славятся своей широтой, англичане – сдержанностью, американцы – жизнелюбием, итальянцы – музыкальностью, а французы – своей верой в любовь. И, сшив это платье для нее, они словно давали ей надежду, словно говорили: надень его,chérie, и в этом платье ты будешь любима, надень его, и любовь придет к тебе. Поэтому Татьяна никогда не отчаивалась, надевая свое белое платье с алыми розами. Если бы его сделали американцы, она была бы счастлива, в итальянском платье, наверное, запела бы, в английском – выпрямилась бы и расправила плечи, но, поскольку его сшили французы, старалась не терять надежды.

На улице было тепло и солнечно, и так неприятно было думать о том, что в этот чудесный летний день Гитлер напал на Советский Союз. Татьяна покачала головой. Дед никогда не доверял Гитлеру и говорил это еще в тридцать девятом году, когда товарищ Сталин подписал с Германией договор о ненападении. «Ничего хорошего из этого не выйдет», – сказал дед. И оказался прав.

Татьяна считала деда самым умным человеком на свете. После того как Гитлер захватил Польшу, дед все время твердил, что следующим будет Советский Союз. Несколько месяцев назад, весной, он неожиданно стал приносить домой консервы, несмотря на протесты бабушки. Той не нравилось, что он тратит столько денег зря, на всякий случай, и поэтому она постоянно ворчала:

– Война? При чем тут война? И кто это будет есть? Тратишь деньги на всякую гадость! Уж покупал бы тогда маринованные грибки или томаты!

И дед, любивший бабушку больше, чем заслуживала она или любая другая женщина на земле, виновато опускал голову, позволяя ей срывать на нем злость, однако в следующем месяце повторялось то же самое. Мало того, он покупал сахар, чай, табак и даже водку. Правда, этим продуктам была суждена короткая жизнь, потому что на каждый день рождения, годовщину и праздник водку выпивали, табак выкуривали, а сахар шел на пироги. Дед, человек очень воздержанный, не позволяющий себе излишеств, ни в чем не мог отказать семейству и только на свой день рождения не стал открывать водку. Но бабушка все же пустила сахар на пирог с курагой. В неприкосновенности оставались только банки с тушенкой, которую дружно ненавидели все домашние.

Требование отца купить столько риса и водки, сколько она сможет унести, оказалось почти невыполнимым. В магазинах на Суворовском остался только сыр. Но он долго не хранится. Так же как и хлеб. Ни муки, ни копченой колбасы, ни консервов.

Татьяна помчалась вниз по Суворовскому и увидела, что, хотя было всего три часа дня, магазины опустели. Она миновала две сберкассы. Обе были закрыты. На окнах висели бумажки: «НЕ РАБОТАЕТ». Странно. Неужели деньги кончились? Ведь это же сберкассы! Там деньги никогда не кончаются!

Татьяна удивленно хмыкнула. Впрочем, все ясно. Родные слишком долго возились, собирая Пашу, переругиваясь, беспомощно глядя друг на друга. Им следовало немедленно бежать по магазинам, а они стали собирать Пашу в лагерь, Татьяна еще и Зощенко читала! Ей нужно было выйти из дому раньше. Если бы она догадалась побежать на Невский, сейчас уже стояла бы в очереди.

Шагая по Суворовскому, расстроенная тем, что не купила даже коробка спичек, Татьяна ощущала дуновение теплого ветра, несущего с собой какие-то странные, необычные запахи, ранее ей незнакомые.

«Запомню ли я этот день? – думала Татьяна, глубоко вздыхая. – Кажется порой, что этот день ты не забудешь никогда, а потом забываешь… Помню, как увидела впервые головастика. Как впервые ощутила соленый вкус морской воды. Как впервые заблудилась в лесу. Может, мы всегда помним то, что происходит в первый раз? И эта война первая на моей памяти».

Она направилась к магазинам рядом с Таврическим садом. Ей нравилась эта часть города, удаленная от суеты Невского проспекта. Деревья здесь были высокие, с пышными кронами, а людей встречалось меньше. Ей нравилось ощущение уединенности.

Заглянув в три-четыре магазина, Татьяна уже была готова сдаться, вернуться домой и сказать отцу, что не смогла ничего найти, но уж очень неприятно было сознавать, что она не сумела выполнить даже такого пустякового поручения.

На углу, у перекрестка Суворовского и улицы Салтыкова-Щедрина[1], растянулась огромная очередь. Татьяна спросила, кто последний. Время тянулось бесконечно. Очередь продвинулась на метр. Вздохнув, девушка спросила у стоявшей впереди женщины, что дают. Та раздраженно передернула плечами и отвернулась.

– Что-что, – проворчала она, прижав сумочку к груди, словно боясь, что Татьяна ее выхватит. – Стой, как все остальные, и не задавай глупых вопросов.

Татьяна ждала. Очередь продвинулась еще на метр. Пришлось еще раз спросить женщину.

– Отстань! – раздраженно прикрикнула та.

Услышав долетевшее до нее слово «сберкасса», Татьяна насторожилась.

– Нет денег, – говорила молодая женщина другой, постарше. – Представляете? В сберкассах ни копейки. Не знаю, что теперь делать! Надеюсь, у вас есть сбережения?

– Какие там сбережения! Осталось двести рублей – все, что у меня есть.

– Тогда покупайте, покупайте все. Особенно консервы…

– Я их не ем, – покачала головой та, что постарше.

– Тогда икру. Я слышала, одна женщина купила десять кило икры в Елисеевском. Что она собирается с ней делать? Но мне-то что? Я покупаю масло и спички.

– Неплохо бы еще соли, – заметила собеседница. – Чай можно пить без сахара, а вот кашу без соли не съешь.

– Ненавижу кашу! В рот не беру.

– Что ж, тогда икру. Вы любите икру?

– Нет. Может, колбасу? – задумчиво протянула молодая. – Копченую. В конце концов, вот уже двадцать лет, как пролетариат пришел к власти, и мы знаем, чего ожидать.

Женщина, стоявшая перед Татьяной, громко фыркнула. Те две оглянулись.

– Много вы понимаете! – почти взвизгнула пожилая женщина. – Это война!

Она невесело хохотнула, брызжа слюной.

– Да кто вас спрашивает? – возмутилась молодая.

– Это война, товарищи! Спасибо Гитлеру за это. Купите икру и масло и съешьте их сегодня вечером. Потому что, помяните мои слова, в январе на двести рублей и буханки хлеба не купишь!

– Замолчите!

Татьяна опустила голову. Она терпеть не могла скандалов, и особенно уличных стычек.

Двое мужчин покидали магазин с большими бумажными свертками под мышкой.

– Что вы купили? – вежливо осведомилась она.

– Копченую колбасу, – проворчал один, словно опасаясь, что Татьяна свалит его на землю и отберет проклятую колбасу.

Татьяна простояла в очереди еще полчаса, после чего ушла.

Не желая огорчать отца, она поспешила к автобусной остановке. Придется сесть на двадцать второй, который идет до Невского, раз уж известно, что там, по крайней мере, продают икру.

Икра… Ее придется съесть максимум за неделю. Не продержится же она до зимы! Тогда в чем же цель ее покупки? Запасы на зиму? Нет, этого не может быть: зима слишком далеко. Красная армия непобедима – товарищ Сталин сам это сказал! Уже к сентябрю немецких свиней не будет на русской земле!

Когда она заворачивала за угол, аптечная резинка, придерживавшая ее волосы, лопнула.

Остановка была на другой стороне улицы, рядом с Таврическим садом. Отсюда она обычно ехала на сто тридцать шестом к двоюродной сестре Марине. А сегодня поедет в Елисеевский. Только нужно спешить. Судя по услышанному в очереди разговору, скоро даже икры не будет.

Но тут Татьяна заметила мороженщика.

Мороженое!

День вдруг показался ярче и приветливее. Мужчина сидел на маленьком табурете под зонтиком, защищавшим его от солнца, и читал газету.

Татьяна ускорила шаг.

Сзади послышался шум автобуса. Повернувшись, она увидела, что это тот, который ей нужен. Если побежать, она вполне успеет.

Девушка ступила на мостовую, оглянулась на мороженщика, помедлила и остановилась.

Уж очень хочется мороженого!

Закусив губу, она медлила. Ничего страшного, скоро придет другой, а она пока постоит на остановке, поест мороженого.

Она подошла к мороженщику и, чуть задыхаясь, спросила:

– У вас есть мороженое?

– А для чего же я тут сижу, по-твоему? Какое тебе нужно?

– У вас есть… – Она немного задумалась. – Крем-брюле?

– Есть. Рожок или стаканчик?

– Рожок, пожалуйста, – попросила Татьяна, подпрыгивая от нетерпения и с радостью отдавая деньги.

Она бы заплатила вдвое, если бы тот попросил. Схватив рожок, она перебежала улицу и уселась на скамейку под деревьями, чтобы спокойно поесть мороженого в ожидании автобуса, который отвезет ее в магазин купить икру, потому что началась война.

На остановке больше никого не было, и Татьяна предвкушала настоящий пир. Она сняла белую бумажку, выбросила в урну, понюхала, лизнула и зажмурилась от удовольствия, дожидаясь, пока мороженое растает на языке. Слишком хорошо. Слишком.

Ветер раздувал ее волосы, и она, придерживая их одной рукой, старательно обводила языком гладкий сливочный шарик, болтала ногами и напевала песню, которую все пели в эти дни: «Ждем вас во Львове».

Чудесный день. На каких-то пять минут война отдалилась и осталось только солнечное воскресенье в июньском Ленинграде.

Подняв голову, она увидела на другой стороне улицы военного.

Что же, ничего необычного. В таком большом городе это не редкость. Военные встречались так же часто, как старушки с авоськами или очереди, и Татьяна не обратила бы на него внимания, но странно, что именно этот военный стоял на другой стороне и смотрел на нее с каким-то непонятным выражением. Никто и никогда еще не смотрел на нее ТАК. Татьяна забыла о мороженом.

Сама она сидела в тени, но та сторона, на которой он стоял, была залита солнечным светом. Татьяна мельком взглянула на него и… не смогла отвести глаз. Что-то шевельнулось в ее душе, почти неуловимо, но дело не в этом; она вдруг ощутила, как у нее сердце замерло.

Девушка моргнула, и ей стало трудно дышать. Военный словно врос в тротуар под бледно-желтым солнцем.

Подошедший автобус загородил его от Татьяны. Она едва не вскрикнула и вскочила – не для того, чтобы сесть в автобус, а чтобы перебежать дорогу и не потерять военного из виду. Двери автобуса открылись, и водитель выжидающе уставился на нее. Татьяна, обычно спокойная и сдержанная, едва ли не крикнула, чтобы он ехал дальше.

– Ну так что, садишься? Я долго ждать не буду.

Садиться?

– Нет-нет, я не еду.

– Тогда какого черта ты тут стоишь? – рявкнул водитель, закрывая двери.

Татьяна отступила к скамейке и увидела, что военный бежит к автобусу.

Он остановился.

Она остановилась.

Двери автобуса снова разошлись.

– Садишься? – буркнул водитель.

Военный перевел взгляд с Татьяны на него. Водитель чертыхнулся, второй раз закрыл двери и отъехал. Татьяна отступила еще на шаг, споткнулась и неуклюже плюхнулась на скамейку.

Военный пожал плечами.

– Я думал, это мой автобус, – небрежно заметил он.

– Я… я тоже думала… – хрипло произнесла она.

– Ваше мороженое тает, – спохватился он.

Сладкие капли действительно ползли по вафельному рожку и падали на платье. Татьяна с досадой охнула, попыталась смахнуть капли, но добилась только того, что по ткани расплылось пятно. Рука предательски дрогнула.

– Вы долго ждете? – спросил военный.

До чего же красивый голос: сильный, низкий и… с каким-то акцентом… наверно, не местный.

– Не слишком, – пробормотала она, переводя дыхание и стараясь получше его рассмотреть. И все запрокидывала голову, такой он был высокий.

Гимнастерка совсем новенькая, а на фуражке – эмалевая красная звездочка. И петлички… только вот что они означают? Интересно, кто он – рядовой? Почему у него винтовка в руках? Рядовым позволено носить винтовки? На левой стороне груди блестит серебряная, окаймленная золотым медаль.

Из-под фуражки выбивались черные волосы. А глаза у него какого-то карамельного цвета, потемнее, чем крем-брюле. Разве такие бывают у мужчин, тем более у военных? Спокойные и приветливые.

Они с Татьяной молча глазели друг на друга. Всего пару секунд, то есть на пару секунд дольше, чем нужно. Незнакомые люди встречаются глазами случайно и тут же отворачиваются. Татьяна же чувствовала себя так, словно уже знает его имя. Она отвела взгляд, смутившись до того, что кровь прилила к ее лицу.

– Мороженое почти растаяло, – снова посочувствовал он.

– А, мороженое, – заикаясь, пробормотала Татьяна. – Мне уже расхотелось.

Она поднялась, швырнула рожок в урну, жалея, что не захватила платок. По крайней мере, вытерла бы пятна.

Интересно, сколько ему лет? Ее ровесник? Нет, кажется, постарше. Молодой человек, который смотрит на нее глазами мужчины.

Она опять покраснела и уставилась на тротуар, как раз между своими красными босоножками и его черными армейскими сапогами.

Подошел автобус, и военный направился к нему. Татьяна смотрела ему вслед. Даже его походка, казалось, была из другого мира: слишком уверенный шаг. Слишком широкий. И все же она выглядела… правильной. Единственно правильной. Татьяна чувствовала себя так, словно наткнулась на знакомую, очень нужную книгу, которую считала давно потерянной. Да, именно так. Сейчас двери автобуса откроются, он прыгнет на подножку, помашет ей на прощание. И она никогда больше его не увидит.

«Не уходи!» – хотелось закричать Татьяне. Он замедлил шаг и в последнюю минуту отступил, отрицательно покачав головой на вопрос водителя. Автобус тронулся.

Военный вернулся и сел на скамейку.

У Татьяны мгновенно вылетели из головы поручение отца, война, очереди в магазинах…

Оба молчали. Как такое возможно? Ведь они только что встретились. Вернее, вообще не встречались. И не знали друг друга. Как между ними что-то может быть?

Она смущенно перебирала юбку. Неожиданно до нее дошло, что он, должно быть, слышит грохот сердца в ее груди. Еще бы! Этот стук даже ворон спугнул. Панически хлопая крыльями, они взлетели. Ее работа, что уж тут говорить!

Скорее бы пришел автобус!

Да, он военный, но мало ли она видела военных! Да, он хорош собой, но мало ли она видела красавцев! Прошлым летом она пару раз даже встречала красивых солдат. Один – она, правда, забыла его имя, как забывала почти все на свете, – даже купил ей мороженое.

Значит, дело не в форме и не в симпатичной внешности. Дело в том, как он смотрел на Татьяну через улицу, отделенный от нее десятью метрами асфальта, автобусом и электропроводами трамвайной линии.

Он вынул из кармана пачку папирос:

– Курите?

– О нет, нет. Не курю, – окончательно смешалась Татьяна.

Военный сунул пачку обратно.

– Не знаю ни одного некурящего, – усмехнулся он.

Сама Татьяна из некурящих знала только деда.

Нельзя и дальше молчать. Какой же дурочкой она выглядит.

Татьяна открыла рот, но все слова казались настолько глупыми и бессмысленными, что она поскорее сжала губы и взмолилась про себя, чтобы быстрее пришел автобус.

Автобус не пришел.

Наконец парень снова спросил:

– Вы ждете двадцать второй?

– Да, – сказала Татьяна. – То есть нет.

Она увидела автобус с тремя цифрами. Сто тридцать шестой.

– Это мой! – воскликнула она и, быстренько подскочив, вынула пять копеек и залезла внутрь.

Заплатив, она пробралась назад и уселась как раз вовремя, чтобы увидеть, как военный входит и идет следом за ней.

Он уселся на противоположной стороне, чуть позади.

Татьяна прильнула к окну, стараясь не думать о нем. Куда это она собралась? Да ведь автобус идет к Марине, на Полюстровский! Чудесно, она сойдет там и навестит Марину.

Краем глаза она посматривала на военного. Кудаон едет на сто тридцать шестом?

Автобус миновал Таврический сад и свернул на Литейный проспект.

Татьяна расправила юбку и обвела пальцем контуры роз. Потом, нагнувшись, поправила босоножки. Перед каждой остановкой у нее перехватывало дыхание. Выйдет он или нет? Только не здесь! Не здесь! И не здесь!

Неизвестно, где он выйдет, но только нездесь!

Незнакомец не выходил. И спокойно сидел, глядя в окно. Иногда он поворачивался, и Татьяна могла бы поклясться, что он смотрит на нее.

Автобус переехал Литейный мост через Неву и покатил дальше. Те несколько магазинов, которые видела Татьяна, либо осаждали толпы народа, либо просто были закрыты.

На улицах становилось все меньше пешеходов.

Еще одна остановка, еще одна…

Они ехали все дальше.

В короткий момент просветления Татьяна поняла, что давно пропустила свою остановку. Она даже не знала, где находится.

И что теперь?

Она не знала, но и выйти из автобуса не могла. Прежде всего потому, что ее попутчик не пытался пробраться к выходу, и потом, непонятно, куда она заехала. Если сойти сейчас, придется перейти улицу и подождать автобуса в другую сторону.

Так или иначе, на что она надеется? Увидеть, как он выйдет, а затем вернуться и провести день с Мариной?

При мысли об этом Татьяна нервно заерзала.

Вернуться, чтобы найти его.

Глупо. Глупо и смешно. Просто цирк. Теперь бы хоть дорогу домой найти!

Автобус понемногу пустел. Наконец не осталось никого, кроме Татьяны и военного.

Еще одна остановка. Автобус рванулся вперед. Татьяна совсем запуталась. Что же теперь делать? Он словно к месту прирос.

Она попыталась было сойти на следующей остановке, но вездесущая кондукторша не преминула вмешаться:

– Что ты тут потеряла, девочка? Здесь ни одного дома нет, только промышленные постройки. Или свидание назначила? В таком месте?

– Н-нет, – пролепетала она.

– Тогда жди. Следующая – конечная.

Татьяна, сгорая от стыда, шлепнулась на место.

Автобус подкатил к пыльной площадке.

– Конечная! – объявил водитель.

Татьяна снова окунулась в пыльную жару, очутившись в конце пустынной улицы. Повернуться она боялась. Как встретиться с ним глазами?

Она судорожно прижала руку к груди, пытаясь немного замедлить стук неугомонного сердца. И что теперь? Остается только сесть в автобус и отправиться в обратный путь.

Она медленно отошла от остановки.

И только после этого, набрав в легкие как можно больше воздуха, Татьяна наконец чуть повернула голову вправо. Он шел рядом, жизнерадостно ей улыбаясь. До чего же у него зубы белые. В России такие редкость.

Она невольно улыбнулась в ответ. Должно быть, на ее лице отразилось облегчение. Облегчение, тревога и беспокойство одновременно. И что-то еще.

– Ладно, сдаюсь! – ухмыльнулся военный. – Куда вы едете?

Что она могла ответить?

Он действительно говорит с акцентом. Очень правильно, но с акцентом. Она попыталась сообразить, что это за выговор такой и откуда он родом. Грузия? Или, может быть, Армения? Откуда-то с Черного моря. От него даже вроде бы пахнет соленой водой.

– Вы что-то спросили? – выдавила она.

Военный снова улыбнулся:

– Куда вы едете?

Глядя на него, Татьяна едва шею не свернула. Она такая маленькая, а он… верста коломенская! Даже на высоких каблуках она едва доходила ему до плеча. Кстати, не забыть спросить его и насчет роста. Где рождаются такие гиганты?

Они нелепо торчали посреди улицы. Сегодня на остановках почти никого не было: люди томились в километровых очередях. Одна она бьет баклуши, вместо того чтобы выполнять поручение отца.

– Кажется, я проехала остановку, – пробормотала Татьяна. – Придется возвращаться.

– Какую остановку? – вежливо осведомился он, все еще стоя на месте и не делая попытки приблизиться.

– Какую? – тупо повторила она.

Страшно подумать, во что превратилась ее прическа. Она никогда раньше не красилась, но сейчас отдала бы все за губную помаду. Ну хоть что-то, лишь бы не чувствовать себя глупой дурнушкой!

– Давайте перейдем улицу, – предложил военный; Татьяна молча пошла за ним. – Хотите сесть? – Он показал на скамейку рядом с остановкой. – Можно спокойно подождать следующего автобуса.

Они сели. Он придвинулся к ней слишком близко.

– Знаете, это ужасно странно, – начала Татьяна, старательно откашлявшись. – Моя двоюродная сестра Марина живет на Полюстровском… Я собиралась туда…

– Полюстровский? Но это в нескольких километрах отсюда. Остановок десять!

– Должно быть, задумалась и… – выдохнула Татьяна, краснея.

Он серьезно кивнул:

– Не волнуйтесь. Я доставлю вас до места назначения. Через несколько минут придет автобус.

Татьяна исподлобья взглянула на него:

– А… а куда ехали вы?

– Я? Я на службе. Патрулирую город.

Глаза его весело искрились.

Ну вот, так ей и надо. Он просто патрульный, а она добралась чуть ли не до Мурманска. Идиотка несчастная! Пристыженная, раскрасневшаяся, она неожиданно пошатнулась, поспешно опустила глаза и, кажется, на несколько секунд потеряла сознание.

– Если не считать мороженого, – едва ворочая языком, объяснила она, – я сегодня ничего не ела.

Солдат поспешно обнял ее за плечи и спокойно, но твердо произнес:

– Нет. Нет, не падайте в обморок. Сейчас все пройдет.

И она не упала.

Правда, голова кружилась и глаза застилал туман, но она все равно ощущала запах, мужской, приятный.

От него не пахло ни водкой, ни потом, как от большинства знакомых мужчин. И это не «Шипр» и не «Тройной одеколон», которым пользовались дед и отец после бритья. Тогда что? Его собственный запах?

– Простите, – слабо выговорила Татьяна, пытаясь встать; он ей помог. – Спасибо.

– Не за что. Легче?

– Все в порядке. Думаю, это от голода.

Он по-прежнему поддерживал ее. Широкая ладонь, размером с небольшую страну вроде Польши на карте, лежала на ее плече. Татьяна выпрямилась, и он убрал руку, оставив теплый островок на том месте, где была его кисть.

– А может, и от жары, – покачал головой военный. – Ничего, обойдется. А вот и наш автобус.

Автобус оказался тем же самым. При виде молодой пары кондукторша подняла брови, но ничего не сказала.

На этот раз они сели вместе. Татьяна – у окна. Молодой человек положил руку на спинку ее сиденья.

Смотреть на него вблизи оказалось практически невозможно. Как и укрыться от его взгляда. Но разве ей этого хотелось?

– Обычно я не падаю в обморок, – сказала она, старательно высматривая что-то за окном.

Ложь. Она падала без чувств по любому поводу. Стоило кому-то стукнуть стулом за спиной, и она валилась на пол без сознания. Школьные учителя раза два-три в месяц посылали домой записки, извещая об очередном обмороке.

Она набралась храбрости и взглянула на него. Тот широко улыбался.

– Как вас все-таки зовут?

– Татьяна, – ответила она, отмечая легкую тень щетины на его подбородке, плавную линию носа, черные брови, серый шрамик на лбу. Где он успел так загореть? Открытые в улыбке зубы казались неестественно белыми.

– Татьяна, – повторил он своим низким баритоном. – Таня? Танечка?

– Таня, – кивнула она, подавая руку.

Маленькая тонкая белая ладошка исчезла в его огромной, теплой, темной. Она подумала, что он наверняка ощущает стук ее сердца, который отдавался в ее пальцах, запястье, в каждой жилке.

– Александр, – представился он, не выпуская ее руки. – Какое красивое русское имя. Татьяна!

– И Александр тоже, – проговорила она, опуская глаза, неохотно отнимая руку и поворачиваясь к грязному окну. Интересно, часто ли его моют?

Все, что угодно, лишь бы не думать. Лишь бы не воображать, что он вот-вот попросит ее не уходить, повернет лицом к себе и…

– Хотите, расскажу анекдот? – неожиданно для себя выпалила она.

– Очень.

– Солдата ведут на казнь. «До чего же гнусная погода», – говорит он конвойным. «Кто бы жаловался, – отвечают они. – Это нам еще придется идти обратно под дождем».

Александр немедленно и громко рассмеялся, не сводя веселых глаз с Татьяны, и та ощутила, как внутри у нее что-то потихоньку тает.

– Ужасно смешно, – похвалил он.

– Спасибо. – Она улыбнулась и быстро сказала: – Я знаю еще один. «Генерал, что вы думаете о предстоящем сражении?»

– Этот я тоже знаю, – подхватил Александр. – «Видит Бог, оно будет проиграно».

– «В таком случае почему мы все это затеваем?» – продолжала Татьяна.

– «Чтобы выяснить, кто проиграет», – докончил Александр.

Оба улыбнулись и отвели глаза.

– У тебя лямки развязались, – неожиданно заметил он.

– Что?

– Лямки на спине. Повернись немного. Сейчас завяжу.

Она послушно повернулась к нему спиной и почувствовала прикосновение его пальцев, дергавших за атласные ленты.

– Так не туго?

– Нет, – выдавила она.

До нее только сейчас дошло, что он наверняка заглянул внутрь и увидел ее голую спину до самых трусиков. Татьяна смутилась так, что едва не обхватила себя руками. Александр смущенно хмыкнул:

– Значит, ты едешь до Полюстровского? Повидаться с двоюродной сестрой? Тебе скоро сходить. Или проводить тебя домой?

– Полюстровский? – повторила Татьяна, словно впервые слыша это слово. Она даже не сразу сообразила, в чем дело. А сообразив, схватилась за голову. – Ой нет, ты не поверишь, я не могу идти домой! Страшно представить, что со мной сделают!

– Но почему? – удивился Александр. – Может, я помогу?

Откуда у нее такая уверенность, что он в самом деле готов ей помочь? И почему вдруг на сердце стало так легко и она больше не боится отца?

Объяснив происхождение денег у нее в кармане и поведав обо всех своих неудачах, Татьяна вздохнула:

– Не понимаю, с чего вдруг отцу вздумалось послать меня за продуктами? Я самая большая растяпа в нашей семье.

– Не стоит так себя корить, – покачал головой Александр. – Кроме того, у меня есть идея.

– Правда?

– Сейчас отведу тебя в военторг, где ты сумеешь купить все необходимое.

– Но ты ведь не офицер, – возразила она.

– Почему же?

– Что, правда офицер?

– Разумеется. Александр Белов, старший лейтенант. Звучит?

– Еще как, только я все равно не верю.

Александр рассмеялся. Но если он действительно лейтенант, значит намного старше Татьяны, а этого ей не хотелось.

– А за что ты получил медаль?

– За воинскую доблесть, – скромно ответил он.

Татьяна тихо ахнула и с восхищением уставилась на него:

– Расскажешь, как все было?

– Да ничего особенного и не было. Где ты живешь, Таня?

– Недалеко от Таврического сада: угол Греческого проспекта и Пятой Советской. Знаешь, где это?

Александр кивнул:

– Я патрулирую весь город. Ты живешь с родителями?

– Конечно. С родителями, дедом, бабкой, сестрой и братом-близнецом.

– Все в одной комнате? – без особого интереса спросил Александр.

– Нет, у нас две комнаты! – радостно объявила Татьяна. – А мои дед и бабушка стоят в очереди еще на одну комнату, если она, конечно, освободится.

– И долго стоят?

– С двадцать четвертого года, – серьезно сообщила Татьяна, и оба засмеялись.

Они провели в автобусе целую вечность и еще одну секунду.

– Вот бы посмотреть на твоего брата. Никогда еще не видел близнецов. Вы дружите?

– В общем, да, но Паша иногда просто невыносим. Думает, раз он мальчик, ему все позволено.

– А ты так не считаешь?

– Ни в коем случае! – торжественно отчеканила Татьяна. – А у тебя есть братья и сестры?

– Нет. Я был единственным ребенком.

Александр растерянно моргнул, но тут же сменил тему:

– Мы сделали полный круг, верно? К счастью, военторг не так уж далеко. Пойдем пешком или подождем двадцать второго?

Татьяна молчала.

Он сказал «был»? Был единственным ребенком.

– Пешком, – медленно протянула она, задумчиво глядя на него и не двигаясь. Почему у него такое лицо? Словно застывший цемент. Словно он плотно сцепил зубы. До хруста. – Ты откуда родом? – осторожно поинтересовалась она. – У тебя… легкий акцент.

– Разве? – отозвался он, глядя на ее ноги. – Уверена, что сможешь ковылять на таких ходулях?

– Ничего страшного, – отмахнулась она.

Значит, он не хочет отвечать?

Бретелька сарафана сползла с плеча. Александр вдруг протянул руку и небрежно, кончиком указательного пальца вернул бретельку на место. Татьяна залилась краской. Еще одно ненавистное свойство: вечно она краснеет по любому пустяку.

Александр пристально смотрел на нее. Теперь на его лице было нечто вроде… восторга?

– Таня…

– Пойдем, – нетерпеливо перебила она, почти задыхаясь от нахлынувших чувств, понять которые она не могла и не пыталась.

Босоножки ужасно натирали ноги, но ей не хотелось, чтобы он об этом знал.

– Значит, магазин недалеко?

– Нет. Только нужно сначала зайти в казарму. Я должен отметиться. И еще придется завязать тебе глаза, чтобы не узнала дороги. Военная тайна!

Татьяна не смела взглянуть на него, чтобы проверить, шутит ли он.

– Итак, – начала она, стараясь говорить как можно беспечнее, – мы столько времени провели вместе и ни разу не заговорили о войне. Как ты думаешь, что будет?

Почему он так развеселился? Что смешного она сказала?

– Тебе так хочется обсуждать войну?

– Конечно, – произнесла она. – Нас всех это касается, верно?

В его взгляде по-прежнему светилось восхищение.

– Война есть война, – коротко бросил он. – Она была неизбежной. Мы ждали ее и готовились. Нам сюда.

Они направились мимо Михайловского замка, перешли короткий мост через Фонтанку, там, где от нее отделяется Мойка. Татьяна любила этот слегка изогнутый гранитный мостик. Иногда она взбиралась на низкий парапет и шагала взад-вперед. Но разумеется, не сегодня. Сегодня ей не до ребячеств.

Миновали угол Летнего сада и вышли на Марсово поле.

– Всегда есть два выхода: сдаться или бороться до конца. До последней капли крови. За Родину, – неожиданно объяснил Александр и показал вперед. – Смотри, казармы там, по другую сторону поля.

– До последней капли крови? – взволнованно повторила Татьяна, замедлив шаг. Ох как ей хотелось сбросить проклятые босоножки! – А ты пойдешь на фронт?

– Если пошлют, – кивнул Александр, останавливаясь. – Таня, почему ты не скинешь туфли? Босиком удобнее.

– Мне и так хорошо, – сказала она.

Откуда он знает, что она едва идет? Неужели это так заметно?

– Ну же, – настаивал он, – самой ведь легче будет.

Он прав. Татьяна с облегченным вздохом нагнулась и расстегнула босоножки.

– И вправду легче, – кивнула она, выпрямляясь.

Александр покачал головой:

– Какая ты крохотная!

– И вовсе нет! – обиделась она. – Это ты слишком высокий.

Ну вот, опять она красная как свекла!

– Сколько тебе лет, Таня?

– Больше, чем ты думаешь! – отрезала она, стараясь казаться взрослой и многоопытной.

Теплый ветер бросал волосы ей в лицо. Держа в одной руке босоножки, она попыталась пригладить другой непослушные пряди. Жаль, что резинка порвалась!

Александр молча откинул волосы с ее лба. Его взгляд скользнул с ее глаз на губы и замер.

Неужели у нее рот измазан мороженым? Наверняка так и есть. Какой стыд!

Она облизала губы, уделив особенное внимание уголкам.

– Что? У меня мороженое…

– Так сколько же? – настаивал он. – Скажи.

– Скоро будет семнадцать, – призналась она.

– Когда?

– Завтра.

– Значит, тебе еще семнадцати нет, – вздохнул Александр.

– Говорю же,завтра! – негодующе повторила она.

– Ну да, очень взрослая.

Его глаза снова блестели.

– А тебе?

– Двадцать два.

– Да-а-а? – разочарованно протянула она.

– Что, очень старый? – хмыкнул Александр, не скрывая улыбки.

– Древний старикашка, – в тон ему ответила Татьяна, тоже улыбнувшись.

Они медленно пошли по Марсову полю. Татьяна весело размахивала босоножками.

Оказавшись на тротуаре, она вновь обулась. Они перешли улицу и оказались перед непримечательным на вид четырехэтажным зданием, выкрашенным коричневой краской.

– Это Павловские казармы, – пояснил Александр, – где я квартирую.

– Знаменитые Павловские казармы? – Татьяна скептически оглядела здание. – Не может быть!

– А что ты ожидала? Роскошный дворец?

– Можно войти?

– Подожди у ворот, хорошо? Я только доложу о прибытии и сдам винтовку.

– Подожду, – кивнула она.

Пройдя через арку, они остановились у массивных железных ворот. Молодой часовой отдал Александру честь:

– Проходите, товарищ старший лейтенант. Это с вами?

– Нет, она подождет здесь, сержант. Татьяна, это сержант Петренко.

Сержант украдкой поглядывал на Татьяну, но та не обращала на него внимания. Она следила, как Александр идет по двору. Отдает честь высокому офицеру, что-то говорит группе курящих солдат, смеется… Он ничем не отличался от других, разве что был выше ростом, широкоплечий, белозубый, темноволосый и шагал шире остальных. Ничем, если не считать, что он словно лучился светом.

Петренко спросил, не хочет ли она сесть.

Татьяна покачала головой. Александр велел ей ждать здесь, и она с места не сойдет. Правда, ноги ужасно устали, но ничего не поделаешь.

Она продолжала стоять, глядя на железные ворота и чувствуя, что плывет на облаке судьбы навстречу чему-то неправдоподобно прекрасному, невероятному. Ею овладевало желание…

Желание жить.

Одним из любимых изречений деда было: «Жизнь так непредсказуема и именно этим мне не нравится. Ах, если бы только жизнь походила на математическое уравнение!»

Но сегодня Татьяна не согласилась бы с ним. Этот день был не похож ни на один из тех, что она провела в школе или на заводе. И вообще ни на какой другой день. Он был особенный.

Шагнув к часовому, Татьяна спросила:

– А штатских туда пускают?

Петренко улыбнулся.

– Смотря что получит за это часовой, – подмигнул он.

– Довольно, сержант! – раздался голос Александра. – Пойдем, Таня.

Винтовки при нем уже не было. И вдруг из маленькой двери, не замеченной Татьяной, вылетел солдат и так напугал ее, что она вскрикнула от неожиданности. Александр торопливо притянул ее к себе.

– Димка, ты что?!

Солдат довольно рассмеялся:

– Посмотрели бы вы на свои лица!

Татьяна тем временем пришла в себя. Неужели Александр действительно шагнул вперед, чтобы загородить ее? Какая глупость!

– А кто это с тобой? – смеясь, спросил солдат.

– Дмитрий, это Татьяна, – официально представил ее Александр.

Дмитрий энергично поздоровался с ней за руку и словно по забывчивости никак не разжимал пальцы. Татьяна осторожно отступила.

По сравнению с Александром он казался невысоким. Типично русское лицо: широкое, со слегка размытыми чертами, будто краски все выцвели. Нос курносый, а вот губы… губы тонкие, неприятно тонкие, как две связанные вместе аптечные резинки! На шее виднелось несколько бритвенных порезов. Под левым глазом – небольшая родинка. Медалей на гимнастерке не было.

– Рад встрече! – оживленно воскликнул Дмитрий. – Куда собрались?

Александр объяснил.

– Если хотите, – вызвался Дмитрий, – могу помочь донести покупки до дома.

– Спасибо, Дима, мы сами справимся, – кивнул Александр.

– Ничего, мне нетрудно, – настаивал Дмитрий, шагая рядом и не сводя глаз с Татьяны; Александр тащился сзади. – Интересно, Таня, как вы познакомились с нашим лейтенантом? – допытывался Дмитрий.

Татьяна обернулась и встретила тревожный взгляд Александра. Он догнал их и повел вниз по улице. Военторг оказался как раз за углом.

– Встретились в автобусе, – пояснила Татьяна. – Он пожалел меня и предложил помочь.

– Повезло вам, – отозвался Дмитрий. – Наш Александр обожает спасать бедных и угнетенных, особенно девушек.

– Я не слишком похожа на угнетенную, – пробормотала Татьяна, но тут Александр подтолкнул ее к входу в магазин, и разговор сам собой угас.

Очутившись за ничем не примечательной дверью с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ОФИЦЕРОВ», Татьяна изумленно открыла рот. Здесь не оказалось ни единого покупателя, хотя весь магазин был завален мешками и ящиками. Пахло копченой рыбой, колбасой и дорогим табаком.

Александр спросил, сколько у нее денег, и она ответила, думая, что такая сумма поразит его, но он только плечами пожал:

– Мы могли бы потратить все на сахар, но следует проявить больше предусмотрительности, верно?

– Я не знаю, для чего покупаю все это, так что о предусмотрительности нет и речи.

– Покупай так, – посоветовал он, – словно в жизни ничего этого больше не увидишь.

Она молча протянула ему деньги.

Он купил четыре килограмма сахара, четыре килограмма пшеничной муки, три килограмма овсяной крупы и пять перловки, три килограмма кофе, десять банок маринованных грибов и пять – помидоров. Кроме того, она приобрела килограмм черной икры, а на оставшиеся рубли – две банки тушенки, чтобы порадовать деда. Она и себя не забыла, купив маленькую плитку шоколада. Александр с улыбкой объявил, что хочет сделать ей подарок, и протянул еще пять плиток.

Он предложил ей купить спички. Но Татьяна только фыркнула, заявив, что спички есть не будешь. Тогда он упомянул о моторном масле. Она объяснила, что у них нет машины, но он настаивал. Татьяна не хотела. Зачем тратить отцовские деньги на такие глупости, как масло и спички?

– Но, Таня, – рассудительно возразил Александр, – на чем ты станешь готовить, если нечем будет разжечь огонь?

Она сдалась только после того, как обнаружила, что спички стоят копейки, но купила всего одну большую коробку.

– Не забудь моторное масло, Таня, – напомнил он.

– Куплю, когда у нас будет машина, – отмахнулась она.

– А что, если зимой не будет керосина?

– Подумаешь, есть электричество!

Александр упрямо сложил руки на груди:

– Купи.

– Ты сказал, зимой? Какая зима, сейчас июнь! До зимы с немцами будет покончено.

– Скажи это англичанам. А еще лучше французам, бельгийцам, полякам… Они боролись…

– Если это можно назвать борьбой.

– Татьяна, послушай меня и купи масло. Не пожалеешь.

Она послушалась бы его, но в ушах звучал строгий голос отца, отчитывавший ее за глупые траты. Поэтому она наотрез отказалась. Зато попросила у продавщицы резинку и аккуратно стянула волосы на затылке. Александр заплатил. Татьяна спросила, как они донесут все это домой.

– А я на что? – вмешался Дмитрий.

– Думаю, мы обойдемся, – коротко бросил Александр.

– Но, Александр, у нас столько…

– Согласен быть рабочей лошадкой хоть до скончания века!

Дмитрий самодовольно ухмыльнулся. Татьяна заметила это и чуть поморщилась. Она еще помнила, как был потрясен Дмитрий, зайдя в магазин. Очевидно, и он впервые видел такое изобилие.

– Вы с Александром в одном полку? – спросила Татьяна, когда они набили продуктами ящики из-под яблок и вышли на улицу.

– О нет! Александр офицер, а я всего лишь рядовой. Мне до него тянуться и тянуться. Именно поэтому он послал меня на финский фронт.

– Не на фронт, – мягко поправил Александр, – а всего лишь проверить наши укрепления в Лисьем Носу. На что ты жалуешься?

– Не жалуюсь, а превозношу твою предусмотрительность, – саркастически бросил Дмитрий.

Татьяна украдкой взглянула на Александра, не зная, как реагировать на ироническое замечание Дмитрия.

– А где этот Лисий Нос? – поинтересовалась она.

– На Карельском перешейке, – пояснил Александр. – Ты сможешь идти?

– Конечно.

Татьяне не терпелось добраться до дому. Сестра умрет от зависти, когда она покажется в обществе двух военных. Сама она несла только кофе и икру, но руки уже занемели.

– Тебе не слишком тяжело? – заботливо спросил Александр.

– Нет, – солгала она, хотя боялась, что не доберется до автобуса. Ведь они идут к автобусу, верно? И не собираются тащиться на Пятую Советскую с Марсова поля?

Тротуар был узким, так что приходилось идти гуськом. Александр шел первым, за ним – Татьяна, Дмитрий замыкал строй.

– Александр, – протянула Татьяна, – а мы что, всю дорогу будем идти пешком?

Она уже запыхалась. Александр остановился.

– Дай мне это, – велел он и, опустив на землю свой ящик, поставил сверху тот, что несла Татьяна. – В таких босоножках ходить невозможно. Но все же попытайся. Вперед!

Тротуар стал чуть шире, и она смогла идти рядом с Александром. Дмитрий пристроился слева.

– Таня, как ты думаешь, мы получим по рюмке водки за свои хлопоты? – спросил он.

– Думаю, отец что-нибудь отыщет, – пообещала Татьяна.

– А ты часто гуляешь по вечерам? – допытывался Дмитрий.

По вечерам? Что за странный вопрос?

– Не очень, – застенчиво призналась она.

– И никогда не бывала в «Садко»?

– Нет. Но моя сестра бывала. Ей там нравится.

Дмитрий чуть подался вперед:

– Хочешь пойти с нами в «Садко» в ближайшую субботу?

– Э-э-э… нет, спасибо, – прошептала она, опустив глаза.

– Соглашайся, – настаивал Дмитрий. – Будет весело. Правда, Саша?

Александр не ответил.

Теперь они шли рядом. Татьяна оказалась в середине. Но скоро навстречу стали попадаться пешеходы, и Дмитрий начал держаться немножко позади. Татьяна заметила, что делал он это неохотно, словно сдавая территорию врагу. Сначала ей показалось, что врагами были прохожие, но скоро она поняла, что врагами были она и Александр, потому что им не пришло в голову подвинуться. Потому что они продолжали идти плечом к плечу.

– Устала? – тихо спросил Александр.

Татьяна кивнула.

– Хочешь немного отдохнуть?

Он поставил ящики. Дмитрий последовал его примеру, не сводя глаз с Татьяны.

– А как ты развлекаешься? – не отставал он.

– Развлекаюсь? Ничего особенного. Хожу в парк. Лето провожу на даче под Лугой, – бросила она и, внезапно оживившись, спросила у Александра: – Так откуда ты родом? Или мне угадать?

– Угадывай!

– Из тех мест, где много соленой воды!

– Значит, он тебе еще не сказал? – удивился Дмитрий.

– Я так и не смогла ничего из него вытянуть.

– Вот это да!

– Умница, Таня, – кивнул Александр. – Я из Краснодара. Это у Черного моря.

– Да, Краснодар, – подтвердил Дмитрий. – Бывала там?

– Нет. Я почти нигде не бывала.

Дмитрий посмотрел на Александра, который деловито поднял с земли ящики:

– Идем.

Они миновали церковь и перешли Греческий проспект. Татьяна так сосредоточенно изобретала повод еще раз увидеться с Александром, что устремилась мимо собственного дома и опомнилась, лишь когда уже почти дошла до Суворовского.

– Постоим немного? – спросил Александр.

– Нет, – покачала она головой, стараясь не выказывать владевших ею чувств. – Мы прошли мой дом.

– Прошли? Как это может быть? – удивился Дмитрий.

– Вот так и может. Он вон там.

Александр усмехнулся, но промолчал. Они медленно зашагали назад.

Подойдя к парадному, Татьяна объяснила:

– Я живу на третьем этаже. Подниметесь?

– Что поделаешь! – воскликнул Дмитрий. – Лифта, конечно, нет. Это вам неАмерика, верно, Саша?

Александр пожал плечами.

Они молча взбирались по лестнице. В этот раз Татьяна оказалась сзади.

– Спасибо, – прошептала она в спину Александру, вернее, не столько ему, сколько себе. Просто выражала свои мысли вслух.

– Пожалуйста, – произнес тот не оборачиваясь.

Татьяна споткнулась.

Открывая дверь, она надеялась, что с психом Славиным им встретиться не доведется. Однако надежды ее не оправдались. Он лежал на полу – головой в коридор, ногами в комнате, как всегда грязный, вонючий и противный. Жирные седые лохмы закрывали лицо.

– Славин снова рвал на себе волосы, – вздохнула она.

– Думаю, это еще не самое худшее, – ответил Александр.

Славин, тихо рыча, пропустил Татьяну, но схватил Александра за ногу и истерически захохотал.

– Эй, товарищ, – вмешался Дмитрий, придавив сапогом его руку, – отпусти лейтенанта.

– Все в порядке, Дима. Я сам справлюсь, – заверил Александр.

Славин восторженно взвизгнул и еще крепче вцепился в его сапог.

– Наша Танечка привела домой красавчика-солдата… нет, двух красавчиков. А что скажет твой папа? Ой, не похвалит он тебя! Он не любит, когда в дом приводят парней. И двое – чересчур много для тебя! Отдай одного сестричке, солнышко мое!

Поморщившись, Александр выдернул ногу. Славин попытался было задержать Дмитрия, но, взглянув в его лицо, молча отодвинулся. И потом истошно завопил вслед:

– Приводи их всех! Приводи побольше! Потому что им недолго осталось гулять! Все полягут под пулями!

– Он был на войне, – пояснила Таня, – и с тех пор стал таким. На своих внимания не обращает. Только с чужими…

– Что-то сомневаюсь, – протянул Александр.

– Нет, правда, – уверила Татьяна, заливаясь краской. – Мы ему надоели, потому что не слушаем его.

– Преимущества коммунальной квартиры, – хмыкнул Александр.

– И что из того? – удивилась Татьяна. – Все так живут. Ладно, уже пришли.

Открыв дверь, она с улыбкой объявила:

– Заходи, Александр.

– А я?.. – протянул Дмитрий.

– И ты тоже.

Домашние сидели вокруг большого обеденного стола в комнате деда и бабушки.

– Мама! Папа! Я пришла! – крикнула Татьяна с порога.

Никто даже головы не поднял.

– Где ты была? – равнодушно бросила мать.

– Да посмотрите же, сколько еды я накупила!

Отец осторожно, чтобы не пролить, наклонил бутылку над рюмкой.

– Молодец, дочка, – пробормотал он.

С таким же успехом она могла вернуться и с пустыми руками.

Досадливо вздохнув, она обернулась к стоявшему в коридорчике Александру. На его лице читалось… Сочувствие? Нет… что-то более теплое…

– Клади ящики и идем со мной, – прошептала она. – Папа, мама, бабушка, деда, это Александр…

– И Дмитрий, – вставил тот, словно боясь, что Татьяна о нем забыла.

– И Дмитрий, – повторила она.

Родные недоверчиво уставились на Александра и Татьяну. Родители продолжали сидеть с рюмками в руках, а дед с бабушкой перебрались на диван, чтобы освободить место молодым людям. У родителей был грустный вид. Пьют за Пашу и заедают водку огурчиками?

– Ты и вправду молодец, Татьяна. Я горжусь тобой, – объявил наконец отец, вставая. – Садитесь, юноши. Выпейте с нами.

– Спасибо, не могу, – вежливо отказался Александр. – Служба.

– Это у тебя служба, а у меня увольнительная, – запротестовал Дмитрий, выступив вперед.

Папа, хмуро взглянув на Александра, налил Дмитрию водки. Какой мужчина откажется от выпивки?

Татьяна понимала, что у Александра, возможно, есть свои причины пренебречь гостеприимством отца, тем не менее папе больше понравился Дмитрий. Странно, что неприязнь или симпатия могут возникать на пустом месте. А вот Татьяне как раз очень импонировало, что Александр отказался выпить.

– Таня, а ты не купила молока? – спросила мать.

– Папа велел покупать только то, что долго хранится.

– Откуда вы родом? – спросил отец у Александра.

– Краснодарский край.

Метанов покачал головой:

– В юности я жил в Краснодаре. У вас совсем другой выговор.

– И все же я именно оттуда, – мягко ответил Александр.

Татьяна поспешила сменить тему:

– Александр, не хочешь чая? Я сейчас заварю.

Он подвинулся ближе, и у нее снова перехватило дыхание.

– Нет, спасибо. Мне нужно идти, Таня. Дежурство.

Татьяна сняла босоножки.

– Простите, – улыбнулась она, – мои ноги…

Она изо всех сил делала вид, что это ее совсем не беспокоит, тем не менее волдыри на большом пальце и мизинцах кровоточили.

Взглянув на ее ноги, Александр сокрушенно покачал головой. В его глазах снова появилось то же странное выражение.

– Уж лучше шла бы босиком.

В комнате появилась Даша и при виде военных остановилась как вкопанная. Сегодня она была особенно красива. От нее словно исходило сияние, и Татьяна вдруг подумала, что сестра слишком уж красива, но прежде, чем успела что-то сказать, Даша радостно воскликнула:

– Саша! Что ты здесь делаешь?

Она даже не взглянула на сестру.

Татьяна недоуменно подняла брови.

– Ты знаешь Дашу?.. – начала было она, но осеклась, заметив, как он растерялся, как смущенно потупился, как проступил предательский румянец на его смуглых щеках.

Сама Татьяна стала стремительно бледнеть. О нет! Такого просто быть не может!

Лицо Александра стало бесстрастным. Он беспечно улыбнулся Даше и произнес, не глядя на Татьяну:

– Да, мы с Дашей знакомы.

– Еще бы! – засмеялась она, ущипнув его за руку. – И все же как ты сюда попал?

Татьяна оглядела комнату, пытаясь убедиться, видели ли остальные то, что заметила она. Дмитрий жевал огурец. Дед читал газету. Папа подносил к губам рюмку. Мама нарезáла колбасу, а бабушка сидела с закрытыми глазами. Всем было не до нее.

– Военные помогли Татьяне донести продукты, – сообщила мать.

– Правда? – с легким любопытством поинтересовалась Даша. – Откуда ты знаешь мою сестру?

– Познакомились в автобусе.

– С моей младшей сестричкой? – ахнула Даша. – Это судьба!

Она снова ущипнула его.

– Давай сядем, – предложил Александр. – Кажется, мне все-таки необходимо выпить. – Он уселся у стены, но Даша с Татьяной остались стоять.

– Это тот, о ком я тебе говорила, – успела шепнуть Даша. То есть ей казалось, что она шепчет.

– Когда?

– Да утром же!

– Утром?

– Ты что, глухая? Это тот самый!

И Татьяна наконец поняла. Вовсе она не глухая. Просто утра не было. Были только ожидание автобуса и встреча с Александром.

– Конечно, – выдохнула она, запрещая себе давать волю чувствам.

Даша устроилась рядом с Александром. Грустно поглядывая на них, Татьяна принялась убирать продукты.

– Танечка, сложи все в шкаф, – велела мама.

– Не стоит возиться с рюмками, – предложил Александр. – Наливайте прямо в стаканы.

– Молодец! – восхитился папа. – Что ж, за новых друзей!

– За новых друзей, – хором отозвались остальные.

– Таня, выпей с нами, – позвал Дмитрий, и она было подошла, но папа сказал, что ей еще рано пить, и Дмитрий извинился.

Даша заявила, что выпьет за себя и сестру, и папа пошутил, что она уже и так сегодня много чего успела. Остальные рассмеялись. Только бабушка дремала, не обращая ни на кого внимания. А Татьяна кусала губы, желая одного: чтобы этот день поскорее закончился.

Она стала поднимать ящики и носить один за другим на кухню, ловя обрывки беседы.

– Укрепления следует достроить как можно скорее.

– Сейчас начнется переброска войск.

– Пора привести в порядок аэродромы. Установить зенитки. Нельзя терять времени.

Потом она услышала, как хвастается отец:

– Наша Таня работает на Кировском заводе. Только что окончила школу, на год раньше своих сверстников. Через год собирается поступать в университет. По ней никогда не скажешь, что училась лучше всех в классе!

Татьяна улыбнулась отцу.

– Не знаю, зачем это… Что ей взбрело в голову устроиться на завод? Это так далеко, а она еще совсем девчонка, – вмешалась мать.

– Ничего, ты всю жизнь все за нее делала, пора ей самой о себе позаботиться, – отрезал отец.

– Таня! – крикнула мать. – Ты все равно толчешься на кухне, так вымой хотя бы посуду!

Татьяна убрала все продукты в шкаф. Перенося ящики, она все время украдкой поглядывала на спину Александра. Карелия, финны, граница, танки, превосходство в живой силе и технике, предательские болотистые леса, через которые так трудно пробираться, зима тридцать девятого…

Она все еще была на кухне, когда из комнаты вышли Даша, Александр и Дмитрий. Александр не смотрел на Татьяну. Словно Даша перекрыла невидимый кран и вода, та вода, которая давала Татьяне радость и жизнь, иссякла.

– Таня, попрощайся! – крикнула Даша. – Они уходят.

Татьяне ужасно хотелось стать невидимкой, но увы…

– До свидания, – сказала она, не двигаясь с места и вытирая выпачканные мукой руки о свое белое платье с розами. – Еще раз спасибо за помощь.

– Я провожу тебя, – объявила Даша, взяв Александра за руку.

Дмитрий подошел к Татьяне и спросил, может ли он снова зайти к ней. Наверное, она сказала «да» или кивнула. Она почти не слышала его.

Александр наконец поднял на нее глаза:

– Рад был познакомиться с тобой, Татьяна.

Она, кажется, что-то ответила. А может, и нет.

Все трое ушли, а Татьяна еще долго стояла на кухне. Пока не появилась мать и не сказала:

– Офицер забыл фуражку.

Татьяна взяла у нее фуражку, но прежде, чем успела шагнуть в коридор, вернулся Александр – один.

– Фуражку забыл, – пояснил он.

Татьяна молча, не глядя на него, протянула ему фуражку.

Их пальцы на мгновение встретились. Татьяна вдруг вскинула голову и грустно на него посмотрела. Что делают взрослые в таком случае? Ей хотелось плакать. Но она умудрилась сглотнуть колючий комок и удержаться от слез.

– Прости, – сказал Александр так тихо, что Татьяна не была уверена, правильно ли его расслышала. Он повернулся и вышел.

– Что это ты вытворяешь? – нахмурилась мать.

– Ах, мама, скажи спасибо, что нам удалось хоть что-то достать! – огрызнулась Татьяна и, вспомнив, что хотела есть, намазала маслом кусочек хлеба, рассеянно откусила и выбросила остальное.

Идти было некуда. Везде люди. Как бы она хотела забиться в крохотную каморку, где можно было бы остаться одной и без помех заняться дневником.

У Татьяны не было своей комнаты и, следовательно, дневника тоже. Насколько она поняла из прочитанного, в дневниках содержались очень личные мысли, которыми не следовало делиться с посторонними. А ей приходилось держать свои сокровенные мысли при себе. Не станешь же ты выкладывать их той, с кем спишь в одной постели, даже если это твоя родная сестра! Лев Толстой, один из ее любимых писателей, всю жизнь, с самого детства, вел дневники. Но он писал их специально для того, чтобы их читали тысячи людей. Такие дневники Татьяне ни к чему. В своем дневнике она хотела бы сто раз подряд написать имя Александра и чтобы никто, кроме нее, не мог его прочитать. Хотела бы иметь комнату, в которой могла бы произносить его имя вслух с утра до вечера, и чтобы никто, кроме нее, не услышал бы ее.

Александр.

Татьяна понуро побрела в комнату, села рядом с матерью и сжевала печенье.

Родители говорили о деньгах, которые Даша так и не смогла снять со счета в закрывшейся раньше времени сберкассе. Немного потолковали об эвакуации, но ни словом не упомянули о Паше, да и как можно… А Татьяна ни словом не обмолвилась об Александре, да и как можно…

Отец нахваливал Дмитрия, очевидно считая его прекрасным молодым человеком. Татьяна молча слушала, стараясь не давать воли чувствам. Вернулась Даша и поманила сестру в спальню. Та послушно поднялась.

Закрыв за собой дверь, Даша возбужденно выпалила:

– Ну, что ты думаешь?

– О чем? – устало пробормотала Татьяна.

– О нем, конечно! Что ты думаешь онем?

– Симпатичный.

– Симпатичный? И это все? Брось! Уж лучше признайся, что не встречала мужчины красивее.

Татьяна натянуто улыбнулась.

– Ну что, я была права? Верно?

– Права, права, – кивнула Таня.

– Просто невероятно, что вы с ним встретились вот так, в автобусе!

– Невероятно, – эхом отозвалась Татьяна, вставая и делая шаг к двери.

Но Даша резко загородила ей дорогу. Противостоять сестре у Татьяны сейчас не было сил. Впрочем, как всегда. Даша на семь лет старше. Умнее. Красивее. Привлекательнее. И всегда побеждает.

Татьяна обреченно опустилась на кровать. Даша устроилась рядом:

– А Дмитрий? Он тебе понравился?

– Наверное. Послушай, Даша, не стоит обо мне волноваться.

– А кто волнуется? – хмыкнула сестра, ероша ее волосы. – Присмотрись к нему. Похоже, ты ему приглянулась. – Судя по тону, сестра была немало удивлена. – Должно быть, твое платье помогло.

– Должно быть. Знаешь, я еле на ногах держусь. Полгорода пешком обошла.

Даша обняла сестру:

– А вот мне Александр нравится. Так сильно, что даже сказать не могу.

У Татьяны все внутри заледенело. Встретившись с Александром, гуляя с Александром, улыбаясь Александру, Татьяна успела понять, что его отношения с Дашей не просто мимолетный флирт из тех, что затевают в садах Петергофа или на ступенях Адмиралтейства. В этот раз, кажется, все серьезно.

– Не стоит ничего объяснять, – обронила она едва слышно.

– Когда-нибудь, Танечка, ты станешь взрослой и все поймешь.

Татьяна искоса посмотрела на сестру, открыла рот… Но запал прошел так же внезапно, как появился.

Она хотела крикнуть: «Александр перешел улицу ради меня! Сел в автобус ради меня! Добрался до самых окраин ради меня!»

Но сказать этого старшей сестре она не могла.

А вот другое…

«Даша, у тебя и без того много парней. Ты можешь завести нового в любую минуту, и он будет от тебя без ума. Ты красавица, умница, и все тебя любят. Отдай мне Александра!»

А вот другое…

«Что, если я ему нравлюсь больше?»

Татьяна ничего не сказала.

Потому что не была уверена, так ли это. Особенно последняя часть. Как может Татьяна нравиться больше Даши? Стоит только взглянуть на Дашу с ее волосами и фигурой! Может, Александр переходил улицу и ради Даши? Пересек город, переправился через реку ради Даши в три часа белой ленинградской ночи, когда мосты были разведены?

Татьяне было нечего сказать. Она закрыла рот. Все впустую. Все напрасно.

Даша не сводила с нее глаз.

– Таня, Дима – солдат. Военные – люди особые. Тебе он может показаться… грубоватым.

– О чем ты?

– Да так, ни о чем. Но наверное, придется немного привести тебя в порядок.

– В порядок? – задохнулась Татьяна; упрямое сердце снова рванулось к самому горлу.

– Тебе надо немного прихорошиться! Может, чуть-чуть помады… новая прическа… – Даша коснулась Татьяниных волос.

– Может быть. Только не сейчас, ладно?

И она, как была в белом платье с алыми розами, повалилась на кровать и отвернулась лицом к стене.

3

Александр быстро шел по Лиговскому проспекту.

Они долго молчали, прежде чем Дмитрий, еще не отдышавшись, заметил:

– Дружная семья.

– Очень, – спокойно отозвался Александр.

Быстрая ходьба ничуть его не утомляла. Но говорить с Дмитрием о Метановых он не хотел.

– Я помню Дашу, – продолжал Дмитрий, едва поспевая за Александром. – Видел тебя с ней несколько раз в «Садко». Верно?

– Да.

– Но ее сестра не хуже, не находишь?

Александр не ответил.

– Георгий Васильевич сказал, что Тане почти семнадцать. – Он нервно дернул головой. – Семнадцать! Помнишь нас в семнадцать лет, Саша?

Александр ответил не сразу.

– Слишком хорошо.

Жаль, что у него такая долгая память.

Задумавшись, он пропустил мимо ушей реплику Дмитрия.

– Я не расслышал. Ты о чем?

– Как по-твоему, – терпеливо повторил тот, – она чересчур молодая или чересчур взрослая для семнадцати?

– В любом случае для тебя она чересчур молодая, – холодно обронил Александр.

Дмитрий долго молчал.

– Но какая хорошенькая! – протянул он наконец.

– Да. И все же чересчур молодая для тебя.

– А тебе какое дело? Ты занялся старшей сестрой, а я хочу получше узнать младшую, – хмыкнул Дмитрий. – Почему нет? Из нас может выйти слаженный квартет, не считаешь? Два лучших друга, две сестры… в этом есть некая симметрия…

– Дима, – перебил Александр, – ты уже забыл про Елену и вчерашний вечер? Кстати, Елена призналась, что ты ей понравился.

Дмитрий пренебрежительно отмахнулся:

– Неужели ты успел поговорить с Еленой? Нет, таких, как она, – тринадцать на дюжину. Не то что Татьяна. Это совсем другой коленкор.

Он плотоядно потер руки и ухмыльнулся.

На лице Александра не дрогнул ни единый мускул. Не дернулся глаз, не сжались губы, не сошлись брови. Только шаги все убыстрялись.

Дмитрий перешел на рысь:

– Саша, подожди! Насчет Тани… я только хотел убедиться, что ты… не возражаешь…

– Разумеется, нет. С чего бы? – бесстрастно ответил он.

– Верно! – воскликнул Дмитрий, хлопая друга по плечу. – Ты настоящий друг. Кстати, хочешь, организую вечеринку, повеселимся немного…

– Нет!

– Но ты всю ночь будешь на дежурстве. Брось, нужно же развлечься, как всегда…

– Нет. Не сегодня! – отрезал Александр и, помедлив, добавил: – И никогда, договорились?

– Но…

– Я опаздываю. Побегу, пожалуй. Увидимся в казарме.

#### Подводные течения

1

Первое, что представила Татьяна, проснувшись на следующее утро, было лицо Александра. С Дашей она не разговаривала, старалась даже не смотреть на сестру. Уходя, та небрежно бросила:

– С днем рождения.

– Да, Танечка, с днем рождения, – повторила мать, спеша к выходу. – Не забудь закрыть дверь.

Папа поцеловал ее в лоб и не преминул заметить:

– Твоему брату сегодня тоже семнадцать.

– Я помню, папа.

Отец работал инженером-технологом на ленинградском «Водоканале». Мама была швеей. На их предприятии шили халаты для больниц. Даша два года назад бросила университет и устроилась медсестрой у зубного врача. Поначалу между ними было что-то вроде пылкого романа, но все давно закончилось. Однако Даша не ушла, потому что работа ей нравилась. Непыльная и платят неплохо.

Татьяна отправилась на завод, где все утро провела на собрании. Начальник цеха Сергей Красенко спрашивал, кто хочет вступить в добровольческие отряды, которые будут рыть окопы, чтобы помочь Красной армии отогнать проклятых фашистов.

Татьяна почти не слушала. Окопы… отряды… все казалось таким далеким. Вчера она встретила Александра.

Красенко продолжал говорить. Оказалось, что укрепления к северу от Ленинграда, тянувшиеся по старой границе с Финляндией, необходимо как можно скорее привести в порядок. Опасались, что Финляндия попытается вернуть себе Карелию.

Татьяна навострила уши. Карелия… Карельский перешеек… Александр вчера что-то говорил об этом. Александр…

Татьяна поникла.

Женщины молча слушали Красенко. Ни одна не вызвалась рыть окопы. Ни одна, кроме Тамары, той, что сидела последней на конвейере.

– Что я теряю? – прошептала она, вскакивая с места. Наверное, ей до чертиков надоела ее работа.

Перед обедом Татьяне выдали очки, косынку и коричневый халат. Ложки и вилки куда-то исчезли. Теперь по конвейерной ленте плыли патроны. Они рядами ложились в маленькие картонные коробки, а она должна была укладывать коробки в большие деревянные ящики.

Ровно в пять Татьяна сняла халат, косынку и очки, плеснула в лицо водой, аккуратно стянула волосы резинкой и вышла за ворота. Предстояло шагать по проспекту Стачек, вдоль знаменитой заводской стены, бетонного сооружения высотой семь метров, тянувшегося на пятнадцать кварталов. До ее остановки было всего три.

А на остановке ее ждал Александр.

При виде его высокой фигуры лицо Татьяны озарилось невольной радостью.

Положив руку на грудь, она на секунду остановилась, но он улыбнулся; покраснев, Татьяна проглотила уже привычный комок в горле и пошла ему навстречу. И лишь краем сознания отметила, что он держит фуражку в руках. Жаль, что она так небрежно умылась.

В голове теснилось столько слов, что она не могла говорить. И это как раз в ту минуту, когда уместнее всего было бы заговорить как ни в чем не бывало.

– Что ты здесь делаешь? – пролепетала она.

– Знаешь, началась война. Со мной все может случиться в любой момент, так что не время притворяться, – твердо произнес он.

И опять у Татьяны не нашлось слов.

– С днем рождения.

– Спасибо.

– Будешь праздновать?

– Не знаю. Сегодня понедельник, все усталые, злые… Поужинаем. Может, выпьем.

Она вздохнула. В другом мире, возможно, стоило бы набраться храбрости и пригласить его на именинный ужин. Но это в другом мире. Не в этом.

Они ждали. Вокруг толпились мрачные люди. Но Татьяна не испытывала ни грусти, ни горечи. Может, она и была бы такой, как они, если бы стояла одна. Если бы рядом не было его.

И вдруг она вспомнила о войне. Как пойдет дальше ее жизнь?

– Откуда ты узнал, что я здесь?

– Твой отец сказал, что ты работаешь на Кировском. Вот я и рискнул – в надежде, что ты еще не успела уехать.

– Почему? – беспечно бросила она. – Или у нас уже входит в привычку встречаться в автобусах?

– У нас? Советских людей? Или у нас с тобой?

Она вспыхнула.

Подошел переполненный автобус, куда, однако, смогли втиснуться два десятка счастливчиков. Молодые люди даже не пытались включиться в общую свалку.

– Пойдем, – решил он наконец, уводя ее с остановки.

– Куда?

– Я провожу тебя до дома. Нам нужно поговорить.

Девушка с сомнением покачала головой.

– До дома километров восемь, не меньше, – заметила она, поглядывая на свои ноги.

– Сегодня ты в удобных туфлях? – неожиданно спросил он.

Татьяна кивнула, проклиная свою ребяческую неловкость.

– Вот что, давай доберемся до улицы Говорова, а там сядем на первый трамвай. Сможешь пройти один длинный квартал? Здесь слишком много народа, и все ждут автобуса или троллейбуса. На трамвайной остановке людей поменьше.

– Но он не идет до моего дома, – возразила Татьяна.

– Зато идет до Варшавского вокзала, где можно пересесть на шестнадцатый трамвай, который как раз останавливается на углу Греческого и Пятой Советской. Или вместе со мной поедешь на втором трамвае. Я сойду у казарм, а ты – у Русского музея. – Он помедлил. – Или пойдем пешком.

– Ни за что! – решительно отказалась Татьяна. – Даже если бы на мне были лапти. Идем на трамвай.

Она уже знала, что не станет пересаживаться ни у какого вокзала, чтобы вернуться домой в одиночестве.

Прождав трамвай минут двадцать, она согласилась пройти несколько километров до шестнадцатого трамвая. С улицы Говорова они свернули на улицу Шкапина, которая шла по диагонали к набережной Обводного канала.

Татьяна не хотела садиться в свой трамвай. Не хотела, чтобы он садился в свой. Она просто хотела идти и идти вдоль канала. Но как ему сказать об этом? Были и другие вещи, о которых ей хотелось поговорить. Она всегда старалась не быть навязчивой. Всегда долго подбирала слова, боялась показаться дурочкой и вообще предпочитала молчать, поэтому порой выглядела либо болезненно застенчивой, либо попросту воображалой. Вот Даша ни о чем подобном не беспокоилась. Говорила первое, что в голову придет.

Но сейчас, пожалуй, стоит прислушаться к внутреннему голосу.

Ее просто подмывало спросить Александра о Даше.

Он начал первым:

– Не знаю, как тебе сказать… Ты можешь считать, что я вмешиваюсь не в свои дела, но…

Александр нерешительно замолчал.

Татьяна вопросительно уставилась на него.

– Может быть, это и так, – заметила она, – но все равно говори.

– Таня, скажи отцу, чтобы забрал твоего брата из Толмачева.

Татьяна почти не слышала его, потому что они как раз добрались до здания Варшавского вокзала, тожественного и нарядного, и она мельком подумала, как, должно быть, хорошо сесть в поезд, увидеть Варшаву, Люблин и Святокрест… Но тут в голове у нее отпечатались отдельные слова: «брат», «Толмачево», «забрать»…

Татьяна этого не ожидала, хотя сама не знала, чего ожидать. Александр упомянул о Паше, которого не знал и даже никогда не видел.

– Почему? – спросила она наконец.

– Есть опасность, – ответил Александр после короткой паузы, – что немцы займут Толмачево.

– О чем ты?

Она не понимала. А если бы и понимала…Предпочла бы не понимать. Боялась еще больше расстроиться. Она была так счастлива, что Александр сам, сам пришел встретить ее! И все же что-то в его голосе: «Паша», «Толмачево», «немцы» – все эти слова объединялись в одно связное предложение, произнесенное почти незнакомцем с теплыми глазами и холодным голосом. Неужели он не поленился добраться до Кировского, чтобы напугать ее? Для чего?

– Но чтоя могу сделать?

– Поговорить с отцом. Пусть срочно забирает Пашу из Толмачева. Зачем он вообще туда его отправил? – воскликнул Александр. – Решил, что это безопасное место?

Он вздрогнул, и по лицу пробежала быстрая тень. Татьяна пристально наблюдала за ним, ожидая объяснений. Но он молчал. Татьяна откашлялась.

– Там лагерь. Там много лагерей.

– Знаю, – кивнул Александр. – Многие ленинградцы отослали туда своих мальчишек.

Его лицо ничего не выражало.

– Но ведь немцы еще в Крыму, – удивилась Татьяна. – Так сказал товарищ Молотов. Разве ты не слышал его речь?

– Да, они в Крыму. Но граница с Европой тянется на две тысячи километров. И гитлеровская армия заняла каждый метр этой границы, к югу от Болгарии, к северу до Польши.

Он помолчал. Она ничего не ответила.

– Пока что самое безопасное место для Паши – Ленинград.

– Откуда такая уверенность? – скептически бросила оживившаяся Татьяна. – Почему же по радио все время твердят, что Красная армия всех сильней? У нас есть танки, самолеты, пушки. Ты не согласен? – Она укоризненно покачала головой.

– Таня, Таня, Таня… – вздохнул Александр.

– Что, что, что? – протараторила она, и Александр, несмотря на серьезность положения, едва не рассмеялся. Она тоже улыбнулась.

– Таня, Ленинград так долго жил в соседстве с враждебной Финляндией – граница проходит всего в двадцати километрах отсюда, к северу, – что мы забыли вооружить юг. Там и кроется опасность.

– Если это так, почему ты отправил Дмитрия в сторону Финляндии, где, как ты говоришь, сейчас все спокойно?

– Но разведка все равно необходима, – возразил Александр, и Татьяна почувствовала, что он чего-то недоговаривает. – Видишь ли, я считаю, что с севера Ленинград достаточно защищен, а вот на юге и юго-западе нет ни одной дивизии, ни одного полка, даже батальона. Понимаешь, о чем я?

– Нет, – ответила она вызывающе.

– Поговори с отцом насчет Паши, – повторил Александр.

Оба замолчали, шагая бок о бок по притихшим улицам. Даже солнечный свет казался приглушенным, даже листья не шевелились, и только Александр и Татьяна медленно двигались вперед, приостанавливаясь на каждом перекрестке, не поднимая глаз от тротуара. «Хоть бы это никогда не кончалось», – подумала Татьяна. А о чем думал он?

– Послушай, – почти прошептал Александр, – насчет вчерашнего… Прости, что так вышло. Что я мог сделать? Твоя сестра и я… я не знал, что она твоя сестра. Мы встретились в «Садко»…

– Понимаю. Конечно. Не стоит объяснять, – перебила Татьяна. Он сам заговорил о Даше… и это главное.

– Стоит! Прости, если… если я тебя расстроил.

– Нет, вовсе нет. Все в порядке. Она рассказывала о тебе. Она и ты… – Татьяна хотела было сказать, что она рада за них, но слова застряли в горле. – Кстати, о Дмитрии. Он симпатичный, правда? Когда он вернется из Карелии?

Зачем она все это говорит? Чтобы позлить его? Татьяна сама не знала. Просто хотела сменить тему.

– Понятия не имею. Когда выполнит задание. Через несколько дней.

– Что-то я устала. Давай дождемся трамвая.

– Разумеется, – отозвался Александр. – Здесь рядом остановка шестнадцатого.

Они уже сидели в трамвае, когда он снова заговорил:

– Татьяна, у нас с твоей сестрой ничего серьезного нет. Я скажу ей…

– Нет! – вскрикнула она чересчур громко; двое немолодых мужчин, сидевших впереди, обернулись и как по команде подняли брови. – Нет, – повторила она уже спокойнее, но не менее решительно. – Это невозможно. – Она прижала руки к щекам, но тут же отняла. – Она моя старшая сестра, неужели ты не понимаешь?

–Я был единственным ребенком у родителей.

Его слова эхом отозвались в ее груди.

– Она моя единственная сестра, – уже мягче пояснила она, – и относится к тебе… серьезно.

Стоит ли распространяться дальше? Вряд ли, но, судя по его расстроенному лицу, придется.

– Мальчишек много, – добавила она, с деланым безразличием пожав плечами, – а сестра одна.

– Я не мальчишка, – процедил Александр.

– Ну, мужчин, – поправилась она; каждое слово давалось ей с трудом.

– А почему ты считаешь, что будут и другие?

Татьяна от неожиданности растерялась, но сдаваться не желала.

– Потому что вас столько же, сколько и женщин. И я точно знаю, что другой сестры у меня не будет. – Не дождавшись ответного замечания, она осмелилась спросить: – Тебе ведь нравится Даша, верно?

– Конечно. Но…

– Значит, – перебила девушка, – все улажено, и не стоит об этом говорить.

Она тяжело вздохнула.

– Ты права, – нехотя согласился Александр.

Татьяна порывисто отвернулась к окну.

Думая о том, кем бы хотела быть в этой жизни, Татьяна всегда вспоминала о дедушке. О спокойном достоинстве, с которым он неизменно держался, несмотря на то что жизнь многим его обделила. Он мог бы стать кем угодно, но предпочел работать учителем математики. Татьяна не знала, профессия ли заставила его видеть мир в черно-белом свете, или это было самой сутью его характера, которая определялась тягой к математическим абсолютам, но, как бы то ни было, Татьяна неизменно им восхищалась. И когда в детстве ее спрашивали, кем она хочет стать, когда вырастет, всегда отвечала:

– Хочу быть как мой дедушка.

Она знала, как повел бы себя дед в этом случае. Он никогда бы не переступил через свою сестру.

Трамвай миновал площадь Восстания. Александр попросил ее выйти за пару остановок до 5-й Советской, около краснокирпичного здания детской больницы имени Раухфуса на углу 2-й Советской и Греческого.

– Я родилась в этой больнице, – сообщила Татьяна.

– Скажи, тебе нравится Дмитрий?

Прошла добрая минута, прежде чем Татьяна решилась ответить.

Какого ответа он ждал? Это было важно для него или он хотел оказать дружескую услугу приятелю? Если он спрашивает ради Дмитрия и Татьяна скажет «нет», наверняка обидит парня, а этого ей вовсе не хотелось.

Если Александр допытывается ради себя и она ответит «да», значит обидит его, а этого ей не хотелось еще больше. Что обычно делают девушки в таких случаях? Играют… кокетничают… специально держат парней в напряжении?

Между Александром и Дашей что-то есть. Обязана ли она быть откровенной с ухажером сестры?

И нужен ли ему честный ответ?

По-видимому, да.

– Нет, – произнесла она наконец. Больше всего на свете она боялась оттолкнуть Александра. И по его лицу она заметила, что ответила правильно. – Хотя Даша советовала к нему присмотреться. Что ты думаешь?

– Нет, – недослушав, ответил он.

Они остановились на углу 2-й Советской и Греческого проспекта. Впереди, почти напротив ее дома, поблескивал церковный купол. Татьяна не могла вынести мысли о том, что он сейчас уйдет. Теперь, когда он пришел, попросил о невозможном и получил отказ, она боялась, что больше его не увидит. И она снова останется одна. Нет… она не даст ему исчезнуть… Не сейчас.

– Александр, – тихо спросила она, глядя ему в лицо, – твои родители все еще в Краснодаре?

– Нет. Не в Краснодаре.

Она не отвела глаз. Его взгляд словно проникал в ее сердце.

– Таня, я сейчас не могу всего объяснить, как бы мне этого ни хотелось.

– Попробуй, – выдохнула она.

– Только помни: нынешнее состояние Красной армии – неподготовленность, хаос, неразбериха – все это невозможно понять, не зная событий последних четырех лет. Ясно?

Татьяна стояла, боясь пошевелиться.

– Нет. Какое отношение это имеет к твоим родителям?

Александр подступил чуть ближе, закрывая ее от солнца.

– Мои родители мертвы. Мать погибла в тридцать шестом, отец – в тридцать седьмом.

Она едва его слышала.

– Расстреляны. НКВД. Но теперь мне пора. Хорошо?

Потрясенное лицо Татьяны, должно быть, остановило его, потому что он похлопал ее по плечу и угрюмо усмехнулся:

– Не тревожься. Иногда все идет не так, как мы хотели бы, какие бы планы ни строили, как бы ни добивались цели. Верно?

Татьяна молча кивнула. Ей почему-то казалось, что он имеет в виду не только своих родителей.

– Александр, ты хочешь…

– Мне пора, – повторил он. – Еще увидимся.

Ей не терпелось спроситькогда, но она лишь пробормотала:

– Увидимся.

Девушке не хотелось идти домой, снова сидеть на кухне, в комнате,в замкнутом пространстве. Хорошо бы снова оказаться в трамвае, или на автобусной остановке, или даже в военторге, на улице, где угодно, только с ним.

Дойдя до своей квартиры, она долго стояла на площадке перед дверью, бездумно обводя пальцем восьмерку, не решаясь войти и встретиться с сестрой.

2

В доме только и было разговоров что о войне. Праздничного ужина никто не готовил, зато водки оказалось много. Как и громких споров. Что будет с Ленинградом? Когда Татьяна вошла в комнату, отец с дедом как раз сцепились из-за политики Гитлера, словно оба знали его лично. Маму интересовало, почему товарищ Сталин до сих пор не выступил по радио. Даша спрашивала, не следует ли ей уволиться с работы.

– С чего это? – раздраженно сказал отец. – Посмотри на Таню! Семнадцати еще нет, а все же не спрашивает, стоит ли ей работать.

Все уставились на Татьяну. Даша растерянно хмурилась. Татьяна положила сумку.

– Сегодня уже исполнилось, папа.

– Ах да! – воскликнул отец. – Конечно! Безумный день! Давайте выпьем за здоровье Паши… Ну и Тани тоже.

Паши с ними не было, и комната почему-то казалась из-за этого меньше.

Татьяна прислонилась к стене, выжидая момента, когда можно будет заговорить о Паше и Толмачеве. На нее почти никто не обратил внимания, если не считать Даши, сидевшей на диване.

– Поешь хотя бы куриного супа, – посоветовала она. – На плите стоит.

Татьяна молча кивнула, пошла на кухню, налила себе два половника супа с картофелем и морковью, уселась на подоконник и стала смотреть в окно, пока остывал суп. Сейчас она не могла есть ничего горячего. Внутри и так все горело.

Она вернулась в комнату как раз в тот момент, когда мать успокаивала отца:

– Война закончится еще до зимы, вот увидишь.

Папа рассеянно перебирал складки рубашки.

– Знаешь, Наполеон тоже вторгся в Россию в июне.

– Наполеон! – встрепенулась мама. – Интересно, какое отношение имеет ко всему этому Наполеон?

Татьяна открыла было рот, чтобы сказать насчет Толмачева, но как преподнести все это взрослым, всезнающим, умным людям? Признаться, откуда у нее эти сведения насчет захвата Толмачева немцами?

Она поспешно сжала губы.

Папа рассеянно вертел в руке пустую рюмку.

– Давай еще выпьем за Пашу, – предложил он.

– Поедем в Лугу! – воскликнула мама. – На нашу дачу. Подальше от города.

Ну как могла Татьяна промолчать?

– Может… – выдавила она с решимостью ягненка, идущего на заклание, – может, стоило бы привезти Пашу из лагеря?

Все домашние уставились на нее с нескрываемым сожалением, то ли удивляясь, как это она посмела заговорить, то ли сожалея, что завели речь о таких серьезных вещах в присутствии ребенка.

Мама неожиданно заплакала:

– Таня права. Нужно было привезти его. Сегодня у него день рождения, а он там один…

«Это и мой день рождения», – подумала Татьяна и поднялась.

– Куда ты? – окликнул отец.

– В ванную.

– В ванную? А посуда? Отнеси тарелки на кухню.

– Я хотела искупаться, – пояснила Татьяна, собирая со стола грязную посуду.

Даша ушла. Татьяна не спросила куда. Наверное, на свидание с Александром. Не стоило жалеть себя, нужно быть стойкой. Если и жалеть о чем-то, так лишь о повороте событий, открывших ей целый мир чувств исключительно для того, чтобы эти чувства погибли в зародыше, раздавленные неумолимой судьбой. Так что нет смысла попусту убиваться. Только хуже будет.

Татьяна заставила себя перечитать несколько рассказов Чехова, неизменно убаюкивающих ее своей бессобытийностью и служивших чем-то вроде снотворного. Отец и дедушка продолжали спорить о войне.

Под их голоса Таня заснула. Без четверти два ее разбудил странный звук, подобного которому она до сих пор не слышала. То ли вой, то ли визг. Подбежавший отец объяснил, что это сирена, предупреждающая о воздушном налете. Татьяна спросила, не нужно ли куда-то бежать. Значит, немцы уже бомбят их?

– Спи, Танюша, – посоветовал отец.

Но как она могла спать под этот вой? И Даша до сих пор не вернулась.

Сирена через несколько минут смолкла. Но Даши по-прежнему не было.

3

Утром на заводе было объявлено, что по случаю введения военного положения рабочий день увеличивается на два часа. До дальнейшего распоряжения. Татьяна предположила, что дальнейшее распоряжение поступит только в конце войны. Красенко уведомил рабочих, что партийное руководство решило организовать производство тяжелого танка КВ-1 для обороны Ленинграда и что вся оборонная продукция будет производиться на Кировском. Товарищ Сталин не будет перебрасывать вооружение с Южного фронта для защиты города. Придется обходиться тем, что есть.

После этого собрания многие рабочие вызвались идти добровольцами на фронт, и Татьяна опасалась, что завод вообще закроется. Ничего подобного. Когда все разошлись, она и еще одна работница, Зина, измученного вида женщина средних лет, вернулись к конвейеру. Пришлось взять в руки молоток и заколачивать ящики. К семи часам руки и спина невыносимо ныли.

Когда Татьяна с Зиной шагали вдоль заводской стены, то, не доходя до остановки, Татьяна заметила возвышавшуюся над толпой темную голову Александра.

– Мне нужно идти, – пробормотала она, с трудом переводя дыхание и ускоряя шаг. – До завтра.

Зина что-то пробормотала в ответ. Подойдя ближе, Татьяна кивнула:

– Что ты здесь делаешь?

Она слишком устала, чтобы изображать безразличие. Проще улыбнуться.

– Хочу проводить тебя домой. Как прошел твой день рождения? Кстати, ты поговорила с родителями?

– Нет. Не поговорила, – покачала головой Татьяна, избегая разговоров о дне рождения. – Может, поручишь это Даше? Она больше для этого подходит.

– Разве?

– О, намного! Я трусливее зайца.

– Я пытался объяснить ей. Она и слушать ничего не желает. Конечно, это не мое дело. Я просто пытаюсь помочь. – Он пожал плечами и, оглядев длинную очередь на автобус, заметил: – Мы в жизни не сядем на этот автобус. Пойдем пешком?

– Только до трамвая. У меня сил нет. Целый день орудовала молотком. – Она остановилась, поправляя волосы. – Долго ждал?

– Два часа, – признался он, и ее усталость куда-то подевалась.

Она удивленно взглянула на Александра:

– Два часа?.. – «Неужели ради меня?» – мелькнуло у нее в голове. – Рабочий день продлили до семи. Прости, что так получилось.

Они перешли дорогу и направились к улице Говорова.

– Почему ты с оружием? – спросила она, показывая на винтовку. – Опять патрулируешь?

– Нет, я свободен до десяти. Приказано носить с собой.

– Они еще не прорвались? – спросила Татьяна, стараясь скрыть свое беспокойство.

– Еще нет.

– А винтовка тяжелая?

– Не очень. Хочешь поносить?

– Конечно! – оживилась она. – Никогда не держала в руках винтовки.

Татьяна схватила винтовку и едва не уронила, такой тяжелой она оказалась. Пришлось удерживать ее обеими руками. Но все равно сил было маловато.

– Не знаю, как у тебя это получается! Лучше сам неси! – сказала она.

– Может, придется не только нести, но и стрелять. И бежать вперед, и падать на землю, и вскакивать, и снова бежать, с винтовкой в руках и рюкзаком на спине…

– Не знаю, как у тебя это получается, – повторила она.

Хорошо быть таким сильным. Уж он-то в два счета справился бы с Пашей.

Подошел переполненный трамвай. Они едва туда втиснулись. На этот раз стояли. Александр держал одной рукой винтовку, а другой стискивал коричневую кожаную петлю. Татьяна вцепилась в ржавую металлическую стойку. При каждом толчке ее бросало на Александра, и она каждый раз извинялась. Его тело казалось тверже заводской стены.

Татьяне хотелось посидеть с ним где-нибудь в тихом месте, расспросить о родителях. Нельзя же говорить об этом в трамвае. Да и стоило ли пытаться узнать о нем больше? Ведь тогда они станут ближе, а ей нужно быть от него как можно дальше.

Татьяна молчала, пока они не доехали до проспекта Майорова, где пересели на второй номер, который шел в сторону Русского музея.

– Ну… вот… мне пора, – неохотно сообщила Татьяна, когда они вышли.

– Хочешь, немного посидим? – неожиданно спросил Александр. – Вон на тех скамейках в Михайловском сквере?

– Ладно, – кивнула Татьяна, стараясь не показывать своей радости.

Только после того, как они сели, Татьяна заметила, что он чем-то озабочен, словно хочет сказать что-то и не может. Только бы он не стал говорить о Даше. Ведь и без того все ясно. Тем более что он старше и должен многое понимать.

– Александр, как называется это здание? – спросила она, ткнув пальцем в первое попавшееся на глаза строение.

– Гостиница «Европейская». Она и «Астория» – лучшие гостиницы в Ленинграде.

– Похожа на дворец. А кто здесь останавливается?

– Иностранцы.

– Мой отец ездил в Польшу по делам несколько лет назад. Как я ему завидую! Хотелось бы и мне посмотреть мир!

Она неловко сглотнула и закашлялась.

– Александр… мне жаль твоих родителей. Пожалуйста, расскажи, что случилось.

С губ Александра сорвался облегченный вздох.

– Твой отец прав. Я не из Краснодара.

– Правда? Откуда же?

– Ты когда-нибудь слышала о таком городе, как Баррингтон?

– Нет. Где это?

– В Массачусетсе.

Татьяна подумала, что ослышалась. Глаза ее медленно округлились.

– Массачусетс? – охнула она. – Как в Америке?

– Да. В Америке.

– И ты американец?

– Именно.

Татьяна потеряла дар речи. В ушах громом отдавался стук сердца. Она вынудила себя закрыть рот и выпрямиться.

– Смеешься? Я, конечно, дурочка, но не настолько.

– Не смеюсь, – покачал головой Александр.

– Знаешь, почему я тебе не верю?

– Знаю. Считаешь, что такого не бывает.

– Совершенно верно, не бывает.

– Коммунальные квартиры очень разочаровали, – вздохнул Александр. – Мы… то есть отец питал такие надежды на новую жизнь, а оказалось, что здесь нет даже душа.

– Душа?

– Не важно. Горячей воды. Мы даже не смогли принять ванну в той гостинице, где остановились. А у вас есть горячая вода?

– Конечно нет! Мы кипятим воду на плите и разбавляем холодной. А каждую субботу ходим в баню, как все в Ленинграде.

– В Ленинграде, Москве, Киеве, во всем Советском Союзе, – кивнул Александр.

– Нам повезло: в маленьких городах и водопровода нет. Дед рассказывал.

– Верно. Мы долго не могли привыкнуть к общим туалетам, но все же как-то приспособились. Приходилось готовить на дровах и воображать себя семейством Инголл.

– А кто это?

– Семья Инголл жила на американском Западе в конце девятнадцатого века. Но мой отец был социалистом и хотел жить там, где строят новую жизнь. Я как-то иронично заметил отцу, что это куда лучше, чем Массачусетс. Он ответил, что социализма без борьбы не построишь. Думаю, тогда он искренне в это верил.

– Когда вы приехали?

– В тридцатом, как раз после биржевого краха в двадцать девятом, – начал было объяснять Александр, но взглянул на ее непонимающее лицо и вздохнул. – Не важно. Мне было одиннадцать. И я вовсе не хотел уезжать из Баррингтона.

– О нет, – прошептала Татьяна.

– Но мы быстро отрезвели, когда пришлось возиться с примусами, пользоваться коммунальным туалетом, умываться холодной водой. Мать начала пить. Почему нет? Пили все.

– Да, – кивнула Татьяна. Водка в доме не переводилась. Отец пил.

– А если туалет был занят соседями по квартире, мать выходила в парк и шла в общественный туалет, обычную выгребную яму, с деревянным помостом и дыркой посередине.

Он брезгливо передернулся, и Татьяна тоже вздрогнула, несмотря на теплый вечер. Она погладила Александра по плечу и, поскольку тот не отодвинулся, не отняла руки.

– По субботам, – продолжал Александр, – мы с отцом, как и твоя семья, шли в баню и по два часа ждали в очереди. Мать ходила туда по пятницам, жалея, я думаю, что не родила дочь. Тогда она не была бы так одинока и не страдала бы так сильно.

– А за тебя она не переживала?

– Еще как! Сначала все было ничего, но потом я стал обвинять их в том, что они испортили мне жизнь. Тогда мы жили в Москве. Семьдесят идеалистов, и не просто идеалистов, а идеалистов с женами и детьми, обитали в таких же коммуналках. Три туалета и три маленькие кухни на длинный коридор.

Татьяна только плечами пожала.

– Как ты это выдерживаешь?

Она немного подумала.

– В нашей квартире только двадцать пять человек, но… что я могу сказать? На даче куда лучше. Свежие помидоры, огурцы и утренний воздух, такой душистый! Пахнет чистотой.

– Да! – воскликнул Александр, едва она произнесла магическое слово «чистота».

– И так хорошо иногда побыть одной, – добавила она. – Получить хотя бы немного…

Она запнулась, пытаясь найти подходящее слово.

Александр вытянул ноги и повернулся к Татьяне, пристально глядя ей в глаза.

– Ты понимаешь, о чем я? – сказала она.

Он кивнул.

– Как по-твоему, что теперь будет?

– Дела не слишком хороши, Таня. Вероятно, кое-кто, особенно на Украине, надеется, что с приходом фашистов станет легче. Но Гитлер в два счета развеет эти иллюзии. Как развеял их в Австрии, Чехии и Польше. В любом случае, чем бы ни кончилась война, вряд ли для нас что-то изменится. Кстати, кого-то из твоих знакомых… забрали?

Татьяна крепче стиснула его плечо. Она не любила говорить на подобные темы. Это немного ее пугало.

– Я слышала, что одного из папиных сослуживцев арестовали. Несколько лет назад исчезли жилец с дочерью, а их комнату отдали Сарковым.

Она не сказала, что отец считал Сарковых сотрудниками НКВД.

– Вот и со мной случилось нечто подобное, – вздохнул Александр, вынимая папиросу. – Но я не могу не думать о своих родителях, которые приехали сюда с такими надеждами и верой, впоследствии жестоко растоптанными! Не возражаешь, если я закурю?

– Ничуть, – кивнула Татьяна, не отрывая взгляда от его лица. – Должно быть, в Америке жизнь была нелегкая, если твой отец мог бросить родину?

Александр молчал, пока не докурил папиросу до мундштука.

– Ошибаешься. Коммунизм в Америке двадцатых, так называемое Красное десятилетие, был весьма моден среди богатых.


Отец Александра, Гарольд Баррингтон, хотел, чтобы сын вступил в Союз коммунистической молодежи, юных пионеров Америки, едва тому исполнилось десять. Он сказал, что союз нуждается в поддержке и новых членах, поскольку мало кто выражал желание в него вступить. Александр тоже отказался. Он уже был в младшем отряде бойскаутов и не собирался ничего менять.

Баррингтон был маленьким городком в Восточном Массачусетсе, названном в честь Баррингтонов, живших здесь со времен Бенджамина Франклина. Основатель рода сражался в Войне за независимость. В девятнадцатом веке четверо Баррингтонов были мэрами, а трое предков Александра погибли в Гражданской войне.

Отец Александра хотел оставить свой след. Идти собственным путем. Мать, Джина, приехавшая из Италии в восемнадцать лет, чтобы приобщиться к американскому образу жизни, осуществила свою мечту, когда изменила имя на Джейн и через год вышла за Гарольда Баррингтона. О своей семье, оставшейся в Италии, она постаралась забыть.

Сначала Джейн и Гарольд считались радикалами, потом – социал-демократами и наконец вступили в коммунистическую партию. В их стране это было позволено, и они верили в идеи коммунизма всем сердцем. Современная, прогрессивная женщина, Джейн Баррингтон не хотела иметь детей. И Маргарет Сэнгер, основательница «Американской лиги контроля за рождаемостью», считала, что Джейн совершенно права. Но на двенадцатом году супружеской жизни Джейн решила, что дети все же не помешают. После пяти выкидышей на свет появился единственный сын, Александр. Тогда ей было тридцать пять. А Гарольду – тридцать семь.

Александр жил и дышал коммунистической доктриной с того момента, как стал достаточно взрослым, чтобы понимать родной язык. В уюте и комфорте родного дома, где всегда было тепло и светло, Александр с легкостью произносил слова «пролетариат», «равенство», «манифест», «ленинизм», даже не понимая их значения.

Когда ему исполнилось одиннадцать, родители решили претворить идеи в жизнь. Гарольд постоянно попадал в участок за организацию так называемых мирных демонстраций на улицах Бостона. Наконец он отправился в Американский союз гражданских свобод и попросил помочь ему получить убежище в СССР. Для этого он готов был добровольно отказаться от американского гражданства и перебраться в Советский Союз, где надеялся обрести единомышленников. Бесклассовое общество, где нет безработных. Нет предрассудков. Где религия отделена от государства. Последнее не слишком радовало Баррингтонов, но они считали себя прогрессивно мыслящими людьми, согласными отказаться от Бога, чтобы помочь строить социализм.

Гарольд и Джейн сдали свои паспорта и прибыли в Москву. На первых порах их встречали и принимали как королевских особ. Казалось, один только Александр замечал омерзительно грязные туалеты, отсутствие мыла, нахальных беспризорников, одетых в лохмотья и часами ожидавших возможности стащить объедки из ресторана. Пьяные драки в пивных, куда Гарольд брал иногда Александра, вызывали в мальчике такое отвращение, что он перестал туда ходить. Ему все меньше и меньше хотелось бывать вместе с отцом.

Однако в гостинице, где они поселились, их всячески ублажали. Впрочем, как и приехавших из Англии, Италии и Германии. Гарольд и Джейн получили советские паспорта, оборвав тем самым последние связи с Америкой. Александр, как несовершеннолетний, должен был получить паспорт только в шестнадцать, вместе с припиской в военкомате.

Александр пошел в школу, выучил русский, обзавелся друзьями. Он медленно свыкался с новой жизнью. Потом Баррингтонам объявили, что им придется выселиться из бесплатной гостиницы и самим о себе позаботиться. Советское правительство больше не могло их содержать.

Беда была в том, что Баррингтонам не удалось найти жилье в Москве. Пришлось перебраться в Ленинград, где после долгих поисков они отыскали две комнаты в ветхом здании на правом берегу Невы. Гарольд устроился на работу на Ижорском заводе, Джейн стала пить. Александр все больше уходил в себя, сосредоточившись на учебе.

Все кончилось в мае тридцать шестого, когда Александру исполнилось семнадцать.


Джейн и Гарольд Баррингтон были арестованы самым неожиданным… и самым обычным образом. Однажды Джейн не вернулась домой с рынка. Все, чего хотел Гарольд, – сообщить об этом сыну, с которым они сильно поссорились незадолго до ареста Джейн и которого он не видел вот уже двое суток.

Через четыре дня после исчезновения жены, в три часа ночи, в дверь тихо постучали.

К сожалению, Гарольд не знал, что за Александром уже приходили сотрудники НКВД.

В Большом доме Джейн допрашивал некий Леонид Слоенко.

–Интересные вещи вы рассказываете, гражданка Баррингтон, – посмеивался он. – Не хотите знать, откуда мне все известно?

–Но мы с вами до этого дня не встречались, – пыталась она возразить.

–Таких, как вы, я повидал немало.

«Неужели? Неужели так много американцев эмигрируют в Советский Союз?»

–Тысячи, – подтвердил он, словно подслушал ее мысли. – И все хотят жить свободной жизнью, избавиться от капиталистического ига. Вам давно пора отбросить свои буржуазные воззрения и взглянуть на происходящее с точки зрения новой, советской женщины.

–Разве я не сделала этого? Не отказалась от своего дома, работы, друзей, прошлой жизни? А вы меня предали.

–Каким же это образом? Тем, что накормили? Одели? Дали вам работу? Жилье?

–В таком случае почему я здесь? – произнесла Джейн.

–Потому что это вы предали нас. Тех, кто пытается трудиться на благо всего человечества! Стереть с лица земли бедность и нищету! Кто, как не вы, всего несколько недель назад посетили американское посольство в Москве? Забыли, как клялись в преданности Советскому Союзу? Работали в Народном фронте? Отказались от американского гражданства? Больше вы не американская гражданка, и им все равно, что с вами будет.

Слоенко рассмеялся:

–До чего же вы самонадеянны! Бежите из своих стран, обличаете правительства, обычаи, образ жизни, но при первых же трудностях проситесь обратно! Ну так вот, американцам нет до вас дела! Отныне ты и твой сын – советские люди, и мы будем поступать с вами по советским законам!

Все это было чистой правдой. Две недели назад Джейн и Александр ездили в Москву, в американское посольство. Должно быть, за ними велось постоянное наблюдение. Прием, оказанный в посольстве, был, мягко говоря, прохладный. Америку не интересовала их судьба.

–За нами следили? – спросила она.

–А ты как думаешь? И мы оказались правы: ты себя выдала. Теперь тебя будут судить за измену по пятьдесят восьмой статье. Знаешь, что тебя ждет?

–Знаю, – кивнула Джейн. – Скорее бы!

–Ну зачем спешить? – протянул Слоенко.

Джейн уставилась на него. Высокий, представительный, сильный… Что она против него?

–Порвала со своей страной и предала ту, которая тебя приютила. Говорят, вы, Баррингтоны, неплохо жили, пока не уехали. Явились сюда. Что ж, мы встретили вас как дорогих гостей, хотя были убеждены, что все вы шпионы. Да, мы наблюдали за вами. Необходимая предосторожность. Мы помогли вам встать на ноги, обещали, что позаботимся о вас, и за это требовали только беззаветной преданности делу социализма. Как от всех советских людей. Так сказал товарищ Сталин. А ты поползла в посольство, потому что решила бежать. Как в свое время из Америки. Но они от тебя отказались. И что теперь? Куда пойдешь? Что будешь делать? Не нужна ты ни нам, ни им. Показала, что недостойна доверия.

# Сноски

1

Ныне Кирочная улица.