Самид Агаев
Правила одиночества

Часть первая

Девушка в шерстяных носках

Осенним днем, у окна городской квартиры стоял сорокалетний мужчина, и смотрел во двор так целеустремленно, словно ждал чего-то. Проследив его взгляд можно было увидеть внизу приземистое одноэтажное здание таинственной бюджетной организации, нагло огородившей часть прилегающей территории железным заборчиком. Слева от нее на возвышенности рябила разноцветьем детская площадка. Справа, поодаль, выступало здание почты, на фронтоне которой, было вывешено шесть огромных цифр. И всюду стояли жилые многоэтажные дома, типовые, но разноцветные, в палитре были цвета; бело-желтый, бело-коричневый, бело-синий и бело-серый, белый цвет выступал везде словно принадлежность, к какому-то строительному братству.

Караев был изрядно сед, выше среднего роста, широк в плечах. Старые, протертые до дыр джинсы, красная футболка с надписью СССР на груди, на босых ногах массажные тапочки. За его спиной посреди кухни на некрашеном деревянном столе, высилась радующая глаз початая бутылка грузинского коньяка, и разнообразные закуски: сыр, колбаса, масло, икра, буженина. Тяжело вздохнув, он, наконец, видимо не дождавшись откровения, покинул свой пост и сел за стол. Наполнил рюмку, поднес ее ко рту, и остановился, услышав шорох, доносящийся из комнат. Повернул голову, в сторону прихожей. Звук усилился и через пару минут, из бокового дверного проема выплыл женский зад, затянутый в трико синего цвета. Девушка пятилась, наклоняясь вперед, елозя перед собой тряпкой. Выждав пока она приблизится, произнес:

– Послушай, мне неловко есть, в то время как ты моешь пол.

Девушка выпрямилась, повернулась к Караеву, вытянув нижнюю губу, сдула волосы, упавшие на лицо и, проведя запястьем по лбу, неожиданно сложно ответила:

– У нас есть два решения этой проблемы, либо вы перестаете пить, я хотела сказать есть, либо я перестаю мыть.

Маша высокая стройная, но, увы, некрасивая девушка, у нее длинные русые волосы, бледная, нездорового вида кожа, светло-серые, почти бесцветные глаза, правильный нос, под которым, заметен пробивающийся светлый пушок, длиннющие ноги в толстых шерстяных носках и маленькие холмики грудей, выпирающие из тесной маечки. Ноги и грудь Караеву нравятся, все остальное нет.

– Действительно, – после паузы сказал он, – что-то я замысловатое выдал, вернее противоречивое, ну ты девушка умная, понимаешь, что это приглашение к столу.

– Догадываюсь, – ответила Маша, – спасибо, только если вы не возражаете, я хотела бы домыть полы. Вы же мне за это платите деньги.

– Полы надо домыть обязательно, – заметил Караев, – и речи быть не может о том, чтобы бросить их в таком виде.

– Спасибо, – девушка нагнулась, продолжила свое занятие.

– Одного не могу понять, – глядя на нее, произнес Караев, – как ты с твоим острым едким и даже не побоюсь этого слова аналитическим умом, решила актрисой стать.

– Я не на актрису учусь, – не прерывая своего занятия, ответила Маша, – я же вам говорила я на экономическом факультете.

– Действительно говорила, вспомнив, согласился Караев. – Это, между прочим, правильное решение, актрисам сейчас нелегко приходится. Снимают, не снимают? Зарплата нищенская. Сейчас время экономистов.

Он замолчал. Задумался. Домработница у него появилась недавно. Машу ему порекомендовала Лена Воронина бывшая сокурсница, с которой у Караева когда-то был длительный роман и на которой все друзья советовали ему жениться, Лена была дочерью тогдашнего замминистра торговли. Друзья завидовали, его будущее виделось им в радужных перспективах. Но Караев скучал по дому, собирался делать карьеру у себя на родине. К тому же мать была против женитьбы на русской девушке, против русских она ничего не имела, но интернациональные браки не одобряла. «Все добро, что я видела в жизни, – говорила она, объясняя свою позицию, – я видела от русских, в трудную минуту всегда они приходили мне на помощь. Но мы разные, в этом все дело». Тем не менее, Караев предложил девушке, поехать с ним в Азербайджан. Лена отказалась наотрез и назвала Караева ненормальным, как можно было поменять Москву на провинциальный город. После этого все как-то очень быстро стало на свои места. Караев действительно уехал на родину, а Лена вышла замуж за другого однокурсника. Причем еще до того, как он уехал. Через несколько лет Воронина развелась, однако однокурсник карьеру действительно сделал. Когда Караев вновь появился в Москве, об этом Лена узнала очень быстро и с тех пор, время от времени пыталась восстановить статус-кво, окружая Караева заботой и лаской. Заботу Караев еще кое-как принимал, но вот от ласки всячески отнекивался.

– Понимаешь, – заговорил он после долгой паузы, есть такие навязчивые понятия; у нас в школе на уроке труда учитель спрашивал: «Скажите дети, где в СССР находится самое крупное месторождение магнитной руды?», и мы в один голос, довольные отвечали: «в Магнитогорске». «Неверно, – говорил учитель – в Курске. Это знаменитая Курская магнитная аномалия». На следующем уроке он повторял свой вопрос, и мы в один голос вновь отвечали: «В Магнитогорске». Поэтому, как в партийной считалке, – мы говорим партия, подразумеваем Ленин. Говорим театральный вуз, подразумеваем – актеров.

Караев ждал от девушки, какой-нибудь реакции на свои слова, но та продолжала сосредоточенно мыть пол, тогда он поднял рюмку, выпил, закусил по потемкински лимоном, затем встал и вновь подошел к окну.

– Дождь начался, – заметил он, – а мы тут с тобой в неведении.

Маша в это время гремела железным ведром, поэтому не слышала его слов, но Караев не замечая этого, продолжал говорить.

Моя мама была скрупулезным человеком и всегда сетовала на то, что в редких письмах к ней, я не указывал индекса, из-за этого письма шли очень долго. Но я не писал индекс, потому что никогда не запоминал его. А сейчас помню, потому что смотрю на эти шесть цифр из окна каждый Божий день, они горят перед моими глазами, как небесные письмена, я их вижу, даже когда закрываю глаза и ложусь спать. Правда, письма писать некому, мамы уже нет в живых.

Он обернулся, Маша, закончив с мытьем, вылила грязную воду в унитаз, убрала ведро. Стоя у открытой двери в ванную спросила.

– Можно я приму душ?

Она стояла, чуть наклонив голову набок, со странной усмешкой на устах.

– Конечно, – ответил Караев, в некотором недоумении, – пожалуйста.

– А вы не дадите мне полотенце?

– Там есть.

– Чистое?

Караев принес из комнаты полотенце и протянул Маше. Девушка взяла его и исчезла в ванной. Мужчина некоторое время стоял перед закрытой дверью, слушая шум падающей воды. Затем вслух произнес: «Что бы это значило»? Взялся за дверную ручку, осторожно попытался повернуть, но дверь изнутри была заперта. Тогда он прошел в кухню, наполнил рюмку, подошел к окну, поставил рюмку на подоконник и, сунув руки в карманы, вновь стал смотреть во двор. Так он стоял до тех пор, пока Маша со словами, – я готова, – не вышла из ванной. Теперь она была в длинном цветастом платье. Караев предложил ей стул, поставил перед ней чистую тарелку.

– Накладывай сама. Пить будешь?

– А у вас пиво есть?

– Я пиво не пью.

– Жалко, – сказала Маша.

– Но пиво у меня есть, – вспомнил Караев, – странно, но есть.

Он встал, открыл холодильник и вытащил оттуда бутылку пива.

– Это в самом деле странно, – улыбаясь, заметила Маша, – прикиньте, я тоже не пью обычно, но, почему-то сейчас захотелось пива. А, ну точно, я на обед приготовила себе спагетти с сыром, а сыра кусок оставался, ни туда, ни сюда, вот я его весь перетерла в спагетти, видать переборщила.

– Однако не исключено, что тебя само пиво позвало, – предположил Караев, – помнишь, как у Кэрролла в «Зазеркалье» на бутылочке было написано «выпей меня».

– Не исключено, – согласилась Маша, – но я материалистка, так что все-таки это спагетти с сыром.

– При старом режиме это называлось макароны по-флотски, – сказал Караев. Он откупорил бутылку и налил в бокал. Сел напротив, потянулся за рюмкой, не обнаружив ее, встал и взял рюмку с подоконника.

– Твое здоровье, – произнес он, и выпил.

– Спасибо, – Маша сделала несколько глотков и слизала оставшуюся на губах пену, – не хотите посмотреть?

– Посмотреть, – удивился Караев, – на что посмотреть.

Маша засмеялась.

– На уборку, в смысле проверки. А вы про что подумали?

– Ни о чем, поэтому и спросил. Спагетти говоришь, а ты готовишь, наверное, хорошо?

– Да, я очень хорошо готовлю, – несколько вызывающе ответила Маша.

– Молодец, – похвалил Караев, – среди нынешней молодежи это редкость, я девиц имею в виду, – пояснил он.

– Я поняла.

– А ты хозяйственная, это хорошо, значит, повезет кому-то, тому, кто на тебе женится.

– Вот уже не знаю, – скептически сказала Маша.

– А что так?

– У меня высокие требования, я хочу добиться в жизни успеха, сделать карьеру, поэтому мой муж должен будет что-то представлять из себя, мне соответствовать. Я со своим молодым человеком рассталась из-за того, что он не знал, чего он хочет, шарахался из стороны в сторону, то одно хотел, то другое. То он режиссером хотел стать, проучился три года, потом бросил, сказал, что хочет стать яхтсменом.

– Человеку свойственно искать, заблуждаться, – это ты зря. Однако я смотрю, с тобой не очень-то забалуешь.

– Это точно, – подтвердила Маша, – со мной не забалуешь. И никому не советую.

Теперь в ее голосе звучала шутливая угроза.

– Да ты ешь, – предложил Караев.

– Я не хочу, спасибо.

– Я тоже не хочу.

– А почему едите?

– Видишь ли, дорогая, я не ем, я закусываю.

– Ну и че, какая разница, не вижу.

– А ни че, разница в степени, можно есть, а можно заедать, то есть закусывать. В последнем случае это действие вторично, оно дополняет выпивку.

– Какие тонкости, – с усмешкой сказала девушка, – а откуда вы так хорошо знаете русский язык?

– Тебе сколько лет?

– Двадцать…три, – помедлив, ответила Маша, – а какое это имеет отношение к моему вопросу?

– Самое непосредственное. Когда мне было двадцать три, я жил в другой стране.

– Это в какой же, – удивилась девушка.

– В СССР, и государственным языком был русский.

– А-а, так, и я в ней родилась, – разочарованно произнесла Маша, – но забываю все время.

– Дык. В этом-то и дело, – повысил голос Караев, – все очень быстро об этом забыли. Семьдесят лет жить в одной стране, а теперь удивляться хорошему знанию русского языка у нерусского и его присутствию в России. А ведь Экзюпери призывал к ответственности за прирученных.

– Я ни в чем не виновата, – неприязненно сказала Маша, – не кричите на меня.

– Ты нет, но твои бритоголовые ровесники вылавливают одиноких брюнетов и избивают их. И я вовсе не кричу, я просто повысил голос. Знаешь, такие слова: – «И возвысил он свой голос и заплакал»?

– Нет, не знаю. А вас кто-то избил? Скинхеды? – спросила Маша.

– Ты шутишь, наверное, разве я похож на человека, которого можно безнаказанно избить? Конечно, нет: но я вчера сломал нос одному из этих ублюдков. Теперь меня совесть мучает. У меня всегда так, если набью кому-нибудь морду, потом жалею, если промолчу, не отвечу – поедом себя ем, в трусости попрекаю. Он был совсем ребенок, лет шестнадцать не больше, но в нем было столько ненависти, злобы. Это что-то напоминает – прыщавые, фашиствующие юнцы.

– Это же хорошо, если вас мучает жалость, – успокаивающе сказала Маша, – значит еще не все потеряно.

– Не все, – согласился Караев, – к сожалению, к сорокам годам хотелось бы потерять больше.

– Извините, если я вас чем-то обидела, я не хотела.

– Куда ты?

– Мне еще пыль надо вытереть. Спасибо за угощение.

Она встала и ушла с серьезным видом. Караев тоже встал, подошел к плите, включил чайник, вернулся, сел, положил руку на стол, стал барабанить пальцами. Было видно, что он взвинчен. Их было несколько человек, этих юнцов – скинхедов. Он вышел за сигаретами, прогуляться перед сном, это было вчера вечером. Дело происходило на автобусной остановке. Подростки вели себя шумно и вызывающе, видимо вследствие неумеренного потребления клинского продвинутого пива. Громко смеялись, отпускали грубые шутки в адрес окружающих, не стесняясь в выражениях. Затем их внимание привлек чернявый юноша неарийской внешности. И они стали задирать его. Юноша не отвечал, видимо был из интеллигентной семьи, подтверждением чему служила скрипка в футляре, которую он держал в руках, и это еще больше раззадоривало парней. Проходящий мимо Караев, остановился и посоветовал парню: «Что ты смотришь на них друг, возьми свою балалайку и тресни кого-нибудь по башке». Юноша лишь глянул на него с укором. А скинхеды словно этого и ждали, тут же набросились на советника. Юноша как это часто бывает, тут же ретировался, оставив Караева одного. Сначала он дрался в полсилы, защищаясь и понимая, что имеет дело с подростками, но, чтобы не быть избитым, ему пришлось драться всерьез. Удары парней, сыпавшие на него градом, особого вреда ему не причинили, но зато один подросток, получив удар в лицо, с воплем упал на землю, и к удивлению, Караева этого оказалось достаточно, чтобы скинхеды разбежались.

Из комнаты донесся грохот, и этот звук вернул Караева в действительность. Он пошел на шум и увидел девушку, поднимающую гладильную доску.

– Извините, – виновато произнесла девушка, – вот, грохнулась.

– Ничего, – успокоил ее Караев, – она часто падает.

– Это потому, что она на проходе стоит, надо убрать ее, куда-нибудь, убрать? – предложила.

– Не надо, имущество мужчины должно всегда находиться у него перед глазами, так говорила моя мама.

– А почему у вас только к гладильной доске такое отношение, – спросила Маша, – а остальное имущество?

– Остальное не мое, – пояснил Караев, – я снимаю эту квартиру. Здесь моего, только эта доска, картины на стенах, и кактусы на подоконниках.

– Ничего себе, – поразилась девушка, – снимаете такую большую квартиру, один. А мы в общаге живем вчетвером в одной комнате. Какой смысл платить лишние деньги, я-то думала у вас семья.

– Ну, почему сразу семья, а не, допустим клаустрофобия?

– А у вас клаустрофобия? – спросила Маша.

– Ненавижу эту женскую манеру, отвечать вопросом на вопрос. Нет, у меня мизантропия.

– Честно говоря, я не знаю, что означают все эти словечки обозначают, – призналась Маша, – а семья это первое, что пришло мне в голову.

Маша подошла к висевшей на стене картине и стала протирать раму. Затем перешла к другой. Картины висели на каждой стене, их было около десятка: пейзажи, натюрморты. Протерев раму, Маша некоторое время рассматривала картину, затем бралась за следующую. Караев наблюдал за ней, медля уходить.

– Вы художник, – спросила Маша.

– Нет, – ответил Караев, – я инженер-технолог пищевого производства, специализировался на консервировании продуктов.

– Зачем же вам столько картин. Вы что же всюду их возите с собой, странно?

– А ты хотела бы, чтобы я возил с собой консервы?

– Нет, просто вы технарь, я подумала…

Она не договорила, и Караев не дождавшись окончания фразы, пояснил.

– Видишь ли, дорогая, дело в том, что я не только технарь, я еще и эстет.

– Господи, – шутливо взмолилась девушка, – как же с вами сложно; вы и технарь, и эстет, и еще и мизантроп. Чем же, интересно вы в Москве занимаетесь?

– Торгую на рынке, – помедлив, он добавил, – ну вот мы и спустились с небес на землю.

Как же вы с такими способностями и на рынке торгуете?

В голосе девушки звучало плохо скрываемое злорадство.

Долго подбирал слова для ответа.

Комбинат, на котором он работал, обанкротился в первые же годы перестройки. Некоторое время он торговал на рынке иранским ширпотребом, менял валюту, перепродавал мандарины. Устроиться на работу в городе не было никакой возможности. Все предприятия в скором времени остановились, а в бюджетных организациях вакансий не бывало годами, а если и появлялась, то для поступления на работу требовалась взятка, которую Караев не в силах был выплатить. Приятель, местный судья, как-то в подпитии сказал ему, что для того, чтобы стать судьей в городе, нужно заплатить взятку в пятьдесят тысяч долларов. «Так вот, – продолжал судья, – чтобы человеку окупить свои расходы нужно невиновного посадить, а виновного отпустить, за мзду естественно». Но это еще было не все: ежемесячно чиновник любого уровня обязан был передать вышестоящему начальству определенную сумму. Вся государственная машина Азербайджана работала по такому принципу. В любом случае, даже если бы кто и ссудил Караева деньгами, а судья предлагал свою помощь, Караев не смог бы работать, так как не располагал таким завидным характером, чтобы вымогать у людей деньги и безмятежно жить после этого. В Баку ситуация была не лучше. Караев поездил по России, Украине, Белоруссии, затем вспомнил студенческие годы и подался в Москву. Пытался устроиться по специальности, но государственные предприятия находились в состоянии коллапса, а частные пищевые производства только проходили пирожково-чебуречную стадию. Многие его однокурсники работали в системе Агропрома. Пользуясь связями, стал заниматься посредничеством, купил торговую палатку на окраине города, затем взял в аренду продовольственный рынок.

– Ничего не поделаешь, – наконец сказал Караев, – голод не тетка. Жизнь навязывает нам свои суровые условия существования. В нашем городишке, на юге Азербайджана в советские времена находился крупнейший в стране консервный комбинат. Я работал на нем начальником лаборатории. Вообще-то я институт в Москве закончил. С большим трудом выправил себе назначение на малую родину, а должен был ехать на Кубань. Десять лет я проработал на комбинате. Потом началась перестройка. Союз развалился, комбинат встал. Это надо было видеть. В воздухе царило ощущение катастрофы. Склады переполнены, все дороги на подступах к комбинату забиты километровыми очередями, грузовики, трактора с прицепами, в кузовах помидоры, под палящим солнцем, и запах гниения на всю округу. На этом предприятии работала половина нашего города. Впрочем, что говорить, то же самое происходило во многих городах, во всех республиках бывшего союза, только в различных вариантах.

– Мои родители тоже часто жалеют о распаде Союза, – сказала Маша, – особенно мама, у нее сестра живет в Риге, тетка моя, безвыездно живет, боится, потому, что, если она приедет маму навестить, ее обратно могут не впустить. Она прожила там всю жизнь, а теперь их не хотят признавать гражданами Латвии.

– Что характерно, – заметил Караев, – если бы подобное происходило в Азербайджане, сейчас бы вопль стоял на всю Россию, а прибалтам все сходит с рук. Как только они не гнобят русских, все молчат, словно в рот воды набрали. Когда их телевышку захватил спецназ, вся российская интеллигенция на уши встала, а сейчас такое ощущение, что она стоит раком.

Маша кашлянула.

– Извини.

– Ничего, мой папа тоже любитель крепких выражений. Нашему поколению, наверное, никогда не понять ваше, я часто спорю с родителями. Как можно жалеть о Советском союзе. Ведь вы жили при коммунистическом строе; – железный занавес, отсутствие демократических свобод.

– Мы не жалеем, – мрачно произнес Караев, – мы испытываем ностальгию. Это была прекрасная страна, и ее создавали отнюдь не коммунисты. Советский союз возник не на пустом месте. Была Великая Российская Империя. Большевики лишь поменяли название. А что сделала эта шпана? Пользуясь отсутствием батьки, собралась, быстренько подмахнула бумаги и объявила себя свободными; ели-то от пуза они давно, но хотелось, чтобы об этом весь мир узнал. И ведь какая странная закономерность наблюдается, во всех республиках правят бал оголтелые, в прошлом, коммунистические бонзы. Люди, клявшиеся в верности коммунистическим принципам, теперь поборники демократического образа жизни, они теперь президенты, бывшие секретари компартий, стукачи, надзиратели, комитетчики. Оказалось, что в душе они все были демократы и диссиденты, просто время было такое…

– Извините, что перебиваю, – сказала Маша, – но я кончила.

Караев развел руками, потом полез в карман, достал несколько купюр и протянул девушке, – спасибо, за работу, только лучше говорить – я закончила.

– Почему, – спросила Маша, беря деньги и убирая их в сумку.

– Без комментариев.

– Не считайте меня ребенком, я понимаю, что вы имеете в виду, только каждый думает в меру своей испорченности.

– Как ты разговариваешь со своим работодателем.

– А зачем вы ставите меня в неловкое положение.

– Ну, хорошо, – Караев поднял руки, – я был не прав. Пойдем лучше выпьем.

Маша отказалась.

– Спасибо, мне нужно идти.

– Ну, как знаешь.

– До свидания.

– До свидания.

Девушка ушла. Караев некоторое время стоял перед закрытой дверью, потом погрозил кому-то пальцем и вслух произнес: «И никаких шашней с домработницей».

Утро следующего дня, впрочем, как вчерашнего, и позавчерашнего, началось с тяжелого пробуждения, и тревожных мыслей по поводу собственного поведения с домработницей. Медленно восстановив в памяти события вчерашнего дня и не найдя в них ничего предосудительного, Караев облегченно вздохнул и отправился в ванную комнату. Через час он в костюме и галстуке сидел перед письменным столом и пил чай из маленького грушевидного стаканчика. На краю стола в рамке стояла фотография молодой женщины в простеньком ситцевом халате. Караев допил чай и, глядя на фотографию, сказал вслух: «Ну, что же сынок, пора на работу». После этих слов раздался телефонный звонок. Караев подождал, пока включится автоответчик, и услышал женский голос: «Алло, Ислам, это я Лена, если ты дома возьми трубку, пожалуйста».

Караев взял трубку и произнес.

– Тебе же русским языком сказали, оставьте сообщение и вам обязательно перезвонят.

– Может быть, для начала поздороваешься, – спросила Лена, – а уж потом будешь ворчать.

– Ну, здравствуй.

– Здравствуй, как ты поживаешь?

– Спасибо, хорошо. А ты как поживаешь?

– Я соскучилась.

– А-а.

– Что означает твое, а-а?

– Вопрос снимается.

– Почему? – Не унималась женщина.

– Ни почему.

– Когда мы встретимся, – спросила Лена.

– Как-нибудь, – пообещал Караев.

– Мы расстаемся?

– Что значит расстаемся? Если быть точным, мы расстались пятнадцать лет назад.

– Тебя это, я вижу, радует.

Нет, меня это не радует, я просто констатирую, определяю положение вещей. Знаешь, такое сочинение, называется «О природе вещей» ее написал один философ по фамилии Лукреций. В школе не проходили? А в институте? Не надо было лекции пропускать. Я не издеваюсь, я совершенно серьезно говорю.

– Как Маша убирается?

– Чисто. Слушай, а ты посимпатичней никого не могла найти?

– Я это сделала намеренно. А ты полагал, что найду тебе провинциальную красотку, чтобы она тебя окрутила, и вытянула из тебя твои денежки. Нет, мой милый, с Машей я могу быть за тебя спокойна, я знаю твой вкус. На нее ты не позаришься.

– А если она меня соблазнит. Как знать, человек слаб… Ну, ладно мне пора на работу. Я можно сказать, в дверях стою. Что за манера у тебя звонить с утра пораньше.

– Ну, сейчас же не раннее утро, – сказала Лена, – уже одиннадцать, между прочим.

– Ну, правильно, – подтвердил Караев, – одиннадцать. Москва только проснулась. Ты Елена на стройке не работала?

– Ты бы еще спросил, не работала ли я в трамвайном депо, – возмутилась Воронина, – конечно не работала. Я между прочим выросла в семье министра.

– Не работала, поэтому ты не знаешь, что раньше отсчет времени начинался с открытия винных магазинов, а открывались они как ты уже, наверное, в силу своей проницательности догадалась в одиннадцать утра. Это сейчас водку можно купить в любое время, а в те времена в неурочный час – только у таксистов, ферштейн?

– Иди ты к черту, – вдруг обиделась Воронина, и бросила трубку.

Хлеб Насущный

За прилавками друг против друга стояли два молодых азербайджанца и лениво переговаривались. Перед ними на лотках были выставлены горки экзотических фруктов и овощей. Вдоль рядов, медленно шла молодая женщина. Заприметив ее, один торговец заметил: «Хорошая штучка, а племянник?»

– Неплохая, – согласился племянник, – ты будешь «клеить», или я?

– К кому подойдет, тот и будет, – ответил дядя.

После этого они замолчали, принялись выжидать, как два охотника в засаде.

«Жертва» приблизилась к прилавку племянника.

– Почем апельсины? – спросила женщина, взяв оранжевый плод в руки.

– Шесдесят рублей, – приветливо ответил торговец, добавил, – но тебе бесплатно дам.

– Что это вдруг расщедрился? – удивилась женщина.

– Давай вечером встретимся, – предложил торговец, – туда, сюда, погуляем.

– С какой это стати, – она подбросила и поймала апельсин, у торговца вдруг возникло чувство тревоги.

– Красивый ты, – торопливо сказал он, следя за апельсином, – мне нравишься.

– У нас в России, парень, красивых девок много, если с каждой будешь встречаться, в убыток торговать станешь.

Женщина положила апельсин на место, повернулась и ушла.

– Соскочила, – с сожалением сказал племянник.

– Ала, – возмутился дядя, – да ты ее спугнул, с человеком сначала поговорить надо, потом уже пригласить.

– Ала, ты свой делом занимайся, – огрызнулся племянник, – а то спугнул я ее, нет, стихи я ей читать должен. Вот смотри еще один идет, посмотрим, что ты сделаешь.

К прилавку приближалась еще одна молодая женщина. Дядя окликнул ее издали.

– Ко мне подходи, пожалуйста, дорогая, выбирай, что хочешь.

Женщина послушно подошла и спросила:

– Почем у вас киви?

Гиви? Гиви сто двацат рубли.

– Ой-ой-ой, что же так дорого?

– Почему дорого, – искренне удивился торговец, – пока привезешь, тому дай, этому дай, такой цена получается.

– Ага, ты еще скажи, пока вырастишь, – иронически заметила женщина.

– Нет, нет, зачем вырастишь, врать не буду, – добродушно признался торговец, – Занзибар вырастил, у нас тоже можно вырастил, климат позволяет, но никто не сажает. За сто рублей возьми, а если хочешь, бесплатно возьми, я такой человек.

– Прямо-таки бесплатно, и все на этом, – лукаво спросила женщина.

Торговец заулыбался, – если захочешь, вечером встретимся, погуляем.

– Ах, вот оно что, – на губах женщины появилась странная улыбка, нельзя было понять оскорблена она или обрадована. Взяла в руки киви, понюхала. – Значит, ты хочешь, чтобы я с тобой встретилась за сто рублей. Что-то ты друг дешево меня оценил. Только зачем вечера ждать, прямо сейчас и пойдем, у меня здесь квартира недалеко. За сто я согласна, только зеленью.

– Какой зелень, – недоуменно спросил продавец, – петрушка, кинза? Бери, сколько хочешь.

– Доллары, какая петрушка, что дорогой, расхотелось?

Улыбка сползла с лица торговца, – уйти не могу, – виновато сказал он, – извини, хозяин ругать будет.

– Ну, как знаешь, – произнесла женщина, повернулась и ушла.

Ну, что, дядя, не получилось, – торжествующе заметил торговец, – а то я, я.

Дядя развел руками и, сокрушаясь, сказал:

– А, эти люди совсем испортились, без денег ничего делать не хочет.

Вдруг кто-то раздраженно спросил:

– Вы сюда приехали девочек снимать, или деньги зарабатывать?

Оба торговца быстро повернули головы и увидели Караева.

– Конечно, деньги зарабатывать, – быстро сказали торговцы.

– А почему к женщинам пристаете?

– А просто так, пошутили.

Еще раз увижу, в другом месте шутить будете, понятно.

– Извини, да, начальник, – виновато сказали торговцы.

Раздражение Ислама быстро улеглось, и теперь он едва сдерживал улыбку. Через два ряда он увидел еще одного торговца, разговаривающего с рыжеволосой женщиной и не торопясь, направился в их сторону.

В руках у женщины Караев с удивлением заметил диктофон. Словоохотливый торговец при появлении Караева замолчал и поздоровался.

– Здравствуй, начальник.

– Здравствуйте, – ответил Караев, – что здесь происходит?

Она интервью берет, – радостно сообщил торговец.

Женщина медленно обернулась и смерила Караева взглядом. Ей было, по-видимому, далеко за тридцать, а может, и все сорок. Караев никогда не мог определить возраст по внешности, особенно у женщин. Но в ее случае возраст не имел значения, она была красива.

– Вы директор рынка? – спросила женщина.

– Да.

– Я корреспондент газеты «Свободный Азербайджан», беру интервью у этого молодого человека, если вы не возражаете.

– Нисколько, – сказал Караев, – и, обращаясь к торговцу, по-азербайджански заметил, – следи за своей речью.

Он повернулся, чтобы уйти и услышал голос женщины: «Простите, а вам я могу задать несколько вопросов».

Караев остановился.

– Я пишу статью о положении азербайджанцев в России, – пояснила женщина.

– Честно говоря, сейчас я занят, – сказал Караев, – но мы можем встретиться вечером, если хотите, и я постараюсь ответить на ваши вопросы.

– Странное дело, – насмешливо заметила женщина, – все мужчины на этом рынке предлагают мне встретиться вечером, чтобы это значило?

– В моем случае это означает только то, что я сейчас занят, но мок воспитание, вежливость не позволяет просто отказать женщине, не предложив чего-либо взамен.

– Благодарю, вы очень любезны, но вечером я не смогу.

– А-а, так вы бакинка, то-то я и смотрю, – сказал Караев.

– Что вы хотите этим сказать, – настороженно спросила женщина.

– У вас бакинский акцент.

– У вас, между прочим, тоже.

– Своего я не замечаю. Знаете, как-то раз, на заправке я обматерил одного увальня, это было здесь в Москве. Так ко мне подскочил один парень из очереди и спросил: «Брат, ты из Баку?» Я поинтересовался, как он это определил, он сказал, что только в Баку могут так виртуозно ругаться матом, потому что мы в русские слова вкладываем, вернее, вкладывали еще и местный колорит, и собственную экспрессию.

– Но я ведь матом не ругаюсь, – заметила женщина, – я не умею.

– Могу научить, – предложил Караев.

– Спасибо, не надо, – отказалась женщина.

– Ну, ладно, – сказал Караев, – раз вы вечером не можете, можете задать мне свои вопросы прямо сейчас, только не здесь, пройдемте в мой офис, это недалеко.

Интервью

Когда-то на этом месте был стихийный рынок. Караев взял в аренду участок у муниципалитета с обязательством благоустроить его. Установил большой современный ангар, купил фирменные прилавки, провел свет и пустил сюда торговцев, большей частью своих земляков. Бизнес это был довольно хлопотный, нервный, а в последнее время еще и опасный, учитывая прогрессирующую в обществе неприязнь к кавказцам. Москвичи в новейшей истории были известны своей нелюбовью к пришлым людям, даже к представителям своей веры и национальности, вспомнить хотя бы лимитчиков. Офис располагался в соседнем доме. Две комнаты на первом этаже. Прошли через большую смежную, где за компьютерами сидели несколько человек и оказались в кабинете, окна которого выходили на детскую площадку. Караев снял пальто и помог раздеться журналистке.

– Прошу вас, садитесь. Чай, кофе?

– Чай, – женщина села на один из стульев возле письменного стола. На стенах висели несколько фантасмагорических рисунков в духе иллюстраций к сочинениям «фэнтэзи», среди них выделялись репродукции «Девичьей башни» и портрет Алиева. Вошла девушка, держа в руках поднос, на котором были маленький чайник, грушевидные стаканы, небольшая хрустальная ваза с конфетами, блюдечко с нарезанным лимоном и принялась разливать чай.

– Я не представился, – сказал Караев, – меня зовут Ислам Караев.

– Джафарова Севинч, – в свою очередь произнесла женщина, – спасибо, что уделили мне время.

– Не стоит благодарности, собственно говоря, вам трудно отказать.

Севинч взметнула на него удивленный взгляд.

– В манере разговора, в жестах, непонимание отказа, качество присущее людям обладающим властью. Так директор не понимает, почему рабочий отказывается от сверхурочной работы.

– Но я не обладаю властью. Я журналистка.

– Это генетическое, видимо.

Севинч улыбнулась.

– Если вы не против, давайте приступим к интервью, не возражаете, если я включу диктофон? Спасибо.

Она взяла паузу, собираясь с мыслями, затем спросила.

– У вас на стене висит портрет нашего президента. Я не могу придти в себя от удивления, уехать из Азербайджана за три тысячи километров, чтобы встретить поклонника Алиева, или может быть вы член партии «ЕАП[1]».

– Ни то, ни другое, это что-то вроде Ленинграда.

Увидев недоумение на ее лице. пояснил, – город давно уже называется Санкт-Петербургом, но люди определенного поколения упорно продолжают его называть Ленинградом, потому что речь идет о памяти. Это, как град Китеж. Портрет Алиева на стене неразрывен с моим детством, юностью. Это для меня виртуальная реальность. Видите ли, после сорока начинаешь придавать значение таким мелочам. Я бы и портрет Брежнева повесил, но тогда меня неправильно поймут, сочтут коммунистом. А почему вы так реагируете на портрет Алиева.

Наша газета находится в оппозиции к правящему режиму, – заявила Севинч, – как, кстати, вы относитесь к политическим процессам, происходящим в Азербайджане?

– Nо соmmеnt, – Караев выставил вперед ладонь, – никакой политики. Я бизнесмен. Но мне нравится ваша гражданская смелость.

Настороженно взметнулись ресницы, пытливый взгляд, выискивающий насмешку, но Караев был серьезен.

– Я не шучу, – добавил он.

– Надеюсь. Ответьте на такой вопрос, почему вы делаете свой бизнес в России, а не в Азербайджане.

– Я думаю, что вы сами знаете ответ.

– Возможно, – улыбнулась Севинч, – но это же интервью, я не могу задавать вопрос, и сама же на него отвечать.

– Логично, – согласился Караев, – попробую сформулировать. Вы пейте чай, остыл уже.

– Да, спасибо.

Женщина взяла ложечку, стала помешивать в чашке.

– Вы не положили сахар, – заметил Караев.

– Да, действительно, – рассеянно сказала Севинч, она бросила в чай кусочек сахара, продолжая помешивать.

– И так?

– Потому что в России есть спрос, причем не во всей России, а в северной ее части. Как сказал поэт: «В северной части мира, я отыскал приют, где птицы, слетев со скал, отражаются в рыбах, и, падая вниз клюют с криком поверхность рябых зеркал…»

Поймав ее недоуменный взгляд, Караев остановился:

– Извините, что-то меня не туда понесло. Я занимаюсь овощами, как вы понимаете, в Азербайджане всего этого в избытке. Экономические законы таковы, что спрос – непременное условие реализации товара.

Севинч сдержанно улыбнулась.

– Я обратила внимание, – сказала она, – на прилавках фрукты, в основном импортные, а ведь Азербайджан когда-то называли не иначе, как «Всесоюзный огород». Почему бы вам ни доставлять все это из Азербайджана. Ведь в советские времена все так и было.

– Совершенно верно, но это было в советские времена, а сейчас фрукты из Азербайджана мне обойдутся дороже, чем из Испании, или скажем Марокко. Слишком велики накладные расходы. Надо понимать, что я имею в виду не только таможню и транспорт, но бесчисленные и безудержные поборы, которыми так славится наша республика. Время от времени у меня появляется такое желание, тогда я всеми силами стараюсь, от него избавится. Знаете шутку биржевых маклеров, – если у вас появилось желание играть на бирже, то первое, что вы должны сделать, постараться от него избавиться. В Азербайджане любой чиновник, начиная с участкового милиционера, может прикрыть твой бизнес.

– А разве здесь вы не платите взятки?

– Плачу, конечно, но это не соизмеримые цифры, кроме того, здесь есть некий честный психологический аспект, здесь ты платишь для того, чтобы получить что-то взамен, какие-то уступки, льготы, для облегчения бизнеса. В принципе можно и не платить, никто с тобой ничего не сделает. Потратишь больше времени, нервов. В Азербайджане не платить нельзя, и платишь только за то, чтобы тебе позволили работать, приходит чиновник и говорит – дай мне мою долю. В нашем городишке простаивала чайная фабрика, ее купили турки, вложили деньги, привезли новое оборудование, через два года все бросили и уехали. В числе прочего, мэр города требовал от них не платить рабочим высокую зарплату, потому что зарплата всех остальных горожан, в том числе и его собственная, официальная, выглядела просто пособием для нищих.

– Ну, что же, понятно. – Она что-то пометила в лежащем перед ней блокноте и задала новый вопрос: – В России на сегодняшний день проживает два миллиона азербайджанцев, вы участвуете в жизни диаспоры?

– Если только самим фактом моего существования здесь, – ответил Караев.

– Я имею в виду активное участие в общественной жизни.

– Нет, и честно говоря, я вообще против всяких общин, коллективных мероприятий еще с пионерских лет. Откровенно говоря, меня это слово ужасно раздражает. Вообще в общности по национальному признаку присутствует некий элемент атавизма, стадность какая-то. Цивилизация – это, когда люди объединяются по единству культурных ценностей. Но в данном случае, я считаю, что до тех пор, пока общность по национальному признаку существует как нечто бесформенное – это нормально, но с того момента, когда это приобретает признаки организации с лидером, публичными заявлениями, – она приносит только вред. Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли, я за то, чтобы помогать землякам, найти работу, жилье, и я делаю это, но я против того, чтобы устраивать политическое шоу.

– Но община защищает права азербайджанцев в России, – возразила Севинч, – разве это плохо?

– Знаете, мне не нужны права азербайджанца, я вообще не понимаю, что это такое, у меня есть права человека и этого достаточно. Меня ведь, как раз и оскорбляет то, что меня выделяют из толпы по этническому признаку, а они этот признак как раз и усугубляют. Если на рынке убили азербайджанца, то его убили вовсе не потому, что он азербайджанец, а из-за того, что не поделили территории, из-за бизнеса, а все эти непрошеные защитники поднимают шум, раздувают дело, придают ему политическую окраску. Журналисты подхватывают и привлекают внимание обывателя: глядишь, получается, как в анекдоте; то ли он украл, или у него украли, но репутация испорчена. Я понимаю афганцев, покинувших свою страну вместе с советскими войсками, они не могут вернуться на родину, это угрожает их жизни. Я признаю это право за кубинцами, живущими в Штатах, Фидель не пускает их обратно. Но всех остальных я не понимаю. Если ты выбираешь для жизни чужую страну, то ты выбираешь язык и культуру этой страны. В Россию надо интегрироваться, а не обособляться в ней. В Америке, кроме негров, никто не кричит о своих правах этноса, там о национальности вспоминают в последнюю очередь, да и негры больше напирают на то, что их насильно привезли в эту страну из Африки, то есть обратная ситуация. В царской России не было ни одного национального образования, и это делалось для того, чтобы не сеять национальную рознь. Возвращаясь к вопросу об общине, я хочу сказать вот что, единственное без чего я не могу обойтись в чужой стране – это религия, но она всегда со мной. Нужны обряды? В России есть мечети. А если же мне понадобится дым отечества, то я сяду в самолет и получу его в полной мере из первоисточника.

– Я была в Сибири, там азербайджанская диаспора собирается открыть школу на азербайджанском языке, – сказала Севинч.

– Похвально, хотя это все равно, что русскому поехать в Англию и учиться на русском языке. Не имеет никакого значения, на каком языке ты получаешь знания. Для того чтобы дети имели представления о собственной культуре, достаточно воскресной школы в арендованном помещении и ничего не требовать от принимающей стороны, поверьте, это раздражает людей и не приносит нам пользы. Горбачев окончательно утратил расположение народа после того, как издал закон о защите чести и достоинства президента.

– Ну, что же, ваша позиция мне ясна, большое спасибо за интервью, – Севинч выключила диктофон и убрала его в сумку, – должна признать, что ваше мнение отличается от мнения всех опрошенных мною людей, но возможно вы и правы. Еще раз спасибо, я пойду. Она поднялась. Караев тоже встал.

– К сожалению, не могу вас проводить. – Сказал он.

– Спасибо, не нужно. До свидания.

До свидания. Счастливого пути.

Вид на жительство

Опорный пункт милиции находился в обшарпанном подъезде жилого дома. На стенах висели листовки – цитаты из инструкций МВД и ксерокопированные портреты, в основным «фотороботы», разыскиваемых преступников. Караев дождался своей очереди и вошел. Прием вели одновременно два участковых инспектора, сидевших друг против друга: капитан, примерно одних лет с Караевым и совсем еще молодой рыжеватый лейтенант. Оба говорили по телефону, не обращая внимания на посетителя. Из двух раций, лежавших на столах, доносились голоса и радиопомехи.

– Здравствуйте, – сказал Караев, – мне нужно оформить свое проживание в Москве, к кому из вас я могу обратиться.

Поскольку никакой реакции не последовало, он положил файл со справками на стол капитана, и подсел к нему. Закончив разговор, капитан произнес одно слово – паспорт.

Караев достал паспорт и протянул ему. Капитан посмотрел паспорт, бумаги и спросил с заметным украинским акцентом.

– Значит, хочешь получить регистрацию.

– Не получить, – ответил Караев, – продлить, только я не заметил, когда мы перешли на тебя.

Капитан посмотрел на Караева и сказал иронически.

– Звиняйте дядько, вырвалось.

– Бог простит, – ответил Караев.

Лейтенант оторвался от телефонной трубки и с ухмылкой произнес.

– Скажите, пожалуйста.

Караев обернулся к нему, но тот продолжил говорить в трубку.

– Я же вам сказал, участкового не вызывают на дом, участковый сам приходит, а на дом вызывают наряд милиции. Вот звоните ноль два, и они вашего мужа заберут, а у нас, тем более, сейчас, приемные часы.

– С какой целью вы проживаете в Москве, – спросил капитан.

– С целью снискать хлеб насущный, – ответил Караев.

– Можно ясней и подробней.

– Можно, – согласился Караев, – у меня здесь бизнес.

– На рынке, наверное, торгует, – встрял лейтенант, – они все тут на рынке торгуют.

– Какой бизнес? – Спросил капитан.

Караев, кивая на лейтенанта, сказал, – товарищ прав.

– По вашему виду не скажешь, что на рынке торгуете.

– Ну, я же не сам стою за прилавком, – пояснил Караев, – я организатор, а торгуют продавцы.

– Земляки конечно.

– В основном, но есть и другие, женщины, например.

– Баб, небось, русских нанял, – вновь подал голос лейтенант.

– Ну, почему же, смуглянки, хохлушки.

При слове хохлушки капитан бросил на Караева быстрый взгляд.

– А смуглянки это кто, свои что ли, – с неприязнью спросил лейтенант.

– Нет уважаемый, смуглянки, это молдаванки.

Лейтенант издал смешок. Караев добавил.

– Песня была такая, вот капитан, наверное, помнит?

Капитан неопределенно дернул головой и задал новый вопрос.

– Давно в Москве?

– Давно, – сказал Караев, – я могу получить справку.

– Ну, наверное, можете, – будто с сожалением произнес капитан, – все бумаги имеются; заявление ответственной квартиросъемщицы, копия финансово-лицевого счета, выписка из домовой книги, только бежать придется, в смысле поставить надо, за прописку. У нас в России так принято.

– Я знаю, – ответил Караев, – только зачем же бежать, у меня все с собой.

Он открыл стоящий в ногах дипломат, извлек оттуда две бутылки водки и поставил на стол, – когда мне зайти за справкой?

Лейтенант воскликнул. – О, да у нас с собой было.

– Порядочного человека за версту видать, – удовлетворенно сказал капитан, – Справку мы прямо сейчас вам нарисуем. Петя, ну-ка глянь, много там народу осталось?

Лейтенант снял трубку надрывавшегося телефона и рявкнул, – минуту ждать, – затем поднялся, открыл дверь и выглянул в коридор, оглянувшись, сказал, понизив голос, – до такой-то матери.

Капитан посмотрел на часы.

– А времени у нас, сколько осталось, у-у, пять минут восьмого, объяви, что прием окончен, а то они до ночи переть будут, надоели.

– Граждане, – радостно сообщил лейтенант, – прием окончен, освободите опорный пункт милиции.

Капитан достал из папки бланк справки, протянул его Караеву со словами: «сами заполните». Затем полез в тумбочку и достал три граненных стакана, – Присаживайтесь с нами.

– Спасибо, – убирая справку, – сказал Караев, – я пойду.

– Бог троицу любит, – настаивал капитан, – присаживайтесь, отметим конец трудового дня, вот только закусить блин нечем.

Караев недолго сомневался, собственно дома он собирался заняться тем же, вытащил из кейса батон хлеба, банку шпрот, и сверток, в котором оказался круг копченой колбасы.

– Краковская, – плотоядно спросил капитан.

– Одесская, краковская жирная больно.

– А что, жирная это хорошо.

– Звиняйте хлопцы сала нема. – в тон ему произнес Караев.

Капитан засмеялся.

Лейтенант, выпроводив посетителей, запер за ними дверь и вернулся весело насвистывая.

– Ого, да у вас тут все по-взрослому.

Петя, – назидательно сказал капитан, – на будущее, шоб ты знал, порядочные люди приходят не только со своей выпивкой, но и со своей закуской. Уверенной рукой он свернул колпачок на бутылке и наполнил стаканы до половины, и сказал – ну как говорится за знакомство.

Сдвинули стаканы, выпили, выдохнули, Караев ослабил галстук и, отщипнув корочку хлеба Офицеры одновременно расстегнули верхние пуговицы форменных рубашек.

– А ты ничего, – одобрительно заметил капитан, – грамотно пьешь, где школу проходил?

– Здесь в Москве, я после армии в институте учился, с семьдесят восьмого по восемьдесят третий, по вечерам на стройке подрабатывал.

– Ну, тогда все ясно, вопросов больше не имею.

И тут же задал новый вопрос, – ну а как вообще бизнес идет?

– Да ничего, – ответил Караев, – рентабельный.

– Ну, че, по второй что ли, – предложил молчавший до этого лейтенант, – между первой и второй, как говорится, промежуток небольшой.

– А что ты улыбаешься, – с вызовом спросил он у Караева, – ничего, что я на ты.

– Ничего, мы же за столом сидим, пьем, чего уж тут миндальничать, а улыбаюсь я, потому что первый раз в милиции пью.

– А сидеть не приходилось?

– Бог миловал.

– Ну, ладно, по второй, – берясь за бутылку, объявил капитан.

Выпили еще по одной.

– Хорошо идет, – констатировал капитан. Он уложил на ломтик хлеба пару шпротин и отправил все это в рот.

– У меня, товарищ капитан, такое ощущение, – сказал Караев, – шо я вас где-то бачив.

– Гля, Петро, он на мову перешел, – захохотал капитан, – ну ты брат даешь. А кто знает, може и бачив. Только давай на ты перейдем, неудобно как-то, хочешь, брудершафту выпьем.

– Ни в коем случае, я брудершафт только с женщинами пью, да и то не со всеми, не люблю я с мужиками целоваться, без брудершафта на ты переходим. И все-таки ты, в Москву не по лимиту случайно приехал?

– В самую точку попал, – удивился капитан.

– А на стройке не работал?

– Не, на стройке не работал, – сказал капитан, – я на ЗиЛе работал, меня оттуда в милицию взяли.

– Мимо, – ухмыльнулся лейтенант.

– Хотя, подожди-ка, меня в командировку посылали на стройку, на месяц, точно.

ЗИЛовскую больницу строить?

Точно, – поразился капитан, – вот дает, ну и память у тебя, а я убей, не помню, все-таки двадцать лет прошло, я там, в котельной помогал отопление монтировать, – обращаясь к лейтенанту, – я же сантехник, по гражданской специальности. Слушай, а я тебя не помню.

Это ничего, – сказал Ислам, но я там тоже был.

Так значит мы с тобой земляки, – объявил капитан.

– Слушай, – вступил лейтенант, – а все-таки объясни, че вас всех сюда в Москву тянет?

– Вас, это кого, – спросил Караев, – давай уточним.

– Ну, азербайджанцев, армян, на рынок войдешь там одни ваши.

– Ну, на продуктовых рынках армян почти нет, они на строительных рынках подвизаются, они с другим контингентом работают, а продуктами они торгуют через ларьки, киоски, магазины, опять же продавцами у них славяне работают, чтобы самим светиться, это только наши глаза мозолят. А собственно, что плохого в этом, для вас в частности, материальную помощь они вам оказывают, труженики рынка.

– Я разобраться хочу, – не унимался лейтенант.

– Ну, что же, давай, разберемся, – согласился Караев, – на самом деле азербайджанцев в Москве не больше чем скажем молдаван, украинцев, белорусов. Просто славян не видно в толпе, а кавказцев видно. То, что они на рынке, у каждого своя сфера деятельности, своя ниша; носильщики, например, на вокзалах все татары, все сапожники в Москве – айсоры, ассирийцы, вернее. А то, что все сюда едут – не от хорошей жизни, уверяю вас. И это только начало уверяю вас, сюда в скором времени повалят все: таджики, узбеки, киргизы, вы еще их не видели. Все кроме прибалтов, тем дорога в Европу открыта, они будут там выполнять грязную работу. Людям семьи нечем кормить, жен, детей. Но что характерно, капитану ты не задаешь таких вопросов, а ведь он тоже нерусский.

Капитан взялся за бутылку и стал разливать водку.

– В самом деле, че ты пристал к человеку, бери вон лучше стакан, – обращаясь к Караеву. – Тебя как зовут.

– Ислам.

– Я Василий, а это Петр, вот и познакомились. А по-русски Ислам как будет?

– Так и будет, не переводится. Это только в анекдоте переводится, знаете? Как знакомятся армянин и русский. Русский говорит – меня зовут Иван, по-вашему, будет Вано. Армянин говорит – А меня зовут Акоп, по-вашему, – траншея будет.

Капитан засмеялся.

– Ну, давай за знакомство.

Все выпили.

– Я не пристаю, – не унимался лейтенант, – я разобраться хочу.

По мере того, как они пили, он все более мрачнел и, в отличие от капитана, становился задиристым.

– А капитану я не задаю таких вопросов, потому что украинцы и белорусы, это те же русские, Белая Русь. А Украина называлась Малороссией, а про Киевскую Русь слышал что-нибудь?

– А ты про Уна-Унсо, слышал что-нибудь? – спросил Караев. – Бесплатный совет, будешь в Киеве, не говори там, что украинцы – это те же русские, побить могут, русские там для многих кляты москали. Это, во-первых, во-вторых, Киевская Русь к Московской Руси если и имела какое-то отношение, то только враждебное.

Караев замолчал, достал из кармана пачку сигарет, закурил и положил на стол, офицеры тоже взяли по сигарете. Через несколько минут в комнате повисло облако сизого дыма.

– Между прочим, – заметил лейтенант, – Наш премьер-министр сказал, что каждый азербайджанец вывозит ежегодно из страны двести долларов.

– Ну конечно, – иронически сказал капитан, – они у него в тумбочке лежат, а они берут и вывозят.

– С точки зрения экономики – это полный абсурд, – заявил Караев, – чтобы вывезти из страны двести долларов их сначала нужно заработать, что уже предполагает участие в экономике страны, понятно, да, что, все эти рыночные торговцы не сидят на бюджетных деньгах. Рентабельность торговли, а мы уже выяснили, что наш брат в основном работает в торговле, составляет в среднем плюс, минус сорок процентов, значит, заработать он должен пятьсот долларов и из них триста оставить в Москве.

– Вот что значит образованный человек, – заметил капитан, – на него, Петро, всех собак не повесишь.

– А я и не собираюсь ничего вешать, – огрызнулся лейтенант.

– Но кроме этого, – продолжал Караев, – следует признать, что злосчастный, так ненавидимый всеми азербайджанец, вольно или невольно создает инфраструктуру: он платит за место на рынке, платит за разрешение на торговлю, платит за комнату, которую он снимает у пенсионерки; я уже не говорю об отчислениях милиции, санэпидстанции и т. д., и, наконец, эти пресловутые двести баксов он вывозит на самолете Аэрофлота, а билет стоит сто двадцать долларов в один конец. И уж если мы взялись подсчитывать, тогда огласите весь список, пожалуйста, сколько вывозят армяне, грузины, молдаване, украинцы, белорусы, с ними у вас ведь нет таможни. А евреи?! Господа, если вам удастся подсчитать, сколько из страны за это время вывезли евреи, я сниму перед вами шляпу, потому что их торговые операции по перекачиванию денег из страны, понять сложнее, чем бином Ньютона. Но больше всего меня удивляет мелочность ваших обвинений. Вы ребята спокойно наблюдаете за тем, как из страны тащат миллиарды долларов. Ваши же собственные, ушлые сограждане приватизировали нефть, газ, аэрофлот, заводы, фабрики, а вы никак не можете пережить эти несчастные двести долларов, и смуглую физиономию бывшего соотечественника.

Лейтенант язвительно сказал:

– Тебя послушать, так азербайджанцы всю Москву кормят, без вас она бы пропала.

– Они кормят тех, с кем взаимодействуют, и в первую очередь московскую милицию.

– А как они себя на рынке ведут нагло, хамят, к женщинам пристают, – не унимался лейтенант.

Это уже вопрос культуры. Знаете такой анекдот, президент Алиев вызывает к себе министра культуры и спрашивает: «Министр, вот российские товарищи интересуются, почему у нас в Азербайджане говорят, зелень-мелень, салат-малат»? А министр отвечает: «Что сделаешь господин президент, дикие люди да, культур-мультур нету».

Ну, а если серьезно. На рынке торгуют не лучшие представители нашего племени. В основном сельский житель, не отягощенный интеллектом, образованием. Что касается женщин, к ним все пристают, даже менты, но по-разному. Торговцу с рынка кажется, что он ведет себя естественно, что именно так надо клеить девочек.

– Но дома он же себя так не ведет, – запальчиво сказал лейтенант.

– Не ведет, – согласился Караев, – потому что дома за такие вещи убить могут. Другая ментальность, к примеру, если твоя сестра будет встречаться с парнем, а потом парень ее бросит, начнет встречаться с другой, ты его убьешь? Нет? А в нашем городе за это убить могут, поэтому и не пристают к женщинам, явно во всяком случае. У вас девушка, может одна пойти на пляж, взять книжку, позагорать, а у нас не может.

– Почему?

– Во-первых, решат, что она девушка легкого поведения, во-вторых, могут изнасиловать, если рядом людей не окажется.

– Изнасиловать везде могут, – философски заметил капитан, – в тюрьме, например.

– Эти интеллигентские рассуждения, конечно, понять можно, – зло сказал лейтенант, – а кроме понимания того, что ваши ребята малокультурные, что ты предлагаешь делать, одного понимания мало. Если пристает, что делать, понимать, входить, так сказать в положение?

– Что делать? По морде бить, что еще можно делать, – развел руками Ислам. – Кто бы спрашивал? Ты кто? Приват-доцент! Ты же милиция, это твоя работа – общественный порядок. Но ты сделать ничего не можешь, потому что деньги с него берешь. А если бы не брал, то он бы тебя боялся, и к девушкам не приставал.

– Я взяток на рынке не беру, это вообще не моя территория. – взъерепенился лейтенант.

– Я не конкретно тебя имею в виду, я говорю о ситуации.

– Прекратить прения, – рявкнул капитан, – ну что вы в самом деле, за столом сидим, водку пьем, кончайте базар. Давай, лейтенант, наливай, и меняем тему.

Но Караев встал, говоря:

– Пойду я, спасибо за компанию, и за справку.

Вместе с ним поднялся и капитан, схватил его за руку и стал трясти.

– Ты заходи если что, – напутствовал он, – если еще кому регистрация понадобится, таксу знаешь.

Караев посмотрел на стол.

– Не не, – сказал капитан, – мы в день по двадцать справок выдаем, сопьемся к чертовой матери. Сухими, пятьсот рублей с носа, приводи своих архаровцев, наверняка безбилетные есть.

– Не премину, – сказал Караев, и ушел.

Воронина

Самое скверное, что есть в жизни – это утро следующего, после попойки дня. Осознав свое пробуждение, Караев тихонько застонал и сел на кровати, выждал пока утихнут удары в голове, поднялся и, стараясь не делать резких движений поплелся в кухню. Голова раскалывалась от боли. На столе, на видном месте лежала предусмотрительно оставленная им с вечера таблетка шипучего аспирина. Он растворил ее в воде и выпил. Не было никакой необходимости пить вчера в милиции, надо было отдать им водку и уйти. Пользы от этого никакой, один только вред здоровью. У мужчин обычно выпивка располагает к дружбе, у ментов все иначе; пить с тобой будут, деньги брать, а случись что, тут же от тебя открестятся. Такое уже бывало, когда принадлежавшую ему торговую палатку обворовали. Это было еще до того, как он взял в аренду рынок. Для того чтобы получить справку из местного отделения милиции, ему пришлось прибегать к помощи супрефекта, которому он выплачивал ежемесячный оброк. Все те милиционеры, – участковый, оперативники, патрульные, которые брали бесплатно сигареты и алкоголь вдруг перестали его узнавать. Что он вчера нес, что хотел им доказать? Караев тяжело вздохнул и поплелся в ванну. Сквозь шум, производимый падающими струями воды, он расслышал трель дверного звонка. Ислам вылез из душа, не вытираясь, накинул халат. «Кто бы это мог быть, в такую рань», – недоуменно пробормотал он и приник к дверному глазку. Стоявшая за дверью Елена отсалютовала ему рукой. Не открывать было бесполезно, в целеустремленности Елене не было равных, как-то раз Караев сделал вид, что его нет дома, так Елена влезла в распределительный щит на лестничной клетке и вырубила свет в квартире. Правда, Ислам, вынужденный выйти из квартиры, все равно ее не впустил, уже из принципа.

– Какого черта, – сказал он, открывая дверь и поворачиваясь к непрошенной гостье спиной.

Так-то ты встречаешь женщину, – с улыбкой произнесла Елена, входя в квартиру, – а где доброе утро дорогая, ты прекрасно выглядишь.

Она нисколько не обиделась, она вообще не имела такой глупой привычки обижаться.

– Я, кажется, просил не приезжать без приглашения, а тем более без звонка, – злобно сказал Караев.

Вошел в ванную, где на него вдруг накатила слабость, еще бы немного и он бы упал в обморок, Ислам присел на край ванны, открыл кран и подставил ладонь под струю холодной воды. Умылся и почувствовал некоторое облегчение. Он набросил на голову полотенце и, не обращая внимания на женщину, пошел в спальню и лег на кровать. Чувствовал он себя довольно скверно. Елена сняла плащ и последовала за ним, присела на краешек кровати.

– Если я буду ждать приглашения, то я тебя уже никогда не увижу.

– Так это же хорошо, с глаз долой, из сердца вон, решение проблемы.

– Твоей возможно, но не моей.

– Почему?

– Потому что я тебя люблю.

Караев тяжело вздохнул и стал смотреть в потолок.

– Сколько лет прошло, – голос Елены дрогнул, но она справилась, – ты мог бы меня простить, я просто девчонка была, ничего не понимала в жизни, думала, что любовь – это как одежда, можно другую, оказалось, нет.

– Вот именно, что столько лет прошло, это все равно, что реанимировать умершего, то есть зомби мы получим, но чувств прежних в нем не воскресить, как ты этого не можешь понять.

– А я ведь ничего особенного не прошу от тебя.

– Послушай, я плохо себя чувствую, ты хочешь доконать меня.

– Боже упаси, напротив, я хочу помочь тебе, что мне для тебя сделать, скажи.

– Помолчи немного.

– Как мало тебе от меня нужно, – с сарказмом произнесла Елена.

Караев закрыл глаза и тут же открыл. На миг ему показалось, что Лена ничуть не изменилась, и что это то самое февральское утро, когда она пришла навестить его, больного гриппом, в общежитие. Ей тогда едва исполнилось семнадцать лет. «Я по поручению группы, – сказала она».

– А я решил, что по велению сердца, – слабым голосом произнес Ислам.

Лена его слова приняла всерьез и растерянно оглянулась, в комнате они были одни.

– Ты не закрывай дверь, – посоветовал он.

Почему, – спросила Лена, хотя подумала именно об этом.

– В американских военных училищах, девочки и мальчики живут в одной казарме, но в разных комнатах, парень совершенно свободно может зайти к девушке и находиться там, но дверь при этом должна быть нараспашку, чтобы даже тень подозрения не могла пасть на них.

– Вот еще глупости, мне плевать, что обо мне подумают, – она пожала плечами и подошла ближе.

– Садись.

Лена не чинясь, присела на уголок кровати и улыбнулась.

Именно этот момент вдруг возник в памяти Караева. Начало романа. Их отношения так и остались целомудренными. Это было то благословенное время, когда в Москве даже в институте легко можно было встретить девственницу. То, что было дальше, Караеву уже вспоминать не хотелось, но именно эта сцена, почему-то наполнила его сердце нежностью.

– Можно я лягу рядом, – словно почувствовав, спросила Лена.

Караев вдруг засмеялся.

– Смеешься, значит, дело на поправку пошло.

Нет, просто я вспомнил мейхана, в Азербайджане есть такая форма народного творчества – куплеты. Вот послушай, правда они несколько грубоваты.

Я больной, ты больной,
Приходи ко мне домой,
Будем вместе аспирин глотать
Если это не поможет,
Доктор нас в постель положит…
Будем делать маленьких детей.

Ну, и так далее.

– Хорошие куплеты, – оживилась Лена, – главное актуальные. Так я могу лечь рядом?

– Ну, если хочешь, чтобы я умер на тебе, ложись, мужики моего возраста часто умирают на женщинах.

– Да-а, Караев, умеешь ты разбудить желание в женщине, – протянула Лена.

– Послушай Воронина, почему наши отношения не могут остаться платоническими, – спросил Караев.

– Потому что мне мужик нужен, понимаешь.

– Ты даже не представляешь, сколько женщин могут подписаться под этими словами, – сказал Караев.

– Ну-ну, продолжай в том же духе, – Воронина поднялась, огляделась, – ну что ж, не знаю насчет остального, но убирается она у тебя довольно чисто, моя совесть чиста.

В дверном проеме она остановилась.

– Ничего не хочешь мне сказать, на прощанье.

– Не приезжай без звонка, – попросил Ислам.

Ушла, хлопнув дверью. Караев полежал еще немного, пытаясь заснуть, затем встал оделся и отправился на встречу с бандитами.

Татарва

Магазин, принадлежащий Караеву, находился на окраине, в одном из микрорайонов Москвы. То есть это был не совсем магазин в капитальном здании, а облагороженная торговая палатка. Дни ее были сочтены, так как московские власти в очередном приступе созидания издали указ об упорядочении торговли в коммерческих палатках. Из этого указа следовало, что все нестандартные торговые палатки должны быть снесены. Караев не особенно расстраивался из-за этого, так как этот период бизнеса давно им был уже пройден. Палатка эта подвернулась Караеву случайно, знакомый грузин предложил ему купить на паях магазинчик в проходном месте. Нодар был человеком осторожным, хотел разделить свой риск, к тому же, у него уже были две торговые точки, где на ура, расходилось дефицитное по тем временам пиво. Если бы Караев в тот момент был трезв, он бы отказался, так как не очень хорошо знал ни Нодара, недавно вышедшего из очередной отсидки, ни того человека, который пришел с этим предложением. Себя Ираклий, так звали человека, предлагал в управляющие. Но дело происходило за столом, выпито было немало, поэтому Караева долго уговаривать не пришлось. Через два месяца убыточной торговли, Нодар закатил истерику и стал требовать продажи магазина, желая вернуть свои деньги, Ислам, не имевший привычки отступаться, выплатил его долю и стал единоличным собственником. Не так давно, во время ревизии, обнаружилась внушительная недостача. Караев потребовал у Ираклия объяснений, затем погашения долга. Ираклий бросился за помощью к Нодару, но не найдя понимания, обратился за помощью к другому земляку, бывшему однокласснику по имени Важа, ныне вору в законе. «Стрелка» должна была состояться сегодня у метро «Бабушкинская», возле вещевого рынка. Караев приехал вместе с Нодаром, который безоговорочно принял сторону Караева, видимо в качестве компенсации за тогдашний, малодушный выход из совладельцев магазина. Потом появился напыщенный, страшно важничающий Ираклий в сопровождении двух «быков». «Быки», как ни странно, были русские. Он издалека раскланялся с Нодаром, но подходить не стал. В последний момент, к ужасу Ираклия, Важа не приехал, прислал вместо себя доверенного человека. Доверенный оказался беспристрастен и внимательно выслушал обе стороны. В разговоре выяснилась любопытная деталь, оказалось, что Ираклий подал себя Важа, компаньоном Караева, который по неопытности, не корысти ради, нанес ущерб магазину. В то время, как Караев утверждал, что нанятый им управляющий проворовался и должен возместить ущерб. На вопрос арбитра, почему Ираклий ввел Важа в заблуждение, Ираклий заявил, что это он нашел магазин и приложил усилия для его нормального функционирования, следовательно, считает себя совладельцем. На лицах окружающих при этих словах появились улыбки. «Вернешь человеку деньги, – сказал Ираклию криминальный арбитр, – и нам на глаза лучше не попадайся». После этого он кивнул Нодару, сел в поджидавшую его машину и уехал. Вслед за ним разъехались и «быки». Оплеванный Ираклий остался один. Он был похож на побитую собаку, с жалкой улыбкой заглядывал Нодару в глаза, пытаясь увидеть в них угрызения совести. Все же они были оба грузины, хорошо ли было выступать на стороне азербайджанца.

– Надо вернуть человеку деньги, – хмурясь, сказал ему Нодар. Двадцатилетний тюремный стаж давно убедил его в том, что самой большой подлости и предательства, как раз-таки надо ожидать от своих, что национальность, полученная при рождении это условность, она формируется в человеке в течение времени. Некоторые русские, азербайджанцы, евреи, валившие вместе с ними лес в лагере, были в большей мере грузинами, чем некоторые из грузин.

– Нодар, у меня нет столько денег, – воскликнул Ираклий.

– А куда ты дел два с половиной миллиона.

– Клянусь мамой, я не знаю, как это получилось, это ошибка.

– Зато я знаю, – заявил Нодар, – вот кафе «Катюша».

– Он простер руку, показывая, на новенький «Тонар» припаркованный на противоположной стороне дороги, перед ним стояло несколько белых пластиковых столов со стульями. Над «Тонаром» была надпись из неоновых букв.

– Это ведь твой кафе «Катюша».

– Мой, да, – признался Ираклий.

– Товар на два с половиной миллиона ты из магазина взял и здесь продал.

– Я здесь пирожки продаю, какой я товар мог взять, – взмолился Ираклий.

– Откуда я знаю, какой ты товар взял, – пожал плечами Нодар, – вот человек лучше знает.

– Мое пиво ты здесь продаешь вместе с пирожками, – сказал Ислам, – берешь его из моего магазина, а деньги в кассу не вносишь. Как раз на три машины пива денег не хватает.

– Клянусь мамой, я все вносил, пиво брал, не отказываюсь, но это ошибка.

– Это твоя ошибка, – вмешался Нодар, – надо вернуть деньги.

– У меня столько нет денег, где я возьму.

– Машину продай.

– Машину продам, на чем ездить буду.

– Пешком будешь ходить, жир свой растрясешь.

Понурившись, Ираклий замолчал.

Исламу стало жаль его, и он произнес.

– Я буду давать тебе пиво по себестоимости, будешь продавать, и из прибыли со мной рассчитываться, пока не вернешь долг.

– Хорошо, – быстро согласился Ираклий.

– Спасибо скажи, козел, что такому человеку ты должен остался, – заметил Нодар. – Дает возможность рассчитаться, другой бы с тебя штаны снял, все бы заставил продать, – и, обращаясь к Исламу, добавил, – пойдем друг, выпьем чего-нибудь, а-то у меня из-за этих разборок в горле пересохло.

У Нодара был подержанный «Мерседес» представительского класса. Ислам сел в машину, потянув за собой дверь, которая закрылась с сочным звуком. Ираклий проводил их взглядом, в котором не было ничего хорошего.

– Поедем ко мне, – сказал Нодар, – хорошее вино мне привезли из Грузии.

– Спасибо за то, что пошел со мной, – поблагодарил Ислам.

– Ну, что ты, друг, ты для меня столько хорошего сделал.

– Они познакомились, когда Илам занимался посредничеством, пиво которое реализовывалось через торговые точки Нодара, поставлял Ислам, получая с этого десять процентов. На дворе был 1993 год, время пивного дефицита, народ сметал с прилавков все. Нодар продавал в день по две, порой по три машины.

До дома доехали быстро, за десять минут. Нодар снимал комнату в двухкомнатной квартире в одной из «хрущевок». Хозяином был заторможенный малый по имени Гера. Он нигде не работал, любил выпить и довольствовался небольшой арендной платой и регулярными подношениями. Ислам бывал здесь довольно часто, офиса у Нодара не было, поэтому многие вопросы он решал в своей квартире.

– Наны нет, – спросил Ислам, когда они поднялись в квартиру.

– В Тбилиси уехала, – ответил Нодар, – сын у нее заболел.

Нана была его гражданской женой, каждый раз, когда Ислам приходил, она накрывала на стол и уходила в кухню. Высокая статная, красивая женщина, лет сорока, самому Нодару было пятьдесят восемь, правда, выглядел он значительно моложе, что было удивительно, учитывая то количество лет, которое он провел в лагерях.

Нодар поставил на стол глиняный кувшин с вином, тарелку с сулугуни и достал из серванта два хрустальных бокала.

– Не волнуйся, друг, – сказал Нодар, наполнив бокалы, – куда он денется, отдаст деньги, я присмотрю за ним.

– Что за вино, – спросил Ислам.

– Изабелла и Саперави, домашнее.

– Купажированное, – сказал Ислам.

– Да, нет, смешанное, – пояснил Нодар, – хорошее, попробуй.

– Ислам выпил вино, взял ломтик сыра.

Понравилось?

Ислам кивнул, – хорошее, только сладковатое, мне больше сухое по нраву.

Ну, что ты, оно совсем не крепленное, это Саперави, сладкий виноград, такой вкус дает. Деньги возьмешь?

Нодар открыл нижний ящик серванта, вытащил оттуда бумажный пакет и вывалил содержимое на край стола. Ислам перебрал пачки стянутые резинками, две отодвинул.

– Лишнее.

– Это не лишнее, это за тару, – сказал Нодар.

– Нет, так не пойдет, тара сейчас дефицит. Они требуют натуральный обмен, я тебе уже говорил, надо сдавать бутылки из-под пива.

– Где я возьму столько бутылок? – воскликнул Нодар.

– Принимай, – посоветовал Ислам.

– Я принимаю, но не несут.

– Наверное, слишком дешево принимаешь, поэтому не несут, в другом месте сдают.

– По двадцать копеек принимаю, клянусь, куда еще дороже.

– Значит, приемщики твои «химичат».

Нодар задумался:

– Надо проверить, это ты правильно говоришь.

Он взялся за кувшин, но Ислам остановил его:

– Мне больше не наливай.

– Почему, – удивился Нодар, – не понравилось.

– Понравилось, только я вино не пью, так, только попробовать, у меня от него голова болит, я пью только крепкие напитки.

– Коньяк есть, армянский, хочешь?

– Нет, я на машине, пить не буду, тем более, армянский.

– Ну, как хочешь, друг, – Нодар налил себе вина, сделал глоток, – как с вина может голова болеть, это же вино, – слово вино, он произнес с пафосом.

– Это, смотря, какая голова, – заметил Ислам.

В дверь позвонили, Нодар пошел открывать. Ислам услышал женский голос и приглушенный разговор в прихожей. Затем в комнату вошла высокая стройная женщина лет тридцати, у нее были большие серые глаза, длинный нос пятачком и редкие зубы.

– Познакомься друг, это Зоя, – представил ее Нодар, – помогает мне бухгалтерию вести. Садись, Зоя, выпей с нами вина.

– А я про вас много слышала от Нодара, – радостно улыбаясь, сказала Зоя.

У нее было приветливое лицо, но смотрела она так пристально, что становилось как-то не по себе. Зоя, ничуть не таясь, во все глаза рассматривала Ислама. «Восторженная идиотка», – почему-то решил он, хотя оснований так думать у него не было, видел он ее впервые. С приходом Зои возникла некоторая неловкость, чтобы разрядить ее Ислам предложил выпить. Нодар поспешно схватился за кувшин и наполнил бокалы.

– Ну, давай, друг, за твое здоровье, – произнес Нодар.

– Исламу показалось, что он чем-то смущен. Ислам сделал глоток и поставил бокал на стол.

– Спасибо за угощение, – сказал он, – мне нужно ехать.

– Да подожди, – остановил его Нодар, – Зоя сейчас уходит, а у меня к тебе еще одно дело есть.

При этих словах женщина вскинула на Нодара быстрый взгляд и поджала губы.

– Да, да, я ухожу, – подтвердила она, в ее голосе слышалась обида. Она поднялась, попрощалась и вышла из комнаты. Нодар пошел ее проводить. До Ислама вновь донеслись звуки короткого приглушенного разговора, затем клацнула железная дверь, и Нодар вернулся. Он был раздражен.

– Что-нибудь случилось, – спросил Ислам.

– Достала эта дура меня, – сказал Нодар, – один раз по пьянке влупил ей, теперь отвязаться не могу, хорошо Нана не подозревает ничего, в прошлый раз муж ее приперся, дебил, отношения выяснять, чуть с лестницы его не сбросил. Она оказывается, ему уже призналась, что в меня влюбилась. Так вот пожалеешь человека, подпустишь к себе, а она уже корни пустить норовит.

Нодар сокрушенно покачал головой.

Ислам сказал:

– Жалость – это опасное чувство.

– Да знаю я, – согласился Нодар, – в первый раз я из-за жалости сел. В одном месте сейф взяли, сдуру деньгами сорить начали, кто-то стукнул. Деньги у подельника дома спрятали, когда нас взяли, он меня попросил на себя все взять, мол, у него ребенок маленький. Я, как дурак согласился, все в абрагов играл. Тем более срок маленький давали, три года всего, но я из тюрем уже не вышел после этого.

– Почему так вышло, – спросил Ислам.

Из-за побега, хоть и не удалось, а срок добавили, а потом пошло-поехало, то в бунте участвовал, то надзирателя избил, в общем, восемнадцать лет просидел, с небольшими перерывами.

Нодар рассказывал с легким раздражением, но Ислам все равно попросил, – расскажи про побег.

Нодар с грустью усмехнулся, – молодой я был, зеленый совсем, домой сильно хотел. План простой был, котлован рыли на зоне, потом бетонировать стали. Бетон на машине самосвале привозили, я шофера из машины выкинул, говорю колесо, спустило, он поверил, дверь открыл из кабины выглянул. Три ряда колючей проволоки у нас было, я рассчитывал на машине протаранить их, первую сетку пробил, а на второй заглохла машина, надо было на второй передаче все время ехать, а я переключился на третью, перегазовку не сделал, короче повязали меня.

Нодар отпил вина, спросил, – налить тебе?

– Нет, спасибо, – Ислам поднялся, – поеду я, спасибо.

Нодар тоже поднялся, – подожди, вместе пойдем, на точку загляну, посмотрю, как торговля идет.

Торговая палатка Нодара находилась в двух шагах от его дома, но он все равно ездил на машине.

– Садись, подвезу, – сказал Нодар, – все равно тебе в ту сторону.

Ислам сел на переднее сидение, «Мерседес» мягко тронулся с места. Дворами выехали на улицу, где между кинотеатром и овощным магазином стояла большая зеленая будка военного образца, из которой бойко торговали пивом. К окошку, выстроилась длиннющая очередь. Вокруг под разноцветными кленами стояли деревянные зонты со столами посередине, вокруг которых пили пиво люди самого разного статуса. Над будкой висела художественно исполненная вывеска, на которой была изображена пенящая кружка пива, унылая вобла и залихватская надпись:

«У Нодара всегда свежее пиво».

– Пойдем, – пригласил Нодар, – посмотришь, что и как.

Изнутри будка была максимально заставлена пивными ящиками. У окошка стояла молодая женщина с тонким шрамом на щеке и принимала деньги, второй продавец отпускал пиво.

– Хорошо идет, – сказал Нодар, – в субботу три машины продали.

– Из дальнего угла из-за ящиков послышался смех.

– Это кто там, – спросил у продавца Нодар.

– Менты, – шепотом ответил тот.

За штабелями ящиков стояли двое мужчин, и пили пиво, прямо из горла, завидев Нодара, поздоровались и один из них сказал, – вот пивом угощаемся, не против.

– Ну что ты, друг, – укоризненно сказал Нодар, – на здоровье, приходи, когда хочешь. Вот познакомься мой товарищ.

Ислам обменялся с ними рукопожатиями.

Кто это, – спросил Ислам, когда они вышли из будки?

Один из уголовного розыска нашего района, второй участковый, задолбали уже. Если бы ты знал, сколько пива на халяву выпивает местная милиция, ужас.

Увы, знаю, – усмехнулся Ислам, – у тебя они пиво пьют, у меня с собой берут; пиво, сигареты, водку. Причем сигареты только Мальборо, других они не признают, и, что характерно никаких особых льгот я не имею. В тот день, когда истекает разрешение на торговли, патрульные экипажи просто курсируют по нашей улице – вывесим мы новое или нет, если нет, то пол магазина придется им раздать. Ладно, спасибо тебе за помощь, за угощение. Поеду я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

ЕАП – проправительственная партия в Азербайджане.

Вернуться