# Харизма

Анастасия Павлик

Зеро – город, в котором популярен древесный человек, очеловеченные животные крутят баранки такси, а ночные клубы и караоке-бары гудят под наплывом стариков, берущих от жизни все. Это история о девушке, обладающей даром (или проклятьем?) одним прикосновением проникать во внутренний мир человека. Первым делом люди обращают внимание на её руки, затем – на кожанку, никотиновые пластыри и хромоту. Некоторые называют её жнецом. Как смерть очеловеченного шимпанзе связана с её семьей? Она начинает своё расследование, вступая в конфликт с самым влиятельным воротилой Зеро…

## 1

Зеленая и круглая, как сама планета, физиономия Ревы-Коровы улыбалась с билборда на крыше главпочтамта. Алюминиевые ламели, звякнув, встали на место. Я опустилась обратно в кресло и впервые за целый день позволила себе проникнуться тем, что собираюсь сделать.

На перламутровых, похожих на пасхальное яйцо, часах – начало одиннадцатого ночи. Дверь в мой кабинет была закрыта на замок, и тем не менее я боролась с поползновением подергать за ручку. Нет причин для беспокойства. Я повторила эту фразу про себя несколько раз, и сняла трубку с рычага – медленно, осторожно, будто это действие таило в себе невысказанную опасность.

Я знала только одного человека, кто на заднем сиденье своего внедорожника возит надувную лодку на случай, если прорвет плотину. Человека, у которого паранойя была своего рода профессиональным заболеванием. Фокус состоял в том, чтобы держать ее в ежовых рукавицах и не позволить затмить здравый смысл. Поскольку Багама был все еще жив, он в этом явно преуспевал.

Разумеется, «Багама» – это липовое имя, более того, выбранное с несвойственной его обладателю небрежностью. Все очень просто: у Веры, моего секретаря, на столе стоит перелистываемый календарь с самыми красивыми островами мира, а в августе, когда Багама впервые переступил порог моего офиса, на фотографии был «рай на земле» – Багамские острова. Нет, это не совпадение – только не в случае с Багамой. Смею предположить, если бы Багама начал ходить ко мне раньше, скажем, в июне, мне бы, вероятно, пришлось звать его Кокоа или, чего хуже, Мюстик. Так или иначе, последнее больше подходит для дружелюбного, пускающего слюни в хозяйскую подушку английского бульдога, чем для жутковатого Багамы.

Когда я увидела Багаму, первой мыслью было: «Работник среднего звена». Он улыбнулся, я улыбнулась в ответ. Так случилось, что это была моя первая и последняя искренняя улыбка в его адрес.

В «Чтеце» написано: клиентам «Реньи» гарантируется конфиденциальность предоставляемых ими воспоминаний для анализа. Поэтому сразу оговорюсь – вы держите в руках не путеводитель по чужим воспоминаниям. Но Багама… дело в том, что он не был работником среднего звена. Помнится, в тот первый раз, лежа на софе, он все говорил, говорил, говорил, а я буквально чувствовала, как мои синаптические связи накрываются медным тазом.

Веди себя естественно, без излишнего напряжения, два раза в неделю протягивай рыдающему наемному убийце коробку с бумажными носовыми платками, отмежевывайся от личностных реакций. Обычное дело, видите?

После одного из сеансов Багама оставил мне свою визитку. Я спросила зачем. Багама ничего не ответил – просто улыбнулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. А я, ослепленная его улыбкой, будто олень светом фар, нащупала в ящике стола визитницу и вложила визитку в свободное отделение.

И вот, до недавнего времени я была больше, чем полностью уверена, что мне не придется звонить по этому номеру. Ладно, ладно, если так рассуждать, я могу смело опустошать свою толстушку-визитницу.

На визитке не было ничего, кроме телефона. Я набрала номер и принялась ждать.

Бормотал кондиционер, тикали часы, деловой центр Зеро воинственно гудел за стеклопакетами.

Трубку подняли на четвертом гудке.

– Алло.

– Багама? Здравствуйте, это…

– А, госпожа Реньи! Рад вас слышать. Как ваши дела?

Мои глаза расширились. Он сказал, что рад меня слышать?

– Чудесно, спасибо.

– Чудесно, – повторил Багама. – Приятно знать.

Терпеть не могу неловкие паузы в телефонных разговорах, а сейчас повисла именно такая пауза. Багама терпеливо ждал, пока я соберусь с мыслями, не пытался заполнить молчание шаблонными фразами, просто ждал. Действительно чудесно.

Я переложила трубку в другую руку.

– Багама?

– Слушаю вас предельно внимательно, госпожа Реньи.

– Надеюсь, это не слишком поздний звонок.

– Смотря для чего.

Мне не понравилось, как он это произнес.

– Простите?

– Поздний. Глядя для чего. Да бросьте, госпожа Реньи, ручаюсь, вы позвонили не для того, чтобы сообщить об изменениях в графике наших с вами встреч – этим занимается ваш регистратор. Кстати, как она поживает?

– С Верой все в полном порядке.

– В отличие от вас.

Кроме бормотания кондиционера и тиканья часов никаких звуков, и в этой псевдотишине я буквально слышала расползающуюся по лицу Багамы ухмылку.

– Я не должна была звонить вам.

– Не кладите трубку. Харизма? Вы слышите меня?

Возможно, сыграло роль то, что он назвал меня по имени, или же тот факт, что «не кладите трубку» прозвучало вовсе не как просьба, а как приказ. В любом случае, я не положила трубку.

– Да, слышу.

– Выкладывайте.

Я сделала глубокий вдох и на выдохе выпалила:

– Черная иномарка с тонированными стеклами. Я замечаю ее везде, куда бы ни шла. Позавчера, когда я возвращалась домой, она была припаркована рядом с моим подъездом. Но стоило мне приблизиться, как она сорвалась с места и укатила. Не стану утверждать, что мне шибко нравится все это.

Повисла еще одна пауза, дольше предыдущей, однако на этот раз не я должна была заполнить ее. Моя очередь ждать. С этим проблем нет.

– У вас есть предположения, кто это может быть? – спросил Багама все тем же спокойным голосом, но теперь что-то появилось за этим спокойствием. Что-то, что не на шутку озадачило меня.

Я подумала пару секунд, решительно мотнула головой, ответила:

– Нет.

– Очень хорошо.

– Не вижу ничего хорошего.

– Очень хорошо, – повторил Багама, – что позвонили мне. Полагаю, небольшая страховка вам не помешает. Вы же знаете, госпожа Реньи, у нас с вами много секретов. Много пыльных скелетов вытащено из шкафа. И лучше бы вам беречь их как зеницу ока. Иное положение вещей расстроит меня.

Я опешила:

– Вы что, подумали, будто я звоню в расчете получить услуга за услугу, иначе сдам вас?

– Я этого не говорил, но в свою очередь настоятельно не рекомендую делать вещи, которые пошатнули бы наши с вами доверительные отношения.

– Багама, – сказала я, – это угроза?

Я буквально видела, как на его невыразительном лице прорисовывается удивление и невинность. Один из узоров, всего-навсего. Багама – великолепный архитектор гримас своего лица. Пожалуй, это и пугало меня больше всего. Да, все верно: меня вгоняло в ужас не то, о чем он мне рассказывал, а его поразительная способность сооружать на своем лице столь привычные всем нормальным людям узоры: узор сочувствия, радости, невинности. Я ни с кем не могла сравнить Багаму, потому что прежде не знала таких, как он. Вероятно, душевнобольные тоже имеют где-то внутри себя переключатель, заменяющий одно выражение лица на другое, как калейдоскоп. Багама не был душевнобольным, он и больным-то не был. По правде говоря, с ним все было в полном порядке, конечно, за исключением его рода деятельности. Но кто нынче может похвастаться хорошей работой?

– Ни в коем случае! Я доверяю вам.

– Помнится, вы говорили, что не доверяете никому.

– Так и есть, госпожа Реньи. Потому я и плачу вам по столь мародерским тарифам, чтобы заставить себя поверить в обратное.

Мародерским тарифам? Вслух я сказала другое:

– Маленькая безобидная ложь во имя спасения вашего ночного сна.

– Браво, – смешки окрепли и стали полноценным смехом. – Слово в слово. Вы всегда нравились мне, а теперь стали нравится еще больше. Я помогу вам и сделаю это с огромным удовольствием. Завтра в «Земляничных полях», скажем, в десять утра. Вас устроит?

Он предлагает встретиться в кофейне – то же самое, что усадить ребенка перед тарелкой со свежеиспеченными глазированными помадкой кренделями, и сказать: «Тебе это нельзя», а затем выйти из комнаты, оставить ребенка наедине с тарелкой. Ребятенок слопает крендельки, понимаете?

Я напрягала плечи; если сию минутку не расслаблю их, то утром проснусь с болью в шее. Я сделала глубокий вдох и откинулась в кресле:

– Да.

– Пришла пора спасать ваш ночной сон.

– У меня нет проблем со сном, Багама.

– У всех, кто страдает паранойей, есть проблемы со сном.

Я консультирую параноиков, но не являюсь одним из них.

– Кто, черт возьми, сказал вам, что у меня паранойя?

– Вы, – промурлыкал он. – До завтра, госпожа Реньи.

Я медленно положила трубку, и какое-то время невидящим взором блуждала по столешнице. Упаковки никотиновых и кофеиновых пластырей; полупустая пачка сигарет; дешевая пластиковая зажигалка из одной из забегаловок Китайского Квартала; серая шелуха пепла; блюдце с окурком, на фильтре – следы помады; матовый круг там, где стояла чашка.

Борьба с зависимостями – это как «американские горки»: то катишься вниз, то несешься вверх.

Всю последнюю неделю я с ревом катилась вниз.

К вашему сведению, возможная слежка, плохой ночной сон плюс посторонний человек, озвучивающий то, в чем вы боитесь признаться себе, – все это несколько истончает поводок. Поводок, а также чары Боснака и гримуаров Его Величества Семейного Терапевта – папок со всеми теми фотографиями. Черные куски, вываленные из грудной клетки, – это легкие. Белые вздувшиеся наросты, похожие на рукава-фонарики на безвкусном свадебном платье, – опухоли. Боснак показывает мне свои гримуары, будто старые семейные фотоальбомы. Симптоматика рака легких весьма занятна: вначале у вас появляется сухой кашель, затем он становится мокрым, появляются боли в грудной клетке, а на дне раковины – «малиновое желе». Вы растите в себе пеликана, а потом становитесь автоматом с малиновым желе, ну а затем – занавес! – умираете.

Моя бабуля до последнего дышала через сигарету. Она отказалась от лечения и умерла от центрального рака легкого. Я же могу схлопотать чего похуже, например, рак ротовой полости, или сахарный диабет, если дойду до ручки и начну поглощать все те леденцы со вкусом взбитых сливок, перечной мяты, гвоздики, шарлотки, «Ам-Незии», корицы, – леденцы, которые еще называют «лучшими друзьями курильщика».

Все зависимости достались мне от бабули. Достался даже ее бывший лечащий врач.

Я думала об этом, приводя рабочий стол в подобающий вид – своеобразный ритуал, выставляющий на моем персональном генераторе рабочего настроения оптимальные настройки. В глаза словно песка насыпали. Желание сменить неудобную одежду на майку и шорты, а яркое освещение на мягкий полумрак спальни вытолкнуло меня из-за стола. Пора на матрасный автобус. Люди по разному реагируют, когда я говорю, что у меня нет свободного времени. Вернее, его настолько мало, что, кроме сна, я едва что-либо успеваю. Свободное время я трачу на сон. Несколько нестандартное времяпровождение для двадцатичетырехлетней девушки.

В лифте были зеркальные стены, и я невольно поглядывала на себя. На мне были офисные доспехи. Узкая юбка сковывает движения. Швы на колготках сделаны в форме змей. Поверх блузы цвета слоновой кости, оттеняющей смуглость моей кожи, накинута коричневая кожаная куртка. Согласна, кожанка не совсем то, что носят под юбку-карандаш и шпильки, однако именно то, что носит старушка Реньи. Я купила куртку на блошином рынке. Она мужская, широковата в плечах, потертая, и от нее потрясающе пахнет. Временем, наверное. Или историей. Я не сильна в запахах.

Кожанка – очень важный момент. Она делает меня менее деловитой, менее безупречной. Считайте, что это моя прививка от столбняка. Чтобы в полнолуние не обратиться в офисного зануду, добавьте в свой ежедневный гардероб мужскую куртку.

Каштановая прядь выбилась из прически и упала на глаза. Я нетерпеливо смахнула ее и вышла из лифта в вестибюль здания, в котором арендовала офис. «Стеклянная Сосулька» опустела. После десяти вечера здесь не встретить фарфоровых воротничков, культивирующих в себе вирус деловитости. Их главная примета – ослепительно белые, словно бы пластмассовые, воротнички.

Фарфоровые воротнички, или манекены с увлажненными запястьями и улыбками актеров из мыльных опер, – разносчики вируса безупречности и деловитости. У меня на них аллергия. Правило первое: держись от них подальше. Правило второе: держись от них еще дальше.

Шпильки цокали по черной плитке, я прихрамывала на правую ногу. Если хромота и смущала кого-то, то только не меня. Пять лет назад мне повредили бедро и прямым ударом – контактный механизм травмы – выбили коленную чашечку. Как результат – разрыв передней крестообразной связки. В моем колене копался лучший хирург Зеро. Артроскопия коленного сустава и все такое. Да, вы правы, по ощущениям, словно тебя в колено лизнули сто бархатных язычков милых котят в бантиках.

Мне потребовалось почти четыре месяца, чтобы вернуться к дотравмовой физической активности. Массаж, гимнастика, электростимуляция, комплекс физических упражнений в бассейне – и все ради того, чтобы просто ходить без палочки. Ходить, хромая, но ходить самостоятельно. Мне до сих пор сложно приседать, а спускаться по лестнице или с горки – сущая пытка.

Кто-то является обладателем модельной походки, я же прихрамываю на правую ногу. Но знаете что? Я не сравниваю себя с другими девушками, я – Харизма.

Ночной сторож оторвался от маленького синего экранчика и проводил меня немигающим взглядом. Я чувствовала его взгляд как что-то тяжелое. Второй сторож вышагивал перед центральным входом точь-в-точь огромная неповоротливая цапля на болоте.

Я вышла из «Стеклянной Сосульки» в прохладную осеннюю ночь. В висках закололо, ладони вспотели – иномарка с тонированными стеклами была тут как тут, припаркованная возле круглосуточного продуктового магазина. Окно со стороны водителя приоткрыто, и из него струится локон сигаретного дыма. Я видела вспыхнувший алый огонек, когда водитель затянулся, после чего щелчком выбросил окурок. Стекло бесшумно скользнуло вверх, иномарка тронулась с места, завернула на боковую улочку и была такова.

До стоянки я добиралась быстрым шагом. Быстрый шаг – предел моих возможностей. Бегать я не могу, вернее, могу, но это болезненно, к тому же, со стороны этот с позволения сказать бег смотрится весьма комично. Представьте себе изрядно заправившегося мима, пытающегося исполнить лунную походку. Готова поручиться, вы бы со смеху покатились.

Колено ворчало, но это могут исправить две таблетки аспирина. Белоснежный «Форд Фьюжин» мигнул фарами, зашелестели замки. Я захлопнула за собой дверцу и, переводя дыхание, попыталась укутаться в плед из здравых увещеваний, в который куталась в офисе. Спешу доложить: ни хрена у меня не получилось.

Итак, обострившаяся до изысканности мания преследования или реальная угроза? Делайте ваши ставки.

Известно, что руки на руле надо держать на позиции десять и два часа. В тот вечер я держала их на позиции девять и три, что, согласитесь, не так уж и плохо. Для меня же это означало, что мое самообладание дало трещину.

Я чувствовала себя размазанной по столу, за которым пируют Горькая Правда и Усталость.

## 2

Пиликанье становилась все громче, будто по спальне, как в «Щелкунчике», маршировал взвод мышей, и у каждого хвостатого недоростка в лапах ревел миниатюрный будильник.

Я рывком выбралась из-под одеяла, и какое-то время, взлохмаченная, просто сидела на кровати. Не открывая глаз, я потянулась к прикроватной тумбочке и хлопнула ладонью по будильнику – раз, другой, пока пиликанье не оборвалось. Спальня погрузилась в блаженную тишину, и лишь в ушах продолжало звенеть.

Три слова, характеризующие мою берлогу: тихо, прохладно, пусто. Свободное пространство ощущается даже с закрытыми глазами. У меня мало барахла. Самое заполненное место в моей квартире – ящик с перчатками. Клуб «Приобретай! Приобретай! Приобретай!» уж как-то обойдется без моего овсяного печения на заседаниях. На самом деле они не представляют, как им повезло, имеется в виду дорогостоящая работа стоматолога, пищевое отравление, психологическая травма, в общем, вы поняли.

Я разлепила правый глаз и уставилась на ядовито-салатовый пульсар, чьи потоки излучения сложились в цифры: 7:33. Четверг, законный выходной, тогда с какой радости я установила будильник на семь утра?

– Дерьмо, – продавила я сквозь зубы, вспоминая.

Десять утра. Встреча с Багамой. А до этого я хотела успеть в бассейн. Отсюда столь ранний подъем.

Я не жаворонок. Даже спустя годы учебы в университете и время ведения собственной практики, семь утра для меня беспощадно рано. Говорят, дело привычки. Мы как корзины – до краев набиты ненужными, пагубными привычками, а нужные ну никак не хотят формироваться.

У меня абонемент в Спортивный Клуб. По-хорошему, чтобы создавать видимость стремления к улучшению ситуации с моим коленом, а также – с осанкой (скучное слово «сколиоз», это никому не интересно), я должна ходить в бассейн три раза в неделю. Это будет первый раз за эту неделю. Боснак размажет меня по канатам, если узнает. Но он не узнает, так ведь?

Бормотание кондиционера гуляло по комнатам. Никак за ночь температура опустилась до двенадцати градусов тепла. Странно, я не помнила, чтобы устанавливала программу на такой холод.

Я подошла к окну и раздвинула шторы.

Космос – типичный спальный район. Все, что вы здесь найдете, это спичечные коробки многоэтажек, созвездие супермаркетов и парк Гагарина. Два шага вправо, два шага влево. Здесь наводят шороху и развлекаются пенсионеры. У меня с этим проблем нет, хотя многие в свое время собрали пожитки и покинули Космос, чтобы перебраться в менее запруженные пожилым разнузданным населением районы.

Я живу в пятиэтажном доме, через дорогу – троллейбусное депо. Ровно в половину четвертого утра первый троллейбус покидает депо и гудит мимо моего дома, точно огромное назойливое насекомое. Бессонница и плотный рабочий график расширяют ваш кругозор.

Осень на окраине Зеро, казалось, имела больше власти, чем в его сплошь облитом асфальтом, стеклом и пластиком центре. Небо было бледное, серо-голубое, безоблачное. Деревья почти облетели. Верхушки тополей розовели в лучах недавно взошедшего солнца, однако под редеющими кронами, на ковре из листьев, шуршащих в ветряную погоду, совсем как ракушняк под накатывающими волнами, лежала тень.

Старик в доме напротив – злобный близнец Деда Мороза – уже занял свой пост на балконе, раскуривая первую за утро сигарету. Белая борода пожелтела вокруг рта. Не брови, а две мохнатые гусеницы. Почему злобный? Ну, если бы Дед Мороз перестал посещать чужие новогодние вечеринки и раздавать подарки из мешка, и стал, к примеру, проститутом или, чего похуже, ресторанным критиком, он, в конце концов, выглядел бы примерно также.

Пару раз я замечала, как злобный близнец Деда Мороза смотрит в сторону моего окна в бинокль. И оба раза я переодевалась. В ответ на мое удивление, перерастающее в холодную ярость, он воодушевленно махал клешней. Я никогда не махала в ответ.

Не сгибая коленок, я наклонилась и прижала ладони к полу. Выпрямилась быстрым спортивным движением. Повторила упражнение восемь раз. Ручаюсь, в такие моменты никто не хочет окунуть физиономию обратно в подушку больше, чем я.

Контрастный душ отогнал сонливость и уменьшил припухлость лица после сна; я больше не выглядела, как бумажный человечек, угодивший в буран. Да, я сплю лицом в подушку. Преждевременные морщинки – проза жизни. Старина Дракула, вероятно, считал овечек, лежа на спине, из чего следует, что он прислушивался к советам своего косметолога. У меня нет косметолога, для меня комфортный сон важнее, пусть спящая я и выгляжу как полнейшее безобразие.

Обычно по утрам мне помогал проснуться кофе. Кофе снимал любые припухлости. Кофе дарил благословение. Затем мне сказали, что это зависимость. Кто-то зависим от «Ам-Незии», мучных изделий, болеутоляющих, я – от кофе. Так что привет-привет, кофеиновые пластыри; следуя ритуалу, каждое утро я налепливаю их на руку в количестве, превышающем норму ровно втрое. Никотиновые пластыри идут следом. Иногда, глядя на свою сплошь заклеенную руку, я тихонько матерюсь, представляя, что надо мной поиздевался неравнодушный к аппликации бутуз.

Да хранит Господь систему здравоохранения города Зеро.

На телевизоре горела красная лампочка. Два тираннозавра рекса, нарисованные упрямым пальчиком на пыльном экране, пытались грызнуть друг друга побольнее. Художества моей племяшки, оставшиеся после ее последнего визита. Я не прошлась по экрану бархоткой. Честно говоря, у меня и бархотки-то нет. Я не фанат уборки, так что, готова спорить, скоро к тираннозаврам добавится пара-тройка пиратских кораблей. Если ребятенок хочет рисовать – пусть рисует, и черта с два это оправдание отсутствия у меня хозяйственной жилки.

Я зыркнула на кондиционер: температурный режим – плюс двадцать. Тогда почему так холодно? Ежась, я окинула взглядом гостиную. Гарнитур, состоящий из дивана с декоративной стежкой-капитоне и двух кресел. Перед диваном – журнальный столик со стеклянной столешницей. Почесывая бок и зевая, я прошла в ванную.

Десять минут спустя я уже возилась с фикусом. Я не умею ухаживать за цветами, но однажды мне подарили фикус. Забегая вперед, скажу, что я как не умела ухаживать за цветами, так и не научилась. Но шли месяцы, а растение не засыхало. Либо мне назло, либо приспособилось. Каждое утро я поливаю фикус из чашки с фотографией Ревы-Коровы. С удовольствием выбросила бы эту чашку на помойку, если бы она не принадлежала моей племяннице. И вот, круглая зеленая тыква Ревы-Коровы, треснувшая в добродушной улыбке, каждое утро наблюдала за моим манипуляциями с фикусом, пока я не заклеила ее обыкновенным пластырем. Я снимаю пластырь, когда приходит Соня, и налепливаю обратно, когда уходит.

От моего дома до Спортивного Клуба – получасовой вояж на общественном транспорте. Сегодня я и общественный транспорт – лучшие друзья.

Дожевывая забитый за щеку кусок сыра, с не накрашенными глазами, скрытыми за «авиаторами», я закрывала дверь на замок, когда услышала шаги на лестнице. Я прекратила возиться с ключом. Завидев меня, Анатолий расплылся в широченной улыбке. Клянусь, я слышала, как при этом потрескивает его щетина. Он спускался с пятого этажа, в одной руке неся пакет с мусором, а другой зажав под мышкой газету. Я закатила глаза – за очками все равно не видно.

– Доброе утречко, Харизма.

Хотя меня и вышибает всякий раз, когда люди желают мне доброе утро, я сделала лицо тряпочкой – все лучше, чем та злобная гримаса, паразитирующая на нем спозаранку.

Что мне нравится в Анатолии: он тоже выглядит как заспанное дерьмо по утрам. Что не нравится: вряд ли он об этом догадывается. «Доброе утречко» – это и не о нем тоже, хотя старикан всячески пытается убедить и себя, и окружающих в обратном.

Вообще, в Зеро самый большой процент пожилого населения в стране; на Космосе каждый второй – старик. По вечерам на улицах полно разодетых, веселящихся, напившихся каплей от сердца жмуриков. Они живут по возрасту – пьют клубничное дайкири, носят газовые шали, атласные кричащих цветов перчатки, дюны пудры на лицах, а в караоке-барах заказывают песни Примадонны. Космос опасен по вечерам.

Я спрошу у вас лишь раз: доводилось ли вам жить в доме, где все ваши соседи – старики? Это как иметь одновременно сотни бабушек и дедушек с сердито-любящими лицами «я-сейчас-раскочегарюсь-и-устрою-тебе-ад», которым есть дело, обмотала ли ты вокруг шеи шарф, утеплилась ли вторым свитером, принимаешь ли витамины. Просто не всем везет настолько, чтобы определиться в Дом престарелых и стать перламутровым дилером. Как любила говорить моя бабуля: «Пусть это будет худшее, что случится в твоей жизни». Я не видела трагедии в том, что не буду делить свое тело с растением. Многие старики, впрочем, видели. Стариков вообще сложно убедить в чем-то.

Добрым голосом, с добрым лицом я сказала:

– Два слова, взаимоисключающие друг друга.

Анатолий упоенно демонстрировал мне вставные челюсти. И знаете что? Я улыбнулась в ответ. Поделись улыбкою своей и тому подобная ерунда. Все, как поет Крошка Енот.

– В таком случае, смею поинтересоваться, куда собралась полуночная пташка в восемь утра?

Я не набросилась на него за «полуночную пташку» – мне не всем подряд хочется хамить, что я расцениваю как обнадеживающий знак. К тому же, в словах Анатолия был резон: пару раз мы сталкивались в подъезде далеко за полночь, он возвращался с заседаний местного клуба любителей домино, я – с работы. Но если для стариков не существует такого понятия, как «несусветная рань», то для меня еще как существует.

Я сказала, что иду в Спортивный Клуб.

– Лично я признаю только диванный спорт, – он похлопал себя по животику. Анатолий был в футболке с принтом полуобнаженной мисс Сентябрь, поверх футболки накинута шерстяная кофта с замшевыми нашивками на локтях. Шерстяные катышки под мышками и на манжетах. Продвинутый семидесятилетний сосед-старикан. – Подожди минутку. У меня к тебе один вопросик. – Он поставил пакет с мусором в ноги и зашуршал газетой. – Ага, вот. Пять букв по горизонтали, пятая «а». Как называли Красную Шапочку, когда у нее еще не было шапочки?

Я бросила ключи в сумку и натянула перчатки – черные, из тонкой телячьей кожи.

– Шлюха, – я пожала плечами и через две ступеньки заторопилась вниз. В самом деле, сколько можно его слушать?

Вслед мне несся хрипловатый смех.

Если бы дело было только в утренней октябрьской прохладе, я бы обошлась и без перчаток.

Но дело не в утренней прохладе. Вернее, не только.

Перчатки были необходимостью. Чтецы (или «жнецы», как окрестили нас в нашумевшей статье в одной тиражируемой столичной газете) имеют универсальный набор отмычек, способный взломать любое сознание. Кому понравится, когда все ваши тайны одним прикосновением выуживаются на свет божий? Правительство позаботилось о такого рода недоразумениях, протолкнув закон о ментальной неприкосновенности, обязывающий чтецов носить перчатки.

Ментальная неприкосновенность – ваше священное право.

Подайте в суд на этого чтеца! Когда, хрюкнув и выкатив глаза, вы с сердечным приступом слюнявым тюфяком рухнули в туалете ресторана, этот подонок делал вам непрямой массаж сердца и случайно ментально изнасиловал вас.

Подайте в суд на того чтеца! Вы брали у него кровь на анализ и – вот ведь какая ерунда! – стали жертвой ментального насилия.

Перчатки, если подумать, отличная мера предосторожности; они защищают меня от этого я-подам-на-тебя-в-суд мира. Верно и обратное утверждение. Я могу позволить себе снять перчатки дома, но в общественных местах ни-ни.

Люблю перчатки также за то, что они создают иллюзию присутствия на моих руках всех десяти пальцев. В действительности их у меня девять. На левой руке не хватает мизинца. Разумеется, приятного мало: печатая, приходится довольствоваться девятью пальцами, к тому же не избежать ослиных взглядов на улице. Клешня еще та, скажу я вам. Хорошо, что я правша и отсутствие левого мизинца означает всего лишь отсутствие левого гребаного мизинца. В конце концов, я все также без проблем могу надрезать пакетик дешевого три-в-одном кофе и высыпать его содержимое в чашку. В таких делах мизинец погоды не делает. Он делает погоду в других, скажем, более волнительных делах. Однако не будем забегать вперед. Надеюсь – в этом вопросе вообще не будем.

## 3

К девяти утра я одолела вторую стометровку, коснулась стенки бассейна и подняла очки на резиновую шапочку. Само собой, плавать тоже приходится в перчатках – латексных, прозрачных. Ничего лучше я пока не придумала. Перчатку на месте отсутствующего мизинца я завязываю в узел. Обладатели тонкого вкуса могут вздохнуть с облегчением: я не стану утверждать, будто это выглядит эстетично.

Тренер Клуба, учтивец с медовым загаром, в белых хлопковых шортах и футболке с эмблемой клуба, улыбнулся, когда я рывком выбралась из воды. Я сделала вид, что не заметила, куда секунду назад был направлен его взгляд.

Старики из Дома престарелых, однако, были чуть менее воспитанными – их взгляды впивались в меня, словно дротики, как если бы пенсионеры зависали на состязании в дартс. А я была мишенью, разумеется. Нежась в пузырьках джакузи и потягивая витаминизированные коктейли, они походили на рыхлых белых моржей. Их так и называли – Моржами. У некоторых серебристые побеги перламутра едва различимы под кожей, у других змеились по рукам, животу, ногам вздутыми канатами, точно призрачные лианы. Особенно ценился перламутр, выращенный именно в органических теплицах. Чтобы обеспечить перламутру оптимальные условия для роста, эти злыдни днями напролет торчат в воде. Они нашли свое призвание: напивались и растили на себе перламутр.

Самара помахал мне. Одряхлевший бицепс и парочка белесых побегов качнулись в такт этому движению. Золотой перстень-печатка на мизинце. Видите, все как надо.

– Уже уходишь, Харизма? – спросил он. – Так скоро. Не задержишься на коктейль?

Дома престарелых занимают особое место в иерархии Зеро. Их обитатели между игрой в бинго и тихим часом проворачивают весьма прибыльное дельце, используя свои тела в качестве теплиц для выращивания перламутра. Форменные дилеры, держащие весь перламутровый рынок в своем трясущемся, покрытым пигментными пятнами кулаке. Тонкие побеги цвета акульего брюха, достигнув нужной длины, подрезаются, высушиваются и поставляются на прилавки. Перламутр одновременно лекарство, сильный наркотик и деликатес. Лично я не заметила за собой желания потреблять то, что выросло на чьих-то жировых прослойках. Многие со мной не согласятся.

– К сожалению, не могу. Хорошего вам дня, господа, – сказала я, сопроводив слова вежливой улыбкой.

Самара отличался внушительными габаритами и, судя по позе, чувствовал себя гармонично и естественно. Его не смущал свой неприлично огромный живот и тесные зеленые плавки. Удивительно, но ему до сих пор никто не сделал замечание. Местным перламутровым баронам не перечат.

– Ты бы хорошенько подумала над моим предложением, Харизма. – Пузырьки обволакивали его тело подобно сотням полупрозрачных жемчужин. – Как надумаешь, дай мне знать.

Я вдруг нашла идею впечатать кулак ему под дых весьма привлекательной. Вопрос в том, повредит ли это хоть как-то Самаре. То, что это повредит моему кулаку, спору нет.

– Всенепременно, – кивнула я, не расставаясь с вежливой улыбкой.

В раздевалке, кроме хрупкой седоволосой старушки в красном купальнике, не было никого. Подслеповато щурясь, она улыбнулась мне.

– Рада видеть тебя, деточка. Как поживаешь?

Готова нацепить на себя костюм гориллы и станцевать под джаз Бенни Гудмена, а она просто забыла, как меня зовут.

– Все хорошо, спасибо, Элеонора. А вы? Как ваше здоровье?

– О, сладенькая, и не спрашивай. Вчера была у доктора, так этот плешивый болтун строго-настрого запретил мне курить. Говорит, если я не брошу, то в самом ближайшем будущем от меня будет пахнуть не табаком, а землей. Представляешь, какой нахал! А сам выпивоха, каких поискать надо. Я-то знаю, потому что мой второй муж смерть как любил пропустить стаканчик-другой…

– И как он сейчас?

– Кто? Доктор?

– Нет, ваш муж.

Старушка скривила морщинистое личико в брезгливой гримасе и накинула на плечи махровое полотенце. Дряблые ляжки при ходьбе напоминали подтаявший холодец.

– Надеюсь, жарится в аду. Хорошего тебе дня, деточка.

– И вам хорошего дня, Элеонора.

Приняв душ, я накрасила глаза, оделась и сложила сумку: мокрый купальник, полотенце, вьетнамки. Волосы я расчесала и собрала в «конский хвост». У меня длинные прямые каштановые волосы, которые я собираю либо в «конский хвост», либо в тугой узел на затылке, или же распускаю. Это и есть мое представление о прическах.

Я не самый модный человек в Зеро. Вот три слона, на которых я стою: все оттенки коричневого, серый, черный. Вы можете сказать, что у меня проблемы: частичная цветослепота, протанотопия, тританопия и что там еще. Но мне просто нравятся мои три слона. Черная футболка, черные джинсы и коричневая кожанка, на ногах – замшевые ботинки на шнуровке. Цветовая гамма моего гардероба консервативна не в зависимости от того, куда я собираюсь: в офис или в Спортивный Клуб. Что также неизменно, так это кожанка.

Я подхватила сумку и вышла из раздевалки.

Тренер Клуба сопровождал меня до дверей. В приемной, уставленной кожаными диванами на металлических ножках, и кофейными столиками с разбросанными по ним журналами типа «Долгожитель» или «Седое здоровье», было тихо как в библиотеке. Лишь в отдалении гремели зажигательные мотивы сальсы – многие игривые жмурики были не прочь встряхнуть тем, что осталось от их пятых точек. А кому еще танцевать в девять утра? В это время люди либо работают, либо умирают. Мир наполовину состоит из смертей; вторая его половина – работа. Ни первое, ни второе не входило в планы стариков. Они не считали перламутровый бизнес работой. В самом деле, разве это работа? Бизнес – это… просто бизнес, блин. Знаете, в каком-то смысле я завидовала их беззаботности, в которой они болтались, как котики в корзине.

– Хотелось бы чаще лицезреть вас в Клубе, Харизма, – сказал Манго, тренер Клуба.

Проблема с Манго в том, что он вежлив. Чересчур вежлив. Неестественно вежлив. Вторая проблема – это не напускное. Он смотрит вам в глаза, когда говорит с вами, и если у вас вместо сердца – крошащаяся от любви пышка, вам непременно захочется прижать его к груди и запустить в эти золотые кудри стайку рыданий. Когда Манго улыбается, он словно бы смущенно прикусывает нижнюю губу. Уточнение: в гигиенической помаде, пухлую, будто ужаленную пчелой, губу.

Третья проблема с Манго – это тоже не напускное.

Первая и единственная проблема с Харизмой Реньи – меня подобным не пронять.

– Словом «лицезреть» уже никто не пользуется, Манго.

– Можно задать вам один вопрос? – Его смуглое лицо точно подсвечивалось изнутри россыпью лампочек, таких же, как по кромке бассейна.

– Как тренер отчаявшемуся хромому клиенту?

– Вы отчаявшаяся?

По крайней мере, не стал отрицать, что я хромая. Если бы стал, наш разговор на этом закончился.

Однажды меня назвали «хромоножкой». Да, я хромая девушка, но во имя любви к Господу, кредиту, распродажам и керамическим щеночкам, не надо этих ярлыков вроде «хромоножки», ладушки?

Моя улыбка стала на километр шире:

– Ладно, не я, а мой врач. Хотя он и продолжает тараторить, что верит в меня. – Я посмотрела на часы. Мне было решительно плевать, как это смотрелось со стороны. Иногда вежливость перестает быть одной из моих определяющих черт. – Какой вопрос, Манго?

Мимо нас, шлепая задниками вьетнамок по морщинистым чистеньким увлажненным пяткам, продрейфовали два старика. На одном были салатовые шорты, через руку перекинуто полотенце с логотипом Спортивного Клуба. На другом – футболка с надписью «Невыездной из Кайфландии».

– Ты меня уел, хвастун. Думаешь, из тебя выйдет хороший танцор сальсы? – протрещали Салатовые Шорты. Рука в старческих пятнах метнулась назад и подтянула шорты обратно на костлявую бледную задницу. Там, под этими шортами, оружие массового поражения.

Невыездной из Кайфландии отмахнулся:

– Я всегда так думаю, когда выпиваю!

Скрипуче хихикая, старики скрылись за дверью с надписью «Массажная».

– Сложно ли получить лицензию чтеца? – спросил Манго.

Фокус в том, что вы начинаете по-настоящему видеть человека, когда он спрашивает у вас о лицензии чтеца.

Манго все еще оставался загорелым белозубым красавцем с шестью кубиками пресса, но в то же мгновение, как этот вопрос сорвался с его напомаженных губ, он стал чем-то большим и одновременно чем-то меньшим, если вы понимаете, о чем я.

– Достаточно трудно, – ответила я, – но при благоприятном стечении таких факторов, как упорство и везение, вполне возможно. Почему вы спрашиваете, Манго?

Он вновь улыбнулся этой своей потрясающей улыбкой, однако теперь за ней что-то было. Я назову вещи своими именами: неловкость.

– Я просто подумал, вы как никто другой сможете обрисовать реальное положение вещей…

– Хорошо, Манго, я поняла. Что вам сказали в Районной администрации?

– Что, если я подам заявление, мне придется запастись терпением, – выпалил он и этак ошарашено уставился на меня, как если бы я сказала, что его левая икроножная мышца не импонирует мне.

– Значит, вот как это нынче называется – «запастись терпением», – фыркнула я. – Вы стучитесь в сплошной бюрократический лабиринт, все верно. Я не понаслышке знаю о служащих администрации. Шесть лет назад получение лицензии не было головомойкой, в которую ее превратили после дела Рождественского. Но стоит отдать этим подонкам должное: тогда тоже хватало подводных камней.

– То есть не надо и пытаться?

Я пожала плечами:

– Почему же? Стойте твердо на земле и не сдавайтесь.

На его щеке была родинка, глаза – светло-голубые, как два аквамарина, плюс белый цвет с голливудским шиком оттеняет бархатистую смуглость его кожи. Я не хожу ни в какие солярии, я смуглая от природы, так что, пожалуй, мне тоже идет белый, но я редко проверяю это на практике.

Манго улыбнулся. Это была та улыбка, которую я наблюдала на его лице в лучшем случае три раза в неделю.

– Спасибо, Харизма, приятно слышать от вас ободряющие слова.

Я мысленно прокрутила фразу: «Приятно слышать от вас ободряющие слова» и невольно передернула плечами. Повтори Манго эту фразу еще хоть раз, и у меня кровь из ушей пойдет.

Я вновь глянула на часы:

– Не хочу показаться грубой, но мне действительно пора.

Он выставил руки ладонями вперед; ладони были неестественно белыми на фоне всего этого загорелого произведения искусства, хотя все же не такими белыми, как зубы.

– Конечно, конечно! Спасибо, что уделили мне минутку.

А вот это уже напускное, спасибо-пожалуйста.

Я обернулась и, глядя на Манго снизу вверх, сказала:

– Ясно. Вы никому не говорили.

Манго прикусил губу и сглотнул – достаточно громко, чтобы я услышала.

– Если в Клубе узнают, меня уволят.

Мой тренер смотрел на меня, как ребенок, узнавший, что Зубной Феи не существует; как старик, пытающийся смириться с мыслью, что заседание (читай – попойка) местного клуба шашек переносится.

Черт, такими темпами я отсюда никогда не уйду. Бесплатная консультация для бронзового Аполлона: бесстрашного, когда речь идет о вонючей белковой бурде в стакане, но до чертиков напуганного, как бы кто не узнал о горько-сладкой начинке под всей этой глыбой мышц.

Я закатила глаза:

– Да, дерьмо не ново, страх людей перед неизведанным, бла-бла-бла. Манго, насколько ярки ваши видения?

Чем сильнее чтец, тем больше боли причиняет процесс чтения. Словно ваш череп вдруг становится стеклянным, и на стенках начинают вспыхивать цветные, до рези в глазах четкие картинки. Мозг будто заливают горячим вязким бульоном, в который вместо жирного мяса и костей добавили прошлое и настоящее человека. Человека, о котором одним прикосновением вы узнаете все, я имею в виду, буквально все – больше, чем вы можете себе представить. Я просто знаю, о чем говорю.

– Достаточно яркие.

Я покачала головой, собранные в хвост волосы зашуршали по куртке.

– Насколько? – повторила я.

Его взгляд затуманился, и он затараторил:

– Штрафы за парковку госпожа Элеонора складывает в жестянку из-под полуфабрикатов «Дядя Овощ», а по выходным ставит пластинку Бинга Кросби и вальсирует голой по квартире, а потом к ней приходит старик из двадцать шестой квартиры и…

Я подняла руку, обрывая его.

– Манго, вам нужна проклятая лицензия больше, чем белковый коктейль. Если вы будете продолжать в том же духе, вы свихнетесь.

– Иногда мне кажется, что моя голова вот-вот треснет, как перезрелый фрукт.

– Вот почему вам необходимо попасть под крылышко закона. Станете лицензированным чтецом, большое дело, подумаешь!

– Но тогда в моей медицинской справке появится строчка о том, кто я. Меня не допустят на работу в учреждения, подобные Спортивному Клубу. Я никогда не был…

– Не таким, как все? – Я представила Манго в школьные, университетские годы: местная футбольная команда, гордость родителей, неплохая успеваемость, от поклонниц нет отбоя. И вот какая незадача: вдруг обнаруживается, что всеобщий любимчик может обскоблить ваш разум не хуже автолюбителя, сцарапнувшего с капота наледь вместе с краской, не хуже шеф-повара, чистящего молодой картофель. Я снова пожала плечами: – Боюсь, вы всегда были не таким, как все.

– Но я… не умею.

Так и хотелось рявкнуть: «За что мне это наказание?», но я промолчала. Манго был расстроен, ошарашен, сбит с толку. Я смотрела на него, не пытаясь утешить. Ему не нужны мои утешения. Что ему нужно, так это привыкнуть, смириться. Смирение – коктейль, который мы все разок да пробовали. Добавьте в бокал пару кубиков льда и подавайте с оливкой.

Ведь выше себя не прыгнешь, а вот ниже себя упасть можно. Вы скажите, что нужна золотая середина. Но – послушайте: однажды один мудрый человек, с мобильником у уха, в дорогих туфлях, тоже пожелал мне найти золотую середину. А потом мне отрезали мизинец. Я запомнила это пожелание в весьма специфическом контексте.

Руководитель нашей группы послетравмовой реабилитации говорил: распоряжайтесь своей жизнью. Все, что нужно Манго, так это начать распоряжается своей жизнью.

– Слишком много «но». Возможно, умеете не хуже меня.

– В «Чтеце» написано, что вы одна из лучших.

«Чтец» – это узкоспециализированный журнал для чтецов и тех, кого интересует эта тема. Удивлены? Сложно поверить, что кого-то может занимать подобное. Согласитесь, гораздо волнительнее пободать ящик или скупиться в супермаркете.

– Покупаете «Чтец»? И как вам?

– Отличается от «Мужского здоровья».

Я хмыкнула:

– Послушайте, Манго, чтецом не становятся, им рождаются. Не отрицайте то, кто вы есть. Получайте свою лицензию и, не исключено, о вас тоже напишут в «Чтеце». Скорее всего, именно так и произойдет: в журнале печатают имена всех вылупившихся птенчиков. Все на официальных основах. Люди должны знать своих жнецов, – я ухмыльнулась. – Мне действительно пора. Дайте знать о своем решении, окей?

– Каким образом? – Он покачал головой. Движение вышло практически по-рекламному эффектным. Не хватало замедленной съемки, брызг воды, кошечек в бикини и крика: «Стоп, снято!». И продукт рулит прямиком на центральное телевидение. – Возвращаемся к тому, с чего начали разговор.

Я похлопала его по плечу. Мой рост метр семьдесят пять, в Манго же что-то около метра девяносто, как следствие, жест получился не таким, каким я видела его у себя в голове.

– Помимо перечня имен новоиспеченных чтецов, в «Чтеце» вы найдете адреса организаций. Обращайтесь в любое время.

Его глаза немного округлились, а потом он рассмеялся. У него был приятный, низкий смех.

– Спасибо, Харизма.

Никогда не знаешь, о чем будешь говорить со своим тренером, воистину. Я кивнула, попрощалась и ушла.

## 4

Проспект гудел как высоковольтная линия электропередачи. Закинув сумку на плечо, сунув руки в карманы куртки, я шла вдоль витрин. Тысячи единиц товара. Желание приобретать, поглощать и утилизировать в конструкторе «человек разумный» идет на правах базовой комплектации, лежит себе среди пенопластовых шариков рядом с амбициями и лицемерием. Именно поэтому я задумываюсь избавиться от телевизора. Фарш из рекламы и фальшивых улыбок прямиком из жерла плазменной мясорубки, пальчики оближешь.

Я поправила очки на переносице. На мне были «авиаторы», оригинальная модель в легкой позолоченной оправе, с зелеными линзами, как у американского генерала времен Второй мировой войны Дугласа Макартура. Также из аксессуаров (а вовсе не из «модных фетишей», как говорит моя близняшка) я ношу ярко-голубые часы марки «Той Вотч». Бесспорное достоинство как очков, так и часов, в том, что они невероятно легкие, компенсируют тяжесть куртки – тяжесть, к которой уже привыкли мои плечи.

Из-за зеленых линз улица казалась подводным царством, пронизанным пучками странного света. Сигналят такси, октябрьское солнце рикошетит от лобовых стекол с радужными наклейками техпаспортов, брызжет в глаза. Каждая третья иномарка – с тонированными стеклами.

Самое время для Маневра. Маневр заключается в том, чтобы добраться из пункта А в пункт Б, проведя на зараженной деловитостью территории минимальный отрезок времени.

Рестораны, бары и кафе трещали под наплывом одетых с броской элегантностью людей, выползших из офисов погреться в лучах солнца, заодно набить желудки горячей синтетикой. Именно поэтому я и люблю свой спальный район. Там не встретить вечно спешащих и вечно не успевающих белозубых ухоженных созданий с кейсами.

В центре во время обеденного перерыва также хватает курьеров и очеловеченных животных. Вторые, правда, в меньшинстве. А кто-то подался в Китайский Квартал, чтобы, выпуская сизые клубы сигаретного дыма в потолок, уминать баоцзы с тофу, рисовую лапшу с густым соевым соусом или суп с лапшой и вонтонами. Вы видели, что кладут в вонтоны? Мой вам совет: никогда не заглядывайте под тесто, сразу отправляйте в рот.

Я словила свое отражение в витрине магазина механических часов, проплывающее на фоне дорогих швейцарских марок, и пригладила волосы. Из витрины магазина техники выглядывали десятки глаз – экраны телевизоров. На всех экранах колония тупиков одновременно взлетела с изумрудной травы утеса с неприступными скалистыми стенами. Будто в небо кто-то запустил стайку клоунов в черно-белых костюмчиках. Клювы у тупиков – желто-оранжевые, лапки – оранжевые. У меня лицо сводит от умиления, когда вижу пернатых «толстячков».

Ожидая на перекресте зеленый свет, я смотрела на огромную неоновую землянику – тусклую при свете дня вывеску «Земляничных полей». Наконец, над перекрестком взошло зеленое солнце, и толпа, будто следуя за невидимым Моисеем, устремилась к противоположному берегу автомобильного моря. Мне навстречу шла женщина с платиновыми волосами, собранными в тугой пучок на затылке. Не волосы, а плотно подогнанные друг к другу металлические прутики. Боюсь даже предположить, сколько на них вылито укладочных средств. Высокая, стройная, в мокасинах, но в пакете с эмблемой именитого дома моды просвечивают шпильки. Черный костюм оттеняет бледность кожи. Помада цвета жженой умбры. Женщина скользнула по мне ярким взглядом льдисто-голубых глаз. Она что-то говорила в мобильный телефон. Я постаралась сосредоточиться на белых полосах под ногами, и на Маневре.

Женщина прошла мимо и – нарочно или нет – наши кисти соприкоснулись. Всего на одно биение сердца, но соприкоснулись.

В голове вспыхнуло единственное слово: «Паскудство», а потом водоворот красок и образов затмил мир перед глазами. Миг, но его было достаточно. Я уже видела сон с открытыми глазами.

…Асфальт превратился в землю, а земля – в грязь. Небо посерело и размокло, будто губка. Лило как из ведра. Здания заменили печальные ангелы, держащие кресты. Гранит и мрамор казался черным из-за воды. Пришедшие на похороны люди были с зонтами. Опухоли в черных костюмах-тройках, юбочных костюмах, темных очках. Цветы мокли под дождем, лепестки тяжело дрожали. Капли барабанили по коричневому лакированному гробу. Священник сражался с зонтом. Всем не терпелось оказаться в тепле.

Я стояла возле гроба. Опухоли подходили, произносили слова сочувствия, неловко обнимали за плечи, и каждый спрашивал, чем он может помочь. Во рту пересохло. Оставьте меня в покое, хотелось заорать мне. Вместо этого я кусала губы и кивала, кивала, кивала…

…Он прислал одного из своих прихвостней. Сам не соизволил прийти. И правильно сделал – я бы обязательно познакомила его надменную морду со своими ногтями. Его прихвостень был гладко выбрит, губы сжаты в пунктирную линию. Кожа вокруг глаз тонкая, прозрачная, сосуды похожи на синеватых угрей, на коричневых штанинах – брызги грязи. Волосы потемнели от воды. Я знала, что их настоящий цвет – морковно-рыжий. Он принес белые лилии. Огромный букет белых лилий – чистых и прекрасных. Я ничего не сказала ему, он ничего не сказал мне. Просто положил лилии на гроб. Лилии напоминали белоснежных голубей. Они прилетели, чтобы быть похороненными, засыпанными влажной, пахучей землей. Земля дышала и шептала слова, которые я не могла разобрать.

Ветер хлестал все больнее. Дождь лил с неба, из моих глаз. Правая рука, покоящаяся в колыбели косынки, горела огнем. Холод забрался под пальто и свернулся там клубком. Капли дождя барабанили по гробу. Священник устал сражаться с зонтом, и скоро все завершилось. Каблуки погружались в грязь, а гроб – в трехметровую яму…

Вспышка!

Мои зрачки сузились в две точки размером с булавочную головку. Я судорожно коснулась правой руки, однако боли не было. То была не моя боль, вернее, не мое воспоминание. Сердце колотилось, как пойманная птица, пульс ухал в ушах, над верхней губой выступила холодная испарина.

Сквозь ослепительную белизну постепенно стали проступать контуры, у контуров появилась текстура и тени. Дорога. Витрины. Люди. Что, черт побери, только что произошло?

Я обернулась. Женщина перешла через дорогу. Голова с тугим белым пучком волос, словно зафиксирована пластиковым воротником, какие напяливают на собак, чтобы те не расчесывали раны. Великолепная осанка, широкий шаг. Еще чуть-чуть, и сорвется на бег.

Почувствовала ли она, что я только что прочитала ее?

Но на мне перчатки. Я не могу читать людей в перчатках.

Значит, видения вызваны не мной.

Черт, кто эта блондинка?

Я попыталась сделать шаг ей вдогонку, но даже крохотный шажок вдруг стал проблемой. Мне хотелось окликнуть блондинку, но слова застряли в горле, превратившись в витки ржавой колючей проволоки.

Визг тормозов. Чей-то крик. Асфальт с белыми разделительными полосами вдруг встал на дыбы, переместился из горизонтального положения в вертикальное, и стал стремительно приближаться к моему лицу.

Что-то смягчило падение. Асфальт теплый, пахнет резиной. В поле зрения попал рукав кожаной куртки, потом лицо. Это лицо… оно выделялось на фоне неба темным пятном, однако черты были безошибочно узнаваемы.

Багама поддерживал мою голову, словно что-то хрупкое, его губы шевелились. По-моему, он спрашивал следующее: «С вами все порядке? Вы не ушиблись?». Я хотела заверить его, что да, все в порядке, не ушиблась, а посему он может слезть с меня. Я почти убедила себя, что именно это я и произнесла. Судя по выражению лица Багамы, не это. Он помог мне подняться.

– Мои очки, – выдохнула я.

Очки валялись на асфальте. Стекла целы. Благослови Господи производителя. Разбитые «авиаторы» не сделали бы это утро лучше.

Багама тактично промолчал – не стал говорить, что я пришибленная, раз первое, о чем вспоминаю после того, как едва не угодила под колеса, это паршивые очки. Зато указал на вылезшего из такси водителя, нервно переступающего с лапы на лапу.

– Он чуть не сбил вас!

Я бы сказала, что «чуть» в нашем деле не считается, но от потрясения язык прилип к небу.

Мой мир был умыт адреналином, я подмечала детали с болезненной ясностью.

На таксисте был цветастый акриловый джемпер и очки в роговой оправе с толстыми, как корабельные иллюминаторы, замусоленными стеклами, увеличивающими его глаза почти вдвое, делая их похожими на две огромные маслины. Очеловеченный сенбернар, славный парень. Складывалось впечатление, что в Зеро все, чем занимались зверолюды, это крутили баранку и стояли на кассах в забегаловках быстрого питания, круглосуточных супермаркетах и заправочных станциях.

– Я не местный. Плохо понимать русский. Милиция не заявлять, пожалуйста. Босс быть недовольный, уволить. – Обсидиановые провалы глаз влажно блестели. Еще чуть-чуть, подумала я, и они закатятся, как на игровом автомате, выдав два проигрыша.

Таксист еще что-то сбивчиво рычал, слюна капала из пасти на свитер. Мне до сих пор как-то… непривычно слышать человеческую речь из пасти животных. Неужто и это дело привычки?

На панельной доске такси была корона, инструктированная пластмассовыми камнями. Китайский болванчик – ухмыляющийся толстяк в расписных шароварах – продолжал кивать. Мусор, которого полно во второсортных сувенирных лавках.

Я обернулась, но блондинки и след простыл.

Так, с меня хватит.

Подхватив спортивную сумку, нетвердым шагом, прихрамывая, я направилась к «Земляничным полям», чья вывеска была такой же стеклянной, как и глаза десятка случайных прохожих, остановившихся поглазеть на происходящее. Кругом аховые физиономии, вопящие, что я спрут из космоса. В принципе, я не осуждаю их. Уверена, если бы я сейчас посмотрела на себя в зеркало, то увидела бы глаза размером с линзы в очках таксиста-сенбернара.

– Детка, у тебя кровь.

Я замерла как вкопанная, ошеломленная этим заявлением. Кровь? Старушка в замшевом пиджаке протягивала мне бумажный платок. Ее узловатые длинные пальцы были унизаны золотыми кольцами, на костлявом запястье – маленькие золотые часики с перламутровым циферблатом.

Багама настиг меня в два шага. Вероятно, в два небольших шага. Как вы уже поняли, в этой игре я всегда проигрываю.

– Госпожа Реньи. – Я не сопротивлялась, когда он развернул меня к себе, взял из моих рук бумажный платок и приложил к ссадине над бровью. Он словил мой взгляд, улыбнулся уголком рта и сказал: – Вы опоздали на десять минут.