Голубев Владимир
ТЕОРЕМА НЁТТЕР

Теорема Нёттер

Город Кинешма, лето прошлого века

– Мам, дай на мороженое!

– Спроси у папы.

– Пап, дай на мороженое!

– Сколько? Гривенник? Держи.

– Мам, я пошел!

– Вовка! Со двора – никуда! Смотри мне!

– Ладно!

Дети собрались во дворе, на лавочке возле сараек. Ровесники, перешедшие в четвертый класс, толстяк Сашка Толбузин, дочка дворничихи Наташка Рыбакова и вихрастый Вовка Курочкин.

– «Морожку» не привезли?

– Не-а. Еще рано.

Большие круглые часы, висевшие над входом в универмаг и видимые через раскрытые ворота, показывали без двадцати девять.

Вовка держал монетку в кулаке, в кармане штанов.

– Во что поиграем?

Рыба сказала:

– Давайте в «сыщики-воры»!

Вовка возразил:

– Не получится, нас всего трое.

– Ну и что, – возразила Рыба, – один вор, два сыщика.

– И кто будет вор? Уж не ты ли?

– А хоть бы и я!

– Из тебя вор… Ты на чердак боишься, и в подвал боишься.

– Ага, там темно! А в подвале мыши. Ну, буду сыщиком…

– Сыщик ищет вора на чердаке да в подвале. Все равно не получится. Два сыщика быстро поймают одного вора, а один сыщик двух воров совсем не поймает. Надо чтоб поровну было. А Цыкал что не выходит, может, Цыкала позвать?

– Он с мамой ушел. Я, когда выходила, видела.

– Тогда давайте в «ярки»[1].

– Мячика нету, – сказал Толбуз, – мой собака порвала, а еще у Цыкала только есть.

– А в прятки?

– В прятки можно, а, Вовка?

– Давай!

– В скверике можно прятаться?

– Нельзя, – нахмурился Вовка.

– Почему?

– Надо дорогу переходить. Мама заругает.

– Она не узнает!

– В окно увидит. Окна-то в ту сторону.

– Твоя мама на работе!

– Ты что, сегодня воскресенье!

– Ладно, в скверике не будем. А в собачьем дворе можно?

– Не-а, только в нашем. Кто водит?

– Сашкина очередь, – ответила Рыба, – Чур, не подсматривать! Ты в тот раз подсматривал, хлеза[2]!

– Сама хлеза! Ничего я не подсматривал…

– Ладно, давай води.

Сашка Толбузин положил руку на щербатую кирпичную стену, уткнулся лицом.

Вовка и Наташка побежали в разные стороны.

– Раз, два, три, четыре, пять, – начал он.

– Считай побольше! До десяти считай! – донеслось со стороны сараек.

– Раз, два, три, четыре, пять… шесть, семь, восемь, девять, десять. Я иду искать. Кто не спрятался – я не виноват!

Вовка чуть замешкался, раздумывая, куда шмыгнуть: за сарайки (туда побежала Рыба), или же в узкую щель между стеной и открытой створкой ворот. Когда Толбуз досчитал до семи, и времени не осталось, Вовка быстро юркнул в свой подъезд. Открытая дверь в подвал казалась черной пастью. Подвал, конечно, место надежное, Толбуз туда не сунется, но и Вовке не очень-то хотелось лезть в паутинную темноту, где запросто вляпаешься в вонючую кошачью какашку. И тоже страшно, честно говоря.

Вовка взбежал на второй этаж, уткнулся носом в узкое пыльное окно; половину двора отсюда видно, да и то плохо. До Вовкиной квартиры оставалось два скрипучих лестничных марша. Спрятаться дома? Но это не по правилам. Хлезить нельзя.

Стоять здесь толку нет, подъезд – ловушка. Сашка увидит его снизу, и, несмотря на свою грузность, успеет добежать до стенки и «застучать». Его никак не догнать по лестницам.

Надо рисковать. Вряд ли Толбуз пойдет в подъезд, оставив двор без пригляда; Наташка живо прибежит и «застучит» себя. Скорее всего, он, не зная, где укрылся Вовка, сейчас крадется к сарайкам, поминутно оглядываясь на стенку.

Вовка отошел от окна, взялся рукой за деревянные перила, отполированные взрослыми руками и мальчишечьими штанами, напрягся перед решительным броском, как вдруг за его спиной, в тишине подъезда, раздался тихий стеклянный щелчок. Такой звук бывает, если бросить в окно маленьким-премаленьким камешком. Ага, хитрюга Толбуз выманивает меня наружу, подумал Вовка. Он тихо спустился на первый этаж, хотел было подождать здесь, но услышал крики:

– Вовка! Кура! Выходи! «Морожку» привезли!

Вовка выскочил из подъезда. Толбуз и Рыба ждали – у них сегодня денег не было.

– Быстро!

Неразлучная троица выскочила за ворота. Из «шарабана» уже выгрузили молочную флягу с мороженым, стол, табуретку и коробку вафельных стаканчиков. Полная улыбчивая женщина-продавец надевала белый фартук. Около нее собралась очередь детей и взрослых из окрестных дворов.

Шофер, пыхтя папиросой, поставил тяжелую флягу на табуретку, коробку на стол. Женщина-продавец подписала бумажку, отдала шоферу. «Шарабан», дохнув вонючим дымом, уехал.

– Ну, что, пострелята, соскучились по мороженому?

– Ага!

– Так: не шуметь, без очереди не лезть! Понятно?

– Ага!

– Подходи, кто первый…

И началось священнодействие. Дети завороженно смотрели, как железная ложка на мгновение ныряла во флягу, а потом ловко укладывала мороженое в вафельный стаканчик. Получалась высокая красивая горка, одинаковая у всех. И у всех на дне стаканчика было одинаково пусто. Железная тарелка постепенно наполнялась гривенниками.

О-о-о, есть мороженое – целое искусство! Сперва надо осторожно слизывать сладкую горку, не давая лакомству потечь понаруже стаканчика. В то же время стенки его нагревать руками, чтобы мороженое стало скользким изнутри и постепенно опускалось в пустые вафельные недра. Если вовремя и понемногу скусывать стаканчик по кругу, можно добиться того, что у тебя всегда будет мороженое, даже на самом-самом донышке. Все кинешемские мальчишки и девчонки в совершенстве владели этой сложной техникой

Троица уселась на лавочке. Вовка положил копеечку сдачи в карман рубашки, застегнул пуговку. Откусил первым, передал «морожку» Рыбе. Последним кусал Толбуз. От холодного у него ныл передний зуб, но кто ж обращает внимание на такие мелочи! Так они сидели, и ели по очереди. У Рыбы денег никогда не было, она жила без отца, и очень бедно. Родители Сашки считали, что нельзя слишком баловать ребенка, и на «морожку» давали не часто. Но если гривенник появлялся, мороженое честно делили поровну.

– А ты, Толбуз, все-таки схлезил, – пробурчал Вовка.

– Ты чё, когда? – Сашка искренне удивился.

– А кто кинул камешком в окно? Меня выманить хотел?

– В какое окно? Я не знал, где ты. Я за сарайки пошел, а Рыба…

– Ты не кидал? А кто? Во дворе никого не было!

– Да не кидал я, честно.

– Он не кидал, – сказала Рыба, – правда.

– Ну, я же слышал, как щелкнуло…

– Показалось тебе.

– Не показалось!

Потом пришел Цыкал, рассказывал страшные вещи про зубного врача, к которому его водила мама. Про ужасную сверлилку. («Там все орали»). Показывал пломбу. И гордился, что ему два часа нельзя есть.

Рыба сказала, что сегодня воскресенье, зубная не работает, и Цыкал все наврал. Небось, ходили на Жуковскую, к бабке. А эту пломбу он уже показывал, недели две назад. Все засмеялись. И Цыкал смеялся.

Он вынес мячик:

– В «ярки»?

Летний день летит стрелой…

– Вова! Обедать!

Вовка взбежал на второй этаж, подошел к окну. Он ходил здесь «тыщу раз», смотрел в окно «тыщу раз», знал «в лицо» паука, живущего между пыльными стеклами. Вовка знал, что между стеклами лежат шесть дохлых мух, пять комаров и две маленькие бабочки, ставшие в разное время жертвами паука. Лежали кусочки обсыпавшейся побелки, горсть крупного волжского песка, которую он сам, через форточку, забросил к пауку. Еще там, в междустекольном мире, валялись засохшие листики и невесомые комочки пыли.

Вовка увидел его сразу. Крошечное круглое отверстие чуть выше нижней замазки, с воронкообразной выемкой, обращенной в подъезд. В пыли под батареей мальчик нашел маленькую круглую линзочку. Ее края были очень острые. Вовка пересчитал паучье имущество: мух стало семь, и комаров семь.

Паук выстрелил песчинкой из крошечной рогатки и пробил дырочку в стекле, подумал Вовка. Паук? Ну конечно, ведь наружное стекло целое, а между окон больше никого нет. Вовка подобрал с полу горелую спичку. Она едва проходила в отверстие, срезая о стекло свои квадратные грани.

Осторожно взяв линзочку, Вовка принес ее домой и показал маме. Та, занятая стиркой, едва на нее взглянула:

– Покажи папе…

Отец чистил рыбу, но отложил нож, сполоснул руки и спустился с Вовкой на второй этаж. Мама запоздало крикнула:

– Фартук сними!

Отец потрогал пальцем выбоинку:

– Да… интересно… удар как будто с той стороны… Если бы отсюда, я бы поискал у тебя рогатку, а так… Знаешь сын, что это? Брак в стекле. Так называемое внутреннее напряжение. Одна часть стекла была сжата, когда застывала, а другая растянута, как пружина. Вот теперь пружина сработала, и вытолкнула кусочек стекла наружу. Я где-то видел такие дырки, не помню только, где. Так что здесь ничего особенного.

– Пап, а может, это паук стрелял песчинкой? Я сам туда закинул песок, через форточку.

– Ты закинул? Зачем?

– Ну, я хотел сбить паутину. И посмотреть, что паук будет делать. Я еще маленький был. Давно.

– А как достал?

– Залез вот сюда, – Вовка постучал по подоконнику.

– Эх, пацанва… так кто, говоришь, стрелял?

– Паук. Из рогатки. Из маленькой такой рогаточки.

– Или вы с Толбузиным ухитрились… У вас рогатки есть?

– Не-а…

– Или кто-нибудь из пацанов стрельнул… пошли-ка обедать.

– Не, пап, туда не залезть – места мало… а у тебя есть пустой коробок?

– Туда лезть и не надо. Открыл раму, стрельнул да закрыл. И вся недолга. Коробок найдем… тебе зачем?

– Стекляшку положить.

– Ладно. Пошли.

Август принес цветение волжской воды.

А сентябрь закружил у подъезда вихрь сухих буро-зеленых листьев.

Неразлучная троица пошла в четвертый класс.

В день, когда выпал первый снег, Вовка и Сашка записались в астрономический кружок при Доме пионеров. Они шли домой, обсуждая это важное событие. И слова Наташки, которая записалась в школьный кружок кройки и шитья. («Нужна мне ваша астрономия…»)

Вовка поднялся на второй этаж, привычно взглянул в пыльное окно и… замер. В стекле появилась вторая дырочка. Она нагло торчала в углу, сверкая свежим сколом, и выглядела новенькой. Не то, что запыленная первая. Маленькая линзочка закатилась под горячую батарею, но упорный Вовка ее нашел. Он показал линзочку маме («смотри не порежься») и отцу («я же говорил – внутренние напряжения»), после чего положил ее в спичечный коробок. Теперь там лежали две линзочки.

Четверти пролетали незаметно. Руководитель астрономического кружка Андрей Дементьевич рассказывал страшно интересные вещи. Показывал карты звездного неба и выносил на улицу настоящий телескоп. В темные зимние вечера дети рассматривали Луну, Юпитер, алмазные Плеяды, и другие небесные чудеса. Все бы ничего, но уж больно холодно.

А дырочки в стекле появлялись еще и еще. Вовка даже загадывал: если появится дырочка, получит пятерку. Однажды сбылось… Он показал коробок со стекляшками Андрею Дементьевичу; тот пожал плечами и сказал: «данное явление имеет отношение к производству стекла, но не к астрономии».

К концу учебного года в стекле было ровно десять дырочек. Безобразие, – сказала толстая тетя Римма, Вовкина соседка с третьего этажа. Она что-то говорила маме про мальчишек с рогатками, явно намекая на Вовку. Мама сказала, что Вова примерный мальчик, и рогатки у него нет. Рогатка, конечно, была, но родители про нее не знали. Да дело не в этом. Вовка точно знал, что из рогатки такую дырочку сделать не получается, как ни старайся. Потому что еще в начале сентября они с Сашкой провели на пустыре эксперимент. Стрельба из рогаток по стеклам с разных расстояний и разными «пулями» давала неизменно одинаковый результат в виде длинных, острых и страшных на вид стеклянных ножей и кривых сабель. Если резинку натянуть со всей силы, стекло разбивалось, а если в полсилы, или же бить наискосок, то камешек, скользнув по стеклу, уходил куда-то в желтеющие кусты. И лишь однажды маленький стальной шарик, с трудом добытый из ржавого подшипника, пробил в стекле дырку размером с гривенник. Ее края были неровные, покрытые сеткой мелких трещин. Рукотворная дырка нисколько не походила на маленькие, гладкие и аккуратные дырочки в окне.

Весной в подъезд пришел, в сопровождении тети Риммы, стекольщик, отковырял замазку, вынул пробитое стекло. Он зашел в Вовкину квартиру, попросил старое покрывало, накрыл им кухонный стол, и вырезал скрипучим стеклорезом новый кусок стекла по размеру старого.

– Подождите.

Тетя Римма самолично вытерла мокрой тряпкой внутренности стекольного мира, убрав паутину, песок и дохлых насекомых. О судьбе паука Вовка так и не узнал. Окно стало чистым, ясным и пустым.

И опять пришли каникулы…

Моток ржавой проволоки был придавлен куском бетонной плиты. Вовка Курочкин выпрямился, отдышался, посмотрел на руки. Грязные ладони горели огнем. За полчаса невероятных усилий одно кольцо Вовке удалось вытащить, но этого было, кажется, мало. Проволока, несмотря на свою толщину (примерно как те большие гвозди, что лежат у папы в сарайке, в ящике), была довольно мягкая и для дела подходящая. А Толбуз нашел возле паровозного круга[3] проволоку тоньше, но такую тугую, что и вдвоем не разогнуть. Она была смята в бесформенный комок, с которым вряд ли что можно сделать. Толбуз под каким-то невнятным предлогом отказался идти на стройку, и Вовка подозревал, что его дружок просто-напросто струсил.

Время поджимало. Вовка, озираясь, обмотал проволочные кольца пыльной бумагой, оторванной от цементного мешка, ухватился покрепче, глубоко вздохнул, и дернул что есть силы. Его противник неожиданно сдался, и Вовка, потеряв равновесие, упал навзничь, на рассыпанный по земле щебень. Мальчик терпел боль, стиснув зубы. Шуметь было нельзя, потому что выскочит из вагончика сторож, пьяный мужик, начнет орать плохие слова и размахивать ручкой от сломаной лопаты. Жалко ему куска проволоки! Стройка большая, а этот моток все равно бросили.

Вовка медленно встал, повел плечами – больно! Зато проволока свободно лежала на земле. Отпилить кусок сейчас? Вовка не знал, сколько надо проволоки, чтобы сделать обруч диаметром один метр. Он нащупал в кармане маленький, почти лысый, трехгранный напильник. «Возьму всю, – подумал мальчик, – тут всем хватит. И Толбузу, и ребятам. Кого отпустят».

Он ухватил моток покрепче, и, почти бегом, выбрался за забор стройки, благо, три доски в нем были выломаны. Потом, в безопасности, Вовка взялся за проволочный «хвост», и дальше потащил проволоку волоком, ближним путем, домой, в сарайку.

Мама не ругалась, только вздохнула и сказала:

– Снимай рубашку. И штаны тоже. На тебе все прямо огнем горит.

На следующий день Толбуз с Вовкой пришли в сарайку и осмотрели богатство. Теперь можно не спешить. Потому что «максимум Персеид», как сказал Андрей Дементьевич, ожидается двенадцатого августа. А сегодня только третье. Вовка достал с полки отцовский складной метр:

– Давай делать?

– Давай!

Мальчики принялись за работу.

Проволоку зажали в тиски. Вовка снял с гвоздя отцовскую ножовку, попробовал пилить. Вроде бы получалось, но, когда осталось немного, такое, казалось бы, крепкое, полотно, со звоном лопнуло.

– Ох, и влетит тебе, Вовка от папы!

– Не-а, не влетит. Мы же не самострел делаем.

– Вовка, а что такое «максимум»?

– Не знаю.

– А как пилить будем?

– Эту так отломаем. А вторую обломком отпилим.

Диаметром ровно метр, покрашенное цинковыми белилами, кольцо вскоре победно сияло в полумраке сарая.

– Смотри, Кура, законно[4] получилось!

– Чур, мое будет!

– Ладно. А мне?

– Тебе завтра сделаем. Айда купаться!

– Вода уже холодная…

– На «песчанке» теплая. Идешь?

– Ладно, пошли.

Уговорить родителей на ночную вылазку было делом непростым, но Вовке удалось. Под клятвенные обещания помогать по дому и хорошо учиться в следующем году (хотя Вовка и так был твердым хорошистом), отец согласился сопровождать юного астронома ночью, на берег Волги, для «научного наблюдения» за метеорным потоком Персеиды.

А Сашке не повезло. Мать отпускать его боялась, даже в сопровождении Вовкиного отца, а Сашкин отец работал в ночную смену, и пойти не мог. Сашкин отец хотел сводить сына в другой раз, когда будет у него отсыпной-выходной, но потом небо заволокло тучами, пошли дожди, а когда они кончились, то и максимум потока кончился тоже. И мерзнуть из-за двух-трех метеоров смысла не было.

Вовка взял Сашкино кольцо, потому что оно было поровней.

Мальчик ходил иногда с отцом на ночную рыбалку, и вставал, бывало, затемно, по грибы, но на рыбалке смотрят на кивок, а не на небо. В далекий же грибной лес приезжают к рассвету, продремав всю дорогу в тряской и тесной машине.

Редкие огни другого берега Волги почти не мешали, а ночная Кинешма спала сзади, на высоком берегу. Отец привязал кольцо четырьмя шпагатами к двум чахлым деревцам, выросшим между береговых валунов. Вовка уселся на раскладной брезентовый стульчик. Отец забросил удочку со светящимся поплавком.

Сначала Вовка не знал, что искать. Но отец подсказал:

– Видел, звездочка упала? Вот их и считай, какие видишь через круг.

Метеоры бесшумно летели, казалось, из одной точки неба. Как будто там, в этой точке, открывается труба, из которой сыпались зажженные головки спичек. Отец засек время. Вовка деловито записал его в тетрадку, подсвечивая квадратным фонариком.

Зрелище завораживало, но шея уставала от необходимости смотреть вверх, через кольцо. Зад тоже болел от неудобного брезентового стульчика, однако Вовка терпел. Каждый метеор, пролетевший в границе круга, должен быть сосчитан. Вовка ставил палочки вслепую, не глядя в тетрадь. И становилось совсем не жарко. У Волги и в жару свежо, а ночью в августе – и подавно. Но час наблюдений надо выдержать, час, ни минуты меньше! Иначе они потеряют научную ценность, и Андрей Дементьевич не сможет, как обещал, отослать их в московский планетарий. А это как-никак главный астрономический кружок Советского Союза.

– Пап, сколько время?

– Без пяти час, – отец посмотрел на свою «Победу», – еще пять минут тебе.

«Как-нибудь выдержу». У Вовки замерзли руки, держащие тетрадь и карандаш, затекла шея и болел зад. А еще сильно хотелось писать, есть, и спать. И в этот момент он увидел…

Один метеор, не подчиняясь общему движению, пролетел навстречу потоку, снизу вверх, наискосок, возникнув ниже, чем остальные гасли, и погаснув там, где они зажигались.

– Папа, пап, ты видел, а? Видел?

– Вижу, вижу. Клюет.

Отец выдернул леску из воды:

– Ну-ка, посвети…

На конце тонкой лески висел маленький, в половину ладошки, ёрш, растопырив все свои колючки.

– Пап, а тот метеор ты видел? Ну, который летел им всем навстречу?

– Нет, сына, не видел. Я на поплавок смотрел. Как метеор может навстречу лететь? Это военные ракету запустили. Есть такие ракеты, осветительные. Ты хорошо рассмотрел?

– Не-а, он быстро погас.

– Может, показалось? Ты устал.

– Нет, пап, я точно видел.

В эту ночь Вовке приснился метеорный дождь. И один непокорный метеор, летящий навстречу потоку. Эта картина далекого детства отпечаталась в его мозгу на всю жизнь.

Жизнь не ждет и не останавливается. Незаметно летели годы. И приходило Взросление. Как-то незаметно Рыба перестала быть Рыбой, а стала сначала Наташкой, потом Наташей, а потом, в мыслях обоих друзей – Наташенькой. Она перестала играть в мальчишечьи игры, стала тихой и задумчивой. Это было началом ее Взросления.

Сашка стал чувствовать себя уязвленным, если Наташа разговаривала с Вовкой, то же испытывал Вовка от Наташиных знаков внимания к Сашке. Неразлучные прежде друзья стали ссориться. И это было неизбежным их Взрослением.

В конце девятого класса Сашка и Вовка ждали Наташу у подъезда. Сашка выпалил: выбирай, кто тебе нравится, я или он! Наташка посмотрела на них, точь-в-точь как смотрит мама, когда сын нашкодит. Она смотрела долго, переводя взгляд с одного на другого, и в ее глазах прыгали довольные чертики. Потом усмехнулась и сказала:

– Дураки вы оба.

И ушла, по-взрослому качая юбкой. Бывшие друзья молча разошлись.

Когда тебя подводит лучший друг, ты не просто лишаешься друга, ты лишаешься веры в дружбу и навсегда остаешься одиноким. Бывает и такое Взросление.

Никто в любви Наташе так и не признался, никто никого не предал, но эта готовность к предательству, готовность сменить дружбу на любовь убила их наивную детскую дружбу.

Вовка думал: если Сашка готов отобрать у него самое дорогое, значит, дружба есть обуза и помеха любви? А что для него дороже – любовь или дружба?

Сашка думал точно так же. И это было начало его Взросления.

В десятом Наташку стал провожать домой парень из параллельного класса, но после новогоднего вечера эти отношения прекратились.

Свои признания Вовка и Сашка приготовили к выпускному балу, но… что-то опять не получилось ни у того, ни у другого.

В августе Вовка уехал в Рязань поступать в институт. И поступил. Он, смущаясь, сказал Наташе:

– Напиши, если захочешь.

Она равнодушно кивнула.

Сашка устроился на завод, и осенью был призван в армию. Он прислал Наташе три письма, на которые она не ответила.

Город Рязань, зима прошлого века

Студент третьего курса Курочкин вошел в комнату общежития, швырнул с размаха конспекты на стол, подошел, не раздеваясь, к окну, и стал смотреть на медленно падающий снег. Он готов был плакать от досады и злости. Опять пролетел с зачетом по антеннам. Все, стипуха накрылась. Ну, или почти накрылась. Потому что спихнуть экзамен по усилителям с первой попытки вряд ли получится. Д. Попов говорят, совсем озверел: в параллельной группе половину двоек наставил. Так что надежды мало. И тут еще эти проклятые антенны. Курсовой кое-как с «костыля»[5] содрал, а он, тоже, видать, откуда-то содранный был. Весь расчет – сплошная липа, «фонарь»[6] на «фонаре» сидит, и «фонарем» подгоняет. Но искать другой «костыль» времени уже не было, не говоря уж о том, чтобы честно считать самому. Пришлось сдирать то, что есть. Свои цифры подставил – полный мрак. Одна надежда, что у Морозова тоже времени нет: посмотрит мельком. Так и вышло, но препод все понял, тройку поставил, сказав:

– На зачете компенсируешь…

И вот, уже второй раз, отправил.

«Зар-р-р-раза! Чтоб ты сдох! Все планы к черту! Длинный весенний семестр без стипендии! Сволочь!»

За спиной раздался стук в дверь, и в комнату, не дожидаясь ответа, впорхнула Иринка. Она хотела, как обычно, броситься Володе на шею, но увидела валявшиеся на полу конспекты; Курочкин швырнул их на стол так, что они слетели на пол. Иринкино настроение вмиг улетучилось. Она подняла тетради и полуутвердительно спросила:

– Нет?

Володя молчал, уставившись в окно. Руки в карманах пальто сжались в кулаки.

– Убил бы гада этого…

– Вов, пошли в столовую. Тебе поесть надо. И успокоиться.

– Угу.

«Пулю ему подброшу, гаду». Пуля у Володи была. Вернее, сначала был патрон от автомата. Откуда он взялся – обитатели комнаты не знали. Патрон уже валялся в тумбочке, когда Курочкин вселился в эту комнату. Потом пуля была осторожно вытащена, порох сожжен на столе (осталось черная ямка), капсюль пробит (напугал Иринку), из гильзы сделана красивая, «здоровская» авторучка, неудобная в пальцах, и совершенно не пригодная для интенсивной институтской работы. А пуля брошена в ящик тумбочки, где благополучно лежала и по сей день. Володя где-то слышал, что врагу подбрасывают пулю, и он, якобы, после этого чахнет и умирает. Глупости, конечно. Полная ерундистика.

Курочкин вынул пулю из ящика, повертел в пальцах, и… опустил ее в карман пиджака. «Вооружился», усмехнулся он.

Антенно-фидерные устройства надоели до рвоты.

– Ну, что, товарищ Курочкин, опять не знаете? Это же тема вашего курсового! Как же вы его делали? Придется вам еще поучить.

– И когда теперь… приходить?

– Послезавтра.

Окончательно убитый горем Володя взял неподписанную зачетку, положил в карман. «Послезавтра!» А через два дня экзамен по усилителям! Пальцы наткнулись на пулю. Желтый портфель Морозова стоял на другом столе, у выхода из лаборатории, загороженный от преподавателя стойкой приборов. Решение созрело мгновенно. Володя, проходя мимо портфеля, бросил пулю в его кожаное нутро. Выйдя в коридор, подумал: «мальчишка ты, Кура. Тюфяк. Козер[7]. Надо науку грызть. Какая уж теперь стипендия – как бы не выгнали, вот что».

Зачет он все-таки сдал. Все. «АФУ» можно забыть, потому что голова не резиновая. Других наук полно. И Володя забыл. И про пулю тоже. Не до того. Сессия уже идет. Эх, проскочить бы усилители! Дальше будет легче. Не может же невезение длиться вечно!

И чудо произошло. На экзамене по усилителям Курочкин вытащил тот единственный билет, который хорошо знал. Он вышел из аудитории, обалдело смотря в зачетку, где беспощадной рукой Д. Попова было выведено нереальное «отлично». Теперь не оплошать на оставшихся трех испытаниях, и «стёпа» в кармане! Володя воспрянул духом, «уперся рогом», и успешно сдал сессию. Весной немного подработает, и к лету купит, наконец, вожделенный магнитофон!

Пуля провалялась в портфеле Морозова до начала весеннего семестра. Игорь Евгеньевич обнаружил ее на первой лекции, после каникул. Он вошел в аудиторию, поздоровался со студентами, открыл портфель с учебными материалами, увидел пулю. Усмехнулся. «Дети, – подумал он, – и шутки детские».

Вынул книги, поставил портфель на стул и начал:

– Товарищи студенты, мы продолжаем изучать курс «Антенно-фидерные устройства», рассчитанный на два семестра. Вот список учебников, которые вам необходимо взять в библиотеке. Они будут хорошим дополнением к вашему конспекту лекций.

Игорь Евгеньевич читал привычную лекцию. Студенты записывали. До конца первого часа осталось пять минут, когда раздался негромкий хлопок, будто нетерпеливый студент уже убрал конспект и захлопнул кожаную папку. Преподаватель, писавший формулы, вдруг замолчал на полуслове, оперся двумя руками на доску, и медленно сполз на пол, пачкая мелом рукава костюма.

Студенты замерли. Девичий голос с «галерки» крикнул:

– Чего сидите! Ему плохо!

Курочкин и еще несколько студентов с первых рядов бросились к Морозову. Тот лежал около доски; его сердце последними судорожными движениями выталкивало кровь под светлую рубашку. Курочкин склонился над преподавателем и боковым зрением увидел небольшую рваную дырку в желтом боку его портфеля.

Началась суматоха. Побежали в деканат, на кафедру. Несколько человек хотели уйти, но прибежавший первым Д. Попов властным голосом приказал:

– Всем сидеть на местах!

Люди в черных костюмах прибыли через десять минут. Милиция чуть позже. Последними появились врачи. Милицейский фотограф сделал снимки лежащего у доски человека, и его сразу унесли.

Старосты групп подали списки присутствующих и отсутствующих. Фотограф отснял полную юношей и девушек аудиторию с разных ракурсов, чтобы следствие знало, кто где сидел.

«Господи, это же моя пуля… но как… это же был просто дурацкий розыгрыш…» Лоб покрылся испариной. В голове студента Курочкина билась и дрожала одна фраза:

– Я не виноват! Я же не виноват! Не виноват!

Он краснел и бледнел от страха, что, конечно, не скрылось от опытных глаз работников госбезопасности.

Выпускали из аудитории бесконечно медленно, проводя досмотры личных вещей и одежды. Из спортзала принесли фанерную ширму, за которой досматривала девушек строгая женщина в форме капитана милиции.

Все было очень серьезно. У выходящих проверяли студенческие билеты; несколько раздолбаев, забывших документы дома и неизвестно как проскочившие мимо институтского вахтера, дожидались своей участи в сторонке. Человек в черном костюме сверял фотографии с лицами и тщательно записывал каждого. Следственные действия растянулась почти на три часа. Выпущенные на волю студенты пулей неслись в туалет.

Потом милиционеры облазили каждый уголок поточной аудитории, этого большого помещения, где столы располагались ступенями, как ряды в цирке. Они сняли грифельную доску, осторожно вынули застрявшую в штукатурке сплющеную пулю.

– Невероятно, – пробормотал эксперт.

Приехали еще несколько человек. Один из них, пожилой и седой, с непроницаемым лицом, тихо спросил:

– Ствол нашли? Нет? Почему?! Ищите!

Володя Курочкин бежал в общежитие со всех ног. Надо скорее избавиться от гильзы! Ведь «здоровская» авторучка так и валяется в верхнем ящике его тумбочки. Когда он, запыхавшись, влетел в комнату, понял, что опоздал. Два человека в черных костюмах сидели за столом.

– А вот и товарищ Курочкин, – сказал один из них, – я же говорил, что он прибежит.

– Я не виноват, – только и смог пролепетать Володя, – я ни в чем не виноват…

Второй человек поднял к свету целлофановый пакетик с авторучкой и весело сказал:

– Спорим, экспертиза покажет, что пулю вытащили из вот этой вот гильзы, а?

Он вдруг стал серьезным, даже злым.

– Где ствол, Курочкин? А? У тебя были все основания отомстить Морозову за прошлую сессию! Что скажешь? Правду, Курочкин! Правду!

Страх вызвал у Володи словесный понос. Он торопливо говорил, захлебываясь словами, боясь что-то пропустить, сбиваясь, повторяя одно и то же, забывая главное, возвращаясь назад.

– Отомстить? Какая месть? Я же сдал! У нас нет никакой мести. Мы говорим: три «З»: зубрил-сдал-забыл. Да, да, конечно, слово «сдал» пишется через «с», но какая разница, ведь мы произносим «здал», так красивей, да и понятней, так что… У нас есть такой вот принцип, и не только у нас, во всех институтах, уж поверьте, а месть… в ней нет смысла, ведь нам еще… ведь у нас АФУ еще семестр будет, нам Морозову экзамен весной сдавать, зачем же портить отношения, а если бы и не было экзамена, то и подавно, зачем это, ведь сдал – забыл, зачем без смысла рисковать и время тратить, так никто не делает, это глупо, потому что других предметов полно, и курсовые, и вообще… Студенты никогда не думают о сданном экзамене, а если и говорят о нем, то лишь за стаканом «доброго бургундского Агдама». Ну да, так мы шутим… А пулю, да, это я ему в портфель бросил, я, да, признаюсь, это мальчишество и козерожество, поддался эмоциям, я ведь сразу пожалел об этом, но обратно из портфеля пулю не вынешь, она на дно упала, а в какое отделение, я не заметил. Это же копаться в портфеле надо, во всех отделениях, а вдруг кто увидит? Что я у препода в вещах роюсь! Так вот и ушел, а пуля в портфеле осталась. Ну, думал, придет домой, найдет пулю и выбросит. Пожмет плечами, посмеется да и все дела. Жене покажет: вот какие дети учатся… это же не преступление, я не стрелял, я не виноват, что кто-то этой пулей стрелял, да и не стрелял никто, не было громкого звука, а был хлопок, тихий, так в тире воздушки хлопают, как…

– Откуда вы знаете, что в Морозова стреляли?

– Так я же за первым столом сидел, мне надо у него за первым столом сидеть, ну, чтобы он понял, что я стараюсь, что я его предмет теперь уважаю, что я… чтобы сдать ему с первого раза, я же не дурак, ошибки повторять, он увидит, что я за первым…

– Стоп. Вы сидели за первым столом. Так? И что видели?

– Хлопнуло что-то. Я подумал: «народ папки закрывает», и на часы посмотрел – пять минут осталось. А потом на доску глянул – Игорь Евгенич на полу. Девчонки закричали, я, и еще кто-то, с первых столов, подбежали к нему. А у него кровь под рубашкой пульсирует. Как вроде через дырку выталкивается. И портфель его желтый у стола стоит. Я, как портфель увидел, сразу про пулю вспомнил. И подумал, что это пулей его. Чем же еще? Ведь он у всех на виду был. Человек сто сидело. Ну да, весь поток, четыре группы… От первого стола до доски верных метров шесть, ну не могли же его ножом, к примеру… А в портфеле, я заметил, дырка была…

– Ишь, какой глазастый! А что такое «АФУ»?

– Антенно-фидерные устройства. То, что Морозов преподавал.

– А «козерожество»?

– Ну, когда детство… играет…

– Понятно. Теперь главное: откуда у вас, Курочкин, взялся патрон? Ведь он целый был? Порох вы вот тут сожгли, – следователь отогнул край клеенки и показал выжженую ямку на поверхности стола, – да и капсюль пробит явно не бойком автомата.

– Откуда патрон – не знаю. Он уже валялся в тумбочке, когда я в общагу вселился. Он давно тут был. Можете у Юрки спросить, он дольше меня здесь живет.

– У кого чего спрашивать, мы знаем без ваших указаний, – жестко ответил следователь, – а ваше дело – отвечать на вопросы.

– П-простите…

– Так что мы имеем? У вас в тумбочке валялся патрон. Вы его разобрали. Порох сожгли на столе. Капсюль пробили… чем? Гвоздем? Ясно. Из гильзы сделали авторучку. А пулю бросили в портфель Морозова. Это все? Прочитайте. Распишитесь вот здесь.

– Я вспомнил еще, – сказал Володя. Когда мы порох жгли, запах был. Такой… кислый. А там запаха не было. То есть в аудитории. Точно.

Люди в черном переглянулись. Один сказал:

– Где твой паспорт, Курочкин?

– Зд-д-д-есь, в чемодане.

– Давай сюда.

Володя достал из-под кровати пыльный чемодан, подал паспорт.

Человек в черном костюме раскрыл его:

– Курочкин Владимир Сергеевич.

Листая страницы и не глядя на студента, человек равнодушно бросил:

– Одевайся, ГРАЖДАНИН Курочкин.

А второй добавил:

– Что это ты побледнел? На тебе как минимум незаконное хранение боеприпасов! Как минимум! Шевелись быстрее!

В одном из кабинетов областного управления КГБ проходило оперативное совещание.

– Судебно-медицинское исследование показало, что пуля вошла в тело пострадавшего плашмя, что характерно для самодельного оружия с гладким стволом.

– Иного я и не ждал.

– Но баллистическая экспертиза…

– Что? Читайте!

– Судя по степени деформации, начальная скорость пули была никак не меньше тысячи метров в секунду. Ведь она пробила доску и штукатурку и расплющилась о кирпич уже после выхода из тела…

– Сколько? Да вы в своем уме? Это наверняка ошибка.

– Товарищ полковник, мы проверили все десять раз…

– Значит, проверьте одиннадцатый.

– Есть! Но тут еще момент… пуля, конечно, сильно деформирована и частично расплавлена, и нельзя сказать наверняка, но на ней нет продольных царапин. Хотя следы от плоскогубцев обнаружить удалось.

– Вы хотите сказать, что ствола вообще не было?

– Так оно и получается…

– Во-первых, такую скорость не придаст пуле даже ее родной автомат. Во-вторых, ствол вы просто прозевали. Прошляпили. Не из рогатки же он стрелял! Просто убийца оказался умнее нас. Все проверить и перепроверить. Еще раз опросить свидетелей. На все даю сутки. Все свободны.

Город Рязань, прошлый век

Молодой инженер-конструктор Курочкин положил на ящик коробку с гвоздями, осмотрел молоток. Опять попал на упаковку.

Он загнал железный клин в распор молотка. Стоило ли пять лет корпеть в институте, чтобы вот так махать молотком? Но никуда не денешься – в конце месяца цех не успевает. Одно непонятно: в КБ и так полно бездельников, зачем же набирать еще? Всезнающая курилка объяснила: штаты должны быть укомплектованы. А их утверждает Москва. И не нашего ума это дело: жираф большой, ему видней. Тебе что, плохо? Подумаешь, раз в месяц пару дней постучать молотком! Остальное-то время штаны протираем да в курилке торчим. И вообще – скоро осень, на картошку поедем, разомнемся, винца попьемся, от жен оторвемся. Привыкай, парень!

Зарплату ему положили сто рублей восемьдесят копеек.

– Сколько получаешь? – спрашивали друзья.

– Сто восемьдесят, – отвечал Володя.

– Ого, неплохо, – с уважением говорили они.

– Ничего, – скромно отвечал Володя.

Мастер указал на штабеля ящиков, сложенные у окна:

– Начинай вот с этих. Молоток не слетит? Смотри, окно не раздолби.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Водящий высоко подбрасывает маленький мячик. Игроки разбегаются. Водящий ловит мячик и кричит «Замри!» Он должен, не сходя с места, попасть мячиком в любого игрока. При промахе он водит опять. Задача игрока – увернуться от мячика. Игрок не может изменить положение ног или касаться руками земли. Если он нарушает это, или в него попадает мячик, он становится водящим. Но если игроку удастся поймать мячик, то водящий остается еще на две игры

Вернуться

2

Хлеза – нарушитель правил. (Мальчишеский жаргон тех лет).

Вернуться

3

Устройство для разворота паровозов.

Вернуться

4

Хорошо, отлично. (Местный мальчишеский жаргон)

Вернуться

5

Курсовая работа прошлых лет на эту же тему (студенческий жаргон).

Вернуться

6

Подстановка правильного результата в неправильный расчет (студенческий жаргон).

Вернуться

7

Козерог, один из видов горных козлов, животное, не имеющее хвоста. Прозвище первокурсников до первой сессии, а так же всех, кто младше курсом. (Студенческий жаргон).

Вернуться