Элеонора Мандалян
Там, под небом чужим

Глава 1

И снова самолет! Сколько же было этих перелетов, радикально искривлявших линии их судеб! Лане вспомнился тот, другой, самый тревожный и отчаянный в их жизни перелет – почти девять лет назад. Не перелет, а прыжок в неведомое. Девять лет! Годы пролетели, промчались, как сон… А может их и не было вовсе? Были. Еще как были. Достаточно посмотреть на дочерей, успевших за этот период не только вырасти, но и вступить в мир женщин. А на христианском дворе разматывается третье тысячелетие. С ума сойти! И никакого тебе Апокалипсиса. Выходит, в очередной раз ошиблись господа пророки и прорицатели. Дай-то Бог!.. Вспоминая, переживая и анализируя все заново, Лана унеслась мыслями в прошлое, когда они вот так же летели в самолете.

Прижавшись лицом к стеклу иллюминатора, Лана не отрываясь смотрела вниз, на грандиозно-величественное царство Снежной королевы. Их огромный лайнер словно завис над Ледовитым океаном, едва ли не над Северным полюсом. Лед дал трещины, образовав гигантскую мозаику. Ослепительная белизна не только не казалась однообразной, но вызывала целую симфонию чувств, возвышенных и волнующих. Это было причастие. Очищение. Приобщение к вечности, к жизни богов и белокрылых ангелов. А очищение и божественное благословение им были сейчас, ой, как необходимы.

Заставив себя оторваться от созерцания вечных льдов, Лана взглянула на мужа. Он крепко спал, смешно выпятив нижнюю губу и неудобно запрокинув голову. А говорил, не может спать в самолете. Обе дочери, притомившись от болтовни, тоже уснули – через проход от них. Как-то они приживутся на новом месте, да и приживутся ли вообще, с тревогой, уже в который раз подумалось Лане. За себя она не волновалась. Крутые повороты жизненных колизий ее никогда не пугали. Даже скорее наоборот – действовали, как острая приправа к обеду. И когда один из друзей задал ей перед отъездом провокационный вопрос – как она будет чувствовать себя там, без корней, Лана с оттенком самолюбования ответила: А кто сказал, что я – дерево? Я – облако. Мне не нужны корни. Я везде дома. Моя Родина – планета Земля.

– А сейчас у нас день или ночь? – осоловело поинтересовался муж, приоткрыв один глаз.

– У них здесь день, а у нас там ночь. Так что, если можешь, спи дальше, Левушка. Глядишь, и время скорее пройдет.

– Девочки спят?

– Ага.

– А ты чего ж?..

– И я попробую.

Он умолк, закрыл глаза и вскоре снова засопел, время от времени всхрапывая. Часы показывали четверть двенадцатого. По-московски почти полночь, а здесь Верховное Светило в самом зените. Покормили их через час после взлета какой-то дрянью и пообещали вторую и последнюю кормежку за полтора часа до посадки. Это что же получается? 7–8 часов перерыва! Ничего себе сервиз. Видно сказывается и тут развал и обнищание страны.

Куда они летят? Зачем? Что ждет их на другой стороне Земли? Однажды, много лет назад, Лане уже довелось оказаться в аналогичной ситуации. Правда, тогда, по молодости лет, она не понимала, что делает. Просто вышла замуж и переехала к мужу из Москвы в Армению, неожиданно попав в непонятную ей культуру, в чуждый быт и язык. А потом долго, мучительно приспосабливалась, ломая себя. Как могла она, имея такой опыт за плечами, снова броситься с головой в еще более опасную авантюру? Как позволила втянуть в нее своих детей? Хотя… это еще вопрос, кто кого втянул. У них с мужем и в мыслях не было отважиться на такое.

Под брюхом самолета проплыла и растворилась в дымке скованная льдом Гренландия. И теперь не было ничего, кроме Атлантического океана. Его поверхность выглядела на удивление неравномерной. Отсюда, с одиннадцатикилометровой высоты, были отчетливо видны могучие течения – этакие реки посреди воды, выделявшиеся более насыщенным цветом и направленностью потока. Заинтересовавшись, Лана стала пристальнее всматриваться в океанскую гладь и обнаружила на ней впадины и бугры, совсем как на твердой почве…

Интересно, радуется их приезду сын или будет тяготиться ими? Ведь они ему основательно добавят хлопот. Без его помощи им не обойтись. В чужой уклад не так-то легко вживаться. На то, чтобы его понять, нужно время. Много времени. Может и целой жизни не хватит. Особенно, когда жизни этой впереди остается не так уж и много.

Должно быть и она задремала. А когда опять посмотрела в иллюминатор, вдали уже проступали очертания канадских берегов. Вот он Северо-Американский континент, на котором ее семье суждено бросить якорь!

– Мамуль! – окликнула Лану младшая дочь. – Ужасно пить хочется.

– Там, в конце салона, у стюардесс кухня, – отозвалась Лана. – Попроси у них что хочешь – воду, сок, лимонад.

– А можно?

– Конечно, можно, глупенькая. На то они и поставлены, чтобы за нами ухаживать.

Изогнувшись длинным гибким телом, девочка выбралась из неудобного кресла, и, улыбнувшись матери, пошла в хвост самолета.

– Вика, и мне захвати, – крикнула ей вдогонку сестра.

Вике месяц назад исполнилось пятнадцать. Инга вступила в свою семнадцатую весну. Хоть она и старшая, а в сущности еще совсем ребенок. Импульсивная, взбалмошная, остро нуждающаяся в том, чтобы ее любили. Вика мечтательная, рассудительная, погруженная в себя. Если Инга жаждала постоянного общения, то Вике лучше всего было наедине с собой. Многие находили ее странной. Считали, что девочка никого не замечает вокруг, ни с кем первая не заговорит. Но, в случае необходимости, выяснялось, что она чувствует каждого конкретного человека, как никто другой, интуитивно ухватывая в нем самое главное. Инга была трусишкой и паникершей, Вика вообще не ведала страха. Случались ситуации, когда своим непоколебимым спокойствием она озадачивала и поражала. Отец приписывал это отсутствию жизненного опыта, по принципу, пока не обожжется, не узнает, что огонь горячий. Лана придерживалась иного мнения. Она просто знала, знала наверняка, что ее младшая дочь – явление особое.

То, что случилось с ней в момент ее последних родов, перевернуло все ее представления не только о жизни, но и о смерти. А именно Смерть раскинула над ней свои, вовсе не черные крылья, когда она, исторгнув из чрева живой комочек плоти, лишилась сознания и сердце ее перестало биться. По сей день она помнила в мельчайших подробностях, все, что последовало за этим.

Возникло ощущение необычайной легкости и радость освобождения. Ей захотелось взлететь. Желание мгновенно реализовалось – она очутилась под потолком операционной, созерцая сверху окушерку, срочно вызванного врача и двух медсестер, мечущихся над распростертым телом женщины. Женщина, еще совсем молодая и привлекательная, только мертвенно бледная, бездыханно лежит в луже крови. Лана удивленно разглядывает роженицу, чьи черты ей кажутся удивительно знакомыми, и не сразу понимает, что смотрит на самою себя, вернее – на покинутое ею тело. Она пытается дать знать тем, что внизу, что она жива, что с нею все в порядке и нет причин для беспокойства. Но постепенно приходит осознание, что ей до них не докричаться, поскольку люди в операционной попросту не видят и не слышат ее. Сделав еще одну отчаянную попытку, Лана хотела преградить дорогу медсестре, направлявшейся к ее телу с очень длинной, страшной иглой, и…легко пройдя сквозь нее, «врезалась» в стену.

Но и стена не стала преградой – пролетев насквозь, как если бы стены не было вовсе, она очутилась в приемной и увидела Левона. Он сидел, обхватив голову руками и, тихонько раскачиваясь из стороны в сторону, как заклинание повторял одну и ту же фразу: «Ты не сделаешь этого со мной, моя Лакшми. Ты этого не сделаешь». От него исходили такие, холодящие душу, флюиды горя и отчаяния, что Лана вся съежилась, как на морозе. «Левушка! Успокойся, – шепнула она ему в самое ухо. – Я вот она. Здесь. Подле тебя. Со мной ничего не случилось. Но для него она вся была там, за дверью операционной – бездыханная, с остановившимся сердцем.

Больница вдруг исчезла. Все погрузилось во тьму, ватную, глухую тьму без звуков и образов. Растерянность овладела ею. Что делать? Куда идти? Но тут в пустоте забрезжил золотисто-молочный свет, будто кто-то в густом тумане включил фонарик. Приближаясь, свет медленно разрастался. А вместе с ним появилось ощущение покоя и защищенности… и чьего-то доброго присутствия. На ее глазах свет начал уплотняться, формируясь в фигуру старца, облаченного в длинные одежды, поверх которых волнами сбегали белые волосы и борода. Небесно-голубые глаза смотрели на нее с отеческим участием.

«Кто ты?»- пролепетала Лана. «Я проводник», – не услышала, а почувствовала она безмолвный ответ. «Где я?» «Дома.» «Я умерла?» «Да, дитя моё. Вы так это называете. Только тебе пока не время возвращаться сюда. Ты не выполнила еще своего предназначения.» «Какого предназначения?» «Ты была послана в Тот Мир, чтобы подготовить путь своей дочери.» «Инги!» «Той, которую ты только что произвела на свет.» «У меня родилась девочка! Но почему именно ей? Ведь есть еше Давид и Инга. И они тоже нуждаются во мне.» «Она ДРУГАЯ. Всегда помни об этом и храни ее, как зеницу ока. Она поведет вас по жизни своими путями. Возвращайся с миром.» Старец начал медленно таять, снова обратившись в сгусток туманного света, а вместо него проступили из пустоты и обрели режущую глаз реальность тревожно склонившиеся над ней лица людей в белых халатах. Лана очнулась, обнаружив себя снова в операционной. Отерев пот с лица, врач облегченно выдохнул: «Слава тебе, Господи! Вернули!»

А вот и Вика. Мать невольно залюбовалась ею. Как грациозно и легко шла она по узкому проходу, лавируя между выставленными коленями и локтями спящих пассажиров, никого не задевая.

– Я раздобыла апельсиновый сок. – Девочка наклонилась к сестре, протягивая ей прозрачный пластмассовый стаканчик. Но Инга уже снова спала, свернувшись клубочком.

– Ну и что мне теперь делать? – Вика обернулась к матери.

– Давай сюда. Я выпью за нее, – нашла выход из положения Лана. – А ты пей свой и спи дальше.

– Не хочется. Я лучше почитаю.

– Что ты взяла с собой?

– Ахмадулину.

Вернувшись на место, Вика откинула столик, положила на него изящный томик стихов в белом с золотом переплете, поставила рядом недопитый стаканчик и закрепила на ухе завиток наушника. Теперь она должна была чувствовать себя вполне комфортно – любимые стихи, музыка, прохладительный напиток и уединение.

Вика постоянно чем-нибудь удивляла Лану, а то и ставила ее в тупик. Удивляла, в первую очередь, своим нестандартным мышлением. С тринадцати лет она стала убежденной вегетарианкой. В тот вечер, склонившись над альбомом, Вика что-то старательно рисовала. Она вообще любила рисовать, и у нее это хорошо получалось, как, впрочем, все, за что бы она не бралась. «Что ты рисуешь, Викулик? Можно посмотреть?» – Ласково обняв дочь, Лана заглянула через ее плечо в альбом и в ужасе отпрянула. С белого листа на нее злобно смотрело фантастическое существо. Тело у него было человеческое, облаченное в кокетливое женское платье и туфли на высоком каблуке. На шее бусы. Гривоподобная копна волос. Но лицо! Не лицо, а звериная морда с огромной клыкастой пастью и высунутым языком, с которого капала кровь. Чудовище напомнило Лане индийского бога смерти – Яму. «Тебе не нравится? – Девочка изобразила наигранное удивление. – Это же мой автопортрет.» «Вика, милая, что за странные фантазии!» Лана нахмурилась. «Я вот что подумала, – отложив карандаш, заговорила дочь тоном взрослой женщины. – Всех хищников, питающихся чужим телом, мать Природа наградила огромной пастью, здоровенными клыками и когтями, чтобы было чем это тело раздирать. Но ведь самый страшный, самый безжалостный и ненасытный хищник это человек. Он поедает в огромных количествах коров, овец, свиней – и вообще все, что бегает, летает и плавает. А у него при этом «жемчужные» зубки и маленький симпатичный ротик, которым он умильно целует в носик свою любимую собачку. Наверное, из тоски по клыкам люди выдумали вампиров. Объясни мне, мама, как может человек быть настолько лицемерен, как он может, переваривая в своем желудке мясо убитого и съеденного им животного, с ангельским видом распространяться о высоких материях, писать сентиментальные стихи. Я считаю, что внешний вид должен соответствовать внутреннему содержанию, чтобы все остальные жители планеты могли видеть, с кем имеют дело. Вот я и изобразила себя в подлинном виде. Одно из двух – или мы хищники, или Боги. Ты не находишь?» «Вика! Ты пугаешь меня», – расстроенно пробормотала Лана. «Я не хочу быть такой, мама. Я не хочу, чтобы у меня были клыки и пасть как у геены. Даже если это никому не видно, это видно мне. Поэтому никогда больше не предлагай мне мяса. – Помолчав, она добавила: – А еще, знаешь, что я подумала. Что человек не мог произойти от обезьяны, сколько бы он сам себе зто не доказывал. Потому что обезьяна никогда не питалась падалью, как это делаем мы, люди.»

Северо-восточный берег Америки был сплошь изрезан бесчисленными фьордами и лиманами, глубоко вдающимися в материк. Казалось, половина Канады затоплена болотами. Как они там живут, удивлялась Лана. Разве что клюкву круглый год собирают. Будь такое в их стране, давно бы уже понастроили плотин и дамб, и все это никчемное количество воды осушили.

В их стране! Где она, «их страна», необъятная, могучая, гордая? Страна, которую одни любили, другие боялись, и все без исключения считались с нею. Страна умных ученых, талантливых творцов, бескорыстных тружеников… ну и немножко пьянчужек – для ассортимента. Страна высокой духовности и безграничного творческого потенциала. Лана абсолютно искренне разделяла гордость и пафос Маяковского по части: «Читайте, завидуйте, я – гражданин Советского Союза!». Тем более, что и жилось им в их многонациональной «Семье Советов» совсем неплохо. Муж, получив высшее образование в московском техническом ВУЗе, безо всякой поддержки извне, прошел в Ереване путь от простого инженера до директора своего же завода, а потом и шагнул выше – в союзные управленческие структуры, благодаря чему Лана, уже с семьей, снова оказалась в Москве. Им выделили прекрасную квартиру на Котельнической набережной. По советским меркам, у них было все, что только можно пожелать. Дети учились в спец. школе. Окончив десятилетку, сын поступил в Строительный институт.

Жизнь казалась стабильной и незыблемой. Но нежданно негаданно «Союз нерушимый республик свободных» дал трещину, и все разом пошло наперекосяк. Социалистический монолит, рассыпаясь и пыля, оседал на глазах у потрясенного мира, как взорванный под снос старый многоэтажный дом.

Инфляция, разруха, пустые прилавки и очереди в магазинах теперь касались их семьи столько же, сколько и все прочее население страны. Жить, а точнее – выживать, становилось все труднее. Они сдали свою, приватизированную к тому времени, квартиру знакомой приезжей паре, а сами перебрались в подмосковье, на дачу. Поставили на окнах решетки и завели мохнатого волкодава. Мало ли. Времена-то смутные. Девочек пришлось перевести в обычную московскую школу, куда их теперь чуть свет возили на электричке. Лана ощущала физическую боль в груди, глядя на дочерей, затырканных локтями, зажатых со всех сторон сумками в спертом воздухе битком набитого вагона. Вика не по-детски мужественно все сносила, хотя, как младшую в семье, ее больше всех баловали. С Ингой было сложнее. Она то и дело бросала на мать недовольные, укоризненные взгляды, будто обвиняя ее во всех их бедах и неудобствах, постоянно вспоминала о комфорте, которым с рождения была окружена – отцовского водителя, возившего их в школу, в театры и на прочие мероприятия, безотказно-услужливую домработницу, все делавшую за них по дому.

Тяжело адаптировался к переменам и Давид, успевший привыкнуть, что ему ни в чем не отказывали, что дом был полной чашей и что все его обязанности сводились к добросовестной учебе и заботе о своем будущем. И хоть теперь они едва сводили концы с концами, ему даже в голову не приходило предложить свою помощь, найти какую-нибудь работу в свободное от учебы время. Наблюдая за Ингой и Давидом, Лана и впрямь начинала винить себя – винить в том, что неправильно, должно быть, воспитывала своих детей, не заложив в них главное – иммунитет к изменчивости и непредсказуемости жизни, умение в любой ситуации полагаться в первую очередь на себя, принимая повороты судьбы с открытым забралом.

Самое страшное началось, когда короткое лето подошло к концу. Рыжегривая загородная осень сменилась ржавой решеткой голых ветвей. После затяжных, нудных дождей, превративших все вокруг в сплошное месиво, вкатилась по бездорожью и разлеглась во всю ширь слепящая белизной зима. Иногда сутками, не переставая, валил снег, и вид из разрисованного инием окна становился похожим на рождественскую открытку или картинку из дивной сказки. Но сквозь эту сказку нужно было умудриться как-то пройти. Рано утром, еще до рассвета Левон с Давидом, вооружившись лопатами, разгребали снежные заносы вокруг дома. А морозы случались под 30 градусов по Цельсию и выше.

С осени все дачники перебирались в свои московские квартиры, и поселок стоял почти вымершим. В нем оставались лишь редкие местные жители, в основном старики да алкоголики. День быстро укорачивался. Наглухо запертые дома глядели в заснеженную улицу пустыми черными глазницами. На станции, среди ожидавших электрички, все разговоры вертелись вокруг ограблений, взломов, угонов да нападений.

Озверевшие от постоянных заторов водители ездили в Москве прямо по тротуарам. Правила уличного движения, как и все прочие правила общежития, не соблюдались вовсе. Над городом висел сизый удушливый смог от сотен тысяч неремонтируемых машин. В столицу отовсюду хлынул пришлый люд. Это походило на Вавилонское столпотворение или… на Конец Света. О том, чтобы выпустить Ингу с Викой одних на улицу, не могло быть и речи.

Забрав после работы девочек из школы, Лана добиралась с ними на метро до «Комсомольской площади»– самой перегруженной станции трех вокзалов. (Муж и сын, как правило, дольше задерживались в городе.) Повсюду сновали люди – с тюками, котомками, хлорвиниловыми клетчатыми сумками, тележками. «Лица кавказской национальности» назойливо совали в нос общипанные букеты цветов. Торговцы детективами и порнографией наперебой рекламировали свой товар. Голодные студенческие оркестрики, одинокие бродячие солисты с тоской влюбленного Пьеро в глазах и с пустым жбаном или футляром от скрипки у ног, услаждали слух отключенно спешащих мимо прохожих первоклассной музыкой. Пританцовывающие от холода бабули, продавали хлеб, колбасу, водку – всё, что самим удавалось раздобыть благодаря многочасовому выстаиванию в очередях. Продраться сквозь все эти заслоны на перрон Ярославского вокзала было не просто. Втиснуть детей, не переломав им костей, в переполненную электричку – еще труднее. А проехать свои 50 минут сидя – все равно, что выиграть в лотерею. По вагонам ходили несовершеннолетние торговцы газетами, выкрикивая последние новости, нищие всех мастей – от цыган до лжеслепых и увечных, выжимавшие слезу своими душещипательными историями. Случались нашествия пьяной шпаны – с матом, дебошами, приставанием к пассажирам, а то и с поножовщиной.

Один такой случай запомнился Лане на всю жизнь. Им посчастливилось в тот день занять сидячие места. Обняв девочек за плечи, она что-то рассказывала им, когда в вагон ввалились двое вдрызг пьяных парней. Продравшись по чужим ногам через проход, они волоком стащили сидевшего напротив мужчину и плюхнулись на его место. «Ты посмотри, какая дамочка!» – сказал один, указывая пальцем на Лану. «Она нами брезгует, – отозвался другой. – Вон как свой крашеный рот кривит». «Эй, дамочка! Мой кореш верно говорит? Ты нами брезгуешь?»– тут же завелся первый. «Да пошли ты ее… А то ее сучата от страху в штаны наложат. Гляди, как на тебя зыркают», – посоветовал «кореш». «Нет, ты погоди, я должен выяснить, брезгует она нами или не брезгует.» Он потянулся грязной лапищей к Лане, намереваясь ухватить ее за воротник пальто. Лана даже среагировать не успела, как ее 12-летняя Вика оказалась между ней и хулиганом, заслонив мать спиной. Лана не могла видеть лица дочери, но она видела мутные глаза пристававшего, мгновенно застывшие, как сосульки на морозе. Тупое недоумение на его пьяной физиономии сменилось заискивающим подобострастием. «Все в порядке, гражданин начальник, – пробормотал он. – Уходим. Уходим. Испаряемся. Нас уже нет.» Схватив приятеля за рукав, он вскочил со скамейки, а через минуту их уже и след простыл. Сохраняя очень серьезный вид, Вика, как ни в чем не бывало, вернулась на свое место. В ответ на безмолвный вопрос в глазах сестры и матери, она спокойно сказала: «Я представила себе, что я милиционер, а он и поверил».

От станции до дачи всего десять минут ходу. Но в рано наступавшей темноте этот путь по занесенным снегом тропам казался бесконечным. За каждым деревом, за каждым кустом Лане чудились грабители, насильники и убийцы. Стараясь не запугать дочерей, сама она добиралась до дома с бешено колотящимся сердцем. Ее окоченевшие пальцы никак не могли вставить ключ в замочную скважину железных ворот, а то и примерзали к ним.

Когда же начал распространяться новый вид промысла – заказные убийства общественных и политических деятелей, новоявленных коммерсантов, и вообще всех неугодных, взрывы на кладбище и в подъездах, Лана была на грани нервного срыва. Невозможно жить в постоянном стрессе, в безумном страхе за себя, за мужа, за своих детей.

В один из таких, полных безысходности дней Давид, которому исполнился к тому времени 21 год, неожиданно объявил: «Я уезжаю. Мой друг перебрался в Штаты. Он уже выслал мне рабочий гарант и визу. У него там cобственный бизнес. Предлагает работать вместе… Папа! Ну что ты на меня так смотришь? Буду для нашей семьи первопроходцем. Устроюсь, осмотрюсь, подготовлю почву и вызову вас. Разве можно вот так жить? Не жизнь, а сплошная деградация и нервотрепка. Не знаешь, что тебя ждет завтра – очередная инфляция или пуля в затылок. Лично я не рискнул бы здесь даже семьей обзавестись.» И через несколько месяцев он-таки улетел в Америку. Где-то, в самом потаенном уголке души, Лана прятала свою обиду. Отъезд сына казался ей предательством по отношению к семье.

Они прожили в подмосковье еще два тревожных и напряженных года, когда Давид прислал им визу. Ни Лана, ни тем более Левон отнюдь не были уверены, что хотят перебраться в Соединенные Штаты. Чужая страна. Чужие нравы. Будущее «покрыто мраком неизвестности». Они уже далеко не молоды для того, чтобы все так круто, так фундаментально менять. «Что мы там потеряли?» – растерянно вопрошал Левон. «Сына!»– сердито подсказывала Лана. «Сына не следовало отпускать. Не лучше ли его заставить вернуться, чем мчаться за ним? Погулял и будет. Нас-то зачем с места снимать.» Он ощущал себя щепкой, подхваченной потоком, определявшим теперь за него его решения и действия. А дочери превращались в девушек, и тревога за их судьбы, за их каждодневную безопасность становилась все острее.

…Самолет летел ровно, как будто и не летел вовсе, а застыл в воздухе, как стрекоза в янтаре. Лана задумалась о сыне. Вздохнула. Больше двух лет они прожили по разные стороны земного шара. Шутка ли. Удалось ли ему преодолеть самого себя, самостоятельно, в чужой стране встать на ноги? Конечно же он возмужал, научился обходиться без родителей, почувствовал себя мужчиной. Возможно, такое испытание было ему необходимо. Но какой ценой? Ни в одном письме, ни в одном телефонном разговоре ни разу не промелькнуло даже намека на жалобу. И это уже радовало. На все их расспросы он неизменно отвечал, что у него все «ОК» и для беспокойства причин нет…

Она не заметила, как, наконец, уснула. Разбудил ее голос в динамике, сообщавший, что через несколько минут они совершат посадку в аэропорту ЭлЭйЭкс города Лос-Анджелес.

Глава 2

Перегнувшись через кресла родителей, почти лежа на их коленях, Инга и Вика с жадностью изучали сквозь крохотный иллюминатор землю, плывущую им навстречу. Землю, которой суждено, по возмутительному заблуждению эмигрантов, стать им «второй Родиной».

Они продолжали плавно снижаться, сделав широкий разворот над Тихим океаном. Уже отчетливо просматривались взлетно-посадочные полосы, здания аэропорта и другие строения. Им рассказывали, что ночной Лос-Анджелес с высоты птичьего полета – явление впечатляющее. Бескрайний ковер огней, насколько видит глаз, и разноцветные дорожки фонариков на поле аэропорта. Но сейчас еще был день, и земля под ними, с преобладающей коричнево-серой гаммой, не способствовала приливу восторга. Даже скорее наоборот – рождала щемяще тоскливое, тревожное чувство. Лана вгляделась в лица дочерей. Инга сияла и лучилась, как в детстве, перед посещением Ёлки или зоопарка. Выражение лица Вики озадачивало. В ее, цвета предутренней ночи, глазах пряталось нечто трудно объяснимое – смесь любопытства, настороженности и…торжества. Торжества взрослого человека, достигшего своей цели.

Дружные аплодисменты пассажиров возвестили о том, что они-таки благополучно приземлились на западном побережье Северо-Американского континента. Инга гарцевала на месте, готовая рвануть вперед при первой возможности. Но проходы были плотно забиты такими же, как она, непоседами. Собственно, усидеть на месте после одиннадцати часов лета было действительно нелегко. Голос стюардессы, с металлом в интонациях, призвал пассажиров оставаться на своих местах до полной остановки двигателей и не нарушать правил полета.

Девочки впервые попали заграницу. Все было ново для них. Им казалось, что впереди их ждут одни лишь сюрпризы, причем непременно приятные. Левон сохранял олимпийское спокойствие, будто он прилетел сюда в очередную, давно наскучившую командировку. То был его щит от английской речи, обрушившейся на них со всех сторон. В Москве, заставляя дочерей заниматься языком, Лана пыталась сама не отставать от них, но у нее это плохо получалось – память была уже не та. И вот сейчас оказалось, что она не может построить даже самую элементарную фразу, не может задать вопрос. А если все же задаст, то наверняка не поймет ответа. Ситуация в аэропорту явилась первым шоком для нее и мужа. Девочки отнеслись к этому со свойственной их возрасту беспечностью.

– Где Давид? – беспокоилась Инга. – Почему он нас не встречает?

– Сначала нам надо выйти из этого эмигрантского инкубатора, – ответила Лана. – Он и вся Америка по ту сторону черты. Потерпите.

Наконец, катя перед собой тележки, груженые чемоданами и баулами, они выбрались в зал ожидания. Встречающие, прижавшись к периллам, с радостно- нетерпеливой нервозностью сканировали взглядами вновь прибывающих. Одному Богу известно, каких мук и усилий стоило им вызвать своих близких, сколько лет прождали они этой встречи. Не исключено, что иные боялись не узнать в толпе дорогое лицо. То там, то здесь всплескивались вопли, визг, всхлипы и причитания, ослепляли вспышки фото- и кинокамер.

Осматривая лица еще не встретивших, Лана вернулась к одному, не взглядом – нутром ощутив связующую нить. Бородка, длинные, собранные хвостом волосы и жутко родные темно-карие глаза…

– Мама! Папа! Мы здесь! – протискиваясь сквозь толпу, Давид бросился к родителям. Как ребенок зарылся лицом на шее матери. По-мужски крепко обнял отца. Взъерошил волосы сестрам, прижал их к себе, потом, отстранившись, с придирчивым любопытством оглядел обеих:

– Выросли-то как! Девушки совсем. Викуля, а ты так прямо загляденье! Только кончай расти, а то меня перегонишь. – Еще раз со счастливой улыбкой оглядев всех членов своей вновь обретенной семьи, Давид выставил вперед себя тоненькую смуглую девушку в Т-шёрт поверх потертых джинсов и бросил нарочито небрежно: – Знакомьтесь. Моя герлфренд.

– Кто-кто? – не поняла Лана.

– Моя девушка. Мы живем вместе. Надеюсь, вы друг другу понравитесь.

– Peggy. Nice to meet you. Welcome to America. – Улыбнувшись, girlfrend по очереди протянула всем узкую холодную ладошку. Потом, поднатужившись, с явным усилием выговорила: – Рас-туй-тэ.

Левон с Ланой переглянулись. Инга и Вика смотрели на Пегги во все глаза.

– Она филиппинка, – непринужденным тоном объяснил Давид. – Ее родители переехали в Штаты, когда ей было десять лет. Боюсь, на первых порах вам с ней будет трудновато общаться… Но чего же мы стоим? Пошли к машине.

– А мы поместимся? – засомневалась Инга. – Вон у нас сколько вещей.

– Не волнуйся. У меня вен. В нем для всего и всех места хватит.

Пегги устроилась на заднем сидении рядом с сестрами, великодушно уступив отныне принадлежащее ей место подле Давида его отцу. Она попыталась разговорить девочек. Но те, стесняясь своего английского, поначалу отвечали односложно, а то и невпопад. Однако вскоре, с помощью рук и мимики, между ними завязалось нечто вроде беседы.

Машина неслась по фривею со скоростью 80 миль в час. Пять широких полос в одну сторону, пять таких же, отделенных бетонной перегородкой, в другую. Будто вычерченные по лекало многоярусные разъезды взмывали над дорогой, образуя пластичные архитектурные конструкции.

– Чудо инженерной мысли и техники! – проговорил Левон. – Вот она, современная цивилизация во всей своей красе.

– Надо же, пальмы! Кругом пальмы, как в Африке! – изумлялась Вика.

Вот только невестки-филиппинки нам и не хватало для полного счастья, размышляла Лана, искоса, в полоборота наблюдая за смуглой девицей, в настоящий момент с отсутствующим видом глядевшей в окно.

Давид резко снизил скорость, а вскоре машина и вовсе поползла шагом.

– Там что-то случилось впереди? – спросил Левон.

– Обычное дело. Trafic, – отозвался Давид. – Час пик. Рабочий день кончился. Нам ехать через Downtown, а оттуда сейчас валом валят всех видов и рангов служащие.

Примерно через полчаса такого пути Давид съехал с фривея, пересек несколько улиц и припарковался перед длинным двухэтажным домом, отгородившимся от улицы узкой полосой экзотических вечнозеленых растений.

– Прибыли, – сообщил он. – Будем выгружаться.

– Это твой дом? Ты здесь живешь? – воскликнула Инга, с любопытством озираясь по сторонам.

– Да, я здесь живу. Но это не мой дом.

Давид деловито обошел машину, открыл заднюю дверцу и, подхватив два чемодана, направился к подъезду. Левон взял два других чемодана. Пегги, перекинув через плечо свою сумочку, предложила девочкам следовать за нею.

Они шли гуськом по длинному, унылому коридору, неприятно пахнущему то ли краской, то ли клеем. С обоих сторон были одни только пронумерованные двери. Низкие потолки гулко разносили их шаги по всей длине коридора. Давид опустил чемоданы на пол, снял с пояса увесистую связку ключей и, найдя нужный, отпер дверь под номером 127.

Переступив порог, гости сразу оказались посреди комнаты на мягко пружинящем под ногами карпете. Комната была совсем небольшая. Справа, через барную стойку, к ней примыкал закуток, выполнявший роль кухни. Дешевый узкий диван, кресло, журнальный столик и телевизор – вот и вся меблировка комнаты.

Озадаченно оглядевшись по сторонам, Лана перевела на сына растерянный взгляд. Вид у девочек был еще более жалкий. Пегги предусмотрительно юркнула на кухню. Левон разглядывал пустые стены с таким интересом, будто на них размещалась музейная экспозиция.

– Не расстраивайтесь так, – улыбнулся Давид, открывая незамеченную ими дверь. – Тут еще одна комната. Наша спальня. А за ней есть балкон.

– Можно взглянуть? – оживилась Вика.

– Валяй. Только не расшиби нос. Там раздвижные двери и сетка… Да вы садитесь. Отдыхайте. А я принесу оставшиеся вещи и закрою машину.

Все трое и вернувшаяся с разочарованным видом Вика так и остались стоять посреди комнаты. Пегги гремела на кухне посудой.

– Кажется, она собирается нас кормить, – шепнула Вика. – Хотела бы я знать, на чем.

– А я хотела бы знать, где мы будем спать, – вставила Инга.

– На полу, – весело ответил Давид, появляясь в дверях. – Смотри, какой он мягкий.

Обиженно сверкнув глазами на неудачную шутку брата, Инга спросила:

– Ну а наши вещи? Сейчас ты скажешь, что они останутся в чемоданах? Ведь у тебя тут нет ни одного шкафа.

– Заблуждаешься, сестренка. Вот, смотри. – Он шагнул в спальню, единственным убранством которой был широкий двойной матрац на колесиках да тумбочка с дешевенькой настольной лампой, и с видом мага-волшебника потянул за какую-то ручку. Добрая половина стены с грохотом отодвинулась, обнажив глубокий полупустой клозет. – Видишь, сколько места. Всем хватит.

– А туалет у тебя есть? – жалобно спросила Инга. – Или он общий, в коридоре?

– Bathroom – моя гордость! – заявил Давид, распахивая узкую дверь в изголовье кровати. – Иди, обследуй первая, – предложил он сестре. – Выключатель слева.

Инга нащупала выключатель, щелкнула им и в следующую минуту отскочила от двери. Вместе со светом возник вибрирующий натужный гул.

– Что это!?.

– Деревня ты моя. Свет и вытяжка включаются одновременно.

– Вытяжка?.. Так ведь ночью зайдешь, весь дом перебудишь.

– Ночью спать надо, а не по туалетам шастать.

Вика украдкой заглянула на кухню: Пегги, домыв скопившуюся в раковине грязную посуду, запихивала ее в шкаф. Никакой еды ни на столе, ни на плите видно не было.

– Ну, вы распаковывайтесь, умывайтесь с дороги, отдыхайте, а я мигом, – сказал Давид и, посовещавшись с Пегги, исчез.

– Куда это он? – спросила Вика.

– Понятия не имею, – отозвалась сестра.

Последовав совету Давида, вновьприбывшие по очереди посетили ванную комнату, пользуясь одним и тем же полотенцем, которое им удалось там обнаружить. Пегги тем временем включила телевизор и уселась прямо на полу, видно, решив предоставить гостям все сидячие места. На диване и кресле вполне можно было разместиться вчетвером, но Вике понравилась идея Пегги и она плюхнулась рядом с ней на мягкий карпет, посмеявшись над своей неуклюжестью.

На экране шел какой-то комикс, то и дело прерываемый неестественно однообразными взрывами смеха за кадром. Пегги жадно ловила каждое слово и тоже смеялась, только беззвучно. Остальные, ничего не понимая, молча скучали… Дверь распахнулась, и на пороге появился, наконец, Давид с большим прямоугольным свертком в руках.

– Ну что, гости мои дорогие, заморил я вас голодом? Айда все на балкон! Обедать будем. Peggy, come on, help me.

Гёрлфренд, не проявляя особого рвения, поднялась и последовала за Давидом. Через несколько минут его зов повторился:

– Прошу всех к столу!

Стол был складным и пластмассовым. В комплекте с двумя узкими длинными лавками он едва помещался на тесном балкончике, упиравшемся в стену соседнего дома. От раскаленной под солнцем стены шел удушливый жар. Сервирован стол был большой круглой пиццей «Паперрони», несколькими банками «7up», разовыми тарелками и стаканчиками.

– Sorry, я не держу дома стола, – сказал Давид, откупоривая бутылку темно- красного вина. – Он нам как-то ни к чему. Мы дома не едим. А если и перекусим, так на ходу, прямо на кухне. Все это, – он указал на стол и лавки, – я взял напрокат к вашему приезду.

– С ума сошел! – ужаснулась Лана. – Разве можно так питаться! Ты же заболеешь.

– Ну что ты, мама. Зачем нам тратить время на готовку дома, когда на каждом шагу кафе, fast food, ресторанчики.

Лана лишь покачала головой, но перечить не стала.

Пегги пододвинула к Давиду бумажные стаканы, и он разлил в них вино.

– С приездом! – жизнерадостно провозгласил он. – Ужасно рад вас всех видеть. Соскучился до чертиков. Больше меня не будет глодать чувство одиночества. За наше воссоединение. Ура.

Покончив со своим куском пиццы, Пегги поднялась.

– Okay, guys. I’m gonna to leave now, – проговорила она нараспев, жуя слова.– It was nice to meet all of you. Bye to everybody.

Гости скорее догадались, чем поняли из ее слов, что гёрлфренд уходит, и, радуясь в тайне тому, что смогут остаться своей семьей, с чрезмерной приветливостью заулыбались ей. Проводив Пегги до дверей, Давид вернулся на балкон:

– Мы решили, что будет лучше, если она пока поживет у своих, – объяснил он. – Папа с мамой смогут спать в спальне. Постель там широкая. – Уловив вопрос в глазах девочек, он продолжил: – Вика или Инга устроится на диване в living room. И еще я взял напрокат две раскладушки. Так что все будет Okay. Разместимся.

Сгустились сумерки, а вместе с ними пришла и прохлада. Сразу стало легче дышать. Собрав со стола бумажную посуду вместе с остатками пиццы, Давид бросил ее в мусорный бачок в углу балкона.

– А что, удобно, – заметила Вика. – Не надо ни мыть, ни вытерать, ни раскладывать по местам.

– Америка – страна рациональная, – сказал Давид. – Здесь все устроено так, чтобы быт не довлел над человеком.

Какое-то время сидели молча. Беседа не клеилась. Слишком разительное несоответствие ожидаемого и увиденного действовало удручающе.

– Хотите, я найду вам что-нибудь по телеку? – предложил сестрам Давид.

– Хотим! – оживились те, вскакивая.

Через несколько минут он вернулся к родителям, сел напротив, с грустной иронией заглянул им в глаза:

– Я вас сильно разочаровал?

– Не то слово, – не удержалась Лана.

– Меня ты нисколько не разочаровал, – ответил за себя Левон. – Начинать с нуля в чужой стране одному всегда трудно.

– Но ведь ты писал нам, что нашел работу по специальности.

– И я не обманывал вас. Я действительно работаю в строительном бизнесе.

Видя, что эта тема неприятна сыну, они попытались от нее уйти.

– Скажи, Давид, – осторожно начала Лана, – с Пегги у тебя это серьезно?

– А что ты называешь серьезным?

– Ну-у… собираешься ли ты на ней жениться?

– Так мы уже живем вместе, мама.

– Это не одно и то же, согласись.

– Ты еще не врубилась, что мы в Америке, в свободной стране. Женаты, не женаты, какая разница. Люди должны быть вместе, пока им этого хочется, пока им друг с другом хорошо и приятно.

– Вот как? И никаких обязательств?

– Обязательств?!. Разве можно любить по обязанности?

– А если будут дети?

– Дети будут только в том случае, если мы убедимся, что хотим остаться вместе, что способны вырастить их и поставить на ноги. Свадьба и регистрация в мэрии не самоцель.

– По-моему наш сын рассуждает вполне логично, – улыбнулся Левон. – По крайней мере глупостей он явно не натворит. Не хорошо только, что Пегги пришлось из-за нас уйти.

– It’s OKay. Don’t worry.

– Как я погляжу, ты свободно уже владеешь английским, – заметил отец.

– Да нет, куда там. Просто привычка вставлять расхожие слова и фразы. Извини. А впрочем, к языку вам так или иначе придется привыкать. Без этого здесь шагу не сделаешь. Вы, наверное, устали с дороги, к тому же поменяли день на ночь.

– Да, если честно, глаза слипаются, – не стал отрицать Левон.

– Ваша постель чисто застелена. А о нас троих девчонки, я думаю, позаботятся. Вы не обидитесь, если с утра я уйду на работу? У меня срочный заказ. Не хотелось бы его терять. Найти заказ здесь – уже половина дела. Иногда месяцами сидишь без работы. А тут, как на зло… или на счастье, подвалило.

– Нет проблем, – заверила сына Лана, в глубине души затаив обиду. После такой долгой разлуки можно было бы несколько дней посвятить родителям и сестрам. Пообщаться, что-нибудь показать. Неистребимый советский подход мешал ей здраво осмысливать новую ситуацию.

Видимо чувства Ланы, независимо от нее, отразились на ее лице, потому что Давид сказал виновато:

– Мы наверстаем все на weekend. Хорошо, мама? Sorry.

– Во сколько ты уезжаешь на работу? – поинтересовался Левон. И, предвидя возражения сына, тоном, исключающим отказ, твердо добавил: – Я хочу поехать с тобой.

Давид явно смешался. Даже, как показалось Лане, покраснел слегка.

– Папа! Это неразумно. Ты только что с дороги. Вам еще предстоит аклиматизация. Ухожу я чуть свет. Умоляю, выспись как следует. Тебе там даже присесть негде будет.

– Когда ты уходишь?

– В шесть.

– Ну посмотрим. Как говорится, утро вечера мудренее. Если просплю, значит так тому и быть.

Сложив у стены складные стол и скамейки, Давид кое-как втиснул на балкон раскладушку, наотрез отказавшись спать в living-room, чтобы не стеснять сестер.

– Знали бы заранее, что наш сын живет в таких ужасных условиях, что мы его так стесним, не приехали бы, – вздохнула Лана, тщетно пытаясь приладить под голову узкую длинную подушку.

– Условия ужасные для пятерых. А для двоих вполне терпимо, – возразил Левон уже сквозь сон.

– Да о чем ты говоришь! У него же абсолютно пустой дом. Разве так мы его растили?

– Мы тоже не с пуховых перин стартовали. Были б руки да голова. Да запас времени впереди. А вещи – дело наживное.

Долго еще Лана вертелась и вздыхала. Ее мальчик, ее бедный мальчик, сбежав от отечественной разрухи и беспредела, оказался в более худших условиях, чем имел там, у себя на Родине. И эта анемичная филиппинка под боком. Ну разве они пара. Разве таким она видела его будущее.

Глава 3

Как ни старался Давид неслышно проскользнуть мимо родителей – даже решил не умываться дома, чтобы их не разбудить – но отец, как солдат по боевой готовности, тут же поднявшись, принялся натягивать брюки.

– Па-па, пожалуйста… – взмолился Давид.

– Тсс, – приложил палец к губам Левон. – Я тебя не задержу.

Солнце еще только вставало, но на улицах Лос-Анджелеса и на фривее уже было полно машин. Две правые полосы практически полностью забаррикадировали огромные фуры, каждая из которых была размером с железнодорожный вагон.

Они проехали уже около часа, когда Давид, хранивший всю дорогу угрюмое молчание, свернул на exit. Миновав несколько пустынных улиц, он остановил вен перед частным домом. Вылез из машины так, будто приехал один, и, не взглянув на отца, пошел по driveway к подъезду. Отперев своим ключом дверь, он все-таки обернулся. Отец стоял, прислонясь к машине:

– Я приехал в Америку, к сыну, не для того, чтобы сидеть сложа руки. Я хочу, чтобы мы работали вместе. Чтобы ты взял меня в дело.

Давид мрачно усмехнулся: – Заходи, коль не шутишь.

Левон вошел внутрь дома. Пол, вровень с землей, был забетонирован. Под стеной гора коробок с паркетом и листы фанеры. У входа стопки керамических плиток. Рядом с закопченой дырой камина прямоугольные куски зеленого мрамора…

– Вчера, до вашего приезда успел закончить стяжку, – сказал Давид, не глядя на отца, – и забросить сюда все это… Ты уж, отец, извини, отвезти тебя через часок- другой обратно не смогу. Далековато. Придется тебе весь день со мной провести.

– Вот и прекрасно. Это именно то, чего я хотел.

– Да здесь же даже присесть не на что! Ты не выдержишь.

– Как это не на что. Вот. Чем не лавка? – Левон сел на стопку паркетных коробок.

– Ну как знаешь. Я сразу возьмусь за дело. А то не успеваю.

Давид снял рубашку, натянул на себя рабочие штаны, поверх них – толстые наколенники, взял огромный тюб с готовым раствором и, ползая на коленях, принялся выкладывать керамическую плитку у порога дома. Левон машинально следил за тем, как он, используя какие-то крохотные приспособления, четко соблюдает бороздку между плитками.

– И все это ты делаешь один?

– Последние полгода да, – отозвался Давид, не поднимая головы. – Юра, когда посылал мне вызов, говорил, что дело у него пошло, что ему не хватает только доверенного человека рядом. Обещал, что все будем делать сообща. С тем я и приехал, плохо себе представляя, какого рода работу он мне предлагает. У него и в Союзе-то наблюдались симптомы высокомерия и жестокости. Я думал, Америка его обломает. Не тут-то было. Встретил он меня вроде бы нормально, предложил, пока не осмотрюсь, пожить у него. Правда, это была не жизнь, а пытка. Деревянный топчан он поставил мне на патио. Ночью я дрожал от холода, а утром плавал в поту под прямыми лучами солнца. К тому же меня вечно мучило чувство голода – он и за столом был скуп. Работу мы, как он и обещал, делали на равных, вместе. Мы клали кафель, паркет, выкладывали камины. Но платил он мне копейки, как мексу-нелегалу, объясняя это тем, что он-де босс, что он достает заказы, а я всего лишь исполнитель, к тому же бесплатно пользующийся его гостеприимством. Я бы смирился и с этим. Деваться-то было некуда. Но вел он себя с каждым днем все безобразнее – унижал, издевался, всячески подчеркивая мою от него зависимость. Наконец, я не выдержал. Решил, что лучше спать под мостом и подыхать с голоду, чем терпеть все это. Один раз утром я встал и, никому ничего не сказав, ушел, в буквальном смысле, куда глаза глядят.

Давид умолк. Отец уперся свинцовым взглядом в пол, ощущая странное окаменение во всем теле.

– Что было потом? – наконец, выдавил он из себя.

– Не спрашивай. Не люблю плакаться. Худо было. Хуже, наверное, не бывает. Думал, пропаду совсем. Спасибо Пегги. Она меня приютила. Отхаживала и приводила в чувство месяца два. Я дал объявление в русскую газету, благо это стоит там копейки. Недели через две получил первый заказ и потихоньку начал работать самостоятельно. Я благодарен Юре за преподанный урок и за навыки, которых ему у меня не отнять. Видишь, мы с Пегги даже снимаем теперь квартиру, на пополам.

– Почему мы ничего не знали? Почему ты не обратился ко мне за помощью? Наконец, почему не вернулся домой?

– Во-первых, возвращаться было не на что. А во-вторых, это был вопрос принципа. Я должен был проверить, на что гожусь сам, без папы и мамы. Наверное, жизнь специально время от времени устраивает нам такие испытания. Разве тебе всегда было хорошо и сытно? Разве у тебя не было в жизни трудностей? И разве ты не сам преодолевал их?

– Не скрою, слушая тебя, я испытываю чувство гордости, что у меня такой сын. Но от этого боль не становится меньше… Так вот какую роль сыграла в твоей жизни эта хрупкая девчушка… А чем она занимается?

– Пегги работает в Mays’s – большом престижном магазине в Shoping Center, и учится. Она и меня заставила взять вечерние классы в их колледже… Ну вот, с кафелем порядок. Теперь очередь паркета. – Он с явным усилием разогнулся и не сумел сдержать стон. – Подводят проклятые колени. Столько на них ползал, что даже по ночам отекают и болят.

– Присядь-ка рядом со мной, – попросил Левон.

– Извини, пап, не могу. Прогораю со сроками. А заказчик этого не любит.

– Ничего. Присядь.

Давид повиновался и, морщась от боли, опустился рядом с отцом на кипу паркета.

– Уезжая в Америку, – начал Левон, – мы, как ты знаешь, продали нашу дачу в подмосковье. Купил ее, вместе с садом и собакой, один предприимчивый немец, открывший в наших краях колбасную фабрику. Так что у нас теперь есть 100 тысяч долларов. Как ты думаешь, сможем мы на них купить в кредит два дома – тебе и нам?

Давид задумчиво посмотрел на отца.

– Сможем, конечно. Но лично я этого делать не стал бы.

– Почему?

– Мне дом пока не нужен. На данном этапе меня вполне устраивает то, что есть. Здесь очень опасно прыгать выше собственной головы – можно шею свернуть. Ты хочешь помочь мне?

– Я не могу равнодушно смотреть на то, как ты живешь и чем зарабатываешь на хлеб.

– Okay. Я не стану отказываться от помощи. Она мне действительно очень нужна. У тебя есть немного денег? Тогда помоги мне открыть свой легальный бизнес. Я зарегистрирую корпорацию, открою счет в банке, сниму помещение под офис, дам рекламу на yellow page, найму пару рабочих. Они будут выполнять черную работу, а я – находить заказчиков, подписывать контракты, делать эскизы дизайна… И вот когда у меня дело пойдет и расширится, я сам смогу купить себе хороший дом с бассейном, приличную машину и многое другое.

– А сколько нужно денег, чтобы раскрутить такой бизнес, как твой?

– …Не много. Думаю, тысяч 25–30 вполне достаточно.

Левон повеселел:

– По рукам! Считай, что они у тебя есть.

– Спасибо, отец. Вот закончу через неделю этот заказ и займусь вами. У нас с тобой целая куча дел по вашему обустройству. Девочкам надо сдать тесты, чтобы записаться в школу. Тебе и маме хорошо бы найти работу. Всем вам надо получить social security number.

– А что это такое?

– Порядковый номер, без которого в Америке жить нельзя. Своего рода код. По нему в считанные минуты можно получить о человеке исчерпывающую информацию, то есть вычислить его и просветить, как на рентгене. При заполнении любой анкеты, при поступлении на работу или учебу, при визите к врачу, при любом письменном или устном обращении первый вопрос – Ваш Social Security number? Без этого никто с тобой даже разговаривать не станет.

– Как в концлагере, что ли?

– Ну что ты. Это свободная страна свободных граждан, – усмехнулся Давид. – Дальше. Наша первостепенная задача – получить вид на жительство. Ты наверняка слышал, что Америка разыгрывает green-cards по лотерее. Я уже второй год заполняю на себя и на вас бумаги и отправляю их по инстанции. В прошлом году мы все пролетели. Посмотрим, что будет в этом. В сентябре ожидается очередной розыгрыш. Еще вам с мамой нужно обязательно сдать экзамены на Driver Licence – водительские права, и купить машину.

– Что за необходимость такая? Разве мы не можем, как все, пользоваться тролейбусами, автобусами, метро?

– Дело в том, что городской транспорт в Лос-Анджелесе, мягко говоря, дефективный. Здесь, к примеру, тролейбусов и трамваев нет вовсе. Есть одна недостроенная ветка метро, по которой, с интервалами электрички, бегают трехвагонные поезда. Практически весь городской транспорт это автобусы, но и они ходят не часто и не везде. Чтобы добраться куда-нибудь, иногда приходится сменить несколько автобусов. Так что, если «как все», то без машины вам никак не обойтись. Причем, в идеале, у каждого должна быть своя.

Отец только присвистнул.

Глава 4

За следующие несколько месяцев Левон и Лана сообща изучили правила вождения, взяли платные уроки у инструктора и, успешно сдав в DMV driving test, получили водительские права. А это означало, что можно, наконец, купить машину и не быть больше пленниками тесной унылой квартиры.

В один прекрасный день Давид ворвался в дом, как шаровая молния, и с порога, размахивая какой-то бумажкой, закричал:

– Мама! Папа! Сестренки! Пляшите! Победа!

– Кто победил? Кого? – Левон, читавший русскую газету, поднял очки на лоб, вопросительно глядя на сына. – С немцами вроде бы мы давно уже разобрались.

– Вы выиграли грин-карту! Все четверо! Всей семьей! Просто чудо какое-то! – Давид сиял.

– Погоди, погоди, сынок. А ты? – спросил Левон.

– А я пока опять пролетел, – махнул рукой Давид. – Ничего. Подождем еще. Не представляете, какая это удача. Здесь люди по десять лет ждут, и то не у всех получается. Даже на всякие махинации идут. Но чтобы вот так сразу! Собственно, грин-карту выиграл папа. Ну а жена и дети уже автоматически приплюсовываются, как члены одной семьи.

– Я что-то не понимаю, Давидушка, – перебила его Лана. – Разве ты не наш сын?

– К сожалению, этот закон распространяется только на детей, моложе 21 года. А мне уже 23. Так что я сам по себе.

Давид был очень занят. И воодушевлен. Он теперь выглядел совсем иначе, чем в день их приезда – исчезли мрачная замкнутость и растерянность. Он стал общительнее, веселее, разговорчивее. Шутил с сестрами. Ластился к матери. Лана радовалась, что перед ней снова ее прежний сын. И даже лучше прежнего. В нем не осталось и следа от юношеского эгоизма, избалованности. Несмотря на свою занятость, он умудрялся для всех находить время. Старался решать многочисленные вопросы и проблемы, то и дело возникавшие на пути их нелегкого внедрения в чуждую им, новую среду. Бывшему советскому гражданину даже в голову не могло прийти, каким количеством тонких и толстых нитей опутан якобы свободный американец, как сосчитан, прослежен и измерен каждый его шаг. Дотошные эмигранты предпринимали отчаянные усилия разобраться во всей этой паутине. Истинные же американцы могли прожить в своей стране всю жизнь, даже не попытавшись понять, как действует механизм, частью которого они являются.

К своему ужасу, Лана обнаружила, что вся одежда, все постельное белье в шкафу и на полках у сына неглаженые. Более того, их, как оказалось, и гладить-то было нечем. Она заставила Давида взять ее в магазин, сама купила утюг и гладильную доску и ликвидировала это «вопиющее безобразие».

– Мамочка, солнышко! – таял от удовольствия Давид, надевая по утрам идеально отутюженные рубашки. – Я снова чувствую себя человеком! Пегги пыталась убедить меня, что утюг в Америке – nonsense. Что по-настоящему деловые люди не опускаются до траты драгоценного времени на такие ничтожные мелочи, как складка на одежде, а попросту не замечают их.

Да, на быт, судя по всему, Пегги размениваться не хотела. Но, несмотря на то, что приезд семьи Давида внес в ее жизнь существенные неудобства и осложнения, для его сестер у нее время находилось. После работы она заезжала за ними на своей старенькой Хонде и везла показывать город. Заканчивалась прогулка обычно в каком-нибудь Fast Food или в кинотеатре с пакетом pop-corn и огромным бумажным стаканом ледяной pepsi-cola. Девочкам такое приобщение к «настоящей» американской жизни ужасно нравилось. Они ждали Пегги с нетерпением, с каждым разом проникаясь к ней все большей симпатией. Благодаря ей английский у Инги и Вики быстро продвигался.

Шли последние недели летних каникул, и скоро Пегги уже не сможет уделять им свои вечера. Но с наступлением осеннего семестра и у сестер не будет свободного времени. Обе начнут учиться в High school, которая, к счастью, располагалась в пяти минутах хотьбы от дома Давида.

Инга считала каждый день, отделявший ее от занятий, веря, что как только она переступит порог своего нового класса, для нее начнется по-настоящему интересная жизнь, полная волнующих событий и увлекательных встреч. Ей не терпелось почувствовать себя американкой.

У Вики, казалось, на этот счет иллюзий не было. А кроме того, она жила в ином мире, очень глубоком, сложном и до конца ею не осознаваемом. Когда на улице было нестерпимо жарко и никто не рисковал высунуть нос на раскаленный балкон, Вика находила там уединение. Забившись в угол, где чудом сохранялся крохотный клочок тени, она записывала в свой дневник стихи-раздумья, полные любви к миру, к людям и какой-то странной вселенской патетики, самопроизвольно изливавшейся на бумагу.

Лана никогда не отождествляла себя с породой женщин семейства домашних и, в принципе, терпеть не могла всё, что было связано с хозяйством и домом. Но на сей раз она буквально лезла из кожи вон, изощряясь в приготовлении разнообразных блюд, бросив на это благое дело весь свой – застойный на данном этапе – творческий потенциал. Уж очень ей хотелось компенсировать сыну два тяжелых года, прожитых им едва ли не впроголодь. Хотя осуществлять задуманное было совсем непросто. Купить-то можно было все, что душе угодно, вплоть до птичьего молока, а вот сообразить, где и на чем готовить – гораздо сложнее. Тесный закуток у входной двери, который лишь символически можно было назвать кухней, казалось, меньше всего для этого подходил. Тем не менее, всякий раз, устраиваясь после работы за взятым напрокат столом, Давид блаженно жмурился, с обожанием глядя на мать, и мурлыкал слова благодарности. Лана тотчас начинала прикидывать в уме, а что бы такое-этакое придумать на завтра.

– Конечно, для любимого сына ты готова весь день проторчать на кухне, – ехидничала Инга, уплетая обед. – Небось когда мы просили тебя приготовить нам что-нибудь вкусненькое, ты всякий раз ссылалась, что занята.

– А разве я не была занята, дочка-колючка? Кто ездил каждый день на работу? Кто возил вас в школу и из школы? Кто держал на себе весь дом и сад впридачу?

Как минимум дважды в неделю Пегги обедала вместе с ними. Нахваливая материнскую стряпню, Давид бросал на нее выразительные взгляды. А однажды, не удержавшись, напрямую сказал: «Увидела, sweet heart, что значит настоящая женщина в доме? Учись.»

Как только Давид усаживался перед телевизором, Инга пристраивалась позади него с расческой в руках и припрятанными лентами в кармане и принималась возиться с его по-девичьи длинными волосами. Сначала она их долго, тщательно расчесывала или начесывала, потом выкладывала в замысловатые прически или заплетала косички – иногда одну, иногда две, а то и сразу десяток, под шумок вплетая в них разноцветные ленты и завязывая бантики. Давид не сопротивлялся и все терпел. Возня сестры с его волосами действовала на него расслабляюще и успокаивающе, как массаж.

Глава 5

Очень скоро выяснилось, что в Лос-Анджелесе полно знакомых, опередивших их по части эмиграции. Знавшие Левона как «крупного начальника» и не успевшие еще избавиться от болезни, именуемой чинопоклонством, они спешили пригласить их в гости, оказать внимание, поделиться приобретенным опытом, дать дельный совет, похвастаться своими достижениями или поплакаться на трудности и неудачи. А по сути, как скоро поняла Лана, за всем этим стояло одно, осознанное или неосознанное, стремление оказаться поближе друг к другу – так сбиваются в кучку щепки, попавшие в водоворот. Обычно после подобных общений у Ланы оставался привкус во рту и осадок на душе.

В тот вечер их пригласили к себе бывшие соседи по дому на Котельнической набережной, с которыми они случайно столкнулись в супермаркете – довольно приятная замужняя пара, Анна и Сергей, уже четыре года жившие в Америке. Собрав небольшую компанию из своих друзей, они устроили в их честь настоящий пир.

Рассказывая Левону о присутствующих, хозяин неизменно пользовался, в качестве характеристики, их «союзными» заслугами и регалиями: этот в прошлом декан университета, тот профессор, у этого жена юрист, а тот – и вовсе академик. И ни слова о том, чем они занимаются здесь, в Америке, чем зарабатывают себе на жизнь. Лишь один гость составил исключение.

– Виталий Гофман – наш самый незаменимый человек, – сказал Сергей, представляя высокого, холеного мужчину средних лет с красивой проседью в густой черной шевелюре. – Он доктор. И все мы его пациенты.

Несмотря на респектабельный вид и явное мужское обаяние, доктор не произвел на Лану положительного впечатления. Зато его супруга понравилась ей с первого взгляда. Аристократическая внешность, полные достоинства манеры, спокойная, этакая глубинная уверенность в себе. Сергей назвал ее Натель. Надо понимать, Наталия – Ната, Нелли, Натали. Я хотела бы с ней подружиться, отметила про себя Лана и очень тому удивилась. Она не смогла припомнить, где и когда в последний раз у нее возникало подобное желание.

Ощущая себя инородным телом в чуждой ей по духу среде, Лана между тем не без любопытства наблюдала за своими соотечественниками. Она не могла отделаться от мысли, что все присутствующие, включая хозяев, разыгрывают перед ними некий фарс. Они оживленно переговаривались, шумно смеялись, обсуждали какие-то местные проблемы – «шапинги», «сэлы» в «молах», «аутлетах» и на «плазах», пересыпая речь английскими словечками. Ну почему, почему все эти люди, все эти умные, светлые головы, должны были оказаться здесь, за тридевять земель от родного дома. Почему они должны разыгрывать из себя американцев, которыми, увы, никогда не станут, – с надрывом думала Лана, забывая, а точнее, не желая признать, что сама становится частью этой, «чуждой ей среды».

Начало застолья прошло в мажорных, приподнятых тонах, по-прежнему больше смахивавших на шоу. Сергей не скупился на напитки, и гости, постепенно утрачивая самоконтроль, расслаблялись, становясь самими собой, не заботясь уже о том, какое впечатление они производят на вновьприбывших. Покончив с кухонными хлопотами, Анна подсела к Лане.

– Вам придется, милая Лана, как и всем нам, смириться с мыслью, что мы – потерянное поколение, – сказала она, красноречиво вздохнув. – Поколение, добровольно приносящее себя в жертву счастливому будущему своих детей. Лишившись Родины, мы ничего, кроме бытового комфорта, не обретаем взамен.

– Не-ет, – протестующе замотала головой Лана. – Не могу с вами согласиться. Это было бы слишком жестоко.

– Судите сами. Мы приезжаем сюда готовыми специалистами, состоявшимися людьми с определенными представлениями о самих себе. Мы знаем, на что способны и чего стоим. Но чтобы доказать это здесь, нужен хороший английский, которого у нас, как правило, нет. Большинство из нас не может прилично объясняться даже в продуктовом магазине. Вот тут-то и начинается самоуничтожение себя как личности, когда осознаешь вдруг, что для этой страны ты ноль без палочки, и никому весь твой предыдущий опыт не нужен.

А вот доктор Гофман, он молодец! – добавила Анна, с обожанием глядя на своего самодостаточного гостя. – Проявил волю и настойчивость. И теперь пожинает плоды. Он был практикующим врачом у себя на Родине. Приехав сюда, оказался ничем, как все мы. Спрятав самолюбие в карман, пошел работать простым санитаром в госпиталь. А по ночам учился. За три года сдал все экзамены и получил лайсенс врача. Теперь имеет свою медицинскую практику. Взгляните, какой у него довольный вид. Еще бы! Вилла на вершине холма. Три шикарные машины в гараже. И все это достигнуто собственным трудом. Хотя… – Она понизила голос до еле слышного шепота. – За такой короткий срок обычный врач не может так высоко взлететь. Наши эмигранты – народ изворотливый. Умеют находить бесконтрольные лазейки в американских законах.

– А его супруга? Чем она занимается? – перебила ее Лана.

– Натель?.. Спросите что-нибудь полегче. Никто из нас этого толком не знает. Проще всего было бы предположить, что рядом с преуспевающим мужем можно не заниматься ничем. Но Натель к числу таких жен явно не относится. Она, как бы это выразиться… Загадка своего рода. Вещь в себе.

Хозяин, произнося тосты за каждого из своих гостей, с особым почтительным уважением заговорил о Левоне, называя его не иначе, как Левон Давидович и на «вы», хотя ко всем остальным обращался запросто, по имени. Он попытался даже припомнить весь его послужной список.

– Побойтесь Бога, Сергей, – довольно резко прервал его Левон. – Мы не в Союзе и не на партийном собрании. Хотите выпить за нас с Ланой? Спасибо. – Чокнувшись с хозяином, он залпом осушил свой бокал.

Доктор Гофман, с резко возросшим интересом изучая бывшего «большого начальника», улыбнувшись, спросил:

– Как давно вы здесь, Левон?

– Почти два месяца.

– Ну-у, совсем еще новички.

– Но мы уже успели получить права, – вставила Лана с гордостью. – Дело за небольшим – купить машину.

– Уже решили, какую?

Они поговорили о марках машин и о покупке дома. Уточнив, в каком месте те собираются жить, доктор Гофман предложил свести их со своим агентом по недвижимости. Его наводящие вопросы не были случайными. По марке и стоимости машины, по району проживания здесь определялся уровень благосостояния семьи, ее места на социальной лестнице. Все, конечно, понимали, что за два месяца пребывания в стране о месте этом говорить еще рано. Но иные умудрялись подготавливать себе почву задолго до переезда. Особенно те, кто занимал в Союзе большие посты.

– Мой realtor нашел мне дом, которым я очень горжусь, – сказал доктор Гофман, продолжая затронутую тему. – Кстати, будем рады принять вас у себя. – Помедлив, он добавил: – Всех, здесь присутствующих. На Labor Day.

– Виталий! На Labor Day мы уже приглашены к Левинским в Санта Барбару, – напомнила Натель. Лана отметила про себя, какой приятный у нее голос – звучный и грудной.

– Как же я мог забыть такое! – хлопнул себя по лбу доктор. – В программу включена рыбалка с яхты. А я это дело обожаю. Натель – моя ходячая записная книжка. Что бы я делал без тебя, hunny! Если ты еще и вспомнишь, какой weekend у нас свободен, цены тебе не будет.

– Последний этого месяца, – подсказала Натель.

– Чудненько. Значит, ждем вас к 8 часам вечера в субботу 30-го. Здесь наш домашний адрес и телефон. – Он достал из нагрудного кармана несколько визитных карточек и, протянув одну Левону, еще раз повторил: – Будем очень рады видеть вас у себя. – Остальные визитки он раздавать не стал, а просто положил их в центре стола, мол, кто захочет, возьмет сам. Этот не слишком красивый жест можно было расценить, как отсутствие горячего желания видеть у себя гостями всех присутствующих.

Ближайший выходной день Давид посвятил родителям, задавшись целью выбрать для них подходящий автомобиль. Если в Союзе трудно было покупать машины потому, что их не было, то здесь трудность заключалась как раз в обратном – в бешеном их изобилии. Пожалуй, ни в каком другом штате Америки машина не возводилась в такой фетиш, как в Калифорнии. Ярко освещенные диллерские, украшенные флажками и гирляндами рвущихся в небо воздушных шаров, занимали центральные улицы города, выстраиваясь одна за другой по фирмам-производителям: Mercedes-Benz, Lincoln, BMW, Jaguar, Chrysler, Lexus, Audi, Pontiac, Cadillac, Ford, Мitsubishi, Toyota, Acura и так до бесконечности.

Благодаря сыну, Лана с Левоном сделали совсем неплохое приобретение – двухлетнюю жемчужно-белую Infiniti Q-45 с кожаным салоном и sunroof – люком на крыше. Давид заверил их, что это комфортабельная модель высокого класса и, в отличие от американских, очень надежная. К восторгу Ланы, они покинули диллерскую на своей собственной машине.

– Не могу поверить! – бормотала она с волнением усаживаясь за руль. – Мы теперь свободны, как птицы!

Она включила зажигание, зафиксировала кресло и зеркала в удобном для себя положении, введя их, по подсказке Давида, в компьютерную память машины на водителя № 2, поставила рычаг автоматического переключения скоростей на Drive и лишь слегка прикоснулась носком правой ноги к педали газа. Машина рванула с места, как норовистый конь.

– Ого, какая чувствительная! – испугалась Лана, вцепляясь в руль.

– Восемь цилиндров – это вам не шутка. Машина мощная и очень послушная. Так что будьте предельно осторожны, – предостерег Давид.

Глава 6

Наступил первый день занятий в High school. Лана сама привезла дочерей в школу и, пожелав удачи, задумчиво смотрела им вслед, невольно вспоминая тот ужас последних лет, когда ей приходилось возить их на метро и в электричках. Ее девочки начинают учиться в американской школе. Увы, не в частной, не в специализированной, а в бесплатной Public School. Какой контингент будет окружать их? Как сложатся и сложатся ли вообще их отношения с одноклассниками? Найдут ли они общий язык? Не будут ли чувствовать себя одинокими среди чужих?

С затаенной тревогой сестры улыбнулись друг другу и разошлись по своим классам. Они насмотрелись еще в Союзе видеокассет с фильмами об американской школе, где молодежь была представлена отъявленными хулиганами и бандитами, измывавшимися над учителями и друг другом. Не забыли они и страшные происшествия, показанные по новостям, когда маньяк-подросток перестрелял в школе несколько учеников и учителей. И вот теперь им предстояло самим окунуться во все это – не в кино, а в реальной жизни. В их жизни.

К удивлению Вики, в классной комнате не оказалось ни столов, ни парт. Стол был только один – учительский. Все остальное – казенного вида стулья с подлокотниками и небольшой, размером с тетрадь, приставкой впереди. Вика заняла один из них в заднем ряду, чувствуя себя неудобно, как в капкане. Не зная, куда деть школьную сумку, она засунула ее под стул и принялась исподтишка разглядывать своих новых одноклассников. Не увидев, как ожидала, размалеванных лиц, кричащих причесок и одежды, она вздохнула с облегчением. Это были обыкновенные подростки и вели они себя раскованно и буднично.

Первым был урок Critical Thinking – Критическое мышление. Со звонком появился учитель – немолодой, неопрятно одетый мужчина. Вику поразила его рубашка. Она была не просто неглажена, а безобразно мята. Мята настолько, что воротник, собравшись в морщины, свернулся трубочкой. Холостяк должно быть, подумала Вика. Вытащил утром из стиральной машины одежду и нацепил, не глядя.

Учитель бросил портфель на стул, а сам уселся на стол и, упершись взглядом в листок бумаги, приступил к перекличке. Когда он дошел по алфавиту до Вики и назвал ее фамилию, она, как и все, коротко откликнулась: «Here». Но чуткое ухо учителя сходу уловило разницу в произношении. Он поднял глаза, внимательно оглядел ее и спросил:

– Where are you from, young lady? – (Откуда вы, молодая леди?)

– From Russia.

– Wow! – прозвучал короткий, но многозначительный возглас.

Случилось то, чего она боялась. Внимание всех присутствующих обратилось на нее. Ее откровенно разглядывали, однако, без тени недоброжелательности. К счастью, длилось это совсем недолго. Уже через минуту все снова забыли о ней.

Вика изучала классический английский, американская интерпретация которого сбивала ее с толку. Как это не комично, американцы «на полном серьезе» принимали британское произношение за иностранный акцент. Сами же они жевали слова, съедали окончания, безбожно акали и даже меняли согласные. Как, скажем, в расхожей фразе: Oh, my God! (Боже мой!) звучавшей у них как: «О, май Гаш!»

Рядом с Викой сидел интеллигентного вида паренек. При перекличке его назвали Майклом. Она решила делать все как он, чтобы не выделяться, и даже списывать у него, если понадобится. С другой стороны от нее, через один пустовавший стул, расположилась девица по имени Дороти. Она, не переставая, жевала жвачку с открытым ртом, надувала из нее пузыри и звонко щелкала.

Учитель, представившийся новичкам как Mister Cage, раздал размноженные на ксероксе первые страницы учебника, который им предстояло приобрести, и, вызывая учеников по списку, предлагал прочесть один абзац.

– На следующем уроке мы будем обсуждать прочитанное, – предупредил он. – Каждый выскажет свое мнение, попытается найти логику развития событий и поступков действующих лиц, дать им оценку и обоснование.

Впрочем, Вика не была уверена, что правильно все поняла. Дверь с шумом открылась, и на пороге появился долговязый парень в джинсах, стоптанных ботасах и разрисованной майке, с серьгой в одном ухе. Привалившись к косяку плечом, он по-хозяйски обвел взглядом класс, криво ухмыльнулся и выжидательно посмотрел на учителя.

– Hello, Nicholаs! – приветствовал его мистер Кейдж. – Вы опоздали… – Он бросил взгляд на ручные часы, – на 20 минут.

– I know, – последовал невозмутимый ответ.

Мистер Кейдж выразил надежду, что этого больше не повторится, и предложил опоздавшему занять свободное место. Свободное место было только одно – слева от Вики, на которое тот и плюхнулся, а потом долго и шумно копался в своей сумке, пытаясь выудить оттуда карандаш и лист бумаги. Карандаш ему найти удалось, с бумагой дело обстояло хуже. Вика вырвала из тетради листок и протянула ему.

– Thanks, – буркнул парень и взял листок, даже не взглянув на нее.

– Мы можем продолжить, Николас? – поинтересовался учитель, все это время терпеливо пережидавший его возню.

Николас благосклонно кивнул. Кто-то хихикнул. Он метнул в сторону смельчака пронизывающий, недобрый взгляд сквозь прищуренные веки – хихиканье мгновенно оборвалось. Дороти вытащила наконец изо рта жвачку, прилепив ее под сидение своего стула:

– Как дела, Ник?

Он сомкнул колечком большой и указательный пальцы, что должно было означать: «превосходно».

– Viktoria. Now, would you like to read for us? – На американский манер учитель произнес не «вуд ю лайк», а «вуджулайк».

Вика не следила за текстом и, не зная откуда читать, растерялась.

Майкл ткнул пальцем в ее отксерокопированный листок: – From here.

Читала она хорошо – бегло и с выражением, и произношение у нее было вполне приличное. Поэтому Вика с удовольствием отбарабанила свой абзац. Учитель удовлетворенно кивнул и назвал следующего.

– Thank you, Mikle, – шепнула Вика и улыбнулась.

– Not a big deal, – отозвался тот.

И тут вдруг где-то над головой пронзительно взвыла сирена. От неожиданности Вика подскочила на месте, растерянно озираясь по сторонам, но успела заметить, что учитель и ученики сохраняли спокойствие. Все, кроме одного. Ник выбросил вверх длинные руки и, истерично взвизгнув «О, май Гаш!», шмякнулся на четвереньки, пытаясь спрятать голову в ногах у Дороти. Сирена продолжала верещать так оглушительно, что от нее гудело и вибрировало все здание школы.

– Stop it, Nicholas! – От стремления перекричать ее, голос учителя мгновенно осип.

– Every time the same bullshit! I am sick and tiered! – («Каждый раз одно и то же идиотство! Надоело!») – отрывисто выкрикивал, будто лаял, Ник, просунув голову между колен Дороти. Он явно ломал комедию, но никто не смеялся.

Перестав замечать его, мистер Кейдж поспешно построил класс в шеренгу и приказал быстро спускаться по запасной лестнице, но ни в коем случае не толкаться и не бежать.

Их вывели на пришкольное спортивное поле, где обособленными группами уже собирались другие классы. Каждый учитель, будучи заранее проинструктирован, выводил своих учеников в определенный промежуток времени и определенным путем, исключающим сутолоку и панику. За несколько минут вся школа оказалась на улице. Вика обратила внимание, что длиннорукого дебошира Ника среди них не было. Сирена, наконец, умолкла.

– What was that? – переведя дух, спросила она у Майкла.

– Earthquake emergency drill, – отозвался тот. И Вика поняла, что это учебная «боевая тревога» на случай землетрясения. Майкл объяснил ей, что такую «стрессовую терапию» во всех школах проводят по несколько раз в году, начиная с первого урока, и все к этому давно привыкли.

Вика отыскала взглядом сестру. С перепугу глаза у Инги стали кукольно круглыми. При этом она часто-часто моргала, отчего еще больше походила на куклу.

Мистер Кейдж сообщил, что учебная тревога окончена и можно снова вернуться в здание школы. Получив таким образом свободу, Вика подошла к сестре.

– Живая? – сочувственно улыбулась она.

– А то ты не испугалась, – огрызнулась Инга. – Сумасшедшие какие-то эти американцы. Так и заикой остаться недолго.

– Наверное, без этого нельзя, – рассудительно заметила Вика. – У них ведь тут зона землетрясений. Надо привыкать к новым условиям. Перемена 15 минут. На втором этаже я видела автоматы – snack-bar и напитки.

– Пошли, если успеем.

У автоматов толпилось несколько школьников. Присмотревшись, как обращались с ними другие, Вика засунула в прорезь долларовую купюру и, волнуясь с непривычки, набрала код «Е 76». Автомат ожил, заурчал. За прозрачной пластмассовой шторкой выскочил бумажный стаканчик, в него что-то по очереди вливалось, шипело и пенилось. Шторки с шумом отскочили, и Вика, довольная, взяла из ниши свой капучино. Стоявшая позади нее девочка тронула ее за руку, указывая на металлический карман в нижней части автомата.

– Your change, – подсказала она.

Вика не сразу поняла, что она хочет, но все же сунула палец в «кармашек» и извлекла оттуда 25-центовую монету.

– Смотри-ка, еще и сдачи дает!

Проделав ту же процедуру, Инга отошла в сторонку, слизывая на ходу густую пену из взбитых сливок.

– Да, слушай, я вне себя от возмущения, – вспомнила вдруг она. – Учитель на уроке истории, говоря о Второй Мировой войне, с таким, знаешь ли, пафосом заявил, что войну эту выиграли они – американцы. Нет, ты представляешь! Как тебе это нравится? Если они этому учат в школе, значит это записано в их учебниках как официальная версия. Я лопалась от собственной беспомощности. От того, что не могу вскочить и дать ему по мозгам. Вот где я впервые по-настоящему поняла, как мне не хватает знания их языка.

– Помнишь, что папа говорил по этому поводу? – сказала Вика, хмурясь. – Историю делают политики и историки, преподнося события и факты в нужном им и их стране ракурсе.

Перемена кончилась, и сестры поспешили разойтись по своим классам.

Глава 7

Жить в тесной полупустой квартире впятером становилось все труднее. Девочкам было негде делать уроки, а на дом задавали так много, что приходилось просиживать над книжками и бесконечными эссе часами. Давиду после тяжелого рабочего дня негде было приткнуться – расслабиться, отдохнуть. Не говоря уже о ситуации, в которую он попал со своей girlfriend. Умом Пегги все понимала и соглашалась потерпеть, а вот чувствами управляла значительно хуже. Дважды они чудом не рассорились. Обсудив сообща этот вопрос, семья приняла решение вплотную заняться разделением.

Давид рвался на части. Но ему это нравилось. Ему нравилось быть занятым, особенно если дела доставляли удовольствие. Он по-прежнему не выпускал из поля зрения родителей, которые все еще чувствовали себя беспомощными. Но основные его усилия были направлены на новый бизнес. Заполнение бумаг и оформление документов потребовало уйму времени. В конечном итоге Давиду удалось-таки открыть свое дело. Он снял себе вполне приличный офис в центре Глендейла и уже подобрал двух толковых ребят-строителей. Оставалось главное – найти заказчиков и приступить к работе.

Левон стремился быть все время рядом с сыном. Давид понимал, что он хочет быть полезным, хочет чем-то заняться. Но у него не поворачивался язык сказать отцу правду. Он не мог посадить его на телефон, не мог доверить заполнение счетов в бизнесе, который еще даже не раскрутился, потому что все это нужно делать на английском. И уж тем более не мог допустить, чтобы отец выполнял работу простого маляра, плотника, слесаря или паркетчика.

Когда все разбегались по своим делам, оставаться дома одному для Левона было мучительно. Он начинал ходить из угла в угол, убеждая себя, что совершает моцион. Но, поскольку комната была совсем небольшая, это больше походило на метание зверя в клетке.

Он выходил на балкон и, облокотившись о перилла, уперался взглядом в стену соседнего дома. Некогда белая краска, потемнев от городской пыли, стала серой, как дождливое небо. Левон уже знал наизусть каждую щербинку на этой стене, каждый нарост. Больше разглядывать было нечего. Две трети балкона занимали собранные в кучу складные лавки, стол и раскладушка, так что для Левона оставалось совсем мало места. Собственно не было для него места и во всем Большом Лос-Анджелесе. Привыкнув быть личностью востребованной, вершащей дела людей и предприятий, он болезненно переживал сейчас свою полную отстраненность от активной жизни.

Была на его душе и еще одна боль. Левон не мог простить себе, что бросил на произвол судьбы могилы родителей, что лишен возможности, как прежде, регулярно навещать их, поддерживать в идеальном порядке. Даже живя уже в Москве, он, как минимум, дважды в году устраивал себе командировки в Ереван, подолгу сидел на кладбище, мысленно беседуя с отцом, и особенно с матерью, к которой был очень привязан. Ему казалось, что могилы это единственная ниточка теперь, сохранившаяся между ними. А он эту ниточку добровольно оборвал.

Ответ на его тайные терзания пришел самым неожиданным образом. После ужина семья собралась перед телевизором, постигая через экран американскую псевдореальность. Заметив, что младшая дочь снова уединилась на балконе, Левон вышел за ней. По тому, как Вика обернулась, ему показалось, что она поджидала именно его. Безо всяких вступлений дочь взяла отца за руки и участливо заглянула в глаза:

– Я должна тебе кое-что сказать, папа.

Решив, что она хочет поделиться с ним какими-то школьными неприятностями, он ободряюще улыбнулся:

– Валяй, дочура. Я весь внимание. Тебе нужен мой совет?

– Боюсь, что совет нужен не мне, а тебе. Ты позволишь?

Однако… Он посмотрел на нее с любопытством. Мало кто отваживался давать ему советы.

– Ну-ну. И что же ты хочешь мне посоветовать? – Тон, вопреки его воле, получился насмешливо-покровительственным.

– Папа, – совсем тихо, но очень внятно проговорила девочка. – Тебе следует отпустить их.

– Кого мне следует отпустить и куда? – не понял Левон.

– Бабушку и дедушку. Твоих родителей.

Глаза Левона широко раскрылись.

– Понимаешь, папа, у каждой души свой путь, – не давая возможности себя перебить, быстро заговорила Вика. – Покинув тело, душа возвращается туда, где ей следует быть. У нее есть свои цели, свое назначение. Она больше не является тем, кем была на земле, в физическом теле. Но если об ушедшем слишком сильно тоскуют, постоянно будоражат и призывают его, душа этого человека не может окончательно покинуть наш мир и уйти… Тебе нужно осознать, папа, что твои родители уже не твои родители, а свободные души, обитающие в ином мире. Отпусти их с любовью и с миром. И тебе сразу станет легче.

– Что ты такое несешь, Виктория? – вспылил Левон. Он не допускал вторжения в свой внутренний мир, даже если это была его любимая дочь. Но все же ворчливо пробормотал: – Что значит «отпусти»? Кто тебе сказал, что я их не отпускаю?

– Бабушка.

Он уставился на нее почти с негодованием.

– Ну знаешь! Есть вещи, с которыми не дозволено шутить.

– Бабушка просила передать, – невозмутимо продолжала Вика, – что тебе нет нужды стремиться к их могилам. Там покоятся всего лишь их «бренные останки». Извини, она именно так выразилась. А души не имеют постоянной прописки. Она уже несколько раз посещала тебя здесь, в Америке, чтобы объяснить тебе это. Но ты не увидел и не почувсвовал ее присутствия. Поэтому она обратилась за помощью ко мне.

– Умоляю, прекрати, – простонал Левон. – Ты делаешь мне больно.

– Я выполняю данное мне поручение. Бабушка хочет, чтобы ты знал, что ты им ничего не должен.

– Господи, да откуда же ты можешь знать, чего «хочет» бабушка!

– Этой ночью она сама пришла ко мне… во сне, и попросила поговорить с тобой. Не сердись, папа, я не могла не исполнить ее просьбу.

Он долго молчал, переваривая услышанное. Но именно «переварить» никак не мог. Так уж Левон был устроен, что верил только в то, что способны воспринять его физические органы чувств.

– Ты сказала, что душа уже не является тем, чем была при жизни, – попытался он подловить дочь. – Тогда почему ты решила, что во сне тебя посетила именно бабушка?

– Души могут являться оставшимся на земле близким в том виде, в каком их знают и помнят.

Не сказав больше ни слова, Левон резко повернулся и, пробив лбом дверную сетку, покинул балкон.

Глава 8

Позвонил Сергей, напомнив Левону и Лане, что на завтра они приглашены к Гофманам, и предложил ехать вместе, поскольку без него им дом доктора наверняка не найти. Несмотря на душный вечер Лана принарядилась, надела украшения и туфли на высоком каблуке. Заставила и Левона, как он не сопротивлялся, облачиться в костюм и галстук.

Промчавшись с десяток миль по фривею, Сергей съехал на узкую, извилистую, слабо освещенную дорогу, которая долго карабкалась вверх по склону холма и, достигнув вершины, побежала горизонтально, петляя в густой сени деревьев.

– Да уж, мы бы точно тут заплутались, – озадаченно озираясь по сторонам, заметила Лана.

– Эта улица называется Малхолланд драйв, – сказал Сергей. – Ее все знают. Она знаменита в первую очередь тем, что очень длинная – тянется по вершинам холмов, повторяя их естественные изгибы, чуть ли не над всем Лос-Анджелесом. Прекрасный воздух, отовсюду великолепный вид на город. Соответственно и дома здесь дорогие, не каждому по карману.

– Мудреное название, – заметил Левон. – Сразу и не выговоришь. Оно что-нибудь означает?

– Это фамилия, – ответила Анна. – Инженер Вильям Малхолланд в начале двадцатого века построил аквадук, перебросивший воду из Северной Калифорнии в графство Лос-Анджелес, которое буквально задыхалось без воды. Аквадук принес графству жизнь и процветание.

– Они до сих пор пользуются этим аквадуком, хоть он и изрядно обветшал, – добавил Сергей. – Ну, мы кажется на месте.

Машина свернула на улицу, которая почти сразу же закончилась круглой площадкой-тупиком.

Выложенная каменной плиткой дорожка вела через газон к парадному подъезду дома, утопающего в тропической зелени. Деревья и кустарники были подсвечены снизу скрытыми в цветнике фонариками, что создавало настроение праздничности и таинственности одновременно. У трехстворчатой дубовой двери с витражом посредине Сергей нажал кнопку звонка. Гулкий колокольный звон разнесся по дому. Не греша поспешностью, на пороге появился хозяин. Приветливо улыбнулся гостям и посторонился, предлагая им войти. Вид доктора шокировал Лану настолько, что она зарделась. Собственно, ее шокировал не столько его вид, сколько несоответствие между ним и ими. На нем были мятые льняные шорты цвета хаки и бледно-салатовая Т-shirt, тоже льняная и тоже мятая. На босых ногах пляжные шлепанцы.

– Проходите сразу на патио. Я там жарю шашлык.

Он провел гостей через просторный холл и living-room, давая им возможность осмотреться, вернее – поглазеть по сторонам. Тем более что глазеть было на что. Высоченные потолки со skylight – дословно «небесный свет», то бишь потолочные окна. Белые стены, белые оконные переплеты, белая мебель с мягкими креслами и диванами, обитыми белой кожей, в сочетании с яркими абстрактными картинами на стенах создавали ощущение роскоши и парадности. На паркетном узорчатом полу у беломраморного камина шкура белого медведя с оскаленной пастью. Гостиная органично вливалась в «трапезную» без дверей и стен, их разделяющих. Овальный белый стол в окружении резных спинок белых стульев вызвал у Ланы ассоциацию со свадебным тортом. Стеклянные горки у стены были полны изысканной дорогой посуды.

Хозяин вывел гостей во двор, большую часть которого занимал бассейн, подсвеченной изнутри разноцветными лампами. В излучавшем золотистый свет, бурлящем джакузи сидела незнакомая пара, потягивая через трубочки прохладительные напитки. Пара приветливо помахала руками вновьприбывшим. Доктор указал гостям на плетеные кресла у садового стола и, извинившись, вернулся к дымящему мангалу, где у него уже запекались баклажаны, сладкие перцы и помидоры. Мангал представлял собой целый агрегат из кирпича и металла, переходящий в разделочный стол с раковиной, вмонтированной в каменную плиту.

Внутренний дворик был обнесен с трех сторон изгородью, обсаженной кипарисами, пальмами и магнолиями, а с четвертой обрывался крутым склоном. Лана подошла к самому краю и ахнула. Перед ней, как на гигантском блюде, лежал необъятный, искрящийся мирриадами огней город.