Катя Чудакова
По когтю льва
(Ex ungue leonem)

Глава 1

Берлин, 1990 год

«Металлическая» музыка, кажется, заполнила все пространство и без того тяжело переживающего летний зной Берлина. Грохот стоял неимоверный, обезумевшие молодые люди дергались в такт музыке, бюргеры среднего возраста останавливались задумчиво: еще не известно, чем все это закончится! Старички-берлинцы старались вообще не приближаться к опасному месту. Опыт им подсказывал – во времена перемен лучше отсиживаться дома. Потому-то они и живы до сих пор…

Трое парней в советской военной форме потерлись немного в толпе, прислушиваясь к мало понятным словам, выкрикиваемым исполнителями, по очереди приложились к бутылке с кока-колой. Один из них, бросив мельком взгляд на наручные часы, обратился к своим спутникам:

– Ну что, пошли?

Солдаты молча развернулись и быстрым шагом выбрались из толпы. Не глядя по сторонам, они вышли на боковую аллею, а с нее свернули на небольшую улочку, состоящую не более чем из дюжины мрачных старых домов. На первом этаже одного из них сияла безупречной чистотой витрина скромного «Секонд хэнда». На улице кроме них никого не было. Абсолютное отсутствие движения сильно контрастировало с толпой, находящейся от этого места всего в каких-то двухстах-трехстах метрах, хотя металлический грохот, несколько приглушенный, был слышен и здесь.

Юноши в форме тихо прошмыгнули в помещение магазинчика, а через пол часа из него же вышли трое парней в футболках, джинсах и поношенных кроссовках. Теперь уже они ничем не выделялись бы в той самой толпе, собравшейся возле развалин Берлинской стены. Но возвращаться туда они не собирались.

Путь дезертировавших из состава советских войск, расквартированного в Восточном Берлине, рядовых Александра Кухарского, Сергея Кудрявцева и Виталия Кадука, направлялся дальше – на запад.

Ребята сдружились в свое время на почве тайной мечты, о которой очень опасно было говорить вслух. Но по принципу «дурак дурака видит издалека», они сумели как бы прочитать или прочувствовать мысли друг друга и образовали своего рода тайный союз «Три К». По случайному совпадению у всех троих фамилии начинались с буквы «К».

Решительный шаг был сделан не с бухты-барахты – они к нему долго и тщательно готовились. Задолго до того самого дня «икс» они по крохам собирали средства – у интенданта покупали или выменивали списанную военную форму, шинели, хромовые сапоги, фуражки, кокарды – все эти «прибамбасы» как раз входили в моду и пользовались определенным спросом у перекупщиков. С небольшим наваром юные предприниматели сбывали все это барахлишко, понемногу преумножая свой капиталец.

Рядовые Кудрявцев, Кухарский и Кадук отличались безупречной дисциплиной и исполнительностью, с готовностью выполняли любые общественные поручения и выделялись активностью на политзанятиях. Поэтому и увольнительные получали чаще других.

В один из свободных дней, прогуливаясь по городу, Саша и Виталик наткнулись на неприметный «Секонд хэнд», и зашли туда, чтобы предложить полдюжины офицерских парадных ремней, прихваченных с армейского склада.

Саша, который из всей троицы владел немецким языком относительно прилично, сразу же достал «товар» и произнес стандартную фразу:

– Не хотите ли купить очень дешево советскую армейскую атрибутику?

Толстуха, оживившаяся при появлении потенциальных покупателей, смерила их внимательным взглядом с головы до ног и, слегка скривив перламутрово-сиреневый рот, произнесла по-русски:

– Давай, выкладывай, что там у тебя?

Ребята переглянулись и, суетливо расстегивая гимнастерки, стали вытаскивать из них ремни, как факир нескончаемые ленты из «магического» цилиндра.

– Вы бы еще кокарды из задниц подаставали! – неуклюже пошутила хозяйка магазина. То, что это именно – хозяйка, а не наемная продавщица, догадаться было не сложно. При такой скудной проходимости клиентуры, вызывала большие сомнения возможность «отбить» аренду магазина, не то чтобы нанимать в него работников. В то время для двадцатилетних мальчишек понятие «отмывки» денег имело отношение исключительно к таинственной итальянской «коза ностра», поэтому наличие торговых точек, в которых напрочь отсутствует процесс купли-продажи могло у них вызвать только недоумение. Если бы они вообще об этом тогда задумывались.

– Мы можем еще принести… А что нужно? – с надеждой заглядывая в глаза противной тетке, спросил Виталик.

– Да знаете, сколько этого добра кругом валяется! Можно подумать, вы наряды от Кардена притащили. На берлинской барахолке горы таких ремней! – дама глубоко вздохнула и произнесла тоном, не оставляющим и толики сомнения в том, какую жертву она приносит: – За все десять марок могу вам дать. Жаль вас просто… наверное, подарочков хотите привезти мамам или невестам? Скоро вышвырнут вас всех отсюда… додемократничались! А то можем натуральный обмен проделать… Что вас интересует – джинсы, кожаные куртки, дубленки? Сервиз «Мадонна» есть. Там не хватает пару чашек, зато недорого. Одних ремешков, конечно, не хватит, но договоримся… Так как вы на это смотрите?

Из щелок, образовавшихся в результате максимального сближения раздувшихся щек и обвисших век, за ребятами внимательно следила пара алчных глаз.

– Интересное предложение… – все еще раздумывая, стоит ли раскрывать карты перед первой встречной торговкой, сказал Саша. Но, кажется, выхода другого нет – кого они смогут еще найти – без языка, без денег, без знакомых в городе? И более уверенно продолжил: – Но на ближайшее время у нас другие планы. Мы хотели бы собрать немного денег и… и… – он все не решался произнести вслух страшные слова. Вдохнув в легкие побольше воздуха, он добавил: – …и остаться в ФРГ.

Похоже, что заявление симпатичного паренька совершенно не произвело на толстуху никакого впечатления. Таких, как эти солдатики, Ида и Леонид Роксман – владельцы маленькой – официальной, и огромной – подпольной, фирмы «Секонд хэнд», повидали немало. Собственно, они и делали свое состояние на беспомощности людей в чужой стране и безвыходности ситуаций, в которые их закрутила жизнь.

Они скупали у туристов и военных за бесценок золото, сувениры, постельное белье, форменную одежду, и продавали через магазин, а большей частью – на многочисленных блошиных рынках Берлина, Потсдама, Бранденбурга и других немецких городов. В большом ходу был обмен. К примеру, за самопальную футболочку с фосфоресцирующей надписью BOSS туристки из провинции отдавали два павлово-посадских платка из чистой шерсти, и при этом были счастливы от «удачной» сделки, предвкушая, как подружки умрут от зависти, увидев у них на груди светящиеся четыре буквы – название крутой фирмы.

– Так вам нужна помощь? – расплылась в фальшивой улыбке нижняя часть бульдожьей мордашки Иды. – Вы попали как раз туда, куда вам нужно! Конечно, мы поможем… Мы с мужем живем в Берлине уже не первый год, так что все входы-выходы знаем. Вам надо поднакопить наличности, подготовить документы…

– Но, вот с документами…

– Это не проблема! – обнадежила опытная торговка. – Будут деньги – сделаем папиры.

– И сколько стоит паспорт? – сглатывая комок в горле, с крестьянской прямотой поинтересовался Виталик.

– Паспорт? Какой паспорт ты имеешь в виду – советский или немецкий?

– Ну, немецкий, наверное, лучше… – задумался Виталик, но Саша его прервал:

– Посмотри на себя! Немец! Ха-ха! А как говорить начнешь… Диалект какой федеральной земли вы используете в своей речи? Хэндэ хох, и дальше – «в огороде бузина, а в Киеве дядька»?

– Почему нет? – пожала гренадерскими плечами Ида. – В Германии живет полно поволжских немцев, их тут называют «красными». Они по-немецки разговаривают не лучше вас, да и с виду… вылитые «совки». Так что вы под них вполне сканаете. Но немецкие бумаги подороже будут…

– И почем? – опять поинтересовался Виталик и добавил: – За советский…

– По две тысячи за штуку.

– Две тысячи? – побледнел Виталик. – Две тысячи… чего?

– Ну не рублей же! – презрительно зыркнула на него Ида. – Марок! Бундесмарок! Или вы предпочитаете расплачиваться долларами?

– Н-нет, нет! Все в порядке! – вмешался Саша Кухарский. – Мы заплатим вам, если вы поможете. Нам нужны три паспорта через месяц.

– Деньги вперед. И принесите фотографии нужного формата.

Возвращаясь на территорию расположения своей воинской части, ребята оживленно дискутировали:

– Ты с ума сошел! Где мы возьмем шесть тысяч марок? Что, ты танк собираешься продать? – нападал на друга Виталик.

– Не суетись! – Саша был ведущим в их троице, поскольку легко умел находить выход из самых хитроумных жизненных сплетений. – Есть у меня некоторые соображеньица на этот счет. Веди себя, главное, спокойно. Не хватало еще привлечь к себе внимание раньше времени. Если Серегу пустят в увольнение на следующей неделе, он сходит в магазинчик еще – лишний раз прощупать почву не помешает. А деньги будут… – задумчиво произнес он.

– Вот Сережка обрадуется, что мы нашли такую точку… – Виталик представил себе горящие глаза друга, которого сегодня не было с ними во время прогулки по городу. Для бывшего детдомовца Сергея Кудрявцева само слово «заграница» звучало почти как «рай». Шикарные машины, обилие продуктов в магазинах и джинсы в свободной продаже – все это сказочное изобилие сразило парнишку наповал. Почти с первого дня пребывания в Германии у него затаилась мечта – остаться здесь жить. Тем более, что на родине его никто не ждал, и блестящих перспектив на будущее не предвиделось.

– Смотри, все-таки будь осторожен! Сережка плохо умеет скрывать эмоции, так что постарайся не сообщать ему ничего прямо в казарме, когда вокруг полно народу. Вызови его в туалет или красный уголок. Я постараюсь заглянуть к вам завтра.

Саша находился в несколько привилегированном положении по сравнению с Виталиком и Сережей. Он был художником, и до призыва в армию успел отучиться на двух курсах художественного училища. Армейские музыканты и художники жили отдельно от других и частично были освобождены от строевой подготовки, у них были свои занятия – репетиции, выступления и выпуски газет.

Среди этой солдатской элиты была парочка «сынков», которых высокопоставленные родители по каким-то причинам не освободили от армии, но, тем не менее, позаботились, чтобы служба их отпрысков проходила без напряжения и в хорошем месте.

Избалованный капризный сынок второго зам. министра транспортного машиностроения Юра Савельев был чересчур косолап для танцора и бездарен для художника или музыканта. Тем не менее, он числился в армейском оркестре ударником и присутствовал на концертах и некоторых репетициях. А остальное, в обилии имеющееся у него свободное время, занимался своим маленьким бизнесом – перепродажей сигарет из военторга. При том, что далеко не каждому офицеру удавалось запустить руку в табачные склады, а про солдатиков и говорить нечего.

После визита в расположение части папы-зам. министра, который к тому же оказался хорошим приятелем командующего войсками, расквартированными в Восточной Германии, Юра чувствовал себя хозяином положения – вел себя так, как ему было удобно, не обращая внимания на уставы, построения, воинскую дисциплину.

Именно у него, по расчетам Саши Кухарского, имелись запасы наличности. Он даже как-то случайно подметил место предполагаемого тайника.

Именно об этом тайнике подумал Саша, когда всплыла неимоверная для простых солдат цифра в шесть тысяч марок. Они, конечно, и сами кое-что подкопили. Но там и тысячи не наберется, а сразу заработать много денег можно только одним путем – продавать боеприпасы и оружие. До таких высот даже сыну министра не допрыгнуть, если он простой солдат. Остается одно – «позаимствовать» у Юрика Савельева тысчонок пять бундесмарок. Думать о том, что это самое банальное воровство, Саше не хотелось. Коль уж собрались преступать закон «по-крупному», то на такую мелочь можно вообще не обращать внимания. Тем более, по большому счету говоря, эти денежки тоже ворованные.

«Грабь награбленное! – к этому призывали люмпенов вожди революции. Вот мы и восстанавливаем социальную справедливость!» – Саша развеселился от собственных мыслей, но не стал на всякий случай раскрывать единомышленникам источник финансирования их грандиозных планов. К тому же, он пока не был уверен, остался ли тайник на прежнем месте, и достаточно ли в нем собралось денег.

Через две недели в увольнительную пошел только Саша. «Работники искусства» пользовались этой привилегией гораздо чаще «простых» солдат. Во внутреннем кармане гимнастерки образовалась приятная припухлость из аккуратненько сложенных банкнот. Ребята поскребли «по сусекам» и набрали ровно тысячу. Вместе с тремя фотографиями паспортного формата это служило первым шагом к изготовлению гражданских документов для решивших дезертировать из армии солдат.

– Я же сказала, деньги вперед! – не терпящим возражений голосом заявила Ида Роксман, бросив взгляд на состоящую из мелких купюр пачку бундесмарок.

– Вот деньги! – недоуменно приподняв бровь, сказал Саша, придвигая к ней съехавшую набок стопку денег.

– Ты хочешь сказать, что здесь шесть тысяч? – ехидно сощурив и так едва видные щелочки глаз, поинтересовалась торговка.

– Это задаток! – уверенно заявил Саша. – Остальное отдадим, когда будем забирать паспорта. – Да и, кстати, нам надо будет переодеться. Три футболки, трое джинсов и три пары кроссовок. Договорились?

– Вещи, между прочим, тоже денег стоят!

– Давайте не мелочиться! Будем считать, что это наши премиальные. Мы же не торговались с вами по поводу цены!

– Да! Но и денег тоже не заплатили! – вернулась к своему Ида.

– «Утром деньги – вечером стулья! Вечером деньги – ночью стулья!» – вспомнил Саша цитату из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова и улыбнулся. – Нам бы хотелось сначала увидеть «стулья», то есть паспорта. А что касается джинсиков, так мы не требуем новые вещи. У вас барахла вполне достаточно, чтобы сделать этот маленький благородный жест.

– Какие стулья? Ты что мне баки забиваешь? – рассердилась хозяйка «Секонд хэнда». – Благородные жесты им подавай! Я тебе не мамка и не тетка, чтобы благородничать. Я и так из жалости вожусь с вашими проблемами. Оно мне надо?

– Огромное человеческое спасибо за вашу душевную доброту! – с едва уловимой издевкой в голосе ответил Саша. – Давайте не будем больше о высоких материях, а просто по делу. Итак. Через две недели, в воскресенье должны быть готовы паспорта и три комплекта одежды. Мы приходим с недостающими пятью тысячами, и расчет закончен. Все?

– Все! – процедила Ида сквозь зубы и повернулась, чтобы идти в подсобку, изображая своим видом нежелание продолжать беседу дальше.

Кухарский с довольным видом развернулся, и, не оглядываясь, пошел к выходу. Ему еще предстояло подъехать на железнодорожный вокзал, чтобы посмотреть расписание и выяснить, сколько и куда стоят билеты. Он с видом победителя смотрел по сторонам: «Мерседес? И у меня скоро будет такой! Ботинки «Саламандра»? Нет, они мне не нравятся! Я куплю себе лучше вот эти, итальянские. Семьсот марок? Ерунда! Еще немного, совсем недолго осталось ждать, и все пути-дороги будут для меня открыты, и деньги будут сыпаться золотым дождем… Эх! До всего этого остался всего шаг, всего пол шага…»

В расположение части Саша вернулся в прекрасном настроении – еще бы, все складывается как нельзя лучше! Через две недели начнется новая жизнь. И он, как благородный рыцарь, не претендует на красивую жизнь исключительно для себя. Нет! Он помогает еще двум ребятам реализовать их мечту. Он-то мог бы прекрасно обойтись и без них. А вот они без него…

Упиваясь своим альтруизмом, Кухарский поведал Виталику и Сергею о своем визите в «Секонд хэнд» и сообщил точную дату «отвала».

– Никаких дисциплинарных взысканий и тому подобных штучек! – на всякий случай еще раз предупредил он своих товарищей. – Не хватало, чтобы из-за какой-то ерунды сорвался наш план! Будем надеяться, что втроем получим увольнительные в нужный нам день.

– А деньги?.. – робко протянул Виталий.

– Не твоя забота! Я уже сказал один раз. И давайте договоримся: больше никаких идиотских вопросов. Если я сказал один раз, значит не надо переспрашивать или ставить это под сомнение! – подчеркнул Александр свою безоговорочную позицию лидера. – Все! Расходимся и поменьше мелькаем вместе у всех на глазах.

Две недели растянулись неимоверно. А еще говорят, будто с возрастом восприятие течения времени ускоряется. Маленькому ребенку день кажется бесконечным, а уж год… так медленно тянется, просто жуть – пока дождешься Нового года и дня рождения… а следующих ждать целую вечность. В молодости должно быть поживее: дожить бы до выходных, и оторваться как следует! На работе и учебе время становится каким-то вязким, из него хочется побыстрее выбраться, как из болотной трясины, а, начиная с вечера пятницы и до утра понедельника, как на реактивном самолете пролетаешь. А для тех, кто постарше, уж и говорить не хочется: раз-два – тридцать, три-четыре – сорок, в-вж-ж-жик – и семьдесят.

Для Сани, Виталика и Сереги время до дня «икс» тянулось, как в не очень еще глубоком для них детстве. Но, в конце концов, наступил тот самый воскресный день, когда они, отправились в увольнительную и попали на вошедший в историю рок-концерт на разрушенной Берлинской стене. Впрочем, в тот момент причастность к истории волновала дезертиров меньше всего.

Для них этот день стал историческим по другой причине – с него началась новая для них жизнь в новом для них мире. Взрослом, самостоятельном, и как выяснилось, – жестоком и беспощадном к слабым и тонкокожим.

Первый удар их ожидал в тот же день. Итак, трое молодых ребят, одетые как девяносто девять процентов их сверстников – в джинсы, кроссовки и мятые футболки, недолго задержавшись в центре города, отправились на железнодорожный вокзал «Зоологический сад», расположенный в западной части Берлина. Именно оттуда отправлялись практически все поезда в западном направлении. Само собой, в восточной Германии, хотя уже и присоединенной к своей богатенькой западной сестрице, они оставаться не хотели. Следы присутствия социализма в течение более чем сорока лет вызывали в восточных немцах, которых так миленько прозвали «осями», чересчур наигранное раздражение. Тем самым они демонстрируют друг перед другом свое полное отторжение прошлой жизни с ее пионерскими лагерями, комсомольскими собраниями и обещаниями светлого коммунистического будущего. Им хочется иметь все и сейчас, а не ждать и надеяться всю жизнь.

Потому из рьяных юных ленинцев их поколения так легко получались не менее рьяные антикоммунисты. От любви до ненависти… Высокоидейных борцов нужно держать только за «железным занавесом», в противном случае они трансформируются в воинов противоположного лагеря.

Всю дорогу до вокзала ребята молчали. Саша, тщательно изучивший маршрут, уверенно вел своих приятелей к нужному автобусу, и кивком головы указывал, что пора выходить. Открывать рот не хотелось – заговоришь, и сразу будет ясно, что ты чужак, а им так хотелось просто затеряться в толпе и, смешавшись с нею, стать обычными берлинскими парнями. Однако оставаться в городе было довольно опасно. На общем совете уже давно было решено: они поселятся в одной из западногерманских земельных столиц. Неделю назад в результате дебатов осталось два «кандидата» – Штутгарт и Дюссельдорф. Высадившись возле железнодорожного вокзала «Зоологический сад», они уже знали, что путь их лежит в столицу земли Северная Рейн-Вестфалия город Дюссельдорф.

Деньги у них были. Саша не стал церемониться и опустошил всю кубышку министерского сынка Юрика Савельева. А в ней оказалось семь тысяч марок и еще около полторушки долларов.

«Наверное, Юрка мечтал из Германии на «мерсе» вернуться», – злорадно думал Саша Кухарский, опустошая тайник. Сначала он собирался взять только необходимую им сумму для выкупа паспортов, но потом рассудил, что деньги понадобятся еще и на дорогу, на ночевки, на питание – да мало ли что? И вообще, с какой стати что-то оставлять? Раз судьба подбросила такой шанс… Можно считать, он нашел клад… А разве те, кто находят клад, оставляют часть его в земле для следующих «счастливчиков»? Это было бы просто смешно, если не сказать – глупо.

Экс-солдаты купили в кассе билеты, зашли в «Макдоналдс» перекусить, в ожидании поезда прогуливались по переходу, посматривая на витрины магазинчиков. Все так же молча заняли два ряда кресел, обращенных друг к другу. «Отвоевав» отдельное пространство – вряд ли кто-то пожелает к ним подсесть – поезд полупустой, свободных мест полно, они начали потихоньку разговаривать.

– Покажи хоть наши новые паспорта! – обратился к Саше Виталик. – А то мы толком их и не увидели.

– Ну да, надо же знать, как нас теперь зовут, – поддержал его Сергей.

Кухарский, кинув осторожный взгляд по вагону, – к счастью, на них никто внимания не обращает, каждый занят самим собой – достал из заднего кармана джинсов три паспорта. Открыв первый из них, он увидел фотографию Сергея и протянул документ ему, второй, со своим снимком, положил рядом на лавку, а третий, не глядя, отдал Виталику.

В это время Сергей, успевший уже раскрыть свой паспорт и пробежавший по нему глазами, недоуменно посмотрел на Сашу и дрожащим голосом проговорил:

– Евгения Ревкун… это же женское имя… Евгения, а не Евгений… Как же… как же так? Я же не могу стать женщиной…

Саша быстро заглянул в свой документ, поднес фотографию с печатью поближе к глазам и сквозь зубы проговорил:

– Надули, суки! Фуфло подсунули! С этими документами мы только быстрее в полицейский участок попадем. Лучше вообще без паспортов, чем с такой подделкой. Сходи-ка, Серега, выбрось их в туалете. Да и фотографии наши не забудь оторвать!

Глава 2

Женщины любят себя баловать. Русская журналистка из Дюссельдорфа Алина Вальд делала это с превеликим удовольствием. И это отнюдь не значит, что была она эгоцентричной персоной – совсем наоборот. С не меньшей радостью она баловала своих близких – мужа Маркуса и сына Михаэля. Вот сегодня, например, Алина предоставила своим мужчинам – маленькому и большому – возможность наслаждаться чисто мужским обществом в кегельном клубе. Ну а себе – в качестве моральной компенсации, конечно, – позволила в одиночку сходить в оперу.

Собственно, сегодня давали балет. И ни много ни мало – «Лебединое озеро». У Алины, как и у многих людей ее поколения, это чудесное произведение Чайковского неизменно ассоциировалось с путчем девяносто первого года. С тех самых пор, когда она, собираясь на работу, включила телевизор, чтобы во время кофепития выяснить, стоит ли прихватить с собой зонтик, а вместо утренней программы увидела танец маленьких лебедей, у нее выработалось стойкое неприятие ни в чем не повинного балета. С годами острота впечатлений, да и сам исторический факт путча с трясущимися руками главного заговорщика, затерялись в круговороте новых революций, войн, землетрясений и цунами. И получилось совсем уже странное смещение следственно-временных соотношений – о самом заговоре стали чаще всего вспоминать именно под «Лебединое озеро».

По прошествии более двадцати лет после того самого, вынужденного, просмотра, Алина решилась сравнить впечатления, ну и вообще глянуть на постановку модного балетмейстера. То, что ничего общего с классическим балетом там не будет, она прекрасно знала – в театре бывала регулярно, хотя предпочтение все-таки отдавала опере, а не балету.

Несмотря на брюзжание мужа по поводу чересчур вольной трактовки классических сюжетов, у Алины совершенно не вызывали отрицательных эмоций Аида с пылесосом или Дон Жуан в рваных джинсах и с бутылкой пива, исполняющие оперные арии. Сам Маркус посещал оперу и балет исключительно в Москве, когда они навещали там родителей Алины.

– Вот это – настоящее искусство! – довольно бормотал он, как будто бы заслуга в сохранении классических традиций русской школы балета принадлежала лично ему. – Не то что американцы и европейцы извращаются! Конечно, легче всего отвлечь внимание от недостатков хореографии голыми задницами и эротическими сценками!

– А ты закрой глаза и слушай! Музыка-то остается неизменной при любых постановках! – парировала ему Алина.

Однако ее аргумент на супруга никак не действовал, поэтому театры они посещали врозь. Она – в Дюссельдорфе, он – в Москве.

Наверное потому, что в немецких театрах нет таких шикарных буфетов, как в российских, ходят в них исключительно меломаны, а гурманы предпочитают за те же деньги посидеть в ресторанчике напротив. Например, привез жену или тещу в театр, а сам сиди себе спокойно часа три и наслаждайся отбивной. В самом же театре во время антракта вам предложат только утолить жажду. Ну или в лучшем случае отведать рогалик, присыпанный солью.

Потягивая из фужера минеральную воду, смешанную с яблочным соком, Алина прогуливалась по фойе и разглядывала хорошо знакомые ей портреты артистов театра. Где-то две трети из них – иностранцы. Японцы, китайцы, испанцы, итальянцы и, конечно же, – русские. Ничего удивительного: этот вид экспорта мало кого уже может удивить. С некоторыми из артистов Алина знакома лично – ввиду своей профессии, об остальных слышала от их коллег или общих знакомых.

– Глянь на эту жирную тюлениху! – послышался сзади молодой мужской голос. – Брюликов навесила на себя с полкило и думает, что неотразимая чувиха!

«С таким лексиконом – в опере? Что тут забыли эти хамоватые русские нувориши? – размышляла Алина, не решаясь оглянуться, чтобы в упор посмотреть на источник похабщины. Боковым зрением она уловила появление крупного объекта справа. В нос ударил резкий запах пряных духов. – И что за привычка выливать на себя сразу целый флакон? Это или своего рода демонстрация «крутизны», – у меня, мол, денег куры не клюют – могу сразу на себя вылить полсотни баксов, или попытка забить свой собственный не особо приятный запах. Во всяком случае, для окружающих такие ароматы не столь приятны, как себе представляют испускающие их источники».

Алина, слегка сморщив носик, повернулась, чтобы идти дальше, но снова услышала русскую речь. Правда, на этот раз говорила женщина, и очень тихо. «Совершенно точно, это они, они…» – взволнованный шепоток со свистом слетал с густо напомаженных губ.

Алина наконец разобрала, кому принадлежит голос. По всей видимости, это и была та самая «тюлениха в бриллиантах», о которой говорили бестактные молодые люди. «Весьма неосмотрительно так спокойно разговаривать по-русски, рассчитывая, что вокруг тебя никто не понимает. Прошли уж те времена, когда двое русских, повстречавшись где-нибудь в Берлине или Риме, бросались друг к другу в объятия, радуясь встрече с соотечественником. Сегодня русскую речь в любом уголке мира можно услышать чуть ли не чаще, чем местную. При этом «бывалые», с лету распознавая «своих», тем не менее, упорно делают вид, что они «русски не понимать». Видать, ребята, столь опрометчиво делящиеся своими впечатлениями на русском языке, здесь недавно. Но сама «тюлениха» их опознала и при этом очень перепугалась…» – размышления Алины прервал звонок, извещающий о начале следующего акта. Она поставила пустой фужер из-под сока на столик и поспешила в зал. Толстая дама, увешанная драгоценностями, продолжала стоять лицом к стене, делая вид, что разглядывает старую афишу. Кажется, интерес к «Лебединому озеру» она утратила окончательно.

* * *

Утро в семействе Вальд, как всегда, проходит без спешки и суматохи. Они не любят суету, да и необходимости никакой в этом нет. Выпив кофе за компанию с Макрусом и выпроводив его на работу, Алина смотрит утреннюю программу телевидения, ожидая, когда проснется сын Миха. Малыш любит утром поспать. В этом есть свои преимущества, но и взывает к родительскому благоразумию: ребенка все равно необходимо приучать к ранней побудке – в детский сад, а потом в школу.

Но, одно дело – читать умные книжки по педагогике, а другое дело – реализовывать их советы в жизни, причем в приложении к своему ребенку, а не к какому-то абстрактному. Алина успокаивает себя мыслью, что даже у таких великих педагогов, как, например, Бенджамин Спок, в воспитании собственных детей были большие проблемы.

Какой-то американский журналист злопыхал по этому поводу – вот, мол, каких моральных уродов вырастил сам знаменитый доктор, по книжкам которого весь мир учится, как воспитывать детишек. Вроде бы, родной сын Спока стал то ли наркоманом, то ли асоциальным элементом.

Хотя, верить сегодня подобным утверждениям – дело неблагодарное. Почему-то в последние годы самым популярным методом пиар-кампаний стало поливание грязью соперников и конкурентов, а отнюдь не демонстрация собственных достоинств.

Алина удивленно потянулась в сторону телефонной трели: «Кто это в такое время?»

– Гутен морген! – четко выговаривая каждую букву, приветствовал ее незнакомый мужской голос.

Почувствовав, с каким напряжением незнакомец произносит слова чужой речи, Алина поспешила вставить:

– Говорите по-русски. Доброе утро! Вам кого? – собственно, последний вопрос можно было и не задавать. На русском языке в ее доме можно было говорить только с ней. Во всяком случае, пока. Алина рассчитывала, что ее сын Михаэль, как и большинство детей в смешанных семьях, будет со временем разговаривать на двух языках. Пока что он изобретал свой собственный язык, понятный, пожалуй, только маме.

– Ты – Алина Перова? – с невозмутимой фамильярностью продолжал мужчина, не утруждая себя тем, чтобы представиться самому.

Растерявшись на секунду: откуда он знает ее девичью фамилию? – она ответила:

– Ну да. Была раньше Перовой. А вы, собственно, кто?

На бесцеремонность можно отвечать бесцеремонностью. Почувствовав легкое раздражение, Алина хотела сразу же прекратить разговор, но мужчина, как ни в чем не бывало, продолжал:

– Приветик тебе из Москвы. От старых знакомых.

– Спасибо. Это все? – Алина собралась нажать на «отбой».

– И что, даже не спросишь, от кого?

Алина бросила трубку и заставила себя снова переключиться на просмотр утренней программы, прогоняя навязчивые мысли о неприятном звонке.

Приветик из Москвы! Один из старых «доброжелателей»? А может, все-таки кто-то из знакомых привет передал, а она трубками швыряется? Нет, вряд ли… Свои бы назвали ее по нынешней фамилии – Вальд. А этот типчик как-то с особым нажимом подчеркнул фамилию, под которой она была раньше широко известна, – Перова. Да, в свое время журналистка Алина Перова нажила себя немало тайных и явных врагов в Москве и ее окрестностях. Но столько лет прошло… Неужели, кому-то из «обиженных» до сих пор неймется?

Потирая сонные глазки и хныкая, на пороге столовой показался Михаэль, и Алина занялась с ним привычными утренними сборами, приготовлением завтрака и гигиеническими процедурами. Мысль об утреннем звонке постепенно улетучивалась, освобождая место для текущих проблем.

Уже две недели Миха посещает детский сад. Он находится там всего четыре часа, и Алина старается максимально использовать это время для самых неотложных дел. Правда, чем взрослее становится малыш, тем дольше он способен сам себя занять и дома, с игрушками, освобождая тем самым маму от необходимости присутствовать при нем неотлучно. Но полноценной работы, когда в доме маленький ребенок, все равно не получается.

На десять часов утра у нее назначена встреча с балериной Тамарой Мищенко. Вчерашнее посещение балета, помимо отдыха и эстетического наслаждения – часть запланированных мероприятий для подготовки материалов о деятелях культуры и искусства из бывшего Союза, работающих в странах Западной Европы. Имена Анны Нетребко или Владимира Хворостовского известны во всем мире. Но на самом деле, российский экспорт талантов представлен значительно шире. Русские имена украшают афиши практически любого театра в Берлине, Лондоне, Париже или Вене.

В дюссельдорфской балетной труппе Тамара Мищенко танцевала уже пятый год. Несмотря на критический для балерины возраст – за тридцать, она сумела не только обойти около сотни претенденток, участвовавших в конкурсе на место солистки одного из самых известных театров Германии, но и прекрасно утвердилась в его разношерстной труппе. Язык общения в мультикультурных коллективах любых стран – английский, а у Тамары по счастливому стечению обстоятельств супруг-англичанин. Так что, свои скудные школьные познания в английском, она в течение последних лет старательно шлифовала в семейном кругу. Именно – кругу, поскольку традиционная английская провинциальная семья родителей Вильяма Ричардсона насчитывала, кроме него, еще пять отпрысков.

Конечно, все они уже стали взрослыми, обзавелись женами, мужьями, детьми, свояками, золовками, тещами и свекрами. Но семейные сборы, по меньшей мере, два раза в году – на Рождество и день рождения матери – были для них вроде безоговорочной обязанности, которую не принято даже обсуждать.

Единственной иностранкой во всем семейном клане оказалась Тамара. При этом настолько хорошо вписалась в классическую английскую семью, что стала негласной любимицей мамаши Ричардсон. Что, согласитесь, при наличии родных дочерей, для невестки практически недостижимая позиция. Даже если она сама – то есть невестка – к таковой стремится.

Тамаре, по большому счету, это было безразлично, хотя, как человек честолюбивый, она ценила в жизни любые победы. Даже столь незначительные с точки зрения карьеры. Хотя, – кто знает? Старики Ричардсоны – люди далеко не бедные, так что, если говорить о наследстве и завещании… Впрочем, такие мысли особо не занимали голову Тамары. На сегодня она могла достичь жизненного Олимпа собственными силами и талантом – со всеми вытекающими отсюда молочными реками с кисельными берегами и шоколадными яхтами. И чтобы достичь своей цели, трудилась, не покладая рук. Вернее, ног, – так будет правильнее сказать в отношении балерины.

После того, как Тамара подписала контракт на работу в Дюссельдорфе, ей пришлось естественно, туда переехать. Вильям Ричардсон, совершенно искренне радовавшийся профессиональным достижениям супруги, тем не менее, не собирался оставлять свою работу в качестве управляющего Манчестерским филиалом компьютерной корпорации «Майкрософт». Он справедливо полагал, что, потеряв один раз такое место, второй раз он ничего подобного не найдет. Типичный западный вариант: карьера, не предусматривающая жертв в пользу другого, – прежде всего. Тамара и Вильям стали видеться два-три раза в месяц по выходным, ну и, конечно, в праздники и во время отпусков.

Когда Алина договаривалась с Тамарой Мищенко об интервью, у них возникли трения из-за времени – журналистке хотелось сразу, после того, как она отведет сына в садик, отправиться по делам – она ограничена временными рамками. Тамара же заявила, что с утра желает подольше поспать: после вечернего представления артисты любят понежиться в постели до полудня, а то и до обеда.

В конце концов, они договорились на десять часов у Тамары дома, но балерина предупредила: никаких фотосъемок, поскольку она будет в совершенно не надлежащем для этого виде.

Тамара снимала квартиру в старом доме недалеко от театра. Современные дома с окнами во всю стену, обогревом пола и особой тепло— и звукоизоляцией ее совершенно не привлекали. Наоборот, как и большинство артистов, суточный цикл бодрствования которых смещен в сторону темного времени, она не любила дневной свет и в повседневной жизни избегала резкого освещения. Поэтому даже небольшие окна ее квартирки на последнем этаже трехэтажного дома постройки конца девятнадцатого века были обычно плотно закрыты жалюзи.

Жила она уединенно, тусоваться и высовываться из своей норки не любила. Муж приезжал в Дюссельдорф редко, чаще она к нему – в Манчестер. Общение ограничивалось парой английских музыкантов и художницей из Канады. К местной русской богеме Тамара относилась со снисходительным пренебрежением – себя она считала англичанкой, и очень сожалела, что в свое время не поменяла свою трудно произносимую украинскую фамилию Мищенко на благозвучную Ричардсон. Тогда уж точно к ней не совались бы всякие эмигрантские поэтишки и неудавшиеся пианистки с бывшей родины, принимая ее за «свою». Никакая она им не своя! Вот покойный сэр Питер Устинов тоже имел русскую кровь и русскую фамилию. Ну и что? Он был самым натуральнейшим из самых натуральных англичан. И она тоже англичанка – леди Тамара.

Каким-то образом получилось, что Тамара сразу не заподозрила в Алине свою соотечественницу, а когда узнала – неудобно было отказывать. Ладно уж! Даст она интервью и для русского журнала. Тем более, эта журналистка – редакторша женского журнала «Лина» – такая себе западная эмансипе с виду. И муж у нее – немец, к тому же – крутой предприниматель…

Без двух минут десять Алина подъехала к дому, в котором жила балерина. Найти парковку в центре города – задача не из легких. Хотя, поблизости нет ни больших магазинов, ни увеселительных заведений, автомобили прижавшиеся вплотную друг к другу вдоль обочины дороги, не оставляли надежды найти в их череде хотя бы маленький зазор. Совсем недавно Алина стала обладательницей очень удобного для городских передвижений нового «Фольксвагена-жучка», но ведь это тоже не велосипед, который можно просто прислонить к столбу на тротуаре.

Алина остановилась посреди дороги, с надеждой глядя на редких прохожих: вдруг кто-то из них сейчас сядет в машину и освободит для нее местечко? Часы показывали уже пять минут одиннадцатого, но отъезжать от бордюра никто не собирался.

«Они никуда не ездят, что ли? – с раздражением думала она, поглядывая на часы. – Зачем тогда машины покупать, если ими не пользоваться?»

Потеряв, в конце концов, надежду оставить машину в непосредственной близости от нужного ей дома, Алина поехала в сторону многоэтажного гаража, расположенного примерно в двухстах метрах.

«Самой Тамаре машина ни к чему… – подумала Алина, въезжая в гараж, – тут до театра просто рукой подать! Хотя, может она любит ездить на природу?.. наверное, и все те, чьими автомобилями забит центр города – любители вылазок на натуру…»

Все эти процедуры заняли еще минут пятнадцать, получается, что Алина опаздывает уже почти на полчаса.

«Ну ничего, – успокаивала она себя, приближаясь к дому Тамары Мищенко уже пешком, – балерина будет только рада поспать лишние тридцать минут. Она и так была недовольна, что придется рано вставать. Зато мне теперь надо поторапливаться – через два часа уже забирать Михаэля из детского сада».

Алина нажала кнопку звонка напротив фамилии Мищенко. Через минуту повторила попытку: «Она и не думала просыпаться к назначенному времени, а я тут распереживалась, что опаздываю! Ну, все-таки, пора и честь знать! Сколько я тут должна стоять под подъездом?»

После третьей попытки Алина достала из сумочки айфон и набрала домашний номер телефона Тамары. Трубку упорно никто не брал: «Да что же это такое! Эта дама, конечно, несколько претенциозна и высокомерна, но даже такие особы стараются не шутить с прессой. Ведь одно неосторожно сказанное слово может стоить карьеры! Тоже мне, прима дюссельдорфского балета! Майя Плисецкая себя такого и то не позволяла!»

Конечно, звезда может допустить некоторые вольности. До определенной границы это даже добавит ей популярности, но главное – не перейти эту самую зыбкую грань. А для «пролетных метеоритов», которые свой тухнущий в небесном мраке хвост пытаются распушать до предела, не понимая, что ускоряют тем самым свое полное рассеяние в вакууме, понятие чувства меры бывает напрочь потеряно. Так, пролетая по звездному небу, они исчезают бесследно где-то за пределами видимых галактик.

Ладно еще, когда речь идет о случайных поп-звездочках. Но ведь такие, как Тамара, приложили колоссальные силы, трудясь возле балетного тренировочного станка, калеча свои суставы, отказывая своему ноющему желудку в лишней крошке хлеба. Они знают, ради чего такие жертвы, и просто так, ради каприза, рушить это вряд ли станут…

«Почему же Тамара не открывает дверь и не берет телефонную трубку? Неужели, так крепко спит? Или, может, вышла куда-нибудь? Я ведь опоздала на полчаса. Она могла выбежать за свежими булочками к утреннему кофе… Черт! Какие булочки? Она же балерина! Наверное, не знает даже, какие они на вкус! Скорее всего, она умывается или принимает душ и просто не слышит звонков!» – осенило вдруг Алину.

Она выждала еще пять минут и вновь позвонила по телефону, нажимая одновременно кнопку на подъездном табло: «От такой удвоенной трели проснется даже медведь, впавший в зимнюю спячку!»

Не прерывая своих попыток, обозленная Алина почувствовала направленный на нее взгляд из-за занавесок первого этажа. «Любопытные старушки, как всегда, на посту! Но мне-то она чем может быть полезна? Не думаю, чтобы Тамара с кем-то из соседей общалась. Может…», – мгновенно сориентировавшись, Алина нажала на кнопку, которая, по ее расчету, должна быть соединена с той квартирой, из которой за ней наблюдала бабулька.

Занавеска в то же мгновение порхнула внутрь комнаты, и почти сразу послышался звук, сигнализирующий о том, что замок входной двери открыт. Алина быстренько толкнула дверь и вошла в подъезд: «Придется что-нибудь придумать для соседки, просто так мимо ее двери теперь не прошмыгнешь!» В подтверждение мыслей Алины, возле входа в квартиру на первом этаже ее уже поджидала худощавая высокая старушка с дежурной улыбкой и стандартными седыми кудряшками.

– Чем могу быть вам полезна? – с готовностью шагнула она навстречу Алине.

«Свою полезную функцию ты уже выполнила, открыв дверь!» – подумала Алина и произнесла вслух:

– Спасибо, но я не к вам. Я к фрау Мищенко с третьего этажа. У нее, по всей видимости, неисправен звонок. Я точно знаю, что она должна быть дома. Мы с ней заранее оговорили этот визит. Извините за беспокойство…

Старушка разочарованно вздохнула – развлечения не получилось, и, закрывая дверь, хмыкнула:

– Пожалуйста! Хотя, кажется, вы уже не первая, кто посещает фрау Мищенко сегодня утром!

Пропустив мимо ушей замечание старушки, Алина поднялась на третий этаж. За дверью с табличкой «Мищенко» громко играла классическая музыка.

«Значит она все-таки дома! Неужели, не слышит звонков?» – Алина начала бесцеремонно, без пауз нажимать на кнопку. Никакой реакции.

Через пять минут, взведенная до предела журналистка, бросив в сторону двери: «Звезда! Ну, подожди, я напишу о тебе лестный отзыв!» – развернулась и пошла прочь. Чтобы немного успокоить нервы, она пошла бродить по магазинам, купила какую-то сумочку только потому, что у нее был точно такой же цвет, как у обивки ее «Жучка». Через час она опомнилась – пора забирать Миху из детского сада, и побежала в парковочный гараж за своей машиной.

Глава 3

Бонн, 1992 год

Алекс Кухарский чувствовал себя в копошащейся толпе блошиного рынка или, как ему уже стало привычней – фломаркта, как рыба в воде. Хотя уместней в данном случае: как блоха на немытой шее. Впрочем, действительно ли можно обнаружить «фло», то есть блох, на продаваемых вещах – это вопрос. Выглядят они вполне чистенько и прилично. В бывшем совке в расплодившихся «Секонд хэндах» за милую душу улетают. Да и в Германии наши соотечественники с превеликим удовольствием шерудят в горах штанов и блузок в надежде выудить что-нибудь с лейблом «Версаче», «Дольче и Габбана» или хотя бы «Босс». Но отнюдь не вещи и всяческая мишура привлекают внимание молодого мужчины, его взгляд целенаправленно шарит по рядам и направляется он только туда, где видит коробки со старыми книгами, бумагами, картинами. Большинство продавцов ему хорошо знакомы: еще бы, последние два года он не пропустил ни одного базарного дня. Это только непосвященным кажется, что торговцы стоят изо дня в день все с тем же барахлом. Конечно, многое зависает на недели и месяцы, но в этом случае «неликвиды» просто выбрасываются на помойку или раздаются задаром любителям «халявы». Притоки «старья» происходит регулярно. Так же, как течет жизнь и когда-то притекает к своему естественному концу, все оставшееся после завершившего свое бренное существование человека имущество перетекает в разные русла. Чаще всего – прямо на помойку. Но до этого по сусекам проходятся умельцы-специалисты с целью выудить что-нибудь ценное. Это, конечно, в случае, когда не имеется претендентов на наследство. С деньгами и драгоценностями все ясно. Но что касается других предметов обихода, тут уж отделить «зерна от плевел» дано не каждому. Понятно, что среди подобных охотников вряд ли найдется много профессиональных искусствоведов, поэтому в большинстве случаев, сгребаемое имущество выставляется в общей куче. И тут уж от удачи покупателя или коллекционера зависит – сможет ли он докопаться до рисунка великого Леонардо или прижизненного оттиска с гравюры Альбрехта Дюрера.