Евгений Руднев
СИБИРСКИЙ ГАМБИТ
Роман

ПРОЛОГ
ДОКУМЕНТЫ

«В геологическом отношении губерния очень мало исследована…»

Из раздела «Тобольская губерния». Энциклопедический словарь. Издательство «Брокгауз-Ефрон». Санкт-Петербург, 1901 год.

«Министр земледелия и государственных имуществ, по докладу Горного департамента, 24-го декабря минувшего года, позволил установить, на основании статьи 562 Устава Горного, издания 1893 года, подесятинную плату на 1903 год за разведки на нефть в пределах губерний: Тобольской, Томской и Енисейской в размере одного рубля…»

Из сообщения Горного департамента Министерства земледелия и государственных имуществ в Томское горное управление, 17 января 1903 года. Государственный архив Томской области, фонд 433, опись 2, дело 1462, лист 3.

«Тобольское управление государственными имуществами объявляет, что на основании статьи 566 и примечания к статье 599, т. VII Устава Горного издания!893 года, выдано товариществу «Пономаренко и К°» от 22 сентября 1911 года за № 11590 дозволительное свидетельство на право производства в течение двух лет, считая со дня выдачи свидетельства, разведок нефти в пределах заявленной упомянутым товариществом в прошении от 30-го июля 1911 года местности, в районе Тобольского уезда, Нарымской волости, Кондинской V разряда дачи, на Летнем бору, отстоящего от юрт Цингалинских приблизительно в 10 верстах. Для разведок предоставляется площадь пространством тридцать семь с половиной (37,5) десятин; причем на основании статьи 560 приведенного выше закона упомянутая местность признается занятою, и другие промышленники не имеют права производить поиски и ставить столбы на указанном пространстве».

Газета «Тобольские губернские ведомости», 4 октября 1911 года, № 40.

«…Нефти, к глубочайшему нашему сожалению, мы не нашли и понесли большие убытки, о чем и ставим Вашу милость в известность…»

Письмо делопроизводителя товарищества «Пономаренко и К°» директору Томского горного управления. «Горный журнал», 1913 год.

«…Если мы будем иметь более или менее правильное представление о тех процессах, в результате которых возникает нефть, будем знать, каким образом образуются ее залежи,… мы получим надежные указания, как надлежит наиболее целесообразно организовать ее разведки…»

Академик И. М. Губкин, 1930 год.

«Я полагаю, что у нас на… краю великой Западно-Сибирской депрессии, совпадающей с Западно-Сибирской равниной, могут быть встречены структуры, благоприятные для скопления нефти…»

Академик И. М. Губкин, 1932 год.

«В архивах геологоразведочных организаций Союзнефти и Союзгеоразведки есть много указаний на нефть Сибири преимущественно для полосы, тяготеющей к Транссибирской магистрали. Однако большинство сведений о нефти на интересующей нас территории ложны, ошибочны: «нефтеискатели» смешивали с нефтью железистые пленки на поверхности застойных вод или густой настой бурого цвета гуминовых веществ в многочисленных калтусах (болотах) края; в целом ряде случаев в признаках «нефти» повинны или змеи, или бакланы и даже лиственничная смола из срубов термальных сероводородных источников.

Особняком стоят указания местного населения на нефть… в пределах Западно-Сибирской низменности… В ряде проверенных случаев эти признаки, обычно в виде указания на воду с запахом керосина, не подтверждались при ближайшем исследовании района…

Третичные породы, и особенно верхнеюрские и меловые, представлены… в районе среднего течения Оби… типичными эпиконтинентальными песками, глинами, нахождение первичной нефти в которых, по аналогии с соответствующими породами Русской платформы исключаются… Если исходить из внешних признаков нефтеносности и общих геологических условий…, то в качестве первоочередных районов для поисков нефти следует выдвинуть: Минусинскую котловину, Кузнецкую котловину с ее окраинами (южные районы Западной Сибири – Е. Р.). Таким образом, несмотря на огромную площадь, территория Сибири обладает совершенно ничтожными по количеству и… чрезвычайно слабыми по интенсивности нефтепроявлениями…»

Академик Н. С. Шатский. Журнал «Нефтяное хозяйство», № 9, 1932 год.

«… на сессии Академии наук СССР… я высказал твердое мнение о нефтеносности обширных пространств Сибири…»

Интервью академика И. М. Губкина корреспонденту газеты «Советский Север», 26 ноября 1934 года. Газета «Советский Север», 28 ноября 1934 года, № 229.

«Уфа, 26 января. Трест «Востокнефть» комплектует и готовит к отправке большую геологоразведочную экспедицию в Сургутский и Верхне-Тавдинский районы Омской области. Цель экспедиции – выявить характер выходов нефти, обнаруженных вдоль рек Большой Юган и Белой. Из Уфы отправляется восемь руководящих и технических работников во главе с начальником экспедиции геологом Васильевым. На работы экспедиции «Востокнефтью» отпущено 150 тыс. рублей, уже заказывается оборудование и снаряжение…»

Газета «Омская правда», 27 января 1935 года, № 22 (32).

«… до 1943 года геологопоисковые работы на восточном склоне Урала, в районе Кузбасса и на севере Западно-Сибирской низменности в меньших объемах еще продолжались. В 1943 году эти работы свертываются, Западно-Сибирский трест и геофизическая экспедиция ликвидируются…»

Сборник «Нефть и газ Тюмени в документах». Свердловск, 1971 год.

«Заслушав доклад Западно-Сибирского филиала АН СССР о перспективах нефтеносности Западной Сибири, Комиссия по нефти и газу при Президиуме АН СССР считает необходимым:

1. Восстановить ранее существовавшие геологоразведочную и геофизическую организация для выполнения поисковых и разведочных работ на нефть в Западной Сибири и в первую очередь для бурения в Кузбассе, Минусе и Западно-Сибирской низменности…»

Из решения Комиссии по нефти и газу при президиуме Академии наук СССР, 4 июля 1945 года. Центральный государственный архив народного хозяйства СССР, фонд 8627; опись 9, дело 353, листы 203–206.

«В плане разведочных работ на нефть в Западной Сибири как по геологическим условиям, так и по политико-экономическим предпосылкам на первом месте должен стоять пояс вдоль Сибирской магистрали железной дороги… А в составе этой полосы, по наиболее благоприятным геологическим условиям выгодного сочетания нефтепроизводящих формаций палеозоя и мезокайнозоя, а также по наибольшей остроте проблемы жидкого топлива, особое внеочередное положение должен занять юго-восток Западной Сибири… Обширные территории Крайнего Севера (севернее 62°) как и Крайнего Юга, в последовательном развитии нефтеразведочных и геофизических работ должны быть поставлены на второе и третье места…»

Постановление совещания в Новосибирском обкоме ВКП(б) от 8 декабря 1949 года. Научный архив Сибирского отделения АН СССР, фонд 33, опись 1, дело 155, листы 1–2.

1

Лузин сидел на пропахшем нефтью колене трубопровода и рассеянно поглядывал на корсака – серовато-желтого, с облезлым хвостом и впалым животом каракумского лиса. Голод победил страх, и корсак с надеждой и отчаянием смотрел на человека маленькими, слезящимися глазками. Зверек подошел совсем близко, до него было шагов десять.

«Плохо тебе, видать, в эту весну, людей даже не боишься», – вяло подумал Лузин и, вытащив из кармана парусиновой спецовки сухарь, бросил пришельцу. Корсак трусливо шарахнулся в сторону и клацнул челюстями, но потом, опасливо кося на человека воспаленным белком, осторожно стал подбираться к сухарю. Жалобно-тонко засвистел воронеными дырочками плоского носа.

– Дают – бери, бьют – давай сдачи. Чего уставил буркалы?

Корсак сжал желтыми клыками сухарь и затрусил к песчаным барханам – там у него била дыра.

Лузин долго глядел зверьку вслед… Плохой сегодня денек. Душно, гудит в ушах. Не забыть бы отправить керн в Ашхабад. И с Абдурахманом надо позаниматься – как бы опять не завалил этот беззаботный джигит экзамен по тектонике. Внакладе от этого будет только Лузин. Коллекторов трест не дает. Остается только одно: готовить на месте… Но почему так долго нет ответа из Москвы? В чем дело?

Лузин вздохнул, окинул грустным взглядом барханы. Он стоял на высоком песчаном заструге, щуря от солнца серые, в синеватых обводах, глаза. Желтая земля пустыни ощетинилась хохолками ярко-зеленой муравы и пышными шарами верблюжьей колючки. Внизу, там, где раскинул свои скрюченные, почти стелющиеся по песку ветви саксаул, оловянно полыхали лужицы воды в такыре. А еще дальше, – примерно в полутора километрах, – дрожали и двоились в белесом мареве железные скелеты буровых нефтепромысла.

Ну и температурка! Градусов тридцать пять, наверно. И это – в апреле. Что же дальше будет? Такое чувство, словно не воздух втягиваешь, а пьешь кипяток.

Лузин расстегнул ворот сорочки, губы сморщились чуть заметной усмешкой. Как все быстротечно, неустойчиво! Недели через две зеленого цвета тут не будет и в помине. Серовато-желтые бодылья верблюжьей колючки, немощные палки полынка, темные рогатины ферулы – вот и весь пейзаж. Да и вода в такыре исчезнет до следующей весны, такыр потрескается на многочисленные плитки с задранными оранжевыми краями. С юга шаркнет раскаленным зноем, закрутит песчаные смерчи злой ветер афганец. Все станет угрюмым, опустошенным… Сюда бы парочку сибирских кедров. Прохладу Меюмской тайги… И все-таки: почему же молчит Москва? Ведь он, Лузин, так подробно обо всем написал…

– Гле-еб-ага?! Глеб Иваны-ыч?!

Лузин дернул шею. Перепрыгивая через лужи такыра, к нему несся Абдурахман Сулейманов.

«Что там еще стряслось?»– недовольно подумал Лузин.

– Садам алейким, Глеб-ага! Гости… гости приехали, а вас нету… Плохо… – произнес, запыхавшись, Абдурахман и остановился у трубопровода. – Синельников набросился на меня: где начальник партии? Почему нет? Злой, как гепард.

– Они должны быть на буровых в одиннадцать тридцать. А сейчас, – Лузин спокойно вскинул левую руку и глянул на часы, – а сейчас только начало одиннадцатого. Синельников ведь любит во всем точность… Что же это он, а? Нехорошо.

– Пойдемте, Глеб-ага! Неудобно все-таки.

Лузин посидел еще минуту-другую, затем покачал головой и поднялся, покряхтывая.

– Ладно, потопали.

Они зашагали к буровым.

Глеб думал о начальнике экспедиции Синельникове. Неделю назад тот вызвал Лузина к себе и сказал, чтобы начальник партии готовился к встрече важных гостей из Москвы. К нам едет ревизор. Во! Заместитель министра Епихин во время вояжа по нефтеразведочным партиям Средней Азии заглянет, по всей вероятности, и в ним в Нюлькан. Третьего дня Синельников звякнул Лузину по спецтелефону и назвал точный день и час, когда Епихин прибудет на участок. Надо почистить буровые, заменить разбитые стекла на тепляках, перепачканные нефтью и озокеритом флажки. Надо, наконец, повесить на видных местах транспаранты. Одним словом, все должно быть надраено до блеска. Нужно основательно подготовиться к встрече высокого гостя, не ударить лицом в грязь… Программа была сформулирована предельно ясно: показать заместителю министра буровые, поведать кратенько о результатах поисков нефти. Уложиться в полчаса.

– И, пожалуйста, без фокусов, Глеб Иваныч, – строго предупредил Синельников. – Прежде, чем что-то критиковать или просить у Епихина, – подумай. С мелочами приставать нечего. Епихин – человек занятый, государственный, дел у него и так невпроворот.

Лузин понял: начальник экспедиции намекаете на его, Глеба, жалобу в трест «Ашхабаднефть» по поводу нехватки керновых ящиков.

Все это было на той неделе, а вот сейчас «его величество Епихин» уже на буровых. Может, стоит потолковать с ним о главном? О том, что он, Лузин, писал в ЦК? Нет, пожалуй, не надо. Из министерства три года назад ему ответили довольно-таки резко. Боксерским апперкотом. Больше того, они даже дали понять, что он сует нос не в свое дело. Он, дескать, рядовой геолог и работает очень далеко от Западно-Сибирской низменности. Он, наконец, отстал от жизни и незнаком с новейшими геологическими исследованиями по нефтеносности этого региона.

Абдурахман что-то сказал. До Лузина не сразу дошло, чего от него хотят.

– Сестра замуж выходит. Отпустите на три дня в аул, Глеб-ага?

– Замуж, говоришь, выходит? Это… кто же? Гульчехра или Гульниса? – Гульниса… Десять баранов зарезали. Плов будет. Бухарский киш-миш будет, нахар[1]. Все-все будет… – Абдурахман снял тюбетейку и утер черным носовым платком лицо. – Мой отец приходил вчера в контору, хотел пригласить вас на свадьбу. А вы уехали в Сарсыбай. Плохо. Обязательно приходите ж нам на свадьбу. Ягши[2]?

– Приду. И три дня дам, что за разговор. – Лузин в раздумье помял темными, от въевшейся в кожу нефти, пальцами ремешок старенькой планшетки на боку. – Когда у тебя сессия в институте?

– Через три недели.

– Сразу же после свадьбы начнем готовиться по тектонике.

– Спасибо, Глеб-ага!

На буровой – вавилонское столпотворение. Взглянуть на высокого гостя из Москвы (в этих местах люди подобного ранга появлялись не так уж и часто) пришли свободные от вахты буровики, эксплуатационники, геофизики. Даже из дальнего аула Мургос приехали верхом на осликах два яшули[3]: Юсуп Махмудов и Махмуд Юсупов, жилистые и корявые как саксаул, в новеньких стеганых халатах и шелковых чадрах. Всех интересовал вопрос: будут ли строить в пустыне город нефтяников? Если да, то где возьмут воду? Для большого города воды нужно больше, чем для всех верблюдов Туркмении. Слухи ходили противоречивые. Сам аллах и пророк его не разберут что к чему…

Лузин и Абдурахман насилу протиснулись к зеленому, свежевыкрашенному тепляку буровой.

Епихина Лузин никогда прежде не видел, но, тем не менее, сразу же определил, кто из стоявших у черного дизеля людей – заместитель министра. Конечно же вон тот важный и тучный дядя в светлом костюме и галстуке, на голове – соломенная шляпа. Он стоял чуть впереди остальных; Синельников, главный геолог экспедиции Рустамов и старший геофизик Шелкопляс пожирали его глазами.

Пояснения давал завбур участка Ниязов.

«Слава богу, избавил меня от роли гида», – успокоил себя Лузин. Он не любил пышных церемоний, всю эту показуху с кумачовыми транспарантами, новенькими стеклами в окошках и тщательно вымытыми полами в буровой. Оттого и чувствовал досаду. – … Забой сейчас на глубине одна тысяча триста сорок два метра. Бурим трехшарошечными долотами и ликаромными коронками. Породы крепкие: известняки шестой категории. За прошлый месяц навинтили пятьсот семьдесят восемь метров. Взяли соцобязательство пройти в следующем месяце на десять метров больше…

Лузин напоролся на дремуче-недовольный взгляд Синельникова. Начальник экспедиции осудительно покачал годовой. Когда Ниязов кончил, Синельников подошел к Епихину и что-то сказал на ухо. Заместитель министра медленно повернулся к Глебу.

– Товарищ Лузин? Глеб Иванович?!

– Он самый. – Нам нужно поговорить… – Епихин поискал глазами кого-то в толпе.

– Елена Аркадьевна? – К нему подкатилась светловолосая кубышка с кожаной папкой.

«Секретарша, наверно», – шевельнулось в голове Лузина.

– Я Вас слушаю, Всеволод Викторович.

– Когда у нас «окно»?

– С 15.30 до 16.15.

– Вот и оставьте это время на беседу с товарищем Лузиным. В конторе экспедиции.

– Понятно. – Секретарша стрельнула на Глеба голубенькими глазками-шариками и сделала пометку в блокноте. – Пожалуйста, не опаздывайте. Ровно в 15.30.

Лузин молча кивнул. От удивления у него на лбу взбугрилась бронзовая кожа. Он смотрел на Епихина, силясь отгадать, о чем именно будет разговор, но тот отвернулся и пошел дальне, к зумпфу – большой квадратной яме, где хранили глинистый раствор.

Лузин вытащил замусоленную пачку «Беломора», сунул в рот папиросину. Тихонечко ругнувшись, спрятал обратно в пачку. Запрещено. Для чего, собственно, понадобился он Епихину? Не будет же, черт возьми, заместитель министра заниматься выбиванием керновых ящиков. Тут, пожалуй, дело посерьезнее. Задача…

От группы, которая сопровождала Епихина, отделился человек в черных очках.

– Здравствуй, Глеб!

Что-то знакомое было в этом крупном, с черной ниткой изящных усиков лице, в этом глуховатом голосе…

– Дусов? Генка?! Ты?!!

– Я… – Человек снял очки и сверкнул золотыми зубами.

Они крепко тиснули друг другу потные кисти рук. Лузин со смешанным чувством радости и грусти глядел на Дусова. Изменился Генка. Растолстел, как мулла, да и глаза стали другими – потемнели, что ли. Сколько же они не виделись? С 1943 года. Осенью будет ровно десять лет… Да, десять лет. Как давно это было, как давно! Меюмская площадь…

– В гости, значит, к нам?

– Ага… Езжу, вот, с Всеволодом Викторовичем по Средней Азии, перенимаю все передовое. У вас тут скоро красавец город будет. Проблема пресной «аш-два-о» решена.

– О-о! Это любопытно… Здорово просто! Вода тут важнее, чем нефть. «Где вода, там и жизнь», – говорят аксакалы.

– Ну-ну, не надо перегибать палку. Не было бы здесь «черного золота», – не было бы и города, воды. Главное – это большая нефть… – Дусов доверительно ваял Лузина под локоть; они спустились по дощатому накату буровой, вышли на волю.

– Где ты теперь работаешь, Гена?

– В Таежнограде. Главный инженер геологического управления. Четыре года назад защитил кандидатскую.

– Ух ты-ы… Поздравляю!.. А я, вот, – только начальник партии.

– Ты, Глеб, сам виноват во всем.

– Может быть, может быть… – Лузин отвел взгляд в сторону, померк.

Дусов снова улыбнулся:

– А ты, Глеб, все такой же обидчивый. Ладно, не буду. – Он хлопнул Лузина по плечу. – Извини, побегу. Мы еще встретимся сегодня. – Дусов заторопился к автобусу, куда уже направлялись Епихин и его свита.

Лузин присел на бочонок с буровой дробью, глядел Дусову вслед. Автобус с гостями толчком взял с места и, взбаламутив желтую пыль, понесся по заляпанному бурыми пятнами грейдеру. Вскоре он свернул направо и скрылся за серебристыми кубиками нефтяных амбаров.

Накатило вдруг что-то на Лузина. Вспомнил Меюмскую тайгу. Черные болота, долговязые сосны, патлатые кедры… И то, как искали они там нефть с Дусовым, как месили сапожищами грязь в маршрутах, оскальзывались на мокрых валунах, таскали на загорбках бутылки с пробами воды, мерзли в обледенелых палатках. Было трудно, пакостно. Совсем невмочь. Впрочем, кому было легко в те страшные годы войны? Стране нужна была нефть, и ее искали. Искали везде, в том числе и в Западной Сибири… Меюмская площадь… Он верил тогда в то, чего, по официальной версии, не существовало. Верил в белый свет темной полярной ночи…Почти десять лет минуло с тех пор. Многое источилось, ушло навсегда. Уехала Нина, нет больше Танюшки. Есть лишь небольшой холмик скованной вечным льдом сибирской земли – на кладбище в Таежнограде.

Лузин опустил голову, закрыл глаза. Сдавила сердце неизбывная тоска, горечь по навсегда потерянному…

Ровно в половине четвертого он был в конторе.

– Проходите, пожалуйста, Всеволод Викторович ждет вас, – сказала, играя выщипанной бровью, кубышка-секретарша и приоткрыла обитую дерматином дверь.

Лузин переступня порог и увидел Епихина. Тот сидел на месте Синельникова за покрытым стеклом столом – прямо под портретом Сталина, перевязанным черной траурной лентой в уголку. Чуть поодаль – у окна – расположились в креслах Дусов и лысый, как школьный глобус, худосочный мужчина в темносинем, с наружными карманами костюме полувоенного покроя. Лузину не нравился этот кабинет. Здесь всегда было душно и тесно, точно в склепе.

– Познакомьтесь… – Епихин кивнул в сторону лысого: – Начальник производственно-технического отдела министерства Гавриил Захарыч Минаев… Ну, а с Геннадием Михалычем Дусовым вы знакомы, не так ли?… Присаживайтесь, пожалуйста.

Лузин опустился на стул. Его глаза были прикованы к исписанным мелким почерком листкам бумаги, которые лежали перед Епихиным на столе. Он сразу узнал их. Это были его, Глеба, листки в клеточку, вырванные из ученической тетради. Те самые, что послал он полгода назад в Москву, в ЦК. «Соображения по поводу дальнейших поисков нефти в Западной Сибири». Ровно десять листков. Он сразу узнал их. Загнутые уголки, бисерный почерк… Но почему же так? Он ведь не хотел, чтобы это попало в министерство?!

Лузин заерзал на стуле, напружинился весь. Сердце билось отрывисто и часто.

– Я вас, Глеб Иванович, вызвал вот по какому вопросу… – Епихин полистал лежащие перед ним листки. – В феврале месяце нам передали из ЦК ваше письмо, чтобы мы разобрались и ответили… Речь идет о нефти… Вы, Глеб Иванович, выделяете в Западной Сибири так называемую Меюмскую нефтеносную провинцию – огромное пространство! громадный регион! – и пишете, что в пределах этой провинции есть, очевидно, десятка три-четыре перспективных на промышленную нефть площадей и среди них, в первую очередь, Меюмская площадь. Вы подробно изложили историю поисков нефти в этом регионе, привели даже высказывания покойного академика Губкина о том, что большая нефть там обязательно должна быть… Верно?

– Верно.

– Ну, а почему же вы в этом письме ничего не сказали о мнения других крупных специалистов?

– Кого именно вы имеете в виду?

Епихин скользнул по Лузину размытым взглядом.

– Академик Шатков и профессор Назаров считают, что на Меюме нет благоприятных для накопления нефти структур. В Южном бассейне больную нефть можно найти гораздо быстрее. Да и денежные затраты будут намного меньше.

– Я с этим не согласен, – тихо, но твердо сказал Лузин.

Епихин аккуратно-сосредоточенно разгладил пухлой, как булочка, ладонью листок. Дусов чуть заметно улыбнулся, а Минаев подошел к столу, взял в руки пластмассовый стаканчик с остро заточенными карандашами. Снова поставил его.

– Вы… Вы, товарищ Лузин, слишком много берете на себя. Так поступают только мальчишки!

– Я отвечаю за свои слова.

Минаев повел острым подбородком:

– Спеси у вас – хоть отбавляй. Можно подумать, что вы, по меньшей мере, – член-корр или академик.

Лузин демонстративно отвернулся и стал смотреть в окно. Дусов достал пачку «Северной Пальмиры» и спички, взглянул вначале на Епихина, потом – на Минаева:

– Вы не возражаете?

– Пожалуйста, пожалуйста… Курите.

Дусов задымил папиросой, вприщур поглядывая на Лузина. Ему было непонятно, почему упорствует Глеб. Неужели человеку нравится всю жизнь наживать себе врагов?

– Значит, вы, Глеб Иванович, полагаете, – снова подал голос Епихин, – что в Западной Сибири нужно резко увеличить объемы геолого-поисковых работ на нефть? Правильно я вас понял?

– Именно так.

– Ясно. Ну-с, по этому поводу могу сообщить вам следующее… Сейчас в Западной Сибири геолого-поисковые работы на нефть сокращаются. Бурятся только опорные скважины. Это связано прежде всего с тем, что в разведку на этой территории были вложены огромные суммы, – а воз, как говорится, и ныне там. Пройдено много скважин. Но нефти так и не подсекли. Предположение академика Губкина не сбылось.

– Надо бурить еще. Идти на север – к Ледовитому океану. Надо шире использовать геофизику.

Епихин, словно не слыша реплики Лузина, спокойно раскрыл папку и достал какие-то бумаги.

– Хочу вас, Глеб Иванович, ознакомить с двумя документами… Не так давно в Таежноградском геологическом управлении состоялось совещание с участием виднейших специалистов-нефтяников. Было принято постановление: главное внимание при разведке на нефть сосредоточить на Южном бассейне. Это – наиболее обжитой район. Там проходят железнодорожные магистрали, нет озер и болот… – Епихин примолк, уставившись в Лузина своими острыми черными глазами. – И второй документ… Министром уже подписан приказ о том, чтобы обеспечить геологические партии Южного бассейна всем необходимым за счет Северной экспедиции. Имеется в виду оборудование, кадры…

– А как же… поиски нефти в северных широтах? В центральной части Западно-Сибирской низменности? На среднем течении Оби?!

– Эти поиски кое-где уже полностью прекращены – например, на севере Западной Сибири. В центральной части низменности – не оконтурено ни одной нефтеносной структуры. Со временем поиски нефти и здесь целесообразно прекратить…

– К-как эт-то… прекратить? – выдавил сломавшимся голосом Лузин. Серые глаза его остановились.

Дусов быстро подошел к нему, опустил на плечо руку.

– Очень просто, Глеб. Прекратить – и точка. Игра не стоит свеч. К тому же, ты сейчас – совсем в другом главке, можешь не переживать.

Лузин резким вывертом подбородка запрокинул голову, словно воротник сорочки давил ему шею. Чего-чего, а подобного поворота дел он не ожидал. Да, он и впрямь работает сейчас далеко от Западно-Сибирской низменности. Он не был там почти десять лет. Но он всегда был мыслями в Меюмской тайге. Потому что он начинал геологом именно там. И там, на Меюме, он оставил слишком много, чтобы быть безразличным к происходящему в тех местах. Чересчур много оставил…

– К-как же т-так, Всеволод Викторович?! – Лузин порывисто встал. – Почему прекратить? Ведь у нас там есть несколько выходов нефти! На озере Ахар – маслянистая пленка! А на речке Большой Ичим – бурые пятна! Колхозник Куприянов писал, и я сам видел. Пленка ирризирует. Играет всей гаммой цветов! Это же… нефть!! Нефть, понимаете?!

– Ну и что? – скосил плечи Минаев. – Есть там и вправду выходы нефти. Но все это – непромышленная нефть. Ее там – с гулькин нос. Вдобавок ко всему, ни одна из скважин на этой площади нефть не вскрыла. Отсюда и вывод: месторождения там нет… А вот в Южном бассейне – сразу две скважины дали нефть!

– Какой дебит?

– Пока небольшой. Но именно там – и нигде больше! – должна быть большая нефть. Именно там!

Лузин молчал. Словно подломилось у него что-то внутри. Он уже не пытался возражать. Он понимал, что его позиция сейчас уже ничего не изменит. Решение принято. И принято оно – в Москве. Дело облажено по всем статьям.

– И еще, Глеб Иванович… – снова заговорил Епихин. – Вам известно, наверно, что в связи со строительством гидроэлектростанции на Оби, меюмские земли хотят затопить…

– Слыхал. Это неправильно, в корне неправильно, Всеволод Викторович!

Епихин промолчал, а Дусов заметил:

– Не нам, Глеб, решать такие дела. Это уже – большая политика.

– Не согласен, – покачал головой Лузин. – Прежде, чем затапливать эти площади, должны посоветоваться в первую очередь именно с нами – геологами!

Дусов пожал плечами:

– Я не совсем понимаю… ты что же: против электрификации Сибири?

– Не надо утрировать, – поморщился Лузин. – Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

– Во всем, Глеб Иваныч, а тем более в геологической разведке, надо быть последовательным, – произнес Минаев. – Если нефть органического происхождения, как считает Губкин, то она должна быть приурочена, как правило, к осадкам древних мелких морей, лагун и лиманов. Что же касается Меюмского региона, то там много миллионов лет назад существовал древний материк Кедровия. Доказательств предостаточно. Материк, а не море, слышите? А раз это так, значит, о большой нефти на Меюме не может быть и речи. Уяснили?

Лузин сгорбился и почувствовал, что ему хочется лишь одного: поскорее убраться из этого душного противного склепа. На душе было пустынно. Сонное безразличие овладело Лузиным.

– Мне можно… уйти?

– Нет… – Епихин встал из-за стола, неторопливо прошелся по бронзово-серебристым солнечным крапинам, усыпавшим пол от окна до двери. – У меня, Глеб Иванович, есть к вам предложение…

– Какое? – уныло спросил Лузин и не узнал своего мертвого голоса.

– В Сибири сейчас очень туго с кадрами. Не хватает геологов. А ведь вы закончили до войны нефтяной институт с отличием. Я все помню… Как смотрите на то, чтобы снова вернуться в Сибирский главк, а?

Лузин машинально присел на стул. В горле запекло, и он с трудом сглотнул набежавшую в рот слюну.

А Епихин продолжал:

– Вы еще молоды, Глеб Иванович, но у вас уже большой опыт по части геологических съемок. Вы проработали в Северной экспедиции шесть лет, да плюс десять лет в Средней Азии. Это что-то да значит… Одним словом, вы сейчас больше нужны там, в Сибири, чем тут, в Туркмении…

Второй раз за время разговора с заместителем министра Лузин растерялся. То, что предлагал Епихин, было настолько неожиданным и заманчивым, что Глеб даже дыхание задержал. Неужели осуществится то, о чем он мечтал все эти последние годы? То, о чем он думал бессонными ночами в раскаленных, словно паровозная топка, Каракумах под шелест фаланг и скорпионов? Но как же тогда приказ министра? Они ведь хотят приостановить разведку на нефть в Западной Сибири. Вконец все запуталось. Головоломка какая-то. А может, это сон? Ущипнуть себя, что ли… Нет, это не сон. Все происходит наяву.

– А чем… чем же я буду заниматься там?

– Мы хотим предложить Вам работу в Таежноградском геологическом управлении. Начальником экспедиции. Разведка на нефть в Южном бассейне.

«Начал за здравие, а кончил за упокой. Шутник, товарищ Епихин…»

– Спасибо, но такой работой я заниматься не буду, – просипел Лузин.

Минаев раздраженно потер ладонью полированную лысину.

– Что значит «не буду», молодой человек? Здесь не базар, а производство! Извольте вначале подумать, а потом уже отвечать. Директива ЦК партии есть – и ее надо выполнять! Ясно?

– Повторяю: такой работой я заниматься не буду. Промышленной нефти в Южном бассейне нет. Она есть только на Меюме.

– Вздор!

– Это не вздор, а научно-обоснованный вывод. Дайте мне геофизиков, буровиков – и я докажу вам справедливость этого вывода! – Лузин вскочил, начал размахивать руками. Потом вытащил записную книжку; стал приводить цифры, тектонические структуры, геологические горизонты. Сыпал терминами направо и налево…

Дусов неодобрительно наблюдал за Лузиным. К чему эти уколы, кавалерийские наскоки? Пристало ли поучать таких людей, как Епихин и Минаев?

– А ведь мы, товарищ Лузин, можем заставить вас перейти на работу в Сибирский главк. Напишем приказ! Да-да, в административном порядке, молодой человек! – Минаев насмешливо-хмурым взглядом уперся в Глеба. – Неужто вы все забыли, а? Вспомните 1942-й год. Вы тогда самовольно начали бурить скважины на Меюмской площади. Вас судил военный трибунал, ибо действия ваши расценили как саботаж, контреволюцию. Пятьдесят восьмая статья… да еще в военное время…

Минаев умолк, продолжая недобро смотреть на Глеба.

– Вас, Лузин, приговорили к высшей мере! Если бы не Всеволод Викторович… Да что там говорить! Только благодаря ему… именно ему… «вышку» вам заменили десятью годами. И отсидели вы в лагере под Магаданом вообще только год – опять добрая душа Епихин вас выручил. Отстоял-таки полностью… вытащил из зоны… отправил на нефтепромыслы Туркмении. А вы теперь – вон как запели! Неблагодарный вы человек, Лузин! И жизнь ничему вас не научила…

«Неужели Епихин помог? Вот же чудеса… Никогда бы не подумал. Впрочем, расстреливать меня им было просто не выгодно. Шла война, а специалистов-нефтяников катастрофически не хватало. Нефть же была нужна как воздух…»

Правое ухо Минаева, из которого торчала кисточка черных волос, сделалось фиолетово-багровым.

– Завтра же заготовлю на вас приказ о переводе в Южную экспедицию. Кончен бал!

«Замашки у тебя, дядя, как у курбаши[4]…» – На обветренных скулах Лузина обтянулась кожа.

– Не подучится.

– Вы что же: против партии… против ЦК идете? – Минаев сузил голубые, как стальная стружка, глаза. – Почему, позвольте вас спросить, не получится?

– А потону, что сейчас не 1942-й год. Тогда время было военное, и спрос был другой… Приказ можете заготавливать, но Лузин – работать в Южной экспедиции не будет. – Глеб прищурился и, взблескивая изрезанными красной паутиной белками, вплотную подошел к Минаеву.

– И, пожалуйста, не пугайте. Слишком много меня пугали. Особенно в первые пять лет, – когда трубил тут верховым рабочим на буровой. Иммунитет выработался: не реагирую! Привык, знаете.

– Вы что же… хотите пойти по стопам Кошельца?

– А разве это плохо? Андрей Силыч Кошелец первым из советских геологов нашел нефть в Сибири.

– Случайное нефтепроявление. Непромышленное. Ничтожное!

– Это не важно.

– Очень даже важно! И уж если быть точным до конца, то сию нефть нашел не Кошелец, а подсекли его строптивые буровики. И почти все они вскоре были расстреляны.

– И вы считаете… это нормой? Когда люди находят нефть для страны, а их расстреливают?!

Минаев бесстрастно пожал плечами:

– Эти люди любой ценой хотели выбить деньги под дальнейшую разведку – за счет учителей, сталеваров, колхозников. Состряпали письмо в Москву, поставили свои подписи. А главное – без ведома вышестоящих инстанций отправили в столицу пробы с полученной нефтью. Состав же ее подозрительно оказался точь-в-точь как в Бакинской, даже лучше.

– Чудесно!

– Им никто не поверил. Бдительность в 1937-м у нас была на высоте! Да и дебит скважины буровики Кошельца завысили в несколько раз. Махновщина какая-то. Фальсификация! Вредительство! Поделом!!

– Как вам не стыдно? Вы же геолог!

Минаев спокойно продолжал:

– Кошельца спасло лишь то, что он во время данных событий лежал в больнице…

– Я преклоняюсь перед этим человеком и его людьми. Это настоящие герои!

– Игра с огнем к добру не приводит. Учтите!

– Ничего. Переживу. – Лузин резко крутанулся на стоптанных каблуках кирзачей и, не попрощавшись, толкнул кулаком дверь.

Через минуту Дусов увидел его в окно: он накатисто шагал к виднеющимся вдали решетчатым переплетам буровых.

– Демагог! Молокосос! – хлопнул ладонью по столу Минаев. – Зря Вы, Всеволод Викторович, церемонитесь с ним. Я это дело так не оставлю… С ним надо разговаривать другим языком!

Епихин молча листал письмо Лузина в ЦК…

Глеб жил в крохотной комнатушке общежития нефтяников.

В десятом часу, когда над пустыней опустилась лиловая, в желтом крапе, паранджа южной ночи, к нему заявился со свертком под мышкой Дусов.

Лузин лежал, не зажигая света, одетый на кровати, смотрел в потолок. – Не знаю, старик, когда теперь свидимся. Давай хлобыснем на прощанье по маленькой. Надеюсь, закусить у тебя что-нибудь найдется? – Дусов развернул сверток и поставил на стол бутылку коньяка «Ала-Тоо».

Лузин нехотя поднялся, включил свет.

Оба ощущали натянутость. Глеб еще во время разговора с Епихиным понял, кого именно поддерживает Дусов, а потому и не старался скрывать свою отчужденность к гостю. Что до Дусова, то он, напустив на себя беспечный вид, пытался хоть как-то скрасить неприятную атмосферу.

– Знаешь, Глеб, а я ведь – впервые в Средней Азии. Тут, промежду прочим, есть на что посмотреть. Особенно в Ашхабаде. Прямо на центральной улице – трамваи, «Победы» – и старик верхом на верблюде. Экзотика!

Лузин молча поставил на стол две пиалы и миску с сушеным урюком, достал из тумбочки твердые, как песчаник, лепешки.

Дусов обвел оценивающим взглядом комнату. Кровать, две табуретки, столик. На стене – карта Туркмении и большой портрет Губкина. Жидковато…

– Красиво тут у вас по весне, в особенности вечером. Нежарко, маки цветут прямо у буровых… – Дусов шагнул к окну. В лицо дохнуло прохладой и густым запахом нефти. – Пустыня… «Колыбель человечества», так называл ее Энгельс. Именно здесь люди впервые начали заниматься земледелием на орошенных участках, разводить овец. Древнейшая культура. Минареты, старые письмена. Алишер Навои, Авиценна… – Покосился на Лузина: – Почему не разливаешь коньяк?

Глеб булькнул из бутылки в пиалы.

– Ну, будем, – чокнулся с ним Дусов.

Выпили, закусили урюком. Лузин смотрел в угол и молчал. Ему не хотелось говорить. И то, что Дусов защитил диссертацию и шагнул вверх по служебной лестнице, не вызывало у него зависти. У каждого своя дорога. Жизнь есть жизнь.

Поглаживая кончик длинного носа, Дусов поглядывал вполглаза на Лузина. «Странно все-таки, получается, – думал, хмелея Дусов. – Почему я пришел к нему? Ведь он, по существу, – никто. Более того, он в опале. А я чувствую себя так, словно в чем-то завинил перед ним. Он диктует, а я слушаю. Смешно… Правда, когда надо было, – я сумел проявить твердость. Особенно в 1942 году… Нет, он все-таки неудачник. Рыцарь печального образа. Жаль немного его… Пожалуй, мы с ним никогда больше не увидимся… Впрочем, кто знает…»

– Ты, Глеб, не сердись на Минаева. Он очень раздражительным стал, заводится с пол-оборота. У него недавно разбились на вертолете два сына геофизика. Федор и Евгений. Вели аэрогамма-съемку в Якутии… Гавриил Захарыч целый месяц лежал в больнице. Сильное нервное потрясение… – Дусов повертел в руках пустую пиалу. Он ждал, что наконец-то заговорит Лузин. Но тот молчал.

– Зря ты, Глеб, отказался от предложения Епихина… Начальник экспедиции – это не начальник партии. Да и я бы помог… Упрямый ты…

– Тебе, значит, все равно, чем заниматься? – вспылил Лузин. – Лишь бы вверх, на Олимп, да?!

– Зачем же так узко мыслить, дружище? Мужик без честолюбия – ничто. Мы – не дети. Человек должен заниматься тем, что приносит обществу пользу. Нефть Южного бассейна – это реально. За это тебе люди только «спасибо» скажут.

– Ой, не надо. Оставь.

– Как знаешь, как знаешь… – Дусов обиженно сломал усики. В нем начинало набухать раздражение. Вдобавок еще и коньяк отдавал пробкой, а урюк был с песком. Настроение портилось с каждой минутой. «Чем идти сюда, лучше бы выспался в гостинице, завтра ни свет ни заря – в Баку», – подумал с досадой Дусов. Но уйти просто так было неудобно и, чтобы хоть как-то поддержать разговор, он спросил:

– Как там Нина? Где она?

Лузин долго катал по столу абрикосовую косточку от урюка, потом глухо обронил:

– Она уехала летом сорок третьего… Сразу же после того, как ты перевелся в Башкирию. С тех пор я о ней ничего не знаю…

– Так вы… официально развелись?

– Да. Она настояла на этом. Кому нужен зэк?!

– Вот как… – На гладко выбритом румяном лице Дусова проклюнулось сочувствие. Он грустно повел головой. Нескладно все у Лузина. Запутанно и нескладно!

Дусов хотел было снова плеснуть в пиалы коньяку, но Лузин угрюмо бросил:

– Не надо.

За какой-то миг их взгляды встретились, и Дусов ощутил, что его сочувствие не по душе Лузину.

– И все-таки, зря ты отказался от предложения Епихина. Такого шанса может больше и не быть. Минаев не любит, когда идут против его воли? У него большие связи в верхах. Тут уже тебе, Глеб, и Епихин вряд ли поможет…

У Лузина мелко задергалось веко, уши налились вишневым соком. Дусов вдруг почувствовал, что еще минута – и сидящий перед ним человек может, чего доброго, ударить его. Такое ведь было уже. Не с ним, правда, во было. Пора уходить. Каши с таким не сваришь. А на место начальника Южной экспедиции можно подыскать и другого. Страна большая.

– Прощай, Глеб. Пошел я.

– Валяй, – не поднимая глаз, буркнул Лузин.

2

Секретарь Таежноградского обкома партии Никанор Борисович Тобольский сидел в приемной заместителя Председателя Совета Министров РСФСР и задумчиво поглядывал на обшитую черным дерматином дверь. На коленях у него лежала кожаная папка, потрепанный журнал «Нефтяное хозяйство». Внешне секретарь обкома был спокоен, бесстрастен, и только тот, кто хорошо знал привычку Тобольского в минуты волнения потирать подбородок и приглаживать пятерней волосы, мог определить нынешнее его состояние. Да, сейчас Никанору Борисовичу было от чего волноваться! Сегодня в Совете Министров РСФСР должен решиться вопрос: быть Меюмскому району с его рыболовецкими поселками, большими и малыми деревнями, оленеводческими стойбищами, пушными факториями, леспромхозами, реками, озерами и марями, под которыми залегают, возможно, скопления нефти и газа, – или все это будет погребено под многометровой толщей воды? Идея затопления обширных пространств Меюма, образования огромного водохранилища и строительства на реке Обь гидро-электростанции нашла своих сторонников не только в министерстве энергетики, но и в Госплане, Госстрое, Совете Министров.

Тобольский был против. Он неоднократно высказывал свое мнение, бывал в ЦК партии, в Совете Министров. Бороться было непросто: основным аргументом против затопления Меюмских земель могла служить найденная там геологами нефть или, на худой конец, горючий газ. Но ни того, ни другого пока не нашли. Понимал Тобольский и другое. Крупные геологи, занимающиеся поисками нефти в Западной Сибири – академик Шатков, например, профессор Назаров, начальник экспедиции Свиридов, – считали, что искать «черное золото» нужно не в северных широтах и даже не в районе Среднего Приобья, где были обнаружены в нескольких водоемах темные пленки нефтяного происхождения, а на юге. Именно это обстоятельство и подливало масла в огонь, вдохновляло сторонников затопления меюмских территорий. Тобольский чувствовал: в создавшейся сложной ситуации без поддержки академика Шаткова он вряд ли выиграет это дело, поэтому в первую очередь надо обеспечить тылы, заручиться согласием известного геолога. Никанор Борисович три раза встречался с Шатковым и в конце концов уговорил того: Петр Антонович выступил в печати со статьей, в которой призывал продолжить бурение десяти опорных скважин на Меюме, подчеркнув, правда, при этом, что главным направлением поиска по-прежнему остается Южный бассейн.

– Будущее Западной Сибири – именно там, на юге, – сказал он Тобольскому и, чуть помедлив, добавил: – Нефть Южного бассейна существует уже де-факто! Я ее видел, щупал руками, нюхал… Другими словами – она уже есть!

Тобольский не возражал – не было контраргументов. Да и не хотел он, честно говоря, пускаться в полемику: в геологии Шатков все-таки величина, а он, Никанор Борисович, – партийный работник. Главное сейчас заключалось в том, что в лице маститого геолога он получал сторонника по самому важному – как полагал Никанор Борисович – вопросу. Выиграть бы только время, не дать затопить меюмские земли в следующей пятилетке. Десять скважин – это что-то да значит. Поиски нефти будут продолжены, а там – чем черт не шутит… Иван Михайлович Губкин говорил, что даже одна глубокая скважина может многое прояснить… Иван Михайлович Губкин… Иван Михайлович…

Тобольский чуть слышно вздохнул, закрыл глаза. Память возвращала его в середину тридцатых годов. Тогда он возглавлял отдел промышленности в обкоме партии… Лето. Правый берег реки Обь. Тонко гудят комары, в синевато-темной воде реки плавает солнце. Губкин и сопровождающие его в поездке по Западной Сибири геологи дотошно изучают обнажение горных пород на высоком обрыве. Взяв саперную лопатку, Иван Михайлович начинает копать. Ловко снимает верхний, сухой слой глины, берет в руки геологический молоток…

Тобольский внимательно наблюдает за действиями Губкина – седьмой день он ездит с геологами Главного управления по Западной Сибири. Хочется побольше узнать о перспективах нефтеносности здешних территорий, познакомиться поближе со знаменитыми разведчиками недр – не так уж часто приезжают в эти края подобные гости…

Губкин кладет на ладонь кусочек глины, долго рассматривает его в лупу, нюхает. На загорелом лице появляется довольная улыбка.

– Органика, друзья! Самый что ни на есть настоящий битум! – весело говорит Губкин, повернувшись к своим спутникам.

Темно-коричневый кусок глины идет по рукам…

– Здорово!

– Да, битуминозная порода собственной персоной… Это уже – третий случай, Иван Михалыч!

– И далеко не последний, поверьте!

Тобольский подходит к Губкину.

– Простите, Иван Михайлович… Можно вопрос?

– Да-да, пожалуйста.

– Каковы же ваши выводы? Что дала вам поездка по Западной Сибири?

Геолог стряхивает пыль с ладоней, неторопливо прячет в карман плаща лупу. Шурясь от ярких лучей солнца, бьющего в стекла очков, спокойно отвечает:

– А выводы, дорогой Никанор Борисович, таковы. Я категорически не согласен с некоторыми авторитетными в геологии людьми, которые заявляют, что горные породы Западной Сибири представлены эпиконтинентальными осадками, залегают полого и спокойно, а значит и поиски нефти здесь, по аналогии с Русской платформой, – безнадежное дело. Действительно, местами третичные глины имеют горизонтальное залегание. Но ведь есть же места – и вы это сами видели! – где породы сжаты в весьма крутые складки. Есть изгибания и разломы слоев, пологие антиклинальные структуры. Более того, в трех обнажениях мы обнаружили в породах органогенный материал, нашли битуминозные глины. Налицо признаки нефтеносности! Прекрасные признаки!

– Ну, а как скоро… мы найдем тут нефть?

– К сожалению, не знаю… Поиски «черного золота» – да еще здесь, в труднодоступных районах Сибири! – дело тонкое и трудное… Но то, что тут есть большая нефть – я уверен! Надо как можно скорее начать геологическую разведку. Не мне вам говорить, Никанор Борисыч, что обком партии должен всячески помогать геологам в их нелегком деле…

На этом их разговор тогда закончился. Губкин уехал в Омск, а оттуда – в Москву.

Потом Тобольский еще дважды встречался с Иваном Михайловичем: в 1936-м и в 1937-м годах. Академик подарил Никанору Борисовичу свою книжку «Нефтяная геология», сделав на титульном листе дарственную надпись: «Моему единомышленнику и хорошему человеку Н. Б. Тобольскому. Когда будет найдена нефть в Западной Сибири, – отдайте книгу Вашему преемнику в обкоме партии. Удачи Вам!

И. М. Губкин.»

Двадцать первого апреля 1939 года Иван Михайлович умер. Эта горестная весть пришла из столицы, когда Никанор Борисович выступал перед рабочими и служащими Таежноградской мебельной фабрики. «Какая потеря! Какая потеря!» – бритвой полоснуло по сердцу… и сразу стало тоскливо. Тобольский взял отпуск за свой счет – не без труда, правда, еле уговорил начальство, – и в тот же день уехал в Москву, где присутствовал на похоронах Ивана Михайловича.

И глядя на лежащего в гробу Губкина, на его желто-белое лицо и заострившийся нос, на траурные венки, ордена на красных подушечках и застывших в скорбном молчании соратников академика, – Тобольский подумал:

«Мы должны найти нефть в Западной Сибири! Это будет лучшим памятником ему, его честной и бескомпромиссной жизни. Жизни геолога, ученого, гражданина…»

Вот все это и вспомнилось сейчас Тобольскому в Москве, в приемной заместителя Председателя Совета Министров РСФСР.

Кроме него в этой комнате сидели представитель Госстроя Князев, представитель Госплана Полосов, представитель министерства энергетики Корецкий и заместитель министра геологии Епихин. Всех их пригласили сюда по одному и тому же вопросу. И каждый из них имел собственную точку зрения по поводу того, строить или не строить электростанцию на Оби, каждый готов был защищать до конца организацию, которую здесь представлял. Коль стоят в техническом проекте подписи, отступать не пристало. Рубикон перейден…

Тобольский снова и снова пытался представить себе, что ждет его там, за широкой, оббитой черным дерматином дверью. Он понимал: нужно будет доказывать, бороться изо всех сил. Приводить цифры, примеры. Противников у него хватает, и все они поднаторели в таких вопросах. Хуже всего, что нет единства и в самом обкоме, мнения разделились: Щербак, например, за строительство ГЭС на Оби. Конечно, постановление сентябрьского Пленума ЦК КПСС «О мерах дальнейшего развития сельского хозяйства СССР» – шаг своевременный, во многом нужный. Но зачем одно хорошее дело подменять другим? Какой чиновник выдумал все эти строгие циркуляры о необходимости сева в Таежноградской области Сибири озимой пшеницы, если тут гораздо больший урожай дает яровая? Кто приказал сворачивать поиски нефти на среднем течении Оби? – в северных широтах? Неужели это на пользу сельскому хозяйству? Нефть уже, значит, на втором плане. И не только потому, что поиски ее – дело долгое и туманное, что ее сегодня нет и когда будет – никто из самых знаменитых геологов не знает. Ах, уж эта директива сверху… Все время переделываем; то укрупняемся, то реорганизуем. В сельском хозяйстве, в геологии, лесной промышленности. Директивы, циркуляры, постановления. А толку?… Корецкий, видимо, будет строить свой доклад у Александра Николаевича, используя другие соображения. Хотя, конечно, и Щербака не забудет упомянуть. Это тоже его козырь. Неужели примут решение затопить? Нет, так просто не сдадимся. Щербак – это еще не весь обком. Хорошо, что я привез протокол последнего пленума – там все написано. Пригодится…

– Александр Николаевич ждет вас. Прошу, товарищи… – вывел Тобольского из задумчивости мягкий голос секретарши. Она стояла у обитой черным дерматином приоткрытой двери и жестом приглашала войти.

Встали, задвигали стульями…

«Как-то повернется дело? Удастся ли отстоять Меюмские земли?» – с тревогой думал Тобольский.

Александр Николаевич стоял за большим, из полированного дерева, Т-образным столом, приветливо улыбался. Тихо гудел вентилятор, на циферблате красивых, отделанных разноцветными яшмами, настольных часов играл солнечный зайчик.

– Здравствуйте, товарищи… Рассаживайтесь, пожалуйста, поудобнее, доставайте из папок необходимые материалы… Будем работать. – Александр Николаевич посмотрел на стенографистку, сидящую за круглым столиком, в углу кабинета, – и снова перевел взгляд на приглашенных. – Итак, начнем… Первым давайте послушаем секретаря Таежноградского обкома партии товарища Тобольского. Прошу, Никанор Борисович.

Тобольский поднялся, полистал вынутые из кожаной папки бумаги.

– Товарищи! Говорить буду только главное… В последнее время Таежноградский обком партии получает много писем от геологов, которые работали на Меюме в прошлом, или работают сейчас. Нам, в частности, писали геологи-полевики Кошелец, Комлев, Лузин, Турута, Бондарев, Погосян, Задериголова и многие другие. Они просят сделать все возможное и невозможное для того, чтобы земли Меюмского района не были затоплены, чтобы там были продолжены поиски нефти. Учитывая создавшуюся ситуацию, обком партии еще раз обсудил на пленуме целесообразность затопления меюмских земель. Мы понимаем: чтобы ГЭС на реке Обь в районе Салехарда работала – необходимо крупное водохранилище, без этого не обойтись. Но ведь тогда под водой окажется огромный регион, а с мечтами о меюмской нефти придется распрощаться навсегда! Нельзя это делать товарищи… Нельзя! Потомки нам этого никогда не простят! Одним словом, Таежноградский обком партии – против затопления меюмских земель. Свое мнение мы детально изложили вот в этом документе. – Никанор Борисович передал заместителю Председателя Совета Министров листок. Тот внимательно ознакомился с написанным и положил листок перед собой.

– У вас все, товарищ Тобольский?

– Да. Спасибо за внимание.

Александр Николаевич выключил вентилятор и перевел карие глаза на Корецкого.

– А что скажет министерство энергетики?

Корецкий сдвинул седые, остисто торчащие брови.

– Своего мнения мы не изменили. В интересах народного хозяйства страны электростанцию на реке Обь надо построить как можно скорее. Проблема электроснабжения севера Западной Сибири стоит очень остро. А будет ГЭС – значит, ток получат не только города Салехард, Печора, Воркута, но и карьеры, промышленные поселки, шахты Печорского угольного бассейна. Еще в 1920 году на IX съезде нашей партии главным был вопрос об электрификации всего народного хозяйства, которую Ленин называл «великой программой на 10–20 лет»… «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны» – говорил Владимир Ильич. Степень электрификации определяет уровень развития промышленности, отсюда и ее ведущая роль в народном хозяйстве, – с этим я думаю, все согласятся. Будет ли найдена на Меюме нефть – это, простите, вилами по воде писано. Так можно еще сто лет искать… Мне лично кажется, что геологи на Меюме никогда не найдут нефть. Бросовые, никому не нужные там земли: болота, мари, озера. Сам бог велел затопить их и образовать Меюмское море…

На широкоскулом лице Тобольского выступили красные пятна.

– Так может говорить лишь человек, который совершенно не знаком с трудами академика Губкина, с тем, что сделали и делают на Меюме геологи… – Никанор Борисович хотел сказать еще что-то, резкое, видимо, и неприятное для Корецкого, но сдержался и, повернувшись к заместителю Председателя Совета Министров, тихо обронил: – Извините, Александр Николаевич.

– Продолжайте, товарищ Корецкий.

– Спасибо, но я все сказал.

Александр Николаевич обратил взор на Полосова, потом – на Князева.

– Ну, а ваше мнение, товарищи, каково?

Представитель Госплана нервно потер мясистый нос.

– Мы полностью поддерживаем министерство энергетики. Электростанция на Оби уже сегодня нужна, как воздух, ну а завтра – тем паче, – произнес баритоном Полосов, а Князев, растягивая со значением слова, добавил: – Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Нефть на Меюме – под большим вопросом, а вот электрический ток от ГЭС на Оби – это вполне осуществимо и зависит только от нас. К тому же, насколько мне известно, – он быстро взглянул на Епихина, – главный упор при поисках нефти геологи решили сделать на южные районы Западной Сибири. Более того, секретарь Таежноградского обкома… по сельскому хозяйству… товарищ Щербак голосовал на последнем пленуме обкома за строительство ГЭС на Оби, за то, чтобы затопить болотистые меюмские земли. Неужели непонятно, что эти земли могут принести пользу нашей промышленности и сельскому хозяйству только при условии существования Салехардской ГЭС?! Мы уже устали это доказывать, это же очевидные вещи. Меня, признаться, несколько удивляет, мягко говоря, упорство товарища Тобольского. Секретарь обкома по промышленности должен более трезво и объективно оценивать ситуацию…

– Прежде, чем ехать в Москву, товарищ Тобольский неоднократно встречался со многими сибирскими геологами-полевиками и их точку зрения знает лучше, чем Госстрой, – запальчиво парировал Никанор Борисович.

Князев обиженно отвернулся, дергал клапан кармана на пиджаке.

Александр Николаевич укоризненно покачал головой:

– Спокойно, товарищи, спокойно. Без шпилек и уколов. По деловому давайте, по-государственному.

Корецкий испытующе взглянул на Никанора Борисовича:

– Я тут кое-что не совсем понимаю… У нас есть решение партии о прекращении поисков нефти в северных и центральных регионах Западной Сибири. И каждый коммунист, тем паче секретарь обкома, беспрекословно должен выполнять то, что постановил ЦК. А вы, товарищ Тобольский, что же, исключение? Вы против генеральной линии партии?!

– А кто… вам… сказал такое? – глухо, с частыми паузами возразил Никанор Борисович, стараясь выглядеть спокойным, хотя душа негодовала, а гулкие удары сердца больно отзывались в ушах. Хотелось крикнуть: «Решение ЦК партии о Западной Сибири – ошибочное, не компетентное! Глупо прекращать поиски нефти в северных и центральных регионах. Глупо и преступно даже!» Но Тобольский лишь смиренно опустил голову и крепко сжал губы. Он решил сманеврировать.

А Корецкий это понял по-своему:

– Похвально, Никанор Борисович, похвально, – произнес он с усмешкой. – И все-таки мне, простите, непонятно ваше… гм… упорство…

– Иметь свое мнение – никому не возбраняется. Это, во-первых. А во-вторых, прекратить сразу, в один день бурение скважин практически невозможно. Каждая скважина на Меюме бурится по полгода и больше. К тому же, прежде, чем что-то сделать, надо хорошенько подумать о последствиях…

– За нас думает ЦК, товарищ Тобольский!

«Ты, Корецкий, либо дурак, либо хочешь показать на людях свой патриотизм, преданность партии. Но сие в данной ситуации – еще хуже. По-холуйски это!» – подумал Никанор Борисович, но сказал иное:

– Вопрос о затоплении меюмских земель и строительстве Салехардской ГЭС окончательно еще не решен. Многое, насколько мне известно, будет зависеть от результатов нашего сегодняшнего совещания…

– Вот и давайте положительно решим сейчас данный вопрос! И сегодня же отправим свое резюме в ЦК! – поддержал Корецкого Полосов, а Князев утвердительно закивал: – Правильно! Любое дело следует доводить де логического конца.

Тобольский вздохнул:

– Не все так просто, товарищи. Нынешней весною геологи на Меюме как раз начали бурение последней группы опорных скважин… десяти скважин. И начали они это – примерно за месяц до решения ЦК о прекращении поисков нефти в указанном регионе. Вот какова ситуация.

– Ну и что? Значит, надо немедленно приостановить бурение!

– Это невозможно, я же объяснил…

– Ерунда! Для коммунистов, товарищ Тобольский, ничего невозможного не существует. Приостановить – и баста!

Никанор Борисович отрицательно покачал головой:

– А я – категорически против.

Князев с демонстративным видом закрыл ладонями уши, Корецкий мрачно усмехнулся, а Полосов раздраженно бросил:

– Я сегодня же сообщу товарищу Булганину о вашей странной позиции. Вы еще пожалеете, Никанор Борисович!

И снова в кабинете надолго повисла напряженная тишина.

Епихин кашлянул, поднял руку.

– Разрешите?

– Да-да, пожалуйста, Всеволод Викторович.

– Я вот что хочу сказать… – Епихин покосился на Тобольского, чуть заметно улыбнулся. – Не будем, товарищи, слишком строги к нашему уважаемому секретарю обкома. Никанор Борисович любит Сибирь, болеет всем сердцем за ее настоящее и будущее. Он хоть и не геолог, но твердо верит в нефть Меюмского региона, во всяком случае Иван Михайлович Губкин, насколько мне известно, сумел убедить его в перспективности на «черное золото» сибирских недр… Позиция министерства геологии в отношении поисков нефти в Западной Сибири сейчас такова. Мы действительно считаем, что «черное золото» надо искать на юге низменности. Но в то же время, товарищи, нельзя останавливаться на полпути и в северных широтах. Нужно дать геологам возможность пробурить ранее запланированные на Меюме десять опорных скважин… Вот такие выводы, Александр Николаевич.

Заместитель Председателя Совета Министров кивнул, пробежал глазами еще раз листок, переданный ему Тобольским.

– Кто еще хочет выступить?

Наступила тишина. Красный, потный Тобольский не отрывал напряженного взгляда от Александра Николаевича; Корецкий барабанил пальцами по столу, Полосов и Князев внимательно рассматривали пальцы рук, Епихин задумчиво глядел в окно.

Так прошла минута, затем еще одна…

– Товарищи… – неторопливо проговорил Александр Николаевич. – Совет Министров РСФСР несколько дней назад предварительно уже обсуждал создавшуюся в Западной Сибири ситуацию. Кроме того, сейчас вы кое-что дополнили… Наше решение по этому вопросу таково. Учитывая мнение академика Шаткова, министерства геологии и сибирских геологов, а также принимая во внимания позицию Таежноградского обкома партии, считаем целесообразным не затапливать… пока… земли Меюмского района и дать возможность разведчикам недр пробурить там оставшиеся десять скважин. – Он обвел взглядом присутствующих, задержавшись на Никаноре Борисовиче, и после паузы добавил: – Однако окончательное решение и того вопроса будет зависеть от тех результатов, которые получат геологи. Вопрос, таким образом, остается открытым.

3

Верховой рабочий третьей бурбригады Александр Тульский лежал в балке на спальном мешке из оленьих шкур и читал «Русские народные сказки». Это была единственная книга на буровой и ее зачитали до дыр.

Клевала Жар-птица золотые яблоки в саду… Иван-царевич скакал верхом на сером волке через леса и озера навстречу Елене Прекрасной… Радовался и пировал царь Берендей… Девица Синеглазка стерегла колодец с живой водой… А противная лягушка сбрасывала с себя грязно-зеленую кожу и превращалась в красавицу Василису Премудрую…

– Фартово! – расцвел в улыбке Тульский. Истории, в которых участвовали красивые девушки, он любил и перечитывал по несколько раз.

В балке – тепло, уютно. Под потолком чуть приметно помигивает размалеванная мухами электрическая лампочка, в жестяной печке чмокают и потрескивают шишки. По зашпаклеванным мхом дощатым стенам, заклеенным цветными фотографиями из журнала «Огонек», взапуски бегают оранжевые отблески пламени. Прямо у двери свалены в кучу выгвазданные в буровом растворе кирзовые сапоги и ботинки, валяются на лавке замасленные телогрейки, робы.

В балке Тульский был не один. За щербатым столом возился с ламповым радиоприемником «Родина» помощник бурмастера Алексей Бондарев. Второй день, как приемник молчит – что-то испортилось в нем.

Бондарев, вытащив из полированного ящика алюминиевые шасси со стакашками конденсаторов, разноцветными проводами и крохотными, похожими на виноград «Дамские пальчик», радиолампами, сосредоточенно рассматривал его. Был он невысок, жилист, с добродушным курносым лицом и светлыми глазами.

Кончив читать, Тульский захлопнул книгу и спрятал под спальник. Достав зубами из пачки сразу полдюжины сигарет, скрошил табак в курительную трубку, зажег от уголька. И снова улегся на прежнее место.

Тульский попыхивал трубкой и думал о том, чем он будет заниматься через двадцать четыре часа. Завтра – воскресенье. Можно сходить в Удру в кино. А потом – танцульки до обалдения. И Васена, наверно, будет. Сколько же раз он ее провожал? Восемь, нет – девять… Точно, девять… Целовать дает. А дальше – ни-ни. Стоп машина. Нахрапом тут не возьмешь. Серьезная девка. Опять же, пойти сейчас с ней некуда. Летом, вот, – совсем другой коленкор. Рано в этом году прикатила в тайгу зима. Конец сентября, а снег уже мертво лег. Отпуск не дали – надо, мол, дорогой товарищ закончить бурение опорной скважина. Ну, а затем – в Южный бассейн. Потому как ни хрена тут на Меюме нет. Во сне, разве что, нефть видишь… Отпуск, скорее всего, будет в ноябре. Не жизнь, а конфетка «Бом-Бом». Куда поедешь осенью? На кой ляд такие отпуска… То ли было в прошлом году! В августе они с Бондаревым ездили по путевкам отдыхать в Ялту. Синее, в солнечных блестках море, пахучие кипарисы. Красивые девочки, которые не прочь познакомиться с сибиряками и сходить в ресторан. А если добавить сюда еще и пачку аккредитивов – совсем роскошно. Шик. Мечта… Ну, а шашлыки, дегустация вин? Э-э, да что там говорить… Катька, вон, из Рязани по сей день пишет длинные-предлинные письма. Все спрашивает, когда они снова будут кататься на лодках в море, смотреть на синь-воду. Ишь, чего захотела, канарейка! Губа не дура. Сколько он на нее «валюты» ухлопал – не приведи бог.

Эх, покемарить бы сейчас минут шестьсот. И какой леший выдумал только эту ночную вахту? Ровно в 24.ОО им с Бондаревым заступать. Два часа осталось…

Тульский, покряхтывая, поднялся, выбил трубку об пол.

– Ну как, Леха? Починил музыку?

– Черта с два… Лампа, по-моему, сгорела. Таких у нас нет. В город надо ехать… – Бондарев задвинул шасси в ящик, завинтил шурупы. Опустившись на лавку, призадумался. Может, и не стоит ремонтировать эту рухлядь. Недели через две – перебазировка. Дадут, наверно, отменную радиолу – сам Дусов обещал… Искать нефть в Южном бассейне – не то, что в этих болотах. Местность там хоть куда. Автомобильные и железные дороги. Угольных шахт много. А отсюда – и обеспечение будь здоров. Культурная жизнь… И все-таки почему-то грустно покидать эти места. Несмотря на то, что нефти здесь они не нашли. Дело, наверно, не только в нефти, хотя она – главное…

– … Но за мной, мальчик, ты не гонись, – отрешенно произнес вдруг Бондарев.

– Ты чего? – зевнул Тульский.

Алексей пригасил вздох, выпил полкружки густого настоя чаги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Нахар – восточные сладости (туркменск.).

Вернуться

2

Ягши – хорошо (туркменск.).

Вернуться

3

Яшули – старый уважаемый человек (туркменск).

Вернуться

4

Курбаши – басмаческий начальник.

Вернуться