Маэстро и другие
Луиджи Лунари

© Луиджи Лунари, 2016

© Валерий Николаев, перевод, 2016

ISBN 978-5-4483-1373-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Этот маленький роман был написан в 1990 году и начинался он, скорее, как спонтанная запись забавных воспоминаний о тех двадцати годах, что я провёл в стенах миланского «Пикколо Театро». Что из этого получится, я понятия не имел, может быть, история одного любительского театра. Но вскоре внутренняя сила персонажа, именуемого Маэстро, повлекла меня за собой. Сами собой возникли очертания романа, где главным стал портрет этого великого человека – Джорджо Стрелера. Портрет ироничный, порой саркастичный, что ни в малой степени не отменяло моего громадного к нему уважения и нисколько не повредило его артистичному и поэтичному образу, показанному в моменты человеческой слабости и уязвимости, отчего личность героя приобретала объём, вызывая симпатии намного большие, нежели вызывали в реальности…

Уже первое издание книги имело огромный успех и значительное одобрение читателей. Книжная лавка по соседству с «Пикколо Театро» в мгновение ока распродала все книги, доставленные издательством…

Однако – и это вполне понятно в нашей юдоли печали, где свобода выражения часто увязывается с дозволением свыше, – немногие отважились открыто признаться в положительной оценке текста. Практически не было рецензий. А те, что появились, были явно написаны с оглядкой на Милан. Театральные критики, столь великодушные со мной за кулисами, исчезли с горизонта со скоростью, обратно пропорциональной их близости к Маэстро…

Было немало тех, кто c с возмущением принялся обвинять меня в оскорблении Его Величества. Эти люди были абсолютно неспособны понять, что нет ничего необычного в том, что в одном человеке могут сочетаться величие на театральных подмостках и достойная сожаления личность за их пределами, или, как мог преданный ученик, каким являлся я, критиковать своего неприкасаемого Учителя в духе Данте, поместившего собственного учителя Брунетто Латини в Ад…

В самом «Пикколо Театро» рабочие и сотрудники разделились на две группы. Первые обиделись, узнав себя в персонажах книги, вторые были рады, что не попали в их список.

А что Стрелер? Читал он книгу или нет? По мнению многих, наверняка читал. По-моему – что более вероятно, он нервно пролистал её, выхватывая отдельные фразы то там, то тут. Это больше соответствовало его характеру: не зацикливаться на том, что было ему не по нутру, изгоняя это из своего мира, построенного исключительно из собственных желаний и представлений. Разумеется, книга ему не понравилась. И вместо того, чтобы – как советовали ему многие – махнуть на неё рукой и дать читателю самому оценить её, он затеял судебный процесс, требуя с меня и директоров трёх газет, опубликовавших отрывки из книги, утопическую сумму морального ущерба в 9 миллиардов лир. Я написал ему, что мы с ним умрём, так и не дождавшись, когда улита итальянского правосудия доползёт до того или иного решения. Моё предсказание сбылось наполовину: Стрелер умер, и дело закрыли…

Возвращаясь к роману, я хотел бы подчеркнуть одну из главных его особенностей: абсолютную достоверность всех деталей, составляющих эту невероятную, кажущуюся неправдоподобной историю. Все, что написано в романе, – практически хроникальная запись реальных событий. Мне нравится вспоминать, как Жак Лассаль, тогдашний директор «Комеди франсез» и восторженный читатель этой книги ещё в рукописи, позвонил одному из давних друзей «Пикколо», чтобы узнать, всё ли правильно изложено в ней. Последовал замечательный ответ: нет не всё, одно из приведённых автором имён начинается не с V а c W!

Луиджи Лунари

Безмерно почитаемому мною Маэстро Джорджо Стрелеру, без которого этот роман никогда не был бы написан.

ЛЛ

—

Участвуют:

Маэстро

И другие¹:

Паоло Нуволари, Сильвия, Тина Нинки, Джованни Солерци, Мария Д’Априле, Адольфо, Эрнесто Паницца, Дольяни, Карло Валли, Сюзанна Понкья, Грегорио Италиа, Джузеппина Карулли, Франкино, Карло Баттистоцци, Энрико Дамико, Ламберто Пуджотти, Андреина ди Джиона, Джулия Де Ладзари, Реджина Димидо, Анни Сойя, Долорес Равелли, Милена, Терезита, Ахиле Пирано, Лучиано Черонни, Прела, Ренато Дель Кардине, Луиджи Лунари, Хеннинг Дуден, Мариза Минетти, Луиза Спаньятелли, Омелия, Анджеда, Виничио Кьети, Пьервиллани.

А также ещё другие²:

Михаил Горбачёв, Раиса Горбачёва, Паоло Поли, Джакомо Леопарди, Сандра Мило, Эудженио Монтале, Кирк Дуглас, Кармело Бени, Тони Куртис, Уолли Тосканини, Джованни Рабони, Фёдор Достоевский, Бертольт Брехт, Иоганн Вольфганг Гёте, Паоло Грасси, Агата Кристи, Жак Ланг, Джованни Спадолини, Исаак Ньютон, Миттеран, Массимо Раньери, Умберто Эко, Норберто Боббио, Вильджельмо, Пьетро Читати, Галилей, Раффаэлла Кара, Мао Дзедун, Мисс Италия 1990, Мария из Магдалы (Магдалина), Рихард Вагнер, Джорджо Фантони, Дуглас МакАртур, Бернардт Дорт, Умберто Босси, Альберто Арбазино, Алессандро Маньо, Маурицио Порро, Джанни Версаче, Франсуа Тальма, Ахиле Оккетто, Альфред Хичкок, Чарльз Линдберг, Паоло Пиллиттери (по прозвищу Кузен), Марко Дзанузо, Алессандро Манцони, Гуидо Алминази, Марио Мерола, Франческо Петрарка, Лука Ронкони. Джованни Баттиста, Назареец (Исуус Христос), Питер Брук, Патрик Шеро, Александер Моисси, Гюнтер Роджерс, Одоардо Бертани, Константин Станиславский, Уго Ронфани, Карло Рипа ди Меана, Сократ, Кризия (Дучия Манделли), Гастон Джерон, Мария Грация Грегори, Франко Куадри, Джованни Гуарески, Паоло, Паганини, Генри Киссинджер, Луизон Бобе, Виргилий, Иво Кьеза, Лучио Арденци, Джорджио Альбертацци, Тино Карраро, Морис Шевалье, Хулио Иглесиас, Фред Астер, Валентина Кортезе, Орнелла Фаллачи, Мемо Бенасси, Андреина Паньяни, Элеонора Брильядори, Архимед, Сильвио Берлускони, Дио Падре, Моцарт, Петер Шаффер, Антонио Сальери, Джотто, Витторио Гассман, Паола Борбони, Мольер, Джанни Аньелли, Марсель Пруст, Чезаре Ромити.

Глава первая

Это был один из тех редких случаев, когда Маэстро явился в Театр в свободный от репетиций день. В такие моменты он, как обычно, сидя за девственно чистым письменным столом, с нарастающим раздражением выслушивал доклады обо всем, что произошло в Театре за время его отсутствия. Сотрудники, выстроившиеся перед столом полукругом, с преданностью и затаённым страхом в глазах вываливали на него свои проблемы. Много же их накопилось, пока он в находился в Марокко, где в супер-продвинутой арабско-американской клинике проходил курс лечения по специальной технологии, возвращающей натуральный блеск волосам.

Времени у него было в обрез: уже вечером его ждал рейс в Рим, где предстояло важное голосование в Сенате, а следующим утром ещё один перелёт – в Париж. Нуволари, в прошлом знаменитый чемпион Формулы-I, а нынче – шофёр Театра, который в полдень забирал его в Малпенса³, уже был на пути во Францию, везя в багажнике машины два чемодана с книгами и одеждой (главным образом свитера с высоким воротом). В Париже он прямиком из аэропорта доставит Маэстро в министерство культуры, где у него назначена встреча с министром, а оттуда – сразу же в Киберон, в знаменитую клинику Луизона Бобе, где, накануне нового театрального сезона он собирался пройти курс очистки организма с помощью каких-то чудодейственных водорослей.

Иными словами, была дорога каждая минута. С самого утра Маэстро находился в том лихорадочном возбуждении, которое охватывало его всякий раз, когда предстояло сделать кучу дел в кратчайшее время. Он примчался в Театр ровно в час дня, что, естественно, означало для всех отмену обеденного перерыва. Распахнув дверь решительным движением вечно спешащего человека и бросив: «Привет, ребята!», – чем вогнал в ступор привратника и курьеров, он понёсся по коридору под звуки открывающихся дверей, из которых выглядывали встревоженные физиономии сотрудников с приготовленными для шефа служебными записками в руках. Всего на мгновение он притормозил перед Сильвией, у которой три дня назад умерла мать, чтобы пожать ей руку и сказать участливо: «Ты только подумай, а я своего отца даже в глаза не видел», – и дальше, в свой кабинет, где исполнил обычный ритуал: бросил тренч на диван, аккуратно выровнял складки оконной шторы, выстроил по размеру шариковые руки и карандаши на письменном столе и, усевшись, наконец, в любимое кресло из стали и кожи и заранее обессилев от того, что ему предстояло, откинулся на спинку. После чего, обведя глазами сотрудников, которые тем временем уже заполнили кабинет, принялся сообщать им новости о своём пребывании в Марокко: врачи – хамы, еда – дерьмо, спать совершенно невозможно.

Тем не менее, было очевидно, что он пребывает в хорошем настроении, которое не испортила даже бестактная оговорка Тины Нинки, почтительно именуемой сотрудниками Старой Синьорой, многолетней, бессменной и неувядаемой руководительницы его секретариата, которая, запутавшись в пройдённых им курсах лечения, принялась расхваливать… блеск его кожи.

В целом совещание проходило спокойно. Руководители отделов дирекции и служб Театра по очереди докладывали Маэстро о положении дел и формулировали свои срочные потребности. Он выдавал моментальную реакцию, изрекая сентенции, приглушая страсти, поторапливая, ставя в тупик, делая пометки в блокноте. Все это производило впечатление максимальной эффективности процесса: «Да!», «Нет!», «Завтра!», «Этим займусь я лично!», «Я ему позвоню!», «С этим ничего не поделать», «Пусть идёт в задницу!», «Вот увидишь, согласится, никуда он не денется!». Подумать только, в одно мгновение решалось то, что так долго, напрягаясь, не мог решить каждый из них сам по себе! Ну и кто они после этого, если не кучка ни на что не годных бестолочей? Или так им наглядно демонстрировали пропасть между Божественным Юпитером и простыми смертными – между Маэстро и его сотрудниками?

Для полноты картины не хватало пусть маленькой, но тупиковой проблемы, которая выглядела бы как неразрешимая. Маэстро – а иначе и быть не могло, учитывая его редкие появления – был слабо осведомлён о повседневной жизни Театра, но чувствовал себя обязанным делать вид, что знает всё, и это порой ставило собеседников в нелепое положение. Когда, например, руководитель пресс-бюро Солерци попытался в подробностях изложить проблему, возникшую в связи с рекламой одного из спонсоров Театра, крупного банка, Маэстро с раздражением в голосе прервал его: «Да-да-да, я полностью в курсе, закругляйся!». Солерци замер с открытым ртом, размышляя, продолжать говорить, как бы не заметив вранья Маэстро, или же, притворившись, что поверил ему, действительно, закруглиться? Но закруглиться означало бы остаться без ясного указания, что делать. А как может последовать такое указание, если очевидно, что Маэстро вовсе ни в каком не в курсе.

Но, как обычно, смутить чем-либо Маэстро было невозможно. Покончив подобным образом ещё с парой щекотливых вопросов, он поднялся и, разведя руки жестом Христа на кресте, воскликнул:

– Друзья мои! Я только что прилетел из Рабата, сегодня вечером я должен быть в Риме, завтра – в Париже, послезавтра, если не умру от усталости, в Кибероне! Любой другой из живущих на этой земле после столь тяжёлого перелёта и ужасной ночи остался бы дома и спал, а я здесь, с вами! К тому же, сейчас уже половина второго, в это время все нормальные люди обедают, расслабившись, вытянув ноги под столом, я же сижу в своём кабинете, где вы морочите мне голову софитами, которые кто-то не привёз, деньгами, которых не хватает, пожарными, которые неизвестно, чего хотят! Если вы желаете моей смерти, так мне прямо и скажите, я хотя бы подумаю, как мне вести себя в этой ситуации! И побойтесь бога, не можете же вы претендовать на то, чтобы я всё за вас делал, иначе это действительно означало бы, что вы хотите моей смерти!

И, поселив тем самым в душах присутствующих достаточный комплекс вины, он взмахом руки заставил умолкнуть хор протестующих голосов и продолжил:

– Братцы мои, вы большие молодцы, только вам осталось научиться самой малости – решать все проблемы самостоятельно! Трения со спонсорами, перенос сроков строительства – это всё материя, в которой вы прекрасно разбираетесь, не хочу сказать, лучше меня, но по меньшей мере, не хуже. И посему, поимейте совесть, делайте всё са-ми! Собирайтесь, обсуждайте и предлагайте мне решения. Так мы с вами должны работать! А сейчас, простите, мне надо к портному, затем к парикмахеру, а ровно в восемь у меня самолёт. Согласитесь, разве это жизнь!

И т. д. и т. п.

Но на этом всё не кончилось. Голос подала Старая Синьора, которой в этот день выпала участь служить источником мелких неприятностей. Как это было демократично заведено Маэстро, вместе с другими сотрудниками она стояла перед его письменным столом, невзирая на свои восемьдесят лет (точнее, Маэстро не принимал во внимание её её восемьдесят лет), и трясущейся от старости рукой протягивала ему свёрнутый вчетверо лист бумаги:

– Это письмо от профкома технических сотрудников, они требуют встречи с тобой…

Маэстро с изумлением уставился на неё: профком технических сотрудников?! У него что, мало дел, чтобы ещё встречаться и с его членами?! С этими болванами, которые только и умеют, что требовать прибавки жалования и просить пристроить на работу их родственников! Для чего тогда существуют Служба персонала и Генеральная дирекция? Почему они не встречаются с ними? Какого хрена они собираются свалить на его плечи ещё и свои проблемы!

– Я попыталась сказать им это, – проблеяла Нинки, – но они требуют встречи именно с тобой.

– Но почему именно со мной! – начал заводиться Маэстро.

– Потому что ты директор, Джорджо, – приторным тоном напомнила ему Нинки.

Это уточнение примирило Маэстро с обстоятельствами.

– Да-да, конечно… я директор… понятное дело, – буркнул он, с довольным видом поправляя ворот свитера. – Но все-таки надо иметь хоть чуточку уважения к несчастному старику. Хотя бы один из вас, кто доставал меня своими проблемами, подумал, что я сегодня, вероятно, даже не успею поесть?

С удовлетворением отметив выражение сочувствия, проявившееся на физиономиях присутствующих, Маэстро смилостивился: как никак, профком технических сотрудников представлял рабочий класс, и пусть его руководители были теми ещё засранцами, как, впрочем, и те, кого они представляли, встретиться с ними было политически целесообразно.

– Ладно, – сказал Маэстро, снова широко разводя руками. – Скажите им, что как только я вернусь… во время одной из репетиций… или как только выпустим спектакль… в общем, скажите, что хотите… я их приму.

Но вместо привычного гула одобрения сошедшей благодати, в кабинете стояла удивившая Маэстро тишина. Он посмотрел на Нинки.

– Это срочно… – проговорила дребезжащим голосом Старая Синьора. – И к тому же, это предусмотрено соответствующим пунктом внутреннего регламента Театра…

– А не пошли бы вы все в жопу вместе с вашим внутренним регламентом! – взорвался Маэстро, красный от вспышки внезапного гнева.

И скрылся в туалете.

Глава вторая

Профком, представлявший различные технические службы Театра, состоял из четырёх человек: троих мужчин и одной женщины. О том, что Маэстро согласился принять их, они узнали в ту минуту, когда, сидя в баре под сценой, смотрели по телевизору повтор давнишнего теннисного матча, сопровождаемого комментарием последней Мисс Италии.

– Он сильно разозлился? – спросила Мария Д’Априле (отдел связей с предприятиями), как всегда в широченной цыганской юбке и просторных жилетках, скрывающих её избыточные формы.

– Не больше, чем обычно, – ответил принёсший это известие. – Он сказал, что примет вас у Адольфо.

– Как это у Адольфо?! – изумился посыльный Этторе Паницца, худой коротышка в синем выходном костюме в белую полоску и белой рубашке, из воротника которой, больше на пару размеров, торчала тонкая шея. – Почему не в театре? Почему не в его кабинете?

– Потому что у него нет времени: в восемь у него самолёт…

– А если в семь придёт почта?! – взорвался Паницца, настроенный воинственнее и непримиримее других: – Нет, я туда не пойду! Это демонстрация неуважения к нам! Директор – это директор, и наши законные требования он должен выслушивать в своём кабинете, где принимает своих подруг в шикарных шубах и своих грёбаных друзей-политиков!..

Однако верх взяло мнение, что необходимо смирить гордыню.

– Хотя, конечно, – признал вахтер Дольяни, тощий дылда с хриплым прокуренным голосом, – это не дело – принимать представителей профкома в парикмахерской, когда тебе делают маникюр, а Адольфо торгуется о цене. Но Мария права: главное – это поговорить с ним, а где – у парикмахера или в сортире, не имеет особого значения.

Договорились, что Мария представит директору членов профкома; телефонист Карлетто Валли как наиболее толковый и, к тому же, чаще других контачащий с дирекцией, сформулирует их требование; Дольяни вступит, когда потребуется поддержка; Паницца откроет рот, только если его о чем-нибудь спросят.

Решительно поднявшись, они двинулись по узкой лестнице, ведущей из бара наверх, и перешли через улицу. Витрину парикмахерской Адольфо целиком занимала гигантская фотография Маэстро, снятого во время репетиции: правая рука вытянута вперёд, рот разинут в крике, львиная грива слегка растрёпана.

Четвёрка цепочкой прошествовала мимо портрета, Дольяни, Валли и Мария, не сговариваясь, уважительно склонили перед ним головы.

– Хорошенькое начало! – презрительно буркнул Паницца.

В специальном зальчике для самых уважаемых клиентов Маэстро чувствовал себя как дома. Облачённый в элегантную накидку из натурального льна, которой юное создание неопределённого пола обернуло его в преддверии священнодействия, Маэстро сидел в массивном кресле, словно на троне. Огромные зеркала на стенах возвращали ему многократно его образ во всех ракурсах, что доставляло ему явное удовольствие, которое нисколько не умаляла стерильная опрятность врачебного кабинет, сочетавшаяся со слащавым запахом парфюмерии. Сидящая на скамеечке у его ног ангелоподобная блондинка-маникюрша держала его руку, своим смиренным видом напоминая Магдалену, отдающую всю себя Христу. В этой замкнутой Вселенной Маэстро преображался, наконец-то обретя космический покой, являясь единственным объектом всеобщего внимания и забот. На ближайшие пару часов никаких внешних раздражителей: никакого Театра, никаких критиков, актёров, политиков… всё забыто, всё вне его, всё далеко-далеко отсюда….

Стоя за спиной Маэстро, Адольфо демонстрировал ему в зеркало какие-то пузырьки и баночки, поясняя то, что собирается с ними делать. Маэстро было приятно наблюдать, как Адольфо с ненавязчивым достоинством подаёт себя в качестве царствующей здесь особы, как режиссирует собственное физическое пребывание в предлагаемых обстоятельствах. Не то, что в Театре, где всеми постановочными деталями приходится заниматься ему, только ему одному, потому что никто ни хера не понимает, и если ему требуется добиться нужного светового эффекта, то он должен бежать наверх, в будку осветителя и собственноручно выставлять прожекторы, как надо! А здесь, он в конце концов обретал всё понимающую, почти равновеликую ему фигуру, Адольфо, которому достаточно лишь объяснить «идею голубого сюда, на виски», чтобы он нашёл этому адекватное решение, всегда с большим вкусом, новое, необычное и очень дорогое…

Хотя, если быть до конца честным, и Адольфо не без греха. Разве забудешь, например, тот день, когда он ошибся флаконом с краской, и тот ужас, с каким Маэстро, сидя под феном, сушившим его волосы, бессильно наблюдал, как его шевелюра все сильнее наливается отвратительным коричневым цветом, как у героя-любовника из третьеразрядной оперетки. Он даже закричал, судорожно вцепившись в подлокотники кресла, как в тот раз, когда океанская волна оранжевого света по ошибке осветителя смела серо-голубое буйство одной из сцен его «Швейка». Едва не теряя сознание, Адольфо, призвав на помощь своих лучших мастеров, попытался исправить ситуацию срочной промывкой волос, но это ничего не дало: волосы стали каштановыми! Каштановыми! Как на банальных удостоверениях личности! Будто назло, в тот день в Театре в присутствии мэра должны были запускать подаренный Голливудом компьютерный сервер, и на торжественной церемонии ожидалось присутствие большого количества фоторепортёров. А это значило, что в журналах всего мира, включая голливудские, появятся его фотографии в таком виде! Нет! Нет! Никогда! Обернув голову газетой, Маэстро вылетел от Адольфо, вскочил в такси, которое отвезло его домой, и в течение трёх дней его никто не видел. За исключением Адольфо, который в тот же вечер, во фраке и с коробкой шампанского в руках явился к нему вымаливать прощение.

Воспоминание об этом кошмаре ещё умирало в памяти Маэстро, когда на пороге парикмахерской нарисовались представители профсоюза.

– Проходите, дорогие, проходите, – подбодрил их Маэстро. – Проходите, располагайтесь, чувствуйте себя здесь, как дома. Что, некуда сесть? Ладно, неважно, тогда постойте, тем более, что мы сейчас быстренько решим все ваши проблемы.

– Добрый день, маэстро, как поживаете? – вступила Мария.

– Сама не видишь? – ответил печально Маэстро. – Я вынужден работать, даже когда мне моют голову. Вот такая моя жизнь…

Он обвёл глазами вошедших и понял, кого они ему напоминают: комический квартет из шекспировского «Сна в летнюю ночь». Господи, и на таких людей он должен тратить своё драгоценное время!

И, верный своей тактике в подобных случаях, ринулся в атаку:

– Нинки сказала, что вы хотели видеть меня. Вот он я, вы меня видите. Не знаю, с чем вы пришли, давайте послушаем. Вдруг ваше дело не такое срочное, а? Вдруг оно может подождать, пока этот несчастный старик, воспользовавшись, как и все, законной неделей отпуска, вернётся из Киберона. У вас есть отпуск? А вот у меня его нет. Но это неважно. Главное – другое: до тех пор, пока я жив, пока вы все меня не угробили, я с вами и, как всегда, в вашем полном распоряжении. Только не подумайте, что я жалуюсь. Я сам так захотел! Театр – это дом для всех, кто в нем работает, и самый последний из засранцев должен иметь возможность пообщаться со своим директором. И директор примет последнего из засранцев. У вас есть, что мне сказать? Говорите, я слушаю.

– В общем, так, маэстро… – откашлявшись, начал Валли.

– Джорджо! Пожалуйста, зови меня Джорджо! Мы среди товарищей, это ведь профсоюзное собрание… В театре, понятно, при посторонних мы ещё можем поиграть в субординацию, раз уж так необходимо. Там вы можете обращаться ко мне «маэстро» или «сенатор», это будет как раз то, что надо. Но здесь, среди соратников, товарищей по работе, вы можете обращаться ко мне на «ты» и звать по имени. Итак?..

– Итак… Джорджо… Мы позволили себе побеспокоить тебя…

Повисла долгая пауза, потому что в этот момент Адольфо попросил Маэстро наклонить голову над раковиной для первого ополаскивания волос. Лившаяся вода явно помешала бы Маэстро слышать, и Валли посчитал правильным прерваться.

– Ну так все-таки можно узнать, что вы хотите? – спросил Маэстро, выпрямляясь.

Но прежде, чем Валли вновь открыл рот, голова Маэстро исчезла под огромным пушистым полотенцем, которым Адольфо принялся энергично вытирать его шевелюру.

Спустя некоторое время голова появилась вновь.

– А, вы ещё здесь? – воскликнул приветливо Маэстро. – Так что дальше?.. Я слушаю! Говори, говори!

– Итак, маэстро… Мы позволили себе потревожить вас… поскольку… по просьбе нескольких технических работников театра…

– Понял, только… извини, что перебиваю тебя, давай ближе к делу, ладно? Я согласился принять и выслушать вас, но и вы будьте милосердны! Если вам наплевать на человека, который через три часа должен быть в Риме, а завтра уже в Париже, то, по крайней мере, проявите хоть немного уважения к вашему директору!..

– Хорошо, маэстро… Короче, группа рабочих театра хотела бы создать…

Глава третья

Челюсть у Маэстро отвалилась, и какое-то время он, не веря собственным ушам, с изумлением глядел на Валли.

– Не понял, – произнёс он, наконец, спокойным тоном.

Слишком спокойным.

Валли снова откашлялся и, стараясь сдержать сердцебиение, вынуждавшее дрожать голос, повторил:

– Группа рабочих театра хотела бы создать… любительскую труппу…

– Любительскую труппу?!..

– Да, любительскую труппу, – с твёрдостью в голосе подал реплику Дольяни.

– Любительскую, – чуть слышно подтвердила Мария.

– Любительскую!! Я слышу! Я что, по-вашему, глухой? – начал заводиться Маэстро – Но… но… на хрена она нужна, эта ваша любительская труппа?!..

– В лапту играть, – нарушая уговор не открывать рта, буркнул Паницца.

Но Маэстро не услышал его – Адольфо был высококлассным профессионалом, прекрасно чувствующим, когда надо вмешаться. Включив фен, он направил его на волосы Маэстро, давая тому возможность выиграть время для осмысления новости.

Собственно, Маэстро вовсе не нуждался в ответе на свой вопрос: он сразу же понял, что взбрело в головы этим мудакам. Они возжелали играть на сцене! Подражать ему! Любительская труппа Театра! Естественно, с Марией Д’Априле в примадоннах, с Дольяни в роли благородного отца и Паниццей в роли придворного шута!

Он мазнул взглядом по квартету, отметив грубый грим Марии, костлявые мозолистые руки Дольяни, тупую физиономию Валли, голубой, в белую полоску, костюм Паниццы с бельевыми прищепками на обшлагах брюк, чтобы они не попадали в спицы велосипеда… и представил себе всю смехотворность ситуации: как они на сцене «Театро Студиа»⁴ играют отрывки из «Фауста» перед сидящими в первых рядах лауреатами Нобелевской премии и членами королевских семей; как после спектакля призрак Томаса Манна с «Лоттой в Веймере»⁵ подмышкой настигает его в гримуборной и, тряся за руку, говорит со слезами на глазах: «Спасибо! Спасибо! Наконец-то, я понял Гёте!»… и как потом уже на главной сцене «Пикколо Театро» или, хрен знает, где ещё, для публики, состоящей из друзей и родственников от мала до велика, потных и вонючих, жующих бутерброды с варёной колбасой, доставая их из лежащих на коленях промасленных бумажных пакетов, эти актёры любительской труппы «Весёлые селяне» играют трёхгрошевый водевильчик или какую-нибудь дурацкую пьеску о таких же дебилах, как сами, или хрен знает, что ещё…

Ему захотелось заорать, вскочить на ноги, сорвать с себя льняную накидку и пинками спустить с лестницы этот похабный квартет… Но он заставил себя сдержатся.

Спокойно. Главное, не терять хладнокровия. Сделать вид, что слушаешь их с интересом, согласно кивать, может быть, даже поздравить с прекрасной идей… затем показать, что тебя гложет сомнение, поселить в их душах смятение, страх стать посмешищем, выставить себя идиотами… а увидев их подавленность и готовность распрощаться со своей дурацкой затеей, великодушно предложить им достойный выход из положения: поскольку идея любительской труппы, как вы уже поняли, хреновая идея, почему бы вам не создать хорошую футбольную команду, или провести конкурс любительского кино, или устроить выставку фотографий своих родственников и друзей?.. При этом важно ничем не унизить этих представителей трудящихся, не дать им предстать перед теми, кого они представляют, с пустыми руками! Но, слава богу, он умел вести себя с массами.

Маэстро отвёл рукой фен, который направил на него Адольфо.

– Значит любительская труппа… Что ж, ребята, должен признать: неплохая задумка! Неплохая! Сегодня, когда люди могут позволить себе вкусно поесть, выпить и развлечься… когда простые рабочие заходят в театр, чтобы посмотреть хороший спектакль, это не просто хорошая задумка, это задумка, достойная похвалы… Только вот что интересно… как эта странная задумка пришла вам в голову?..

– Очень просто, маэстро… – оживился Валли. – Ничего странного в этом нет. На многих предприятиях сотрудники коллективно создают…

– Это мне понятно, – перебил его Маэстро. – Но почему именно театр, вот что мне интересно. Вы – работники, скажем так, предприятия, которое производит театр! И вы, честно говоря, должны быть сыты театром по горло! Логичнее было бы от вас услышать: «Театр? Ну уж нет, не за какие коврижки! В то время, как мы думаем о том, чтобы вкусно поесть, выпить хорошего вина и расслабиться, мы и слышать не хотим о театре! Оставим заниматься театром этому старому пердуну, который посвятил ему всю свою жизнь, и мы видим, чего это ему стоило!». Вот это было бы понятно. И справедливо. Вам так не кажется? Вам должно хотеться все, что угодно, но только не театр! Ты что об этом думаешь, Адольфо?

– Гхм… – ответил Адольфо.

Дольяни поспешил на помощь Валли:

– Видите ли, маэстро, все дело в том, что нам нравится театр…

– В это я могу поверить, – согласился Маэстро, уже почти совсем успокоившийся. – Иначе и быть не может. Имея перед глазами в течение стольких лет прекрасный его образец… Вам не кажется, что именно по этой причине ваша затея может оказаться… несколько рискованной?

– Рискованной? В каком смысле, сенатор? – вежливо спросила Мария.

– Ну… – ответил Маэстро, отведя глаза в сторону, как делал всякий раз, собираясь обвести собеседника вокруг пальца. – Скажем… вы рискуете тем, что вас будут сравнивать… Меня, городской театр Милана, один из лучших в Европе, и вас, любительскую труппу этого театра… Хотя… о, Господи, ведь может неожиданно статься, что вы все гении, что Дольяни талантливее Лоуренса Оливье, а Мария может ставить спектакли лучше меня!.. Но будем честными друг с другом, может случиться и наоборот, все окажется не так, и публика будет тыкать в вас пальцами и обзывать дерьмом, неблагодарными псами, засранцами, осмелившимися выступать на сцене в доме самого великого режиссёра мира… Да-да, есть люди, которые обо мне такого именно мнения! Они будут говорить: что себе позволяют эти придурки, педерасты, шлюхи и… и… А я, как вы сами понимаете, не смогу постоянно быть рядом, чтобы объяснять зрителю: да нет, вы что, они вовсе не такие, они просто вышли на сцену, чтобы от души позабавить вас, сделайте скидку на то, что они всего-навсего бедные, малообразованные работяги, а, в сущности, они славные ребята, которые вместо того, чтобы думать только о вкусной еде, выпивке и развлечениях, посвящают себя благородному делу по имени Театр, и т.д и т. п. Я много работаю, все время в разъездах и не могу быть вам защитой в вашем деле. Я не прав, Адольфо? Или я чушь несу?

– Гхм… – сказал Адольфо.

Четвёрка переглянулась. Профсоюзные посланцы были явно обескуражены, что не ускользнуло от глаз Маэстро, наблюдавшего за ними в зеркале. «Ну вот и пришло время пряника», – подумал он с удовлетворением.

– Так что, – сказал он, поднимая правую руку жестом утешения и отпущения грехов, – может, вам и правда, лучше подумать о хорошей футбольной команде? Я мог бы заказать вам форму… хотите, у Армани? Или у Версаче? Я позвоню ему и скажу: Джанни, сделай мне одолжение. Он мне не откажет… Или же организуйте ежегодную выставку семейных фотографий: дети с мороженым в руках, тёща, принимающая душ… А? Что вы на это скажете?

Он опять скосил глаза в зеркало: квартет выглядел растерянным, но всё ещё не сдавшимся.

– Видите ли, маэстро, – вновь подал голос Валли. – Мы обо всем хорошо подумали. И решили создать именно любительскую театральную труппу.

– Вот дьявол!.. Но почему?! – лицо Маэстро начало наливаться краской, а руки задрожали, что означало предвестие гнева. – Почему именно театральную? Театр здесь делаю я, понятно? Я!!

– Но мы хотим создать совсем другой тип театра, маэстро… – вмешался Дольяни.

– Другой тип театра?! – Изумление, словно ведро ледяной воды мигом остудило закипающую ярость Маэстро: – То есть? Повторите, какой театр вы хотите создать? Другой? И что это значит: «другой театр»? Объясните мне, что это значит. Авангардный театр, со сцены которого зрителю сначала показывают голую задницу, а потом на него ещё и мочатся? Такой? Или театр мимики и жеста, где актёры мычат, скулят и разговаривают так, словно блюют: агкх… гггурх… Другой тип театра, видите ли! Хотите сказать, что мой вам не подходит, да? Что он вам неинтересен? Ну давайте, объясняйте!.. Валли!..

– Видите ли, маэстро… – проговорил Валле и закашлялся.

– Дольяни!..

– Нет, маэстро, все не так, как вы сказали!

Нно и Дольяни на этом остановился.

– Мария!

– Маэстро, я обожаю ваши спектакли… – прошептала та и на этом умолкла.

– Паницца, – повернулся к нему Маэстро, – может, ты мне скажешь, что за грёбаный театр вы хотите создать?

Паницце был задан вопрос, следовательно, ему было разрешено открыть рот.

– Мы, мать твою, – сказал он, чётко выговаривая слова, чтобы до Маэстро дошло всё, что он скажет, – мы хотим создать театр, в котором не будут дохнуть от скуки те, кто придёт смотреть наши спектакли.

Глава четвертая

«Театр, в котором не будут дохнуть от скуки те, кто придёт смотреть наши спектакли!».

Сидя на заднем сидении лимузина, который вёз его в Киберон, Маэстро расковыривал рану, нанесённую ему сорок восемь часов назад в Милане.

Завершившееся долгими аплодисментами его выступление в Сенате, показанное в теленовостях, комплименты Президента и коллег-сенаторов, автограф, выпрошенный командиром авиалайнера, доставившего его в Париж, встреча с молодым куртуазным французским министром культуры, который уважительно обращался к нему «Cher Maître» (Дорогой Мэтр), – всё это явилось для раны слабым и коротко действующим бальзамом, малоэффективным, как арабские духи на руках леди Макбет.

Из-за телекамер, не сводивших с него объективов, из-за спин поздравлявшего его председателя Сената, любезничающего с ним французского министра культуры и командира корабля, такого мужественного в своей чёрной форме с золотыми шевронами, перед глазами то и дело вставало подлинное в своей осязаемости, подобно призраку Банко⁶, видение Паниццы. Ужасный в своём синем в белую полоску костюме, в рубашке, большей, чем нужно, на пару размеров, с бельевыми прищепками на лодыжках, он бросал Маэстро в лицо невероятное: «Театр, в котором не будут дохнуть от скуки те, кто придёт смотреть наши спектакли».

Если следовать логике Паниццы, это должно было означать, что в его театре, театре Маэстро, публика дохнет от скуки!

Он передёрнул плечами, ругая себя последними словами за то, что все время думает об этом мерзавце. В конце концов, кто такой этот Паницца! Какое отношение он может иметь к Вольфгангу Гёте! Только у таких, как он, с их менталитетом и лексиконом фанатиков-коммунистов времён холодной войны, может вызывать смертную скуку высочайшая поэтика «Фауста». Да пошёл он!..

– Иди ты в жопу, Паницца! – вырвалось у него.

– Простите? – спросил Нуволари, ведя машину с обычной невозмутимостью. – Вы что-то сказали?

– Нет, ничего.

– Вы обратили внимание, как красиво смотрится сегодня этот замок?

Маэстро механически повернулся, чтобы взглянуть на замок, прекрасный и ужасный, хранитель мрачных средневековых тайн, пропитанных кровью и ядами. Но тут же из-за окружённой башнями громады выплыла огромная гротескная фигура Паниццы, который кричал прямо ему в уши: «Театр, в котором не будут дохнуть от скуки те, кто придёт смотреть наши спектакли!..»

Что более всего изумило Маэстро, так это формальная реакция остальных членов профсоюзной делегации. Он ожидал, что они немедля открестятся от сказанного Паниццей, выгонят его пинком под зад, обольют безоговорочным презрением, шарахнутся, как от прокажённого. Но эти три мерзавца, наоборот, даже ни на полшага не отодвинулись от него! Мало того, они принялись объяснять, прежде всего, Мария, что Паницца, выразившись в своей привычной манере в духе коммунистической «Униты» 50-х годов, в сущности хотел сказать, что они собрались сделать театр… э-э-э… менее серьёзный, что ли… чуть более развлекательный… «Нет-нет, пусть Маэстро не подумает, что его театр не развлекательный! – поспешила пояснить Мария. – Театр Маэстро может ещё как развлекать! „Арлекино“, например, был очень смешной спектакль, даже если смотреть его сорок раз подряд, но… как бы это сказать?.. в некоторых местах – очень смешных – немного не хватало… неожиданности»… Хотя она, Мария, которая была с этим спектаклем в Аддис-Абебе, прекрасно помнит, что эфиопы просто умирали от смеха…

Увы, объяснение не успокоило его. Оно лишь опередило крепкое ругательство, уже готовое было вырваться, как пробка из бутылки, высвобождая содержимое, слишком долго находившееся под сильным давлением. Сказанное Марией потрясло его до глубины души и теперь травило душу как всепроникающий яд.

– Ты тоже помирал от скуки на «Фаусте»? – обратился он неожиданно к Нуволари.

– Я нет, потому что…

– Потому что – что?

– Потому что я его ещё не видел, – извиняющимся тоном проговорил Нуволари.

– Твою мать! Он уже целый год как идёт!

– Да, но на него до сих пор невозможно достать билет… – на лету сочинил Нуволари.

Фраза прозвучала лестно, и Маэстро решил принять её за чистую монету.

– При первой же возможности напомни, чтобы я оставил тебе два места на моё имя. Сходишь вместе с женой, а потом расскажешь мне, заела тебя тоска или нет.

– У моей жены ребёнок… девочка…

– Хорошо, но только ещё одно место, – согласился Маэстро, вспомнив, что «девочке» уже двадцать два года.

– Да, сенатор, спасибо, – поблагодарил Нуволари, не слишком уверенный, что Маэстро запомнит своё обещание.

Приказав себе выбросить из головы Паниццу и всю эту историю с любительским театром самонадеянных придурков, Маэстро принялся думать о своих последних спектаклях, как делал всегда, когда нуждался в подпитке чем-то успокаивающим и ободряющим, что могло бы восстановить его душевное равновесие. Взять, скажем, «Великую магию». Выдающийся спектакль, что говорить! Хотя пьеса – так себе, пусть все и твердили, что это шедевр. И разве спектакль не оказался очень смешным? И всё благодаря тому, что он собственной рукой вымарал из истории девушки это авторское занудство. Вырезал именно для того, чтобы зрители не умирали от скуки! Так что, синьор Паницца… или ты собери побольше информации, прежде чем открывать рот, или иди в задницу, говнюк!

Он собрался спросить Нуволари, видел ли тот «Великую магию», но сдержался. «Если ответит – нет, придётся уволить к чёртовой матери!» – подумал он.

– Ты видел «Великую магию»?

– Простите? – спросил Нуволари.

– Я спросил, не снизошёл ли ты до того, чтобы пойти и посмотреть «Великую магию»?

– Снизошёл, – ответил Нуволари, не отрыва взгляда от дороги.

– Ну и… – спросил Маэстро после нескольких секунд бесполезного ожидания. – Что в результате? Умирал от тоски или смеялся?

– Мне понравилось, – сказал Нуволари. – А моя жена так была потрясена до слез.

– То есть ей не было смешно?

– Ещё как! Она всегда плачет, когда ей смешно.

– Согласен, финал и, правда, смешной. Но первый акт не очень-то весёлый, а? Или нет?

– Почему? Тоже весёлый!

– А второй?

– И второй тоже.

– В таком случае, черт побери, если два акта заставляют смеяться, и лишь третий – слегка всплакнуть, в целом этот спектакль очень весёлый! Или нет?

– Весёлый… но женщины… вы же знаете, какие они, – сказал Нуволари, понятия не имея, что сказать ещё и не рискуя ляпнуть что-то невпопад.

«Киберон» – известил о приближении к цели дорожный знак. Ещё несколько километров – и огромный синий лимузин, подарок Фиата Театру, окажется у въезда в обширный парк клиники Луизона Бобе.

Маэстро начал мысленно настраиваться на предстоящее. Неделя отдыха и курс очистки организма от токсинов с помощью специально подобранных водорослей приведут его в форму к началу нового театрального сезона, и он будет полон сил для возобновления напряжённых репетиций новых фрагментов «Фауста».

Этим вечером, сразу же после визита врача, он поужинает в роскошном павильоне на дамбе, над морем, за столиком, навсегда закреплённым за ним. На столике хрусталь, серебро. Издалека будет доноситься шум моря и будут мерцать огни разбросанных вдоль берега многочисленных деревушек, знаменитых своими устрицами и рыбой, где Нуволари сможет обжираться как свинья, с типичным пролетарским безразличием к деликатесам, за счёт театра и, следовательно, налогоплательщиков.

Что до него, то ему из монастыря доставят протёртый до абсолютной прозрачности potage de légumes⁷ и – основной элемент диеты – нечто вроде зеленоватой, волокнистой, влажной, холодной, желеобразной поленты с запахом подопревшего мускуса и разложившейся медузы. Её ему предстоит поглощать в течение всей ночи и следующего утра, пока не подоспеет новое обеденное меню.

А в этот самый момент, за тысячу пятьсот километров от Киберона, в миланской остерии «Пулиро ди Лакьярелл» пышущие здоровьем технические сотрудники Театра праздновали создание Группы драматического искусства «Пикколи дель Пикколо»⁸. Фирменные закуски, три первых блюда, тележка ассорти вареностей-копченостей, перец, запечённый с луком и помидорами, жареная картошка, овощной салат, тирамису и свежие фрукты. Любезно званная Старая Синьора Нинки холодно отвергла приглашение, однако послала туда в качестве представителя дирекции свою правую руку – Сюзанну Понкья, поручив ей внимательно слушать все, что можно будет позже передать Маэстро.

Глава пятая

– Сюзанна?.. Перезвони мне!

Маэстро положил трубку и стал ждать звонка из Милана. Небольшая банальная уловка из соображений экономии, которой теперь он мог бы позволить себе не заморачиваться, но которой продолжал пользоваться скорее по инерции, чем из скупости.

Сюзанна перезвонила.

– Ну и?.. – спросил Маэстро.

Очевидно, Сюзанна спросила: «Вы о чем, сенатор?» или что-то в этом роде, потому что Маэстро ответил с лёгким раздражением:

– Как всё прошло? Я имею в виду эту, мать их… сходку! Нинки сказала мне, что послала туда тебя. Это так или нет?.. Тогда, чёрт тебя побери, почему ты мне до сих пор не позвонила?

– Я… мне в голову не пришло, сенатор, что вас это так интересует! – воскликнула, стоя у телефона в Милане, Сюзанна.

– Разумеется, мне интересно, дура ты набитая! Проснись, Сюзанна! Как, по-твоему, это может меня не интересовать, когда четвёркой мерзавцев овладела похоть лицедейства! Кого, как не меня, больше всего заботит доброе имя моего Театра! Поэтому мне не просто интересно, мне суперважно знать, что творится за моей спиной! Потому что, если что, это мне придётся разгребать те кучи дерьма, которые на нас повалятся… Что ты молчишь? Ты начнёшь, наконец, говорить или нет? Можешь сказать мне, какую ещё хренотень они там замутили?!..

По ходу доклада Сюзанны все нюансы этого доклада один за другим отражались на физиономии Маэстро. «Сходка» открылась сообщением Марии Д’Априле о встрече с шефом. Мария сказала, что Маэстро встретил их задумку с большим удовлетворением, даже поздравил, назвав молодцами, потому что вместо того, чтобы только и думать о еде и развлечениях, люди решили посвятить своё свободное время искусству и т. д. и т. п. Не давая слова Паницце, который собирался что-то возразить, Мария добавила, что Маэстро, как им почудилось, несколько встревожился, скорее всего, тем, что они могут показать себя не с лучшей стороны. Точку хотел поставить Дольяни, сказав, что Маэстро в результате благословил их. Однако упрямый как мул Паницца всё-таки вставил своё, прорычав, что у Маэстро не было ни права, ни власти сказать им «нет», потому что речь идёт о трудящихся, которые в своё свободное время могут делать всё, что придёт им в башку, не спрашивая ничьего дозволения. После чего раздались аплодисменты в адрес Маэстро, и все принялись есть.

– Надо же, они ещё и аплодировали! – хмыкнул Маэстро в Кибероне.

– Да-да, – подтвердила в Милане Сюзанна. – Они были вам очень признательны!

– Ну что же, вообще-то они замечательные люди! – с теплом в голосе заметил Маэстро, в ушах которого ещё звучало эхо аплодисментов. – Но ведь должна же быть среди них чёрная душонка, которая подбила их на это, как ты думаешь? Кто-то же вбил им в башку эту паскудную идею!..

– Не знаю. Мне показалось, что они все заодно.

– А ты сказала им насчёт футбольной команды, фотоконкурса, кинофорума…

– Да, но…

– Они тебя и слушать не захотели, я понял.

– Нет, – возразила Сюзанна в Милане. – Они сказали, что всё это замечательно, но они чувствуют в себе влечение именно к сцене.

– Вот как! И кто же из них сумел произнести эту фразу? Неужто Паницца? – И поскольку Сюзанна в Милане замешкалась с ответом, прикрикнул на нее: – Ну, кто это был? Боишься назвать? Нет? Тогда говори. Кто это сказал?

– Грегорио.

– Грегорио?!

Маэстро потерял дар речи. Грегорио! Грегорио Италиа, прозванный страусом Оскаром за худющую физиономию на длиной шее и здоровенный кок над очками, один из самых верных его сотрудников, ответственный за паблик-релейшн, паразитирующий на Театре, то есть человек, которому целыми днями не хрена делать, разве что иногда поприсутствовать в качестве представителя Театра на каком-нибудь дурацком мероприятии, где, как правило, он сидел, набравши в рот воды. «Знаешь, Джорджо, оно того не стоило! Не тот уровень и статус, так себе людишки… смешивать с ними Твоё Имя мне показалось недостойным». – «Ну конечно, Грегорио, ты поступил правильно…»

– Интересно, – обрёл дар речи Маэстро. – Стало быть, это именно он, вместо того, чтобы вправить им мозги, наплевал на мои принципы и взял их сторону, подтверждая правильность их поступка…

– Скорее, он выступил с политических позиций. Он сказал, что как марксист не может не поддержать их…

– Как марксист?! – ахнул в Кибероне Маэстро. – Нет, ну наглец! Вы только посмотрите, синьор Грегорио Италиа преподаёт мне урок марксизма! Этот тип, одевающийся у Армани и жрущий на халяву на любом сборище всевозможных засранцев! И он ещё учит меня марксизму! Меня, который участвовал в Сопротивлении в Женеве! Меня, являющегося коммунистом сегодня, а не десять лет назад, когда коммунистами были все, кому не лень! Именно сейчас, сегодня, мать его! Ясно! Сегодня, когда настоящего коммуниста днём с огнём не сыщешь! Только не говори мне, что Оккетто⁹ – коммунист! Или Горбачёв! Этот Горбачёв – самый настоящий реакционер, империалист, предатель… жопа с ушами!.. Да-да, в том, что он жопа, у меня ни малейшего сомнения! Потому что тот, кто не пускает для показа «Великую магию» в Ленинграде, не может быть никем, кроме как большой жопой… Две больших жопы: он и Паницца!..

Сюзанна в Милане терпеливо ждала, когда Маэстро в Кибероне закончит метать громы и молнии. Она хорошо знала эту забавную особенность его ars rhetorica¹⁰: любое уловленное Маэстро ущемление достоинства Его Величества, типа дерзкой выходки Грегорио, вызывало у него бурный поток исполненного патетики словоизвержения, которое иссякало лишь тогда, когда он считал окончательно заклеймёнными позором тех, кого он больше всего ненавидел в тот или иной конкретный исторический момент. Сейчас это были: Паницца – по известной нам причине, и Горбачёв, виноватый в том, что ограничил – хотя, быть может, не лично сам – гастроли Театра по Советскому Союзу под предлогом их дороговизны и трудностей, переживаемых советской экономикой, несколькими спектаклями в Москве

Как бы то ни было, у Сюзанны имелся достаточный опыт управления настроением Маэстро. Поразив стрелой Грегорио, которого терпеть не могла, она выдернула её: нет, в принципе, вряд ли «чёрной душонкой» мог быть Грегорио Италиа. Возможно, это кто-то другой. И пообещав Маэстро заняться выяснением, кто бы это мог быть, она стала готовить новость, которая вне всякого сомнения, должна была доставить ему огромное удовольствие.

– Во время ужина они разговаривали обо всем понемногу, в том числе, о ближайших планах. Они хотели бы начать репетиции уже завтра, чтобы выйти на сцену ещё до Рождества.

– Вот как! И с чем же они собираются на неё выйти? Кто будет ставить? Кто оформит сцену? Кто что будет играть? Что за пьеса? Театр, чёрт побери, – дело серьёзное!.. Они не называли пьесу?

– Ну… так… походя…

– И это всё, что ты можешь мне сказать? Ты вообще собираешься рассказывать или мне надо вернуться в Милан и клещами вытаскивать из тебя по словечку?

– Я… – Сюзанна в Милане сделала вид, что замешкалась. – У меня не хватает храбрости сказать вам это…

– Что? Это так ужасно? – спросил Маэстро в Кибероне.

– Как сказать…

– Они ставят «Отверженных» Гюго?

– Нет-нет!..

– «Грозу» Островского? Или брехтовскую «Мамашу Кураж»?

– Если бы что-то из этого – бог в помощь!

– Не угадал. Что-то ещё ужаснее? – подпустил ехидства Маэстро.

В его тоне Сюзанна уловила перелом в настроении в лучшую сторону и заранее предвкушала тот неописуемый момент, когда тайна откроется.

Она ловко оттягивала этот момент, потворствуя нарастанию в Маэстро состояния восторга, в которое он упоённо бросался, очертя голову, всякий раз, когда угроза опасности или даже лёгкая неприятность исчезали с его горизонта. Это было своеобразным садо-мазохистским петтингом, связывающим хозяина и рабыню невидимыми узами сообщничеств, независимо от различия их ролей. Обмен репликами, настойчивыми с одной стороны и уклоняющимися, с другой, взаимное притворство с одной-единственной целью: рассеять без следа дурное настроение Маэстро, вознести его победителем на вершину пирамиды из черепов поверженных врагов, опьянить сладостью собственного триумфа и унижения других… и вот тогда, только тогда, бросить ему это абсурдное, гротесковое название, распахнуть перед ним несуществующую дверь и дать выход животному хохоту, сопровождающему космическую вакханалию, когда кажется, что человек навсегда покинул свою телесную оболочку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Те, с кем Маэстро контактирует на страницах этого романа. (Здесь и далее – примечания переводчика).

Вернуться

2

Те, кто играл какую-либо роль в жизни главного героя этого романа.

Вернуться

3

Миланский аэропорт.

Вернуться

4

В то время у театра, руководимого Маэстро, было две сценических площадки: основная – «Пикколо Театро» и «Пикколо Театро Студиа».

Вернуться

5

Роман Т. Манна, главной героиней которого является девушка – романтическая привязанность молодого Гёте, запечатлённая им в образе Лотты в «Страданиях юного Вертера».

Вернуться

6

Одна из жертв леди Макбет, постоянно являвшаяся ей во снах.

Вернуться

7

Овощной суп

Вернуться

8

«Малыши из Пикколо».

Вернуться

9

Акилле Оккетто – лидер Итальянской коммунистической партии (1988—1991).

Вернуться

10

Искусство красноречия (лат.)

Вернуться