Сергей Терентьевич Семенов
Алексей заводчик

I

Первый раз я увидел Алексея лет шесть тому назад.

Выйдя осенним вечером на улицу деревни, я заметил у двора сапожника Вавилы толпу народа. Кое-кто из мужиков, бабы и ребятишки собрались у избы сапожника, и между ними то и дело слышались взрывы веселого смеха. Меня затронуло любопытство, и я направился к этой толпе. На вопрос мой, что тут делается – мне объяснили:

– Вавила себе работника привел, такой ухарь – отойди-пусти! Послушай-ка, что он говорит.

Вавила и новый работник его сидели на завалинке избы. Вавила был так пьян, что еле голову на плечах держал, но работник был трезв. Это был молодой еще парень, лет 19-ти на вид, худой, с грязным цветом лица и одетый в какие-то лохмотья не-деревенского происхождения. Он держал себя довольно бодро, говорил развязно, хотя при внимательном взгляде на него и можно было заметить, что эта развязность как будто неискренняя, напускная. Когда я подошел туда, он свертывал себе из газетной бумаги папироску.

– Где он такого отыскал? – спросил я.

– Должно быть, чорт нанес, – крикнула на мой вопрос жена Вавилы, худая, забитая нуждой и заботой, женщина, стоявшая тут же и видимо крайне недовольная тем, что муж привел к себе такого работника. – Яковлевский бобыль, – добавила она. – Из Москвы по этапу пришел. Пропился там, вот и пригнали сюда выхаживаться.

– Молчи! Тебе говорят – молчи! – бурчал, топая ногой на жену, Вавила.

– Была неволя молчать! – не унималась баба. – Тебе-то все равно, а мне-то, небось, достанется: может быть, он и работать-то ничего не умеет, а я гоношись тут, стряпай на вас да обшивай, обмывай вас, – какая сласть подумаешь!

– Ну, это ты, тетка, зря городишь, – проговорил вдруг работник. – Как это так я работать не умею! Да ты таких мастеров-то сроду не видала. Мы от скуки – на все руки: сапоги точать, головой качать, – мы все могем, – и вдруг умышленно упирая на букву о, работник добавил скороговоркой: – и избу срубим, и печку складем, трубу выведем, – только дым-то хоть мешком выноси!

В толпе захохотали.

– Ай-да мастер! Эти уж смастерят, что надо. И где он только обучался?

– Дома; знамо, в люди не отдавали, сам до всего дошел, – серьезным тоном ответил парень.

– А где у тебя дом-то?

– В Москве… Просто дворец, а не дом: три кола вбито, небом покрыто, светом огорожено, да со всех сторон землей обложено.

В толпе опять раздался смех; потом послышался новый вопрос:

– Что ж ты, так там жил, али делом каким занимался?

– Делом занимался: завод вел.

– Какой же завод?

– Перегонный: перегонял водку из бутылки в глотку, – дела хорошо шли.

При этих словах некоторые бабы завизжали от хохота; засмеялась даже сердитая жена сапожника и, плюнув, проговорила:

– Вот он какой нагрешник, и жди от него путного!

И сказавши это, баба повернулась и скрылась на крыльце.

– Что же это ты в такой жизни и не ужился, ведь вона там как хорошо?

– Такая линия подошла: оплошал – прохворал, Бог обидел – пропился! – ответил работник, и этим вызвал новый взрыв хохота.

II

С другого же дня парень стал сапожничать у Вавилы. Работать он умел и работал усердно. Гулял он только в праздники, и очень скромно: выйдет на улицу, подойдет к молодежи или мальчишек вокруг себя соберет, споет им какую-нибудь песню, расскажет что. На рассказы он был мастер. Он знал немало сказок, историек, случаев из московской жизни, иногда правдивых, иногда вымышленных им; он и делился со всеми, кто только желал его слушать. За это его, нельзя сказать, чтоб полюбили, но все встречались с ним с удовольствием, особенно молодежь. Она окрестила его прозвищем «заводчик», имеющим двоякий смысл: во-первых, намекало на то, что он всегда «заводил» что-нибудь интересное, то есть шутник, затейник; во-вторых, оно говорило и то, что он был, по его словам, содержателем завода, на котором перегоняли водку из бутылки в глотку; и этим прозвищем все стали звать его. Алексей на это не обижался и охотно отвечал, когда его звали только по одному прозвищу.

Однажды зимой, от нечего делать, я зашел посидеть к Вавиле. Вавила с заводчиком были заняты сапожною работою, жена Вавилы помещалась на коннике за пряжей. Все были поглощены делом, но прилежнее всех занимался им заводчик. Он очень усердно наколачивал каблук. Я не удержался, чтоб не сказать жене Вавилы:

– Ну, вот, ты тогда беспокоилась, что он работать не будет, – гляди, как старается.

– Теперь-то сама вижу, что мастер, – проговорила баба и усмехнулась.

– Небось, не подгадим! – весело воскликнул Алексей. – Коли что умеем, сделаем за первый сорт.

– А ты еще что можешь делать-то? – спросил я.

– Водку пить, табак курить, мало ли что, – по-прежнему весело проговорил Алексей и, отшвырнув от себя законченный сапог, принялся за другой.

– А работы никакой еще не знаешь?

– Вот захотел, работы еще! Одну знаю, и то хорошо; слава Богу, что этой-то кое-как выучился.

Я заметил, что в тоне, каким были произнесены эти слова, слышалась деловитость, и решил воспользоваться этим – завести серьезный разговор. Мне хотелось узнать, как он рос, чем занимался в Москве, и, не откладывая намерения, я сейчас же закинул вопрос о том, где он родился.

– В Москве я родился, – ответил на мой вопрос Алексей, и по лицу его пробежала какая-то тень. – Старики-то мои смолоду туда перебрались, я там и родился.

– Зачем же старики-то перебрались в Москву? – спросил я снова.

– На легкую работу да вольные хлеба! Не понравилось им в деревне жить, вот они распродали все, да и отправились в Москву. Сперва-то на место приделились, в людях жили; а в людях жить – надо всякому служить. Пожили-пожили они – не понравилось им это, задумали они свое дело повести. Собрали деньжонок, переехали на Хитров; отец начал там квасом торговать, а мать фатеру сняла да жильцов пускать стала.

– И теперь они этим делом занимаются?

– Куда тут, и помину от этого не осталось.

– Отчего же, или невыгодно?

– Куда тут не выгодно! А видно не судьба Макару коров доить: ко всему нужна привычка – что торговать, что еще; а у них откуда она возьмется? Там прозевал, здесь проморгал, ну, все на шею да на шею, а тут стала полиция придираться да допекать: чистоту спрашивает. Знамо, кто опытный-то, тому и полиция не страшна, он знает, как ладить с ней: сунет околоточному на штаны – и вся недолга; а нашим-то это невдомек – ну, на них, знамо, чуть что – сейчас штраф. Штраф да штраф, они с горя-то на водочку стали налегать. Сегодня штраф, завтра торговать не пускают, послезавтра пьяные, а там какая-нибудь незакрутка, ну, дело-то в упадок да в упадок – и прогорели они; закрыли торговлю и фатеру не по силам стало держать.

– Так что же они теперь там делают? – продолжал я свои расспросы.

– Теперь живут двое в одном углу. Мать-то еще нанимается куда-нибудь на поденщину – стирать, либо полы мыть, а отец совсем опустился, только и знает – христарадничает.

– И ты все время с ними жил?

– Годов до 12-ти с ними; бегал, баловался, а когда и с ручкой пройдешь. Потом захотели они меня к делу пристроить, и отдали в трактир на том дворе, где наша фатера-то была. Приделили меня чашки перемывать. Пристроился я, было, – ничего, и к делу привык, да из-за ихнего пьянства не удержался. В вино-то они к этому времени втянулись, а взять-то уж негде стало, ну и давай из меня тянуть. Придут, это, чай пить – и сейчас к буфету, к хозяину или, там, к приказчику: «У вас наш сынок живет, давай нам полбутылки». Полбутылка за полбутылкой, – что мне за месяц приходится, они за неделю заберут. А там подошло время: нужно сапожишки справить, рубашонку, а им не на что. Ну, хозяин глядел-глядел да и говорит: «Уходи с Богом, ты для нашего места не подходишь».

– Ты и ушел?

– И ушел, – проговорил Алексей и остановился. Передохнув с минуту, он продолжал:

– Перешел я опять к ним; стали они думать да гадать, что со мной делать теперь, и порешили в сапожники отдать. Нашли такого хозяина, который на всем своем бы взял, и закабалили меня на семь годов. Сперва-то меня, вместо мастерской, приделили на кухню: то за водой на бассейну беги, то в лавочку ступай, то товар заказчикам неси; управишься, придешь в мастерскую, а там, глядишь, мастера посылают, кто за табаком, кто еще за чем.

– Это уж известное дело, – вмешался в разговор Вавила, – там всегда так делается: коль на долгий срок попал, – сколько годков на побегушках пробегаешь!

– Вот и мне пришлось так бегать; года четыре мне и шила в руки не давали, – опять продолжал рассказ Алексей. – Только на пятом году посадили меня к месту и дали дело в руки. Мастер, к которому я под начал попал, хороший такой был; другие, там, норовят с ученика-то сорвать что, а этот ничего не хотел, а показывал, что надо, как следует… Проработал я годик, другой, стало у меня выходить кое-что, начали, это, меня похваливать и мастера и хозяин. Пронюхали про это наши; сейчас приходит отец: «Будет, говорит, тебе здесь жить, пойдем на фатеру». – Зачем? спрашиваю. – «От себя, говорит, будешь работать. Я, – это отец-то говорит, – буду старую обувь покупать, а ты починишь ее, а я продам». Делать нечего было, пришлось мне покинуть хозяина.

– Ишь ведь какие облоеды? Не то что дать парню до дела дойти, а как бы только пососать его, – вмешалась в разговор жена Вавилы.

– Какого ж тут еще дела дожидаться; видишь – водкой пахнет – нечего тут ждать! – насмешливо отозвался и сам Вавила.

– Только того и нужно было, – заметил Алексей. – Если бы не глотка-то ихняя, и как бы дело пошло… Худую-то обувь дешево можно купить, особливо на Хитровом, а как починишь ее, цена-то ей другая. Чуть не втрое, бывало, выручал, да нам-то не показывал; что выручит, то и пропьет. Иной раз и так приходилось: еще, мол, купить не на что, а нам с матерью ждать нечего – просто хоть зубы на полку клади или воровать ступай.

– А что, теперь дело прошлое, – снова вмешалась баба Вавилы: – небось, при этакой жизни и воровать приходилось?

– Нет, Бог миловал, – сказал Алексей: – ни разу не доводилось.

– Ну, вот, – ни разу, это ты не сказываешь.

– Что ж мне скрывать-то? Боюсь я, что ль, тебя, вот чудная-то! – необыкновенно серьезно проговорил Алексей. – Приходилось, когда в мальчиках жил: когда кусок говядины на кухне упрешь, когда калач стянешь или пятачок от сдачи утаишь. А чтобы по-настоящему воровать – Бог миловал: должно, руки толсты. – И проговоривши последние слова, Алексей вдруг рассмеялся.

– Где ж там воровать-то: там, вишь, и народ-то жил яко наг, яко благ, яко нет ничего, – заметил Вавила.

– Ну, это ты не скажи! – воскликнул Алексей и, положив работу, вдруг поднялся с места, отошел к приступке, сел на нее и стал делать папироску. Сделавши папироску и закурив ее, он опять заговорил.

III

– Коли захочешь чего, и там можно сделать что угодно, – сделай милость! Сам не выдумаешь – другие научат, найдутся такие.

И он затянулся папироской, выпустил клубы дыма изо рта и из носа и проговорил:

– Мне раз подходило такое дело, насилу как удержался, – можно сказать, на волоске висел.

– Что ж это за дело? – с загоревшимися от любопытства глазами спросил Вавила и, бросив работу, повернулся всем корпусом в сторону Алексея.

– Было это как раз в ту пору, когда сапожничал я у своих. Чай-то пить в трактир ходил; ну, когда дело есть, скоро повернешься, а дела нет, сидишь, на народ глядишь; а народу всегда в этом месте волна – и всякого народу. Сижу я этак раз за столом и подмечаю – приглядывается ко мне один паренек, на вид шустрый такой, одет хорошо. Раз прихожу в трактир – он тут, другой – тут, и все на меня глаза пялит. А на третий раз сижу я это так, курю вот как сейчас, подкатывается он ко мне и говорит: «Дай-ка, брат, закурить». Я дал. Закурил он и к моему столу подсел и разговор, это, со мной затевает: «Где, говорит, живешь, что делаешь?» Я сказываю. «Плохо, должно быть, говорит, дела идут?» – Плохо. – «А не хошь, говорит, житья получше?» – Кто, говорю, себе враг и от хорошего откажется! – «Так можно, говорит, хорошее житье устроить». – Как же так? спрашиваю. – «А вот как… Пойдем-ка в уголок от людей подальше». Перешли мы за другой стол, он и шепчет мне: «Вот, говорит, какие дела: я поступаю в приказчики в магазин и буду там жить; и есть у меня еще приказчики, товарищи, тоже на местах живут: расскажем мы тебе все эти магазины, а ты ходи, говорит, по ним, покупай, что там тебе скажем. Справим, говорит, мы тебя, денег дадим, а ты только знай этот товар-то на фатеру относи, а мы у тебя будем его принимать да к месту приделять».

– Что ж это такое за штука?.. – спросил Вавила и недоумевающе уставился на Алексея.

– Штука очень простая, – объяснил Алексей: – вместе с этим товаром-то они положат кусочек еще какого, да побольше, да подороже, а деньги-то возьмут только за дешевый.

– Ишь ты ведь проклятые… одумают тоже! – воскликнул Вавила и даже покраснел весь. – Однако, ловкачи!

– Вон там какие огарки водятся!.. – поддакнула ему и жена его.

– «Тебе, говорит, очень хорошо будет, живи беззаботно», – опять продолжал Алексей. – Разъело у меня губу. Неужели, думаю, век на Хитровом болтаться, дай хоть маленько на свет погляжу. – Согласен, говорю. И только я это сказал, молодец-то этот сейчас мне и водки, и пива, колбасы жареной принес. Погуляли это мы, и повел он меня к себе на фатеру. Вот, говорит, где жить будешь». Гляжу я: фатера хорошая, большая, видно – несколько их таких молодцов-то живет. «А вот, говорит, тебе будет обувь, одежа», и показывает мне сапоги новые выростковые, дипломат, пиджак с брюками – всю тройку, как следует. «Вот, говорит, перебирайся завтра, обуешься, оденешься во все это». Побежал я от него домой и ног от радости под собой не слышу. Вот, думаю, поживу! Только пришел я это домой, лег спать, и взяло меня раздумье. На что, думаю, я пускаюсь! И теперь-то я не по-людски живу, а тогда-то какова моя жизнь будет? Всякий живет – свое дело делает, а я буду мошенством промышлять – значит, совсем от людей прочь, – и взяла меня тоска. Всю ночь я не спал. Поутру встал, приходит время на дело итти, а у меня духу не хватает. Мялся-мялся – плюнул да так и не пошел.

– Молодец! – воскликнул одобрительно Вавила. – Лучше по-миру ходить, чем таким делом заниматься.

– Знамо так, – опять поддержала мужа баба: – а то еще попадешься да улетишь, куда Макар телят не гонял.

– Об этом я не думал, – сказал Алексей и, вставши с приступка, бросил на пол и затоптал папироску, потом опять сел на прежнее место и взял в руки работу. – Небось, и там, куда Макар телят не гонял, – люди живут. А думалось мне одно, что не людская это жизнь. Когда ты работаешь по чести-совести, ты кусок хлеба спокойно ешь; знаешь, что он твой; сегодня съешь, – Бог здоровья даст – и завтра опять будет; а вот как если выпросишь или стянешь этот кусок, тогда другая статья. Тогда завсегда ты не спокоен: сегодня добыл, а завтра удастся ль? да где? да как? Нагляделся я на таких людей не мало, пока рос да жил-то на Хитровом.

– Это-то верно, про это что говорить! – согласился с Алексеем Вавила.

– А как же ты на этап попал? – спросил я Алексея.

– А так. Побился, побился у стариков-то своих, не вмочь стало, и порешил я уйтить от них. Подыскал себе место у одного хозяйчика и ушел. Ну, им это не понравилось. Пришли они к хозяину, стали было под жалованье мое подбиваться, а я отозвал хозяина-то в сторону и говорю: я у тебя живу, я и получать, что следует, буду, а им не давай. Ну, хозяин-то им от ворот поворот да на улицу. Их зло и взяло. Вышли наши паспорта, они и пишут в волость: нам, дескать, паспорт высылайте, а ему не надо, – ну, и остался я без паспорта, выправил отсрочку, пожил, пока она существовала, а потом меня и держать не стали. Получил расчет, загулял с горя. Так закрутил – отойди-пусти: пропился впух и впрах. Пошел я к старикам, стал с ними ругаться, они меня бить – в часть нас взяли; ну, а в части, знамо, без виду назад не выпустят, а сейчас доброго молодчика в кутузку да на Колымажный, да сюда: да и заставили вместо московского-то деревенский хлеб есть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.