# Ночь над водой

Кен Фоллетт

Роскошный авиалайнер, совершающий трансатлантический перелет.
На борту – только богатые и знаменитые.
Эксцентричный английский лорд…
Светская дама и ее спутник…
Брат и сестра – наследники огромного состояния…
Двое обаятельных джентльменов, о которых неизвестно ничего…
Престарелая аристократка-эмигрантка…
Каждому из них есть что скрывать.
Они, сами того не подозревая, приближаются к катастрофе.
Кому удастся выжить?
И какой ценой?!

Ken Follett

NIGHT OVER WATER

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Writers House, LLC и Synopsis.


Серия «Шпионский детектив: лучшее»


© Ken Follett, 1991

© Перевод. А. А. Файнгар, наследники, 2012

© Издание на русском языке AST Publishers, 2012

* * *

> Моей сестре Ханне – с любовью


Я признателен многим людям и организациям, которые помогли мне изысканиями, связанными с этой книгой. Прежде всего:

в Нью-Йорке – компании «Пан-Американ», особенно ее библиотекарю Ливе Цю;

в Лондоне – лорду Уиллису;

в Манчестере – Крису Мейкпису;

в Саутхемптоне – Рэю Фэйси из Ассоциации английских портов, Яну Синклеру из военно-воздушной базы в Хайте;

в Фойнесе – Маргарет О’Шонесси из Музея летающих лодок;

в Ботвуде – Типу Эвансу из Ботвудского музея исторического наследия и гостеприимным жителям Ботвуда;

в Шедьяке – Нэду Белливо и его семье и Чарльзу Аллэну из музея Монктона;

бывшим служащим «Пан-Американ» и членам экипажей, летавших на «Клипере», – Мэдлин Кьюниф, Бобу Фордайсу, Лью Линдсею, Джиму Маклеоду, Стейтсу Миду, Роджеру Волину и Стену Зиделису;

за установление контакта с большинством из этих людей и организаций – Дэну Стареру и Пэм Мендез.

Воздушное пассажирское сообщение между Соединенными Штатами Америки и Европой впервые открылось летом 1939 года. Продержалось оно всего несколько недель: его пришлось прекратить, когда Гитлер вторгся в Польшу.

В этом романе рассказывается о последнем полете подобного рода, состоявшемся через несколько дней после объявления войны. Имена пассажиров и членов экипажа, как и сам полет, – вымышлены. Однако самолет такого типа в действительности существовал.


В сентябре 1939 года английский фунт стерлингов был равен 4 долларам 20 центам США.

Шиллинг составлял двадцатую часть фунта, то есть был равен 21 центу.

Пенс составлял двенадцатую часть шиллинга, то есть был равен примерно 2 центам.

Гинея равнялась фунту с шиллингом, то есть была равна 4 долларам 41 центу.


## Часть первая. Англия

### Глава первая

Ничего романтичнее этого самолета придумано до сих пор не было.

Стоя на пирсе Саутхемптона в половине первого в день объявления войны, Том Лютер вглядывался в небо с чувством нетерпения и страха. Он ждал прибытия самолета. Лютер мурлыкал едва слышно одну и ту же вступительную мелодию бетховенского концерта «Император», возбуждающую и как нельзя более уместно воинственную.

Вокруг собралась толпа – энтузиасты воздухоплавания, мальчишки, зеваки. Лютер вспомнил, что это девятое приводнение «Клипера» компании «Пан-Американ» у причала Саутхемптона, однако ощущение новизны еще не пропало. Самолет был настолько необыкновенный, настолько захватывал дух, что люди жаждали на него поглазеть даже в тот день, когда их страна вступила в войну. Неподалеку от того же причала стояли два внушительных океанских судна, вздымавшихся над головами людей, но плавучие отели утратили свою прежнюю магию: все глаза были устремлены в небо.

Люди говорили о войне, в ушах Лютера звучали их голоса с чисто английским акцентом. Детей перспектива военных действий приводила в восторг, мужчины со знанием дела рассуждали о танках и артиллерии, только женщины мрачно молчали. Будучи американцем, Лютер надеялся, что его страна не ввяжется в войну: зачем она Америке? Что касается нацистов, то одно о них можно сказать определенно – они жестко противостоят коммунизму.

Лютер занимался бизнесом, производством шерстяных тканей, и в не столь давнее время имел на своей фабрике массу неприятностей от красных. Он буквально зависел от их благосклонности, и они едва его не разорили. До сих пор не может вспоминать об этом спокойно. Магазин мужской одежды его отца, можно сказать, сровняли с землей еврейские конкуренты, а потом коммунисты – в основном те же евреи! – взялись и за «Сукно Лютера». Тогда он познакомился с Рэем Патриаркой, и жизнь Лютера переменилась к лучшему. Люди Патриарки знали, как нужно поступать с коммунистами. Для начала участились разного рода несчастные случаи. У одного из самых горячих активистов затянуло руку в ткацкий станок. Профсоюзного зазывалу убили в драке. Двое рабочих, которые жаловались на отсутствие техники безопасности, оказались участниками потасовки в баре и попали в больницу. Женщина-смутьянка, подавшая на компанию Лютера в суд, забрала свой иск назад, когда у нее вдруг сгорел дом. Патриарке хватило пары недель: больше волнений не было. Рэй Патриарка знал то, что до него понял Гитлер: с коммунистами следует поступать как с тараканами – давить. Лютер даже пристукнул ногой, продолжая напевать Бетховена.

От причала для летающих лодок авиакомпании «Империал эйруэйз» в Хайте отчалил катер и начал курсировать взад-вперед по лагуне вдоль посадочной зоны, подбирая плавающий мусор. Шепот нетерпения прошелестел в толпе: значит, самолет уже близко.

Первым увидел его мальчишка в больших новых ботинках. Бинокля у него не было, но глаза одиннадцатилетнего ребенка оказались сильнее линз.

– Вот он! – завизжал паренек. – «Клипер» летит! – Он показывал на юго-запад.

Все головы повернулись в ту же сторону. Сначала Лютер разглядел лишь смутное пятнышко, которое вполне могло оказаться птицей, но скоро очертания проступили четче, и возбужденный гул пробежал по толпе: люди подтверждали, что мальчик прав.

К этому самолету прилепилось прозвище «Клипер», но официально он назывался «Боинг-314». «Пан-Американ» заказала компании «Боинг» спроектировать самолет, способный перевозить пассажиров через Атлантику в обстановке полного комфорта, и вот результат: громадный, величественный, неимоверно мощный воздушный лайнер – настоящий летающий дворец. Авиакомпания получила шесть машин и заказала еще шесть. По элегантности и комфорту они ничуть не уступали океанским пассажирским судам, стоявшим у пристани Саутхемптона, но те пересекали Атлантику за четыре-пять дней, а «Клиперу» на это требовалось от двадцати пяти до тридцати часов.

Он похож на крылатого кита, подумал Лютер, когда самолет приблизился. Крупная тупая морда, как у кита, массивное туловище и сужающийся хвост, завершающийся двумя высоко вздернутыми плавниками. Под крыльями можно было разглядеть пару обрубленных крыльев, предназначенных для устойчивости самолета, когда он плывет по воде. На днище машины виден острый будто нож киль, совсем как у быстроходных катеров.

Вскоре стали различимы большие прямоугольные иллюминаторы, вытянувшиеся двумя асимметричными линиями, обозначавшими два уровня фюзеляжа. Лютер прилетел в Англию на «Клипере» ровно неделю назад и потому был знаком с его внутренним устройством. Верхний этаж состоял из кабины пилотов и багажных отсеков, нижний – целиком отдан пассажирам. Вместо сидений, выстроившихся рядами, тут были устроены следующие один за другим салоны с диванами-кроватями. Когда наступало время еды, главный салон превращался в столовую, ночью диваны преображались в кровати.

Все было сделано для того, чтобы изолировать пассажиров от внешнего мира и неблагоприятных погодных условий за иллюминаторами. Толстые ковры, мягкое освещение, бархатная обивка, успокаивающие краски, тяжелые портьеры. Надежная шумоизоляция превращала рев мощных двигателей в отдаленный умиротворяющий гул. Капитан спокоен и властен, команда в униформе компании красива как на подбор, стюарды вежливы и внимательны. Учтены любые надобности, еда и напитки подавались по первому требованию, все, чего можно было пожелать, появлялось точно по волшебству, в том числе и свежая клубника на завтрак, на ночь постели закрывались занавесками. Внешний мир начинал казаться нереальным, похожим на кадры фильма, как бы возникающие в иллюминаторах, мир внутри самолета превращался в самодостаточную Вселенную.

Этот комфорт обходился недешево. Билет туда и обратно стоил шестьсот семьдесят пять долларов – половина цены небольшого дома. Пассажирами являлись в основном королевские особы, кинозвезды, председатели правлений крупных корпораций и президенты небольших стран.

Том Лютер не принадлежал ни к одной из этих категорий. Он был богат, но деньги доставались ему нелегко, и в нормальных обстоятельствах Лютер предпочитал ими не швыряться. Однако ему пришлось познакомиться с этим самолетом. Некое могущественное лицо поручило Лютеру опасное задание – прямо сказать, очень опасное. Денег ему оно не сулило, но сделать этого весьма влиятельного человека обязанным за оказанную услугу было дороже любых денег.

Правда, задание могут еще отменить: должен поступить последний сигнал. Лютер то с нетерпением ожидал этого сигнала, то надеялся, что ему все-таки ничего не придется делать.

Самолет снижался под углом, задрав вверх носовую часть. Он был уже совсем близко, и Лютер в который раз подивился его громадным размерам. Он знал, что длина его сто шесть футов, а расстояние между кончиками крыльев – сто пятьдесят два фута, но цифры остаются всего лишь цифрами, пока сам не увидишь, как эта штуковина проносится у тебя над головой.

На какой-то момент создалось впечатление, что воздушный лайнер не летит, а падает и вот-вот плюхнется камнем в море и пойдет ко дну. Затем показалось, что он завис над самой поверхностью воды, словно подвешенный на веревке и надолго застывший в нерешительности. Наконец самолет коснулся воды, заскользил, разрезая верхушки волн, будто камень, брошенный по поверхности воды, и вздымая горы пены. Волнение в защищенной от штормов лагуне было крайне незначительным, и в следующее мгновение корпус авиалайнера опустился в воду, подобно взрыву взметнув вверх новые тучи брызг.

Он разрезал носом поверхность, оставляя за собой белую борозду и высоко раскидывая по обеим сторонам облачка водяной пыли, и самолет напомнил Лютеру утку, садящуюся на озеро, раскрыв крылья и поджав лапки. Фюзеляж опустился ниже, отчего водяная завеса по обеим его сторонам стала еще гуще, и тут же рванулся вперед. Пока самолет выравнивался, глубже погружая в воду свое китовое брюхо, брызг не стало меньше. Наконец его нос опустился. Скорость медленно угасала, тучи брызг сменились накатом волн, самолет тихо и смиренно заскользил по поверхности акватории, подобно кораблю, чем он, в сущности, и был сейчас, словно никогда не помышлял о том, чтобы взмыть в небо.

Лютер вдруг понял, что во время посадки он невольно задержал дыхание, и теперь выдохнул со стоном облегчения. И снова принялся напевать любимую мелодию.

Самолет медленно приближался к пристани. Неделю назад Лютер сошел с нее на землю. Пристань представляла собой паром специальной конструкции с причалами по обеим сторонам. Через несколько минут самолет с носа и хвоста привяжут канатами к пиллерсам и потянут задним ходом на стоянку между причалами. Затем первыми из двери, расположенной над широким водным крылом, появятся привилегированные пассажиры, пройдут по нему на пристань и оттуда по мосткам переберутся на твердую землю.

Лютер отвернулся и тут же замер. За его плечами стоял человек, которого он до сих пор не заметил: мужчина почти одного с ним роста в темно-сером костюме и котелке, словно клерк, задержавшийся по дороге в контору. Лютер собирался было пройти мимо него, но, приглядевшись внимательнее, понял, что это вовсе не клерк. Высокий лоб, ярко-голубые глаза, длинный подбородок и тонкие жесткие губы. Постарше Лютера, лет эдак сорока, но широкий размах плеч говорил об отличной физической форме. Красив, но в этой красоте таилось нечто опасное. Он посмотрел Лютеру прямо в глаза.

Бетховенская мелодия оборвалась в голове Тома Лютера.

– Я – Генри Фабер, – представился мужчина.

– Том Лютер.

– У меня для вас сообщение.

Сердце Лютера екнуло. Он попытался скрыть волнение и заговорил такими же отрывочными фразами:

– Что ж. Валяйте.

– Человек, который вас интересует, в среду вылетает этим самолетом в Нью-Йорк.

– Вы уверены?

Мужчина жестко посмотрел на Лютера и ничего не ответил.

Лютер мрачно кивнул. Значит, задание не отменяется. Все лучше, чем неопределенность.

– Благодарю вас.

– Это не все.

– Слушаю.

– Есть и вторая часть послания: не подведите нас.

Лютер глубоко вздохнул.

– Скажите им, чтоб не волновались, – сказал он с уверенностью в голосе, какой на самом деле не чувствовал. – Этот тип, быть может, вылетит из Саутхемптона, но в Нью-Йорке ему не бывать.


Ангар технического обслуживания компании «Империал эйруэйз» располагался на другой стороне лагуны от саутхемптонского причала. Механики компании обслуживали «Клипер» под наблюдением бортинженеров «Пан-Американ». На данном рейсе бортинженером являлся Эдди Дикин.

Это была серьезная работа, и на нее отводилось целых три дня. После высадки пассажиров на стоянке номер сто восемь «Клипер» на буксире отгоняли в Хайт. Там, на воде, «Клипер» устанавливали на подвижную платформу и по стапелям, подобно киту, уложенному на каталку, загоняли в огромный зеленый ангар.

Во время трансатлантического перелета неимоверная нагрузка ложилась на двигатели. На самом длинном отрезке маршрута, от Ньюфаундленда до Ирландии, самолет находился в воздухе в течение девяти часов (а на обратном пути, против доминирующих в этом регионе ветров, полет затягивался до шестнадцати с половиной часов). Час за часом поступало топливо, свечи давали искру, четырнадцать поршней в четырнадцати цилиндрах каждого из четырех громадных двигателей без устали двигались вверх и вниз, а пятиметровые пропеллеры рассекали облака, дожди и бури.

В этом для Эдди и заключалась инженерная романтика. Просто поразительно, как мог человек создать двигатели, четко и бесперебойно работающие много часов подряд! Столько всего в этом сложном организме могло дать сбой, столько движущихся частей нужно было изготовить с немыслимой точностью и подогнать одну к другой, чтобы их не сорвало, не заклинило, чтобы они просто не износились, таща на себе самолет весом в сорок одну тонну на расстояние больше тысячи миль.

Утром в среду «Клипер» будет готов проделать все это снова.

### Глава вторая

Начало войны пришлось на прекрасный, мягкий и солнечный воскресный день позднего лета.

За несколько минут до того, как эту новость сообщили по радио, Маргарет Оксенфорд вышла из просторного кирпичного особняка, родительского дома, недовольная тем, что ее заставили идти в церковь, да еще в пальто и шляпе в такую жару. В дальнем конце деревни раздавался монотонный перезвон единственного колокола с церковной колокольни.

Маргарет терпеть не могла церковь, но отец и слышать не хотел о том, чтобы она пропустила службу, хотя ей уже исполнилось девятнадцать и она стала достаточно взрослой, чтобы самой решать, как ей относиться к религии. Год назад она набралась мужества и заявила ему, что ходить туда не желает, но отец от нее просто отмахнулся. Маргарет тогда сказала ему: «Не кажется ли тебе, что с моей стороны будет лицемерием ходить в церковь, не веруя в Бога?» Отец ответил: «Не будь смешной», только и всего. Поверженная и рассерженная, она сразу же пришла к матери, объявив той, что, достигнув совершеннолетия, никогда больше не переступит церковного порога, на что мать возразила: «Это будет всецело зависеть от твоего мужа, дорогая». Споры для них троих на том и закончились, но Маргарет не могла скрыть раздражение каждое воскресное утро.

Из дома вышли ее сестра и брат. Элизабет исполнился двадцать один. Она была высокого роста, нескладная и некрасивая. Сестры с течением времени узнали друг о друге все. Многие годы они всегда были рядом, никогда не ходили в школу и получили беспорядочное образование от домашних учителей и гувернанток. У них никогда раньше не имелось друг от друга секретов. Но в недавнее время они начали отдаляться. Повзрослев, Элизабет усвоила традиционно строгие родительские ценности и представления: она была крайне консервативной роялисткой, слепа к новым идеям и враждебна к переменам. Маргарет двинулась в прямо противоположном направлении. Она стала феминисткой и социалисткой, интересовалась джазовой музыкой, кубистской живописью и верлибром. Элизабет считала Маргарет, заразившуюся радикальными идеями, нелояльной по отношению к семье. Маргарет раздражала глупость сестры, но ее глубоко огорчало и печалило, что они больше не близки, как когда-то раньше. А иных друзей у нее практически не было.

Перси исполнилось четырнадцать. Он был равнодушен к радикальным идеям, но в него вселилась обычная в его возрасте зловредность, и Перси сочувствовал бунтарству сестры Маргарет. Оба они, страдая от отцовской тирании, ободряли и поддерживали друг друга, а Маргарет просто души в нем не чаяла.

Минутой позже появились родители. Отец надел чудовищный оранжево-зеленый галстук. Он был невосприимчив к цвету, хотя скорее всего этот галстук купила мать. У матери были рыжие волосы и глаза цвета морской волны, бледное, накрашенное лицо, и вся она словно источала оранжево-зеленое сияние. В черных волосах отца появилась седина, лицо приобрело багровый оттенок, и галстук на нем смотрелся как сигнал тревоги.

Элизабет, с ее черными волосами и неправильными чертами лица, походила на отца. Маргарет напоминала мать, ей был бы к лицу шарф расцветки отцовского галстука. Перси менялся настолько стремительно, что никто не взялся бы сказать, чьи черты он в конечном счете унаследует.

Они зашагали по длинной дороге, что начиналась за воротами, в направлении небольшой деревни. Отцу принадлежала значительная часть домов и ферм на многие мили от дома. Богатство не было его заслугой: серия браков в начале девятнадцатого века соединила три самые состоятельные семьи землевладельцев в графстве, и возникшее в результате громадное имение передавалось в целости и сохранности от поколения к поколению.

Пройдя по деревенской улице и через зеленую лужайку, они подошли к церкви, сложенной из серого камня. Входили в нее в строго определенном порядке: сначала отец и мать, за ними Маргарет с Элизабет, шествие замыкал Перси. Когда Оксенфорды пробирались по проходу к своей скамье, прихожане-односельчане в знак приветствия прикладывали пальцы ко лбам. Фермеры побогаче, все без исключения отцовские арендаторы, почтительно кланялись, представители среднего сословия – доктор Роуан, полковник Смайс и сэр Альфред – вежливо кивали. Этот смешной ритуал всякий раз заставлял Маргарет сгорать от стыда. Разве не все люди равны перед Всевышним? Ей хотелось крикнуть: «Мой отец ничем не лучше любого из вас и гораздо хуже многих!» Может быть, уже совсем скоро она наберется храбрости. Если Маргарет устроит сцену в церкви, ей, наверное, путь туда будет наконец закрыт. Но пугала мысль о том, как может поступить со своей непокорной дочерью ее отец.

Когда они подошли к своей скамье и все глаза были устремлены на них, Перси произнес театральным шепотом, но достаточно громко, чтобы его услышали:

– Замечательный галстук, папа.

Маргарет едва удержалась от хохота. Они с Перси быстро сели и спрятали лица руками, точно в молитве, пока не прошел приступ смеха. Наконец она успокоилась.

Викарий произнес молитву о блудном сыне. Маргарет подумала, что старый дурак мог бы выбрать тему более созвучную тому, что было у всех на уме: близость войны. Премьер-министр направил Гитлеру ультиматум, который фюрер проигнорировал, и объявление войны ожидалось с минуты на минуту.

Маргарет боялась войны. Парень, которого она любила, погиб на Гражданской войне в Испании. Это случилось больше года назад, но она все еще изредка плакала по ночам. Для нее война означала, что тысячи девушек постигнет такое же горе. Мысль эта была невыносима.

И все же какой-то частью своей души она хотела войны. На протяжении нескольких лет Маргарет до боли страдала из-за трусости, проявленной Британией во время войны в Испании. Ее страна стояла в сторонке и наблюдала, как шайка бандитов, вооруженных Гитлером и Муссолини, свергает избранное народом социалистическое правительство. Сотни молодых идеалистов со всей Европы отправились в Испанию сражаться за демократию. Им не хватало оружия, а демократические правительства мира отказались его поставлять; молодые люди гибли, а Маргарет и ей подобные испытывали гнев, стыд и бессилие. Если Британия выступит теперь против фашизма, Маргарет сможет снова гордиться своей страной.

Была и другая причина, заставлявшая ее сердце стучать сильнее при мысли о войне. Потому что война наверняка положит конец жалкому, унизительному существованию Маргарет в доме родителей. Ее душили, приводили в отчаяние их невыносимо унылые, неизменные ритуалы, их бессмысленное светское времяпрепровождение. Она хотела бежать, зажить собственной жизнью, но это казалось немыслимым: Маргарет не достигла совершеннолетия, у нее не имелось денег, она не чувствовала себя годной к какой бы то ни было работе. Но конечно, с жаром уверяла Маргарет себя, все изменится, как только начнется война.

Она с восторгом читала о том, как в прошлую войну женщины переодевались в брюки и шли работать на заводы. Теперь женские подразделения есть в армии, во флоте, в авиации. Маргарет мечтала записаться добровольцем во Вспомогательную территориальную службу (ВТС) – женскую армию. Единственный практический навык, которым она владела, – это вождение машины. Отцовский шофер Дигби научил ее управлять «роллс-ройсом», а Ян, погибший друг, позволял ей гонять на мотоцикле. Она могла бы управиться и с моторной лодкой, недаром у отца была маленькая яхта в Ницце. В ВТС потребуются водители санитарных машин и мотоциклисты-связные. Она представляла себя в форме, со шлемом на голове, мчащуюся с бешеной скоростью на мотоцикле с важным рапортом с одного поля боя на другое, а фото Яна будет всегда в нагрудном кармане ее гимнастерки цвета хаки. Она была уверена в своей храбрости, лишь бы только дали шанс.

Войну и в самом деле объявили, пока шла служба, о чем прихожане узнали несколько позже. В одиннадцать двадцать восемь, во время службы, объявили даже воздушную тревогу, но до деревни эта новость не дошла, да и сама тревога оказалась ложной. Так и получилось, что семья Оксенфорд отправилась из церкви домой, не зная, что началась война с Германией.

Перси изъявил желание взять ружье и поохотиться на зайцев. Стрелять умели все – это было любимое семейное увлечение, почти одержимость. Но отец, разумеется, запретил, потому что по воскресеньям это не полагалось. Перси расстроился, но подчинился. Хотя в нем и сидела частица дьявола, он еще не дорос до того, чтобы открыто перечить отцу.

Маргарет нравилось озорство брата. Он был единственным солнечным лучиком в ее мрачной жизни. Временами ей тоже хотелось подтрунивать над отцом и посмеиваться за его спиной, как это делал Перси, но Маргарет понимала, что шуточками ничего не добьется.

Дома они с удивлением увидели босоногую горничную, поливающую цветы в холле. Отец ее не узнал.

– Кто вы такая? – рявкнул он.

– Ее фамилия Дженкинс, – с мягким американским акцентом объяснила мать. – Она служит у нас с этой недели.

Девушка отвесила поклон.

– А где, черт возьми, ее туфли? – спросил отец.

На лице девушки мелькнуло недоумение, и она бросила укоризненный взгляд на Перси:

– Извините, ваша светлость, но молодой лорд Ислей… – Граф Ислей – титул Перси. – Он сказал мне, что горничные в знак уважения к хозяевам должны по воскресеньям ходить босиком.

Мать вздохнула, отец сердито заворчал. Маргарет не удержалась и хмыкнула. Это была любимая проказа Перси: рассказывать новым слугам о домашних правилах, разумеется, вымышленных. Он говорил всякие смехотворные вещи с невозмутимым лицом, и, учитывая, что за семьей закрепилась репутация людей взбалмошных, его выдумкам верили.

Перси всегда умел рассмешить Маргарет, но сейчас ей было жаль бедную горничную, босоногую, с глупым выражением на лице.

– Пойди обуйся, – сказала мать.

– И не верь ни одному слову лорда Ислея, – добавила Маргарет.

Они сняли шляпы и вошли в маленькую столовую при кухне. Маргарет дернула Перси за волосы и прошептала:

– Это жестоко с твоей стороны.

Перси только улыбнулся: он был неисправим. Брат однажды сказал викарию, что отец ночью умер от сердечного приступа, и вся деревня находилась в трауре, пока не выяснилось, что это вранье.

Отец включил радиоприемник, и вот тут-то они услышали, что Британия объявила войну Германии.

Маргарет почувствовала дикую радость в груди, какую испытывала от быстрой езды на машине или когда взбиралась на верхушку высокого дерева. Больше не нужно мучиться неизвестностью: будут трагедии и горе, боль и печаль, но это теперь неизбежно, жребий брошен, и остается только одно – сражаться. От этой мысли сердце ее забилось сильнее. Все теперь пойдет по-иному. Станет не до общественных условностей, женщины тоже будут сражаться, классовые барьеры рухнут, все начнут работать сообща. Она уже ощущала на губах вкус свободы. Начнется война с фашистами, теми самыми, что убили беднягу Яна и еще тысячи прекрасных молодых людей. Маргарет не считала себя мстительной, но, думая о борьбе с фашистами, она жаждала мести. Чувство было незнакомое, одновременно пугающее и волнующее.

Отец был вне себя от возмущения. И без того полный и краснолицый, когда гневался, он, казалось, теперь вот-вот лопнет.

– Проклятый Чемберлен! – закричал он. – Жалкий и ничтожный негодяй!

– Олджернон, пожалуйста, не надо, – попыталась остановить мать поток его брани.

Отец когда-то принимал участие в основании Британского фашистского союза. В те времена он был совсем другим человеком: не только моложе, но и стройнее, красивее и не таким вспыльчивым. Он умел очаровывать людей, завоевывать их расположение. Написал противоречивую брошюру под названием «Полукровки: угроза расового вырождения» – о том, что цивилизация покатилась под откос с тех пор, как европейцы начали смешиваться с евреями, азиатами и даже неграми. Он вступил в переписку с Адольфом Гитлером, которого считал самым выдающимся государственным деятелем после Наполеона. Каждый уик-энд он устраивал пышные приемы для политиков, в том числе иностранных, а однажды – это было незабываемое событие – на прием явился даже король. Беседы затягивались далеко за полночь, дворецкий без устали подносил из подвала бренди, пока лакеи позевывали в вестибюле. Все годы Депрессии отец ждал, когда страна призовет спасти ее в трудную минуту и предложит ему пост премьер-министра в правительстве национального возрождения. Но никто его не звал. Субботних приемов поубавилось, они стали не столь шикарными, все больше знатных особ публично отрекались от Британского фашистского союза. И отец в конце концов стал озлобленным, разуверившимся человеком. Прежний его шарм улетучился вместе с самоуверенностью. Некогда красивое лицо исказилось от озлобления, скуки и алкоголя. А что касается ума, то вряд ли вообще это была сильная сторона отца: Маргарет прочитала его брошюру и нашла ее не только лживой, но и глупой.

В последние годы политическая платформа отца сузилась до одной навязчивой идеи: Британия и Германия должны объединиться против Советского Союза. Он пропагандировал ее в журнальных статьях и письмах редакторам газет и в тех все более редких случаях, когда его приглашали выступить на политических митингах и в дебатах в студенческих сообществах. Он упрямо отстаивал свою идею вопреки тому, что события в Европе делали ее все более нереалистичной. С началом войны между Британией и Германией надежды его окончательно рушились, и Маргарет в смятении противоречивых чувств подумала даже, что ей немного жаль отца.

– Англия и Германия уничтожат друг друга, и в Европе воцарится атеистический коммунизм! – заявил он.

Упоминание об атеизме всколыхнуло в душе Маргарет постоянную обиду: о ее вынужденной обязанности посещать церковь.

– Мне все равно, я атеистка, – объявила она.

– Это немыслимо, дорогая, – отозвалась мать. – Ты принадлежишь к англиканской церкви.

Маргарет не удержалась от смеха. Элизабет, готовая разрыдаться, с горечью произнесла:

– Как ты можешь смеяться? Ведь произошла трагедия!

Элизабет восхищалась нацистами. Она говорила по-немецки – благодаря немке-гувернантке, задержавшейся в семье Оксенфордов дольше других воспитателей и учителей, обе сестры хорошо знали немецкий, – несколько раз ездила в Берлин и дважды обедала с самим фюрером. Маргарет считала нацистов снобами, которым льстило восхищение английской аристократки.

Маргарет повернулась к Элизабет:

– Настало время всем нам подняться против этих бандитов.

– Они не бандиты! – возмутилась Элизабет. – Это гордые, сильные, чистокровные арийцы, и то, что наша страна вступила с ними в войну, – настоящая трагедия. Отец прав – белые люди уничтожат друг друга, и мир достанется полукровкам и евреям.

Маргарет не желала слушать эту галиматью.

– Не вижу в евреях ничего плохого! – воскликнула она.

Отец поднял вверх палец:

– В них нет ничего плохого,когда они знают свое место.

– Согласно твоей фашистской теории, это место под каблуком солдатского сапога. – Она чуть не сказала «согласно твоеймерзейшей теории», но вдруг испугалась и сдержалась. Слишком сильно сердить отца было небезопасно.

– А по твоей большевистской теории, евреи должны всеми командовать! – вскинулась Элизабет.

– Я не большевичка, я – социалистка.

Перси, передразнивая акцент матери, печально произнес:

– Это немыслимо, дорогая, ты же принадлежишь к англиканской церкви.

Маргарет против собственного желания опять расхохоталась, и снова ее смех возмутил сестру:

– Ты хочешь разрушить все чистое и прекрасное, которое для тебя лишь повод для смеха.

Этот выпад вряд ли заслуживал ответа, но Маргарет все же хотелось высказать свою точку зрения. Она повернулась к отцу:

– Ну, насчет Невилла Чемберлена я с тобой согласна. Он значительно ослабил наши военные позиции, позволив фашистам захватить Испанию. Теперь враг не только на востоке, но и на западе.

– Чемберлен вовсе не отдал Испанию фашистам, – возразил отец. – Британия подписала с Германией, Италией и Францией пакт о невмешательстве. Мы всего лишь оставались верны своему слову.

Это было сплошное лицемерие, что он сам хорошо понимал. Маргарет даже покраснела от возмущения.

– Мы оставались верны своему слову, тогда как немцы и итальянцы нарушили свое! – запротестовала она. – Потому-то фашисты получили оружие, а демократам не помог никто… Кроме героев-добровольцев.

Воцарилась неловкая тишина, которую нарушила мать:

– Мне ужасно жаль, что Ян погиб, дорогая, но он оказывал на тебя очень дурное влияние.

Внезапно Маргарет почувствовала, что сейчас разрыдается.

Ян Рочдейл воплощал все лучшее, что пока случилось в ее жизни, и боль при мысли о его смерти душила ее.

Годами она танцевала на охотничьих балах с пустоголовыми аристократами, юношами, у которых на уме не было ничего, кроме охоты и выпивки, и Маргарет уже почти отчаялась встретить человека своего возраста, такого, который был бы ей интересен. Ян вошел в ее жизнь как луч света; после его смерти она прозябала во мраке.

Он учился в Оксфорде на последнем курсе. Маргарет хотела бы поступить в университет, но вряд ли бы ее приняли: она не окончила школу. Однако Маргарет очень много читала – а что еще делать! – и радовалась встрече с человеком своего круга, с кем можно было обсуждать самые разные идеи. Он без какой-либо демонстрации чувства своего превосходства умел объяснять непонятные для нее вещи. Ян оказался самым здравомыслящим человеком из всех, с кем ей довелось познакомиться, он обладал безграничным терпением в споре и был начисто лишен интеллектуального тщеславия – никогда не делал вида, что понимает, если чего-то недопонимал. И Маргарет полюбила его с первой же встречи.

Долгое время она не воспринимала свое чувство к нему как любовь. Но однажды он объяснился с ней – неловко, с трудом подбирая слова, что было для него нехарактерно, – в конце концов выдавив: «Я думаю, что я тебя люблю. Это все испортит?» И тогда она радостно осознала, что тоже влюблена.

Он изменил всю ее жизнь. Маргарет словно перебралась в другую страну, где все было по-иному: пейзаж, погода, люди, еда. Ее все радовало. Тяготы жизни в родительском доме стали казаться мелочью.

Ян продолжал быть светочем в ее судьбе и после того, как вступил в Интернациональную бригаду и уехал в Испанию сражаться за законное социалистическое правительство против фашистских мятежников. Она гордилась им, потому что он смело отстаивал свои убеждения и был готов пойти на смерть за дело, в которое верил. Изредка от него приходили письма. Однажды он прислал стихи. Затем она получила письмо, где говорилось, что Ян погиб – его разорвало на части прямым попаданием снаряда, и Маргарет почувствовала, что ее жизнь кончилась.

– Дурное влияние, – с горечью повторила она слова матери. – Конечно. Ведь он научил меня ставить под сомнение догмы, не верить лжи, ненавидеть невежество и презирать лицемерие. Потому я и не вписываюсь в цивилизованное общество.

Отец, мать и Элизабет заговорили одновременно, но тут же смолкли, потому что ничего нельзя было разобрать, и наступившую паузу внезапно заполнил Перси:

– Кстати, о евреях. Я нашел в подвале любопытную картинку, она была в одном из старых стамфордских сундуков. – В Стамфорде, штат Коннектикут, жила семья матери. Перси извлек из кармана рубашки мятую, поблекшую коричневую фотографию. – Насколько мне известно, мою прабабушку звали Рут Гленкарри, верно? – спросил он мать.

– Да, это мама моей матери. Что же ты обнаружил, милый?

Перси передал фотографию отцу, и все сгрудились вокруг него. На снимке была запечатлена уличная сценка в американском городе, вероятнее всего, в Нью-Йорке, лет семьдесят назад. На переднем плане красовался еврей лет тридцати, с черной бородой, в рабочей одежде и шляпе. Он стоял возле тележки с точильным кругом. На тележке отчетливо проглядывала надпись «Рубен Фишбейн – точильщик». Рядом с ним стояла десятилетняя девочка в потрепанном ситцевом платье и тяжелых ботинках.

– Что это значит, Перси? – спросил отец. – Кто эти несчастные?

– Переверни снимок, – предложил Перси.

Отец перевернул фотографию. На обратной стороне было написано: «Руфь Гленкарри, урожденная Фишбейн, в возрасте 10 лет».

Маргарет посмотрела на отца. Его лицо исказилось от ужаса.

– Выходит, что мамин дедушка женился на дочери странствующего точильщика-еврея, но говорят, что в Америке такое в порядке вещей, – меланхолично заключил Перси.

– Это невозможно! – возмущенно возразил отец, но голос его дрожал, и Маргарет показалось, что он счел такое вполне вероятным.

– Между прочим, – безмятежно продолжал Перси, – у евреев национальность передается по материнской линии, значит, если бабушка матери была еврейкой, то я тоже еврей.

Отец побледнел. Мать озадаченно нахмурилась.

– Надеюсь, что немцы в этой войне не одержат победу, – обеспокоенно произнес Перси. – А то мне не разрешат ходить в кино, а матери придется пришивать желтые звезды к бальным платьям.

Это был уже перебор. Маргарет внимательно вгляделась в слова, начертанные на обороте фотографии, и все поняла:

–Твой почерк, Перси!

– Вовсе нет!

Но все уже это увидели. Маргарет весело хохотала. Перси нашел где-то старую фотографию и сделал шокирующую отца надпись, чтобы разыграть его. Тот попался на удочку и был просто ошеломлен, что неудивительно: каково расисту обнаружить, что его жена и дети смешанной крови? И поделом ему.

– Ну что за чушь! – Отец швырнул фото на стол.

– Как ты можешь, Перси! – укоризненно произнесла мать.

Родители сказали бы еще что-нибудь, но в этот момент отворилась дверь, и Бейтс, дворецкий с весьма скверным характером, возвестил:

– Завтрак подан, ваша светлость.

Вся семья прошествовала через холл в столовую. Ясное дело: подадут пережаренный ростбиф, как всегда по воскресеньям. Мать же положит себе только салат, потому что не ест ничего жареного, уверенная, что огонь уничтожает полезные качества продуктов.

Отец прочитал молитву, и все сели. Бейтс предложил матери копченую лососину. Копченые, маринованные или иным способом сохраненные продукты, по ее теории, были в полном порядке.

– Конечно, нам остается только одно, – сказала мать, накладывая в тарелку предложенную ей на подносе рыбу. Говорила она безапелляционно, как бы напоминая нечто общеизвестное. – Мы все должны перебраться в Америку и оставаться там, пока не кончится война.

Все словно оцепенели.

– Нет! – в ужасе выпалила Маргарет.

– Думаю, на сегодня споров больше чем достаточно. Давайте хотя бы позавтракаем в покое и согласии, – смиренно произнесла мать.

– Нет! – снова крикнула Маргарет. От возмущения она почти потеряла дар речи. – Вы… вы этого не сделаете, это, это… – Маргарет хотела обрушиться на родителей, обвинить их в трусости и предательстве, кричать во весь голос о своем презрении к ним, протестовать, но слова застревали в горле. – Это нечестно! – только и выдавила она.

Но даже столь слабый протест показался отцу недопустимым.

– Если ты не в состоянии попридержать язык, избавь нас от своего присутствия!

Маргарет поднесла салфетку к губам, пытаясь сдержать рыдания, отодвинула стул, встала и выбежала из комнаты.


Конечно, они планировали это на протяжении нескольких месяцев.

Перси после завтрака заглянул в комнату Маргарет и рассказал все подробности. Дом будет заколочен, мебель затянут чехлами, слуг распустят. Имение останется под надзором отцовского управляющего, который будет собирать арендную плату. Деньги останутся в банке, их нельзя переводить в Америку из-за валютных ограничений военного времени. Лошадей продадут, пледы засыплют нафталином, серебро надежно припрячут.

Элизабет, Маргарет и Перси разрешалось взять с собой по чемодану, остальное будет доставлено транспортной компанией. Отец забронировал билеты для всей семьи на «Клипер» компании «Пан-Американ», вылет в среду.

Перси потерял голову от возбуждения. Он уже летал на самолете, но «Клипер» – это совершенно другое дело. Самолет громадный и роскошный: несколько недель назад, когда полеты только начались, он не сходил с газетных полос. Полет в Нью-Йорк длится двадцать девять часов, и ночью, над Атлантикой, пассажиры ложатся спать.

Ничего не может быть возмутительнее, подумала Маргарет, они полетят в неслыханной роскоши, оставляя согражданам лишения, страдания, войну.

Перси убежал паковаться, а Маргарет легла, уставившись в потолок, горько разочарованная, дрожа от гнева и заливаясь слезами от бессилия хоть как-то изменить свою судьбу.

Она пролежала в постели и не выходила из комнаты до утра следующего дня.

В понедельник, с рассвета, когда она еще лежала в постели, в комнату вошла мать. Маргарет приподнялась на подушках и с ненавистью взглянула на нее. Та устроилась за туалетным столиком и смотрела на отражение дочери в зеркале.

– Пожалуйста, не ссорься с отцом, – сказала она.

– Но это же трусость! – крикнула Маргарет.

Мать побледнела:

– Дело не в трусости.

– Бежать из страны, когда начинается война!

– У нас нет выбора. Мы должны уехать.

– Может быть, объяснишь почему?

Мать повернулась к ней и посмотрела дочери прямо в глаза:

– Иначе твоего отца бросят за решетку.

Для Маргарет это было полной неожиданностью.

– С какой стати? Быть фашистом – еще не преступление.

– Но есть закон о чрезвычайном положении. Нас предупредил сочувствующий отцу чиновник министерства внутренних дел. Отца должны арестовать в конце недели, если он будет к тому времени находиться на территории Англии.

Маргарет трудно было поверить, что отца хотят посадить в тюрьму, будто мелкого жулика. Все оказывается не так просто, подумала она, война переворачивает жизнь с ног на голову.

– Нам не позволят взять с собой наши деньги, – с горечью сказала мать. – Вот такие в Англии понятия о справедливости.

Мысль о деньгах была последним соображением, которое могло сейчас прийти в голову Маргарет. Теперь в подвешенном состоянии оказалась вся ее жизнь. Внезапно набравшись храбрости, она решила выложить матери то, что было у нее на уме. Маргарет набрала полные легкие воздуха и выпалила, пока не прошла решимость:

– Мама, я не хочу ехать с вами!

Мать ничуть не удивилась: наверное, ждала чего-то в этом роде. Мягким невыразительным тоном – так мать всегда говорила, когда хотела уклониться от спора, – она сказала:

– Ты должна поехать с нами, дорогая.

–Меня в тюрьму никто не посадит. Я могу остаться с тетушкой Мартой или с двоюродной сестрой Кэтрин. Может, ты поговоришь с отцом?

Вдруг на лице матери появилась несвойственная ей злая гримаса.

– Я родила тебя в боли и муках, и я не позволю тебе рисковать жизнью, пока могу этому помешать!

Маргарет ошеломил столь бурный всплеск материнских чувств. Но все же она запротестовала:

– Но ведь речь идет о моей жизни, и я имею право голоса!

Мать вздохнула и снова заговорила в своей обычной вялой манере:

– То, что думаешь ты или думаю я, не имеет никакого значения. Отец не позволит тебе остаться, о чем бы мы с тобой ни договорились.

Покорность матери раздражала Маргарет, и она решила действовать.

– Я сама у него спрошу.

– Я бы попросила тебя этого не делать, – сказала мать, и теперь в ее голосе слышалась мольба. – Ему и без того трудно. Ты же знаешь, как он любит Англию. В других обстоятельствах он звонил бы сейчас в военное министерство, чтобы получить назначение. У него сердце разрывается.

– А мое сердце?

– Это совсем другое дело. Ты молода, у тебя вся жизнь впереди. Для него отъезд из Англии – крушение всех надежд.

– Я не виновата, что он – фашист! – резко ответила Маргарет.

– Я думала, что в тебе больше доброты, – тихо сказала мать и вышла из комнаты.

Маргарет почувствовала себя виноватой, и все-таки возмущение терзало ее душу. Это так несправедливо! Отец никогда не считался с ее мнением, а теперь, когда ход событий доказал его неправоту, от нее ждут сочувствия.

Она вздохнула. Мать у нее – красавица, женщина эксцентричная, непредсказуемая. Выросла в богатой семье, человек сильного характера. Свойственная ей эксцентричность была результатом сильной воли и отсутствия образования, которое могло бы этой волей управлять: ею овладевали безумные идеи, потому что она так и не научилась отделять здравые суждения от вздора. Ее непредсказуемость являлась способом борьбы сильной женщины с мужским превосходством: спорить с мужем не дозволялось, но можно было выскользнуть из-под его контроля, нацепив на себя маску непонимания. Маргарет любила мать и терпеливо относилась к ее странностям, но преисполнилась решимости не походить на нее вопреки их внешнему сходству. Если Маргарет не дают образования, она будет учиться сама и скорее останется старой девой, чем выйдет замуж за какого-нибудь свинтуса, который сочтет себя вправе обращаться с ней, как с домашней прислугой.

Иногда она мечтала о том, чтобы у нее с матерью были совсем другие отношения. Маргарет хотелось довериться ей, вызвать ее сочувствие, посоветоваться. Они могли бы стать союзницами, вместе добиваясь свободы в мире, который предпочитал видеть в женщинах украшение чужой жизни. Но мать давно уже отказалась от подобной борьбы и хотела того же от Маргарет. Но этому не бывать. Она станет сама собой, она полна решимости добиться поставленной цели. Но как?

Весь день еда стояла у нее поперек горла. Она пила одну чашку чая за другой, а слуги тем временем готовились заколачивать дом. Во вторник, когда мать поняла, что Маргарет не собирается паковать свои вещи, она велела новой служанке Дженкинс сделать это за нее. Конечно, Дженкинс не знала, что паковать, и Маргарет пришлось ей помогать: мать в конечном счете добилась своего. Впрочем, как всегда.

– Не повезло вам, мы закрываем дом через неделю после того, как вы начали у нас работать, – сказала Маргарет новой служанке.

– Теперь работу будет легко найти, миледи. Мой отец сказал, что безработицы во время войны не бывает.

– Что же вы будете делать? Пойдете на фабрику?

– Я хочу в армию. По радио сказали, что вчера в ВТС записались семнадцать тысяч женщин. По всей стране у мэрий выстроились очереди, сама видела фото в газете.

– Счастливая, – сказала Маргарет огорченно. – Меня ждет только одна очередь – на посадку в самолет в Америку.

– Вы обязаны делать то, что скажет маркиз.

– А что говорит ваш отец о вашем решении?

– Я ему ничего не скажу, поступлю, как считаю нужным, и все.

– А если он заберет вас из ВТС?

– Не имеет права. Мне исполнилось восемнадцать. Раз я взрослая, родители не могут мне помешать.

– Вы уверены? – удивилась Маргарет.

– Конечно. Это всем известно.

«Кроме меня», – подумала Маргарет.

Дженкинс отнесла чемодан Маргарет в холл. Выезжать надо будет рано утром в среду. Увидев выстроившиеся рядком чемоданы, Маргарет наконец осознала, что ей суждено пережидать войну в штате Коннектикут, если она не перестанет скулить и ничего не предпримет. Несмотря на мольбы матери не устраивать скандала с отцом, она решила бросить ему вызов.

Но ее бросало в дрожь при одной мысли об этом. Маргарет вернулась к себе в комнату, чтобы успокоиться и подготовиться к разговору. Прежде всего нужно сохранять хладнокровие. Слезами отца не проймешь, а дерзость его только разозлит. Ей надо показать себя разумной, рассудительной, зрелой, понимающей свою ответственность. Хотя тут дело не в аргументах, в ответ он сразу начнет кричать и так ее запугает, что она слова из себя не выдавит.

Как же начать? «Мне кажется, что я имею право голоса, когда решается мое будущее».

Нет, это не годится. Он скажет: «Я за тебя отвечаю, и поэтому решать мне».

А если: «Можно мне поговорить с тобой об отъезде в Америку?»

Он скорее всего ответит: «Тут нечего обсуждать».

Слова, с которыми Маргарет обратится к нему, не должны прозвучать оскорбительно, иначе он сразу же ее оборвет. Она решила начать так: «Могу я тебя кое о чем спросить?» Он будет вынужден ее выслушать.

А что дальше? Как затронуть нужную тему, не вызвав отцовского гнева? Она могла бы сказать: «Ты ведь служил в армии в прошлую войну?» Маргарет знала, что он участвовал в боевых действиях во Франции. «А мама ведь тоже была на военной службе?» Она знала ответ и на этот вопрос: мать добровольно пошла в медсестры, ухаживала в лондонском госпитале за ранеными американскими офицерами. Ну а потом Маргарет скажет: «Вы оба служили родине, поэтому ты должен понять мое желание поступить точно так же». Уж на такие слова ему нечего будет возразить.

Если бы только он отступил в этом вопросе, она сумела бы преодолеть и другие возражения. Маргарет могла бы пожить у родственников, пока не запишется в ВТС, на что уйдет всего несколько дней. Ей исполнилось девятнадцать, многие девушки ее возраста уже трудятся шесть лет полную рабочую неделю. Она теперь имеет право выйти замуж, водить машину, да к тому же и сесть в тюрьму. Нет никаких оснований запрещать ей остаться в Англии.

Звучит разумно. Остается набраться смелости.

Отец должен быть в кабинете со своим управляющим. Маргарет вышла из комнаты. На площадке возле двери у нее вдруг от страха подкосились колени. Конечно, отец придет в бешенство. Вспышки его гнева ужасны, наказания жестоки. Когда ей было одиннадцать, он заставил ее целый день простоять в углу его кабинета лицом к стене за то, что она нагрубила кому-то из гостей; когда ей было семь, он отобрал у нее игрушечного медвежонка в наказание за мокрую постель; однажды он в гневе выбросил из окна второго этажа кошку. Что он сотворит сейчас, когда Маргарет заявит о своем намерении остаться в Англии и сражаться с нацистами?

Она заставила себя спуститься по лестнице, но по мере приближения к отцовскому кабинету страхи овладевали ею все сильнее. Она представляла себе, как он выходит из себя, как краснеет его лицо и выпучиваются глаза. Она попыталась умерить биение пульса, спросив себя, есть ли на самом деле повод испытывать такой ужас. Ведь отец больше не может причинить ей страданий, отняв медвежонка. Но в глубине души она понимала, что у него есть масса способов сделать ей больно.

Когда Маргарет дрожа стояла у двери кабинета, через холл прошла домоправительница в своем неизменном черном платье. Миссис Аллен твердой рукой управляла женской частью обслуги, но к хозяйским детям всегда проявляла благодушие. Она любила всю семью Оксенфордов и очень расстроилась, узнав об их предстоящем отъезде: для нее это был крах устоявшегося жизненного уклада. Сквозь слезы она улыбнулась Маргарет.

Когда Маргарет посмотрела на нее, ей пришла в голову ошеломляющая идея.

План бегства мгновенно сложился в ее голове. Она одолжит денег у миссис Аллен, немедленно уйдет из дома, успеет в четыре пятьдесят пять на лондонский поезд, переночует у кузины Кэтрин, а утром сразу же пойдет вербоваться в ВТС. Когда отец ее настигнет, уже будет поздно что-либо изменить.

План был настолько прост и сложился столь стремительно, что она не могла заставить себя поверить в его осуществимость. И прежде чем Маргарет успела хорошенько все взвесить, она услышала собственные слова:

– О, миссис Аллен, не могли бы вы одолжить мне немного денег? Мне нужно сделать до отъезда кое-какие покупки, а я не хочу беспокоить отца, он ведь так занят.

– Конечно, барышня, – не колеблясь, ответила миссис Аллен. – Сколько вам нужно?

Маргарет не знала, сколько стоит проезд до Лондона, она никогда не покупала билеты сама. Сказала наугад:

– О, одного фунта будет достаточно. – А сама думала: неужели она все-таки решилась?

Миссис Аллен достала две десятишиллинговые банкноты из кошелька. Если бы ее попросили, она, наверное, охотно отдала бы все свои сбережения.

Дрожащей рукой Маргарет взяла деньги. Билет в свободу, подумала она – и страху вопреки почувствовала в груди сладость удачи.

Что касается миссис Аллен, то ей показалось, что Маргарет расстроена предстоящим отъездом, и она сжала ее руку.

– Это печальный день, леди Маргарет. Печальный для нас всех. – Горестно покачав седой головой, она ушла в заднюю часть дома.

Маргарет нервно оглянулась. Вокруг никого. Сердце ее билось, как птица в клетке, дыхание вырывалось из груди короткими спазмами. Она знала, что, заколебавшись, больше не обретет решимости. Нельзя терять времени, Бог с ним, с пальто. Сжимая в кулаке деньги, она вышла из дома.

Станция находилась в соседней деревне, в двух милях от дома. Каждую минуту она боялась услышать за спиной шуршание шин отцовского «роллс-ройса». Но откуда отцу знать, что она предприняла? Вряд ли кто-нибудь заметит ее отсутствие до обеда, а если ее все-таки хватятся, то подумают, что она отправилась за покупками, как Маргарет и сказала миссис Аллен. И все равно страх, что ее обнаружат, не проходил.

На станции она оказалась задолго до отхода поезда, купила билет – денег хватило с избытком – и устроилась в кресле в дамской комнате ожидания, не отрываясь следя за стрелками на больших настенных часах.

Поезд опаздывал.

Минуло четыре пятьдесят пять, затем пять, пять ноль пять. В этот момент она была уже так напугана, что хоть возвращайся домой, лишь бы унять дрожь.

Поезд прибыл в четырнадцать минут шестого, отец так и не появился.

Маргарет вошла в вагон, охваченная ужасом.

Она стояла у окна, глядя на билетный турникет, боясь, что отец возникнет в последнюю секунду и успеет ее задержать.

Наконец поезд тронулся.

Она все еще не верила, что сбежала из дому.

Поезд набирал скорость. Первые слабые приливы радости шевельнулись в сердце. Через несколько секунд станция осталась позади. Маргарет смотрела, как исчезает из виду деревня, и только тут поняла, что победила. Она это сделала – ушла из родительского дома!

Внезапно Маргарет почувствовала, что у нее подгибаются коленки. Она оглянулась в поисках свободного места, но увидела, что вагон полон. Все места были заняты, даже в первом классе, солдаты сидели прямо на полу. Она осталась стоять.

Эйфория ее не улетучилась, хотя поездка, по нормальным критериям, обернулась кошмаром. Множество людей входили на всех остановках. Перед станцией «Ридинг» поезд задержали на три часа. Все лампы были потушены из-за светомаскировки, поэтому с наступлением ночи поезд погрузился в кромешную темноту, если не считать периодических вспышек фонаря проводника, когда он проходил по вагонам, пробираясь между сидящими и лежащими на полу людьми. Когда Маргарет не могла уже больше стоять, она тоже села на пол. Но все это не имело больше значения, убеждала себя Маргарет. Платье испачкается, но завтра она наденет форму. Все будет иначе – война.

Маргарет подумала: узнал ли уже отец о ее исчезновении, о том, что она уехала на поезде, и не мчится ли он теперь на всех парах в Лондон, чтобы перехватить ее на вокзале Паддингтон? Это маловероятно, но возможно, и, когда поезд подходил к перрону, ее сердце трепетало от ужаса.

Когда она вышла на перрон, отца не было, и Маргарет почувствовала себя победительницей. Все же он не всемогущ! В кромешной темноте вокзала ей удалось поймать такси. Водитель, включив лишь габаритные огни, отвез ее в Бейсуотер. Подсвечивая дорогу карманным фонариком, шофер подвел ее к многоквартирному дому, где жила Кэтрин.

Из-за затемнения ни в одном окне не было света, но вестибюль утопал в огнях. Портье на месте не оказалось – уже близилась полночь, но Маргарет знала, где квартира Кэтрин. Она поднялась по лестнице и позвонила.

Ответа не было.

Сердце ее упало.

Она позвонила снова, хотя понимала, что это бесполезно: квартирка у Кэтрин крошечная, а звонок громкий. Просто ее нет дома.

Но это и неудивительно, осознала она. Кэтрин жила с родителями в Кенте и пользовалась квартирой как временным пристанищем. Светская жизнь в Лондоне наверняка остановилась, и Кэтрин здесь нечего делать. Об этом Маргарет не подумала.

Она была разочарована, но не обескуражена. Она рассчитывала посидеть с Кэтрин и за чашкой какао поведать ей в подробностях о своих приключениях. Что ж, это подождет. Она стала размышлять о том, что же ей делать теперь. У нее было несколько родственников в Лондоне, но, приди Маргарет к ним, они тотчас известят отца. Кэтрин охотно стала бы соучастницей заговора, другим Маргарет довериться не могла.

Потом она вспомнила, что у тетушки Марты нет телефона.

Фактически это была двоюродная бабушка, вздорная старая дева лет семидесяти. Жила она меньше чем в миле от Кэтрин. Конечно, тетушка Марта уже давно спит и рассердится, что ее разбудили, но ничего не поделаешь. Самое важное – она не поднимет тревогу и не известит отца о местонахождении Маргарет.

Она спустилась по лестнице и вышла на улицу – в кромешную тьму.

Светомаскировка, введенная в городе, навевала страх. Девушка остановилась у двери и осмотрелась вокруг широко открытыми глазами, но ничего не смогла разглядеть. У Маргарет вдруг возникла неприятная тошнота.

Закрыв глаза, она попыталась представить себе знакомую картину, какой ей следовало быть. За спиной – Овингтон-хаус, где живет Кэтрин. Обычно в нескольких окнах горел свет, а над парадной дверью сияла большая лампа. На углу слева – церквушка работы Рена, портик которой всегда заливал яркий свет. Вдоль тротуара стояли фонарные столбы, под каждым сияло пятно света, на улице то и дело вспыхивали фары автомобилей, автобусов, такси.

Она открыла глаза и ничего этого не увидела.

Маргарет начала терять самообладание. На какой-то момент ей показалось, что вокруг вообще ничего нет: улица исчезла, а она сама провалилась в чистилище, в пустоту. У нее закружилась голова. Она постаралась взять себя в руки и мысленно представить дорогу к дому тетушки Марты.

«Отсюда я пойду на восток, сверну налево на втором перекрестке, и дом тетушки будет в конце квартала. Совсем не трудно, даже в темноте».

Маргарет жаждала помощи: быть может, проедет такси с включенными фарами, или выглянет луна, или вдруг появится полицейский. И тут же ее желание осуществилось: медленно проехало такси, слабый свет его габаритных огней был похож на кошачьи глаза во тьме, и вдруг она различила край тротуара до угла улицы.

Маргарет двинулась в путь.

Проехала еще одна машина, красные задние огни растаяли вдали. Ей казалось, что она находится в трех-четырех шагах от угла улицы, но тут же оступилась у края тротуара. Маргарет перешла на другую сторону улицы и нащупала ногой край противоположного тротуара. Ей удалось не упасть, и это ее приободрило, далее она шла уже более уверенно.

Вдруг что-то твердое с чудовищной силой ударило ее прямо в лицо.

Она закричала от боли и внезапно охватившего ее страха. В первый момент, поддавшись панике, Маргарет хотела повернуть назад и бежать. Но, превозмогая себя, успокоилась. Она поднесла руку к лицу и провела по ушибленному месту. Что же с ней произошло? Что могло ударить ее по лицу, когда она уже двигалась по тротуару? Маргарет вытянула перед собой обе руки. Они тотчас на что-то наткнулись, и она в страхе их отдернула, затем, стиснув зубы, снова протянула вперед. Руки прикоснулись к чему-то холодному, твердому и округлому, вроде громадного противня для пирога, почему-то повисшего в воздухе. Исследуя препятствие дальше, она поняла, что ощупывает высокую круглую тумбу с квадратным отверстием, прикрытым откидной крышкой. Когда Маргарет поняла, что это такое, она, несмотря на боль, не удержалась от смеха. Маргарет наткнулась на уличный почтовый ящик.

Она на ощупь обогнула тумбу и двинулась дальше, вытянув перед собой обе руки.

Через некоторое время она споткнулась у края тротуара. Восстановив равновесие, почувствовала облегчение: начинается улица, на которой живет тетушка Марта. Маргарет свернула налево.

Тут ее пронзила мысль, что тетушка Марта может не услышать звонка. Она жила одна, кроме нее, открыть дверь некому. Если такое случится, ей придется дойти обратно до дома Кэтрин и расположиться на ночь в коридоре. С этим она могла примириться, но дорога назад в темноте наполняла ее сердце ужасом. Может быть, лучше свернуться калачиком на крыльце дома тетушки и дождаться рассвета?

Дом тетушки Марты, помнилось ей, находился в самом конце длинного квартала. Маргарет шла медленно. Город погрузился во тьму, но не в тишину. Время от времени она слышала вдалеке шум проезжавших машин. Когда Маргарет проходила мимо подъездов, начинали лаять собаки и мяукать коты. Однажды до нее донеслись звонкие переливы музыки затянувшейся допоздна вечеринки. Чуть дальше она услышала за чьими-то занавешенными шторами шум семейной ссоры. Ей отчаянно захотелось оказаться в доме, где ярко светят лампы, потрескивает камин, а на столе стоит чашка горячего чая.

Квартал оказался длиннее, чем ей помнилось. Но сбиться с дороги Маргарет не могла: она ведь свернула влево на втором перекрестке. И все же росло навязчивое подозрение, что она заблудилась. Маргарет потеряла ощущение времени – сколько минут она идет вдоль квартала, пять, двадцать, а может быть, два часа или целую ночь? Внезапно мелькнула мысль: есть ли вообще тут дома. С таким же успехом она могла брести по Гайд-парку, случайно войдя в его ворота и даже не заметив этого. Возникло ощущение, что вокруг, в темноте, снуют какие-то существа, следят за ней всевидящими кошачьими глазами, ждут, когда Маргарет наткнется на них, и вцепятся в нее мертвой хваткой. Крик ужаса возник в глубине гортани, но она загнала его внутрь.

Маргарет заставила себя задуматься: где она могла сбиться с дороги? Девушка помнила, что там, где она споткнулась о край тротуара, находился перекресток. Но сейчас осознала, что, кроме основной пересекающей улицы, были еще переулки и дворы. Она могла свернуть в один из них. И сейчас, быть может, прошла в неверном направлении целую милю.

Она попыталась восстановить то ощущение необыкновенного подъема и торжества, которое испытывала в поезде, но оно бесследно ушло, и Маргарет чувствовала себя одинокой и покинутой.

Она решила остановиться и некоторое время постоять на месте. Это ей никак не повредит.

Девушка стояла долго и вскоре уже не могла отдать себе отчет, сколько именно. Она боялась шевельнуться: страх буквально сковал все ее тело. И почти решила, что будет стоять, пока не рухнет от изнеможения или пока не забрезжит рассвет.

Тут она увидела машину.

Габаритные огни давали мало света, но по сравнению с кромешной тьмой, какая, наверное, бывает в шахте, этот свет показался ей едва ли не дневным. Оказалось, что она стояла посреди улицы, и Маргарет поспешила к тротуару, чтобы ее не сшибла машина. Площадь выглядела смутно знакомой. Машина проехала мимо и свернула за угол, девушка побежала за ней следом, надеясь зацепиться взглядом за какую-нибудь достопримечательность, которая подсказала бы ей, где она находится. Добежав до угла, Маргарет увидела машину в конце узкой короткой улицы с маленькими магазинчиками, один из них оказался галантерейным, в который часто заглядывала мать, и девушка поняла, что находится в нескольких ярдах от Марбл-Арч.

Она готова была разрыдаться от облегчения.

На следующем углу Маргарет подождала, когда проедет еще одна машина и высветит ей дорогу, и через несколько шагов достигла района Мэйфер.

Несколько минут спустя она оказалась у входа в отель «Кларидж». Окна в нем были, разумеется, затемнены, но Маргарет увидела дверь и подумала: не войти ли?

На номер у нее, видимо, денег не хватит, но она припомнила, что люди обычно расплачиваются при отъезде. Маргарет могла бы снять номер на пару дней, завтра утром уйти, как бы собираясь вечером вернуться, завербоваться в ВТС, а потом позвонить в отель и сказать, чтобы счет направили отцовскому адвокату.

Она вобрала в себя воздух и толкнула дверь.

Как в большинстве общественных зданий, открытых и ночью, в отеле была двойная дверь, и вход представлял собой нечто вроде шлюза: люди могли входить и выходить так, что внутренний свет не пробивался на улицу. Наружная дверь захлопнулась за ее спиной, она распахнула вторую дверь и оказалась в залитом благодатным светом холле. Громадная тяжесть спала с ее души. Тут шла нормальная жизнь, уличный кошмар остался позади.

Ночной портье подремывал за стойкой. Маргарет кашлянула, разбудив его, он вздрогнул и сконфуженно посмотрел на нее.

– Мне нужен номер, – сказала Маргарет.

– В такой час? – удивился портье.

– Введение светомаскировки застало меня на улице. Я не могу добраться до дома, – объяснила Маргарет.

Портье, стряхнув сонное оцепенение, пришел в себя.

– Вы без багажа?

– Багажа? – растерянно переспросила Маргарет, но тут же придумала объяснение: – Разумеется, багажа у меня нет, я же не рассчитывала оказаться в такой ситуации.

Портье разглядывал ее с любопытством. Конечно, подумала Маргарет, он ей не может отказать. Портье проглотил слюну, потер лицо и сделал вид, что сверяется с книгой записей. Чего он тянет? Наконец портье захлопнул книгу и сказал:

– Свободных номеров нет.

– Но хоть что-нибудь у вас есть?

– Уж не подрались ли вы со своим папочкой? – спросил он, подмигнув.

Маргарет не верила своим ушам.

– Я не могу добраться до дому, – повторила она, сочтя, что портье просто ее не понял.

– Ничем не могу помочь, – объявил на вид совсем молодой человек и, как ему казалось, пошутил: – Все претензии к Гитлеру.

– Где ваш управляющий?

– До шести утра я здесь главный, – оскорбился портье.

Маргарет оглянулась.

– До рассвета я могу посидеть в холле, – сказала она устало.

– Это невозможно! – испуганно вскричал портье. – Молодая девушка, одна, без багажа, проводит ночь в холле гостиницы? Да меня за это выставят с работы.

– Я вам немолодая девушка! – рассердилась она. – Я леди Маргарет Оксенфорд. – Ей претило пользоваться своим титулом, но она была близка к отчаянию.

Ее слова не возымели никакого эффекта. Портье нагло посмотрел на нее.

– В самом деле?

Маргарет хотела на него накричать, но увидела вдруг свое отражение в стеклянной двери и поняла, что у нее синяк под глазом. В довершение всего – грязные руки и порванное платье. Она вспомнила, как столкнулась с почтовой тумбой, как сидела на полу вагона. Стоит ли удивляться, что этот тип не хочет дать ей номер!

– Но вы не можете выгнать меня на улицу в такую темноту!

– Мне не остается ничего другого.

Маргарет попыталась представить себе, что сделает портье, если она все же присядет и откажется уходить. Ее подмывало именно так и поступить: Маргарет выбилась из сил, ноги отказывались идти. Но она столько уже пережила, что не чувствовала себя способной настоять на своем. Тем более в такой поздний час, когда никто не придет ей на помощь: кто знает, как поведет себя этот человек, если она даст ему повод пустить в ход руки…

Маргарет устало повернулась и, глубоко несчастная, вышла на темную улицу.

Удаляясь от входа в гостиницу, она пожалела, что не дала наглецу отпор. Почему так получается, что ее намерения всегда куда решительнее, чем поступки? Маргарет вдруг захотела вернуться и проучить беспардонного портье. Она готова была это сделать, но продолжала идти вперед. Подумалось, что так будет лучше.

Маргарет, однако, некуда было идти. Дом Кэтрин ей уже не найти, не говоря уже о доме тетушки Марты, другим родственникам она не доверяла, а искать отель в перепачканном платье и с грязными руками бесполезно.

Придется просто бродить по улицам, пока не рассветет. Погода стояла хорошая, дождя не было, ночной воздух лишь чуточку прохладен. Двигаясь, она даже не почувствует холода. Теперь девушка видела, куда идет: в Уэст-Энде мелькало множество огоньков от проезжавших то и дело машин. Она слышала музыку и шум, доносившиеся из ночных клубов, временами видела людей своего класса: женщин в роскошных вечерних платьях и мужчин в смокингах с белыми бабочками, подъезжавших в машинах с шоферами к собственным домам после затянувшихся за полночь вечеринок. На какой-то улице она наткнулась на трех, к своему удивлению, тоже одиноких женщин: одна стояла у подъезда, другая прислонилась к фонарному столбу, третья сидела в машине. Все три курили и, видимо, кого-то ждали. Мелькнула мысль: уж непадшие ли это женщины, как их называла мать?

Она почувствовала усталость. На ней были легкие домашние туфли, в которых она сбежала из дому. От долгой ходьбы ныли ноги. Маргарет присела на ступеньку подъезда, скинула туфли и принялась растирать онемевшие ступни и пальцы.

Подняв голову, она вдруг стала различать смутные очертания зданий на другой стороне улицы. Неужели уже начинает светать? Быть может, ей удастся найти кафе для рабочих, открывающееся ранним утром? Она бы заказала завтрак и подождала там до открытия вербовочного пункта. Маргарет почти ничего не ела два дня и при мысли о яичнице с беконом проглотила слюну.

Внезапно прямо над ней из тьмы выплыло чье-то белое лицо. От страха она вскрикнула. Лицо приблизилось, и ей удалось разглядеть молодого человека в вечернем костюме.

– Привет, красотка, – сказал он.

Она стремительно поднялась, подозревая, что незнакомец нетрезв. А пьяных Маргарет терпеть не могла, считая их людьми недостойными.

– Оставьте меня в покое, пожалуйста, – сказала она. Девушке хотелось, чтобы ее голос звучал твердо, но тот предательски дрожал.

Молодой человек подошел еще ближе.

– Тогда поцелуй меня.

– Вот еще! – ужаснулась Маргарет. Она сделала шаг назад, оступилась и выпустила из рук туфли. Почему-то, потеряв туфли, она почувствовала себя крайне уязвимой. Маргарет наклонилась, чтобы их поднять. Незнакомец непристойно хмыкнул, и тут она, к своему ужасу, почувствовала у себя между ног его бесцеремонную руку. Маргарет мгновенно выпрямилась, так и не найдя туфель, и отпрянула в сторону. – Отвяжитесь от меня!

– Вот это мне нравится, – снова хмыкнул мужчина. – Я люблю, когда мне чуточку противятся. – С поразительным проворством он схватил ее за плечи и притянул к себе. Лицо девушки действительно обдало облаком перегара, его губы прижались к ее рту.

Это было невыразимо отвратно, Маргарет замутило, но мужские руки так сильно сжимали ее, что девушке трудно было дышать, не то что протестовать. Она безрезультатно пыталась высвободиться, а мужчина все тяжелее наваливался на нее. Затем он оторвал руку от плеча девушки и вцепился в ее грудь. Она застонала от боли. Но, отпустив плечо, незнакомец дал ей возможность наконец вывернуться и закричать что было сил.

Маргарет кричала долго и пронзительно.

До нее смутно долетало его испуганное бормотание:

– Да будет тебе, не надо так, я не хотел тебя обидеть…

Однако она была настолько напугана, что никакие увещевания не могли остановить этот крик.

Из тьмы выступили другие лица: мужчины в рабочей одежде,падшей женщины с сигаретой во рту и сумкой через плечо. Показалась чья-то голова в окне дома. Пьянчуга же растворился в темноте. Маргарет наконец перестала кричать и расплакалась. Затем послышался быстрый перестук сапог, мелькнул узкий луч карманного фонаря, и проявилась полицейская каска.

Полицейский направил луч в лицо Маргарет.

– Она не из наших, Стив, – процедила женщина с сигаретой.

– Как вас зовут, девушка? – спросил полицейский, которого назвали Стивом.

– Маргарет Оксенфорд.

– Ясное дело, тот тип принял ее за шлюху, – сказал человек в рабочей одежде и зашагал прочь.

– Вы хотите сказать –леди Маргарет Оксенфорд?

Маргарет жалко шмыгнула носом и кивнула.

– Я сразу поняла, что она не из наших, – сказала женщина, в последний раз затянулась, швырнула окурок и раздавила его каблуком.

– Пойдемте со мной, леди, – предложил полицейский. – Теперь вы в безопасности.

Маргарет вытерла слезы рукавом. Страж порядка протянул ей руку. Она крепко за нее ухватилась. Полицейский направил луч фонарика ей под ноги и повел Маргарет за собой. Придя в себя, девушка вздрогнула и сказала:

– Какой мерзкий тип!

В голосе полицейского она, однако, не услышала и нотки сочувствия.

– Да стоит ли его винить? – произнес он довольно весело. – Репутация этой улицы всему Лондону известна. Он потому и заключил, что одинокая девушка в такой час может принадлежать только к числу «ночных бабочек».

Маргарет поняла, что он прав, хотя это выглядело довольно-таки несправедливо.

В утренних сумерках показалась знакомая синяя лампа полицейского участка.

– Выпьете чашку горячего чая, и вам станет лучше, – сказал полицейский.

Они вошли внутрь. Здесь за конторкой расположились двое полицейских: один – средних лет, плотного телосложения, второй – молоденький и худощавый. По обе стороны комнаты вдоль стен стояли простые деревянные скамейки, на одной из которых сидела женщина, выглядевшая здесь посторонней, с бледным лицом, с головой, закутанной шарфом, и домашними шлепанцами на ногах. Всем своим видом она олицетворяла бесконечное терпение.

Спаситель Маргарет подвел ее к противоположной скамье.

– Присядьте здесь на минутку, – предложил он.

Маргарет так и поступила. Полицейский же подошел к конторке и обратился к старшему из служителей закона:

– Сержант, это леди Маргарет Оксенфорд. К ней пристал пьяный на Болтинг-лейн.

– Решил, наверное, что она вышла на ночную охоту.

Маргарет поразило разнообразие эвфемизмов, которыми именовалась проституция. Видимо, люди отчего-то боялись называть некоторые вещи своими именами и предпочитали выражаться иносказательно. Сама она имела о проституции самое смутное представление и, говоря по правде, не верила даже, что это занятие до сих пор существует. Но в приставаниях молодого человека в вечернем костюме никакой двусмысленности не было и в помине.

Сержант с явным интересом посмотрел на Маргарет и тихо что-то сказал полицейскому по имени Стив, так, чтобы она не услышала. Стив кивнул и исчез в задней комнате.

Маргарет сообразила, что туфли ее остались на ступеньках того подъезда, где она попала в беду. Теперь на чулках зияли дыры. Маргарет заволновалась: в таком виде ей нельзя появляться на вербовочном пункте. Возможно, когда рассветет, она сумеет вернуться и забрать свои туфли? Однако их может там не оказаться. Сейчас ей больше всего на свете хотелось принять ванну и переодеться во все чистое. Но где же это сделать? Утром даже у тетушки Марты будет небезопасно: там вполне может объявиться отец, ринувшийся ее искать. Не получится ли так, с болью подумала она, что весь ее план рухнет, по сути, из-за пары туфель? Будет просто ужасно, если ВТС после всего случившегося ее отвергнет.

Полицейский вернулся и подал ей чай в тяжелой глиняной кружке. Чай был бледный и слишком сладкий, но она пила его с наслаждением. К ней возвращалась решимость. Она придумает, как преодолеть возникшие проблемы. Она уйдет, как только допьет чай. Она отправится в район бедняков и найдет лавку, где торгуют дешевой одеждой – у нее еще оставалось несколько шиллингов. Она купит новое платье, сандалии и чистое белье. Пойдет в общественную баню помыться и переодеться. И будет готова поступить на военную службу.

Пока она вынашивала этот план, за дверью послышался шум и в участок ввалилась компания хорошо одетых молодых людей. На них были вечерние костюмы. Вскоре Маргарет сообразила, что они волокут какого-то парня, который пытался вырваться из их рук. Один из молодых людей начал кричать на сержанта, сидевшего за конторкой.

– А ну-ка успокойтесь и замолчите, все вы! – рявкнул сержант начальственным тоном. – Вы не на стадионе, и это вам не регби, это – полицейский участок. – Голоса поутихли, но сержант продолжал воспитывать пришедших: – Если не будете порядочно себя вести, я упрячу вас за решетку! Немедленно всем заткнуться!

Молодые люди успокоились и отпустили своего пленника, имевшего весьма жалкий вид. Сержант указал пальцем на одного из парней, темноволосого, того же примерно возраста, что и Маргарет.

– Да, да, вы. Расскажите, что такое стряслось?

Молодой человек кивнул на пленника и возмущенно произнес:

– Этот негодяй повел мою сестру в ресторан, а затем смылся, не заплатив! – Он говорил с аристократическим лондонским акцентом, и Маргарет показалось, что его лицо ей смутно знакомо. Оставалось надеяться, что он ее не узнает – это будет так унизительно, если знакомым Маргарет станет известно, что она сбежала из дому и полиции пришлось вызволять ее из беды.

Другой молодой человек в костюме в полоску добавил:

– Его зовут Гарри Маркс, и его надо посадить за решетку.

Маргарет с интересом посмотрела на этого Гарри Маркса. Он оказался необыкновенно красивым молодым человеком двадцати двух – двадцати трех лет, светловолосым, с правильными чертами лица. Несмотря на помятый вид, двубортный вечерний костюм сидел на нем с небрежной элегантностью. Маркс окинул своих обидчиков презрительным взглядом и сказал:

– Эти типы пьяны.

Тот, что был в полосатом костюме, вспыхнул:

– Может быть, мы и пьяны, но этот тип – негодяй и вор! Смотрите, что мы нашли у него в кармане. – Он швырнул что-то на конторку. – Эти запонки были украдены в нынешний же вечер у сэра Саймона Монкфорда.

– Ладно, – сказал сержант. – Значит, вы обвиняете его в извлечении материальной выгоды посредством обмана – я имею в виду неуплату по счету, – а также воровства. Что еще?

– Вам этого мало? – презрительно фыркнул молодой человек в полосатом костюме.

Сержант повернул в его сторону авторучку на манер указки.

– Помни, где ты находишься, черт тебя дери, сосунок! Быть может, ты и родился с серебряной ложечкой во рту, но здесь – полицейский участок, и если ты не будешь говорить вежливо, то просидишь всю ночь в камере.

Юноша, глуповато ухмыляясь, замолк.

Сержант обратился к тому из молодых людей, кто с ним первым начал разговор:

– Теперь я жду подробностей, касающихся обоих обвинений. Мне нужно название и адрес ресторана, имя и адрес вашей сестры, а также имя и адрес лица, которому принадлежат запонки.

– Я могу все это вам сообщить. Ресторан…

– Хорошо. Вы останетесь здесь, – объявил сержант и ткнул пальцем в сторону подозреваемого: – А вы сядьте. – После чего махнул рукой остальным: – А все прочие отправляйтесь по домам.

Молодые люди пришли в замешательство. Их великое приключение заканчивалось весьма прозаически. И никто из них не сдвинулся с места.

– А ну-ка выметайтесь отсюда все, да побыстрей! – рявкнул на них сержант.

Маргарет никогда еще всего за один день не слышала столько брани и грубости.

Истцы отправились на выход, недовольно бормоча.

– Приводишь жулика в полицию, а обращаются с тобой, точно ты сам преступник! – буркнул парень в полосатом костюме. Но конец его фразы прозвучал, когда он был уже в дверях.

Сержант приступил к допросу темноволосого молодого человека, делая при этом пометки. Гарри Маркс сначала стоял возле конторки, затем, заметив Маргарет, приветливо ей улыбнулся и сел с ней рядом.

– Все в порядке, мисс? Что ты здесь делаешь в такой час ночи?

Маргарет смешалась. Молодой человек вдруг стал совсем другим. Заносчивые манеры и изысканная речь исчезли, он заговорил в той же грубоватой манере, что и сержант. Она была настолько поражена, что не сразу нашлась что ответить.

Гарри бросил быстрый взгляд на дверь, словно размышляя, не обратиться ли в бегство, затем перевел взгляд на конторку: младший полисмен, до сих пор не проронивший ни слова, не спускал с него глаз. Мысль о бегстве явно пришлось оставить. Он повернулся к Маргарет:

– Кто поставил тебе синяк под глазом? Папочка?

Маргарет через силу обрела голос:

– Я заблудилась в темноте и наткнулась на почтовую тумбу.

Настал его черед изумиться. Он принял ее за девушку из рабочей среды. Теперь, услышав ее светский выговор, понял свою ошибку. И тут же, не моргнув глазом, вернулся к прежней манере поведения:

– Ну и незадача, скажу я вам!

Маргарет была озадачена. Что он на самом деле собой представляет? От него пахло дорогим одеколоном. Волосы модно подстрижены, разве что чуточку длинноваты. На нем темно-синий вечерний костюм в стиле Эдуарда VIII, шелковые носки, лакированные кожаные туфли. Безукоризненные ювелирные изделия – застежки сорочки, запонки им в тон, золотые наручные часы на черном ремешке из крокодиловой кожи, кольцо с печаткой на мизинце левой руки. Руки крупные, сильные на вид, и при этом ногти отменно чистые.

– Вы и в самом деле ушли из ресторана, не заплатив? – еле слышно спросила Маргарет.

Он окинул ее оценивающим взглядом и затем, как будто приняв некое решение, прошептал заговорщически:

– В самом деле.

– Но почему?

– Потому что, послушай я еще минуту, как Ребекка Моэм-Флинт хвастается своими окаянными лошадьми, то не устоял бы перед искушением схватить ее за горло и придушить.

Маргарет была знакома с Ребеккой Моэм-Флинт, крупной невзрачной девицей, дочерью генерала, знаменитого грубоватыми манерами и зычным, как на параде, голосом. Трудно было придумать более неподходящую спутницу для милейшего мистера Маркса, чтобы провести время в ночном ресторане.

– Могу себе представить, – засмеялась она.

Подошел констебль Стив и взял пустую кружку из-под чая.

– Вам лучше, леди Маргарет?

Уголком глаза она следила, как отреагирует Гарри Маркс на обозначенный полицейским социальный статус.

– Гораздо лучше, спасибо. – На какое-то время Маргарет, разговорившись с Гарри, забыла о своих бедах, но теперь вспомнила, что ей надо делать. – Вы были так добры ко мне, но теперь мне следует заняться куда более важными делами.

– Вам никуда не надо спешить, – неожиданно заявил констебль. – Ваш отец, маркиз, уже едет за вами.

Сердце Маргарет упало. Как это оказалось возможно? Она была так уверена, что находится в безопасности, но недооценила своего отца! Маргарет испугалась не меньше, чем по дороге на железнодорожную станцию. Отец спешит за ней, сейчас, в эту самую минуту! Ее охватила дрожь.

– Откуда он знает, где я? – спросила девушка срывающимся голосом.

– Вчера поздно вечером ваши приметы передали во все полицейские участки. Я увидел эту ориентировку, заступив на дежурство, – горделиво пояснил полицейский. – Я не мог вас опознать в темноте, но сразу вспомнил ваше имя. По инструкции я должен был немедленно известить вашего отца. Как только я привел вас в участок, то позвонил ему по телефону.

Маргарет встала, сердце ее неистово колотилось.

– Я не собираюсь ждать его, – заявила она. – Уже совсем светло.

– Одну минуту, – забеспокоился полицейский. Он повернулся к своему коллеге: – Сержант, леди не хочет дожидаться отца.

– Они не имеют права задерживать вас, – раздался голос Гарри Маркса, – бегство из дома в вашем возрасте не является правонарушением. Если хотите уйти – уходите.

Сержант вышел из-за конторки, и Маргарет ужаснулась при мысли, что полицейские найдут какой-нибудь предлог, чтобы ее задержать.

– Он совершенно прав, – сказал, однако, сержант. – Вы можете уйти, когда пожелаете.

– О, спасибо! – Маргарет с облегчением вздохнула.

– Но на вас нет туфель, – улыбнулся сержант, – и чулки дырявые. Если вы хотите уйти до прихода отца, то давайте хотя бы вызовем такси.

Маргарет задумалась. Полисмен Стив позвонил отцу, как только она оказалась в участке, и было это меньше часа назад. Отец не доберется сюда еще по меньшей мере в течение часа.

– Хорошо, – сказала она. – Спасибо.

Сержант открыл боковую дверь.

– Здесь вам будет удобнее подождать, пока приедет такси. – Он включил в помещении свет.

Маргарет предпочла бы остаться на месте и поболтать с этим очаровательным Гарри Марксом, но ей не хотелось отвергать любезное приглашение сержанта, особенно потому, что он не собирался препятствовать ее уходу.

– Спасибо, – снова поблагодарила она.

Уже подходя к открытой двери, Маргарет услышала слова Гарри:

– Ну и дуреха!

Она вошла в маленькую комнату. Там стояли несколько дешевых стульев и простая лавка, с потолка свисала лампочка без абажура. Окно было забрано решеткой. «Почему сержант решил, что здесь мне будет удобнее, чем в приемной?» – подумала она и повернулась к нему, чтобы спросить об этом.

Дверь захлопнулась перед ее носом. Предчувствие краха наполнило сердце девушки ужасом. Она заколотила по двери и попыталась повернуть ручку. Страхи были не напрасны: она услышала, как в замке повернулся ключ. Она изо всех сил забарабанила по двери. Все было бесполезно. В отчаянии Маргарет уткнулась головой в бездушное дерево.

Она услышала за дверью тихий смешок, затем голос Гарри, приглушенный, но вполне различимый:

– Подонок.

– Заткни свою плевательницу! – послышался в ответ голос сержанта, в котором не было уже ни следа прежней доброты.

– Вы отлично знаете, что у вас нет права так поступать.

– Ее отец – гребаный маркиз, вот тебе и все право.

Воцарилось молчание.

Маргарет с горечью поняла, что проиграла. Великий побег из дома кончился провалом. Ее предали те самые люди, которые, казалось, пришли ей на помощь. Свободой удалось насладиться очень короткое время. Ей не завербоваться сегодня в ВТС, с отчаянием подумала Маргарет; вместо этого она поднимется на борт «Клипера» компании «Пан-Американ» и полетит в Нью-Йорк, спасаясь от войны бегством. После всего, что Маргарет пришлось пережить, судьба ее ни чуточки не переменилась. Это было ужасно несправедливо.

Потом она подошла к окну. Перед ней были пустой двор и кирпичная стена. Так Маргарет и стояла, поверженная и беспомощная, глядя, как за решетками окна занимается день, и ожидая приезда отца.


Эдди Дикин производил завершающий осмотр «Клипера». Четыре 1500-сильных двигателя «Райт-Циклон» поблескивали маслом. Каждый был в высоту человека. Заменены все пятьдесят шесть свечей зажигания. Дикин достал щуп из кармана рабочего костюма и просунул его между резиновой подушкой и болтом крепления двигателя. Вибрация двигателя ложилась тяжелой нагрузкой на крепежные детали. Но щуп Эдди не вошел и на четверть дюйма. Значит, крепежный болт затянут как надо.

Он закрыл люк и спустился по лестнице. Когда самолет сядет на воду, Дикин скинет с себя спецовку, примет душ и переоденется в черную летную униформу «Пан-Американ».

Когда он вышел из дока и начал подниматься на холм к гостинице, где жила команда во время стоянки, в небе ярко сияло солнце. Эдди гордился самолетом и работой, которую выполнял. Команда «Клипера» представляла собой элиту, она состояла из лучших специалистов авиакомпании, потому что перелет через Атлантику был самым престижным маршрутом. Всю оставшуюся жизнь он сможет говорить, что первым осваивал новую трансатлантическую трассу.

Правда, Эдди собирался в ближайшее время уволиться. Ему исполнилось тридцать, он уже год как женат, и Кэрол-Энн ждет ребенка. Летать – отличное занятие для холостого мужчины, но он не желает проводить так много времени вдали от жены и детей. Он накопил достаточную сумму, чтобы открыть собственный бизнес. Он уже присмотрел участок земли неподалеку от Бангора, штат Мэн, и этот участок можно превратить в неплохой аэродром. Эдди будет обслуживать самолеты, заправлять их топливом, а впоследствии заведет и собственный самолет для чартерных полетов. Втайне он мечтал о том, что когда-нибудь создаст собственную авиакомпанию, подобно пионеру американского воздухоплавания Хуану Триппу, основателю «Пан-Американ».

Он вошел в парк отеля «Лэнгдаун Лоун». Команде пилотов «Пан-Американ» повезло, что всего в одной миле от комплекса «Империал эйруэйз» находился такой прекрасный отель. Типичный английский сельский особняк, которым управляла приятнейшая, очаровывавшая всех супружеская пара, в солнечные дни подававшая чай на лужайке.

Он вошел внутрь. В холле Эдди столкнулся с помощником механика Десмондом Финном, к которому прилепилась кличка Микки. Десмонд напоминал Эдди персонажа комиксов «Супермен» Джимми Олсена: этот восторженный малый с широкой белозубой улыбкой прямо-таки боготворил Эдди, что приводило последнего в замешательство. Микки говорил по телефону и, увидев Эдди, сказал:

– Подождите минутку, вам просто повезло: как раз он идет. – Микки протянул Эдди телефонную трубку: – Это тебя! – и побежал по лестнице на второй этаж, из вежливости оставив Дикина в одиночестве.

– Алло? – Эдди взял трубку.

– Это Эдвард Дикин?

Эдди насторожился. Голос был незнакомый, никто к тому же не называл его Эдвардом.

– Да, я – Эдди Дикин. С кем я говорю?

– Подождите, я передам трубку вашей жене.

Сердце Эдди екнуло. Зачем Кэрол-Энн звонит ему из Штатов? Что-то случилось. Через мгновение он услышал голос жены:

– Это ты, Эдди?

– Привет, милая, в чем дело?

Она расплакалась.

В его мозгу пронесся целый набор ужасных объяснений: сгорел дом, кто-то умер, с ней случилось какая-то беда, а то вдруг и выкидыш…

– Кэрол-Энн, возьми себя в руки и успокойся, с тобой все в порядке?

– Я… жива… и здорова, – выдавила она сквозь всхлипы.

– В чем же дело? – Он уже испугался не на шутку. – Что произошло? Попробуй рассказать мне все по порядку, бэби.

– Эти люди… они вошли в дом.

Эдди похолодел от ужаса.

– Что за люди? Что они сделали?

– Они заставили меня сесть в машину.

– Господи Иисусе, кто они такие? – Острая боль пронзила Эдди грудь, ему стало трудно дышать. – Они тебя обидели?

– Со мной все в порядке… Но, Эдди, я так боюсь…

Он не знал, что и сказать. На кончике языка было столько вопросов. Какие-то люди вошли в дом и затолкали Кэрол-Энн в машину! Что же там происходит? В конце концов он выдавил:

– Зачем они посадили тебя в машину?

– Они мне не говорят.

– Но сказали они хоть что-нибудь?

– Эдди, ты должен сделать то, что они потребуют, это все, что я знаю.

Даже в гневе и страхе он вспомнил наставление отца: никогда не подписывай чек с непроставленной суммой. И все же не колеблясь сказал: