Мэри Бирд
SPQR. История Древнего Рима

Дизайн обложки Ю. Буга

© Mary Beard Publications, 2015

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2017

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

Карты

1. Ранний Рим и его соседи

2. Древний город Рим

3. Италия времен Древнего Рима

4. Город Рим времен империи

5. Римский мир

Предисловие
История Древнего Рима

Древний Рим для нас очень важен. Отвернуться от истории римлян – значит не просто закрыть глаза на давнее прошлое. Рим по-прежнему определяет наши представления о мире и о самих себе, что нашло отражение как в серьезных теориях, так и в простодушных комедиях. По прошествии 2000 лет Рим все еще задает тон западной культуры и политики, влияя на то, что мы пишем, как мы видим мир вокруг себя и свое место в нем.

Убийство Юлия Цезаря в мартовские иды 44 г. до н. э. послужило примером и порой неуклюжим оправданием для убийств новых тиранов. Завоевания Римской империи заложили основу современной политической географии Европы и конфигурацию обширных пространств на других континентах. Лондон является столицей Великобритании прежде всего потому, что римляне сделали этот город столицей своей провинции Британии – полной опасностей земли, как им казалось, за пределами великого Океана, окружающего цивилизованный мир. Рим оставил нам в наследство идеи свободы и гражданства, равно как и империалистической эксплуатации, снабдив современную политологию словарем терминов, включая и «сенаторов», и «диктаторов». Римляне подарили нам крылатые фразы, такие как «бойтесь данайцев, дары приносящих» или «хлеба и зрелищ!», «играть на лире, когда пылает Рим» или «пока есть жизнь, есть надежда». Рим порождает столько же смеха, сколько и благоговения, и ужаса. Гладиаторы как в прошлом, так и в настоящем имеют огромные кассовые сборы. У знаменитой эпической поэмы Вергилия «Энеида», посвященной основанию Рима, оказалось в ХХ в. безусловно больше читателей, чем в I в. н. э.

Историография Древнего Рима, однако, претерпела сильные изменения за последние 50 лет, а тем более за 250 лет с момента написания «Истории упадка и разрушения Римской империи» Эдварда Гиббона – уникального исторического труда, давшего начало исследованию римской истории в англоговорящем мире. Частично это можно связать с новым взглядом на старые обстоятельства и с новыми вопросами, которые мы задаем древней истории. Но думать, будто мы стали лучшими историками, чем наши предшественники, было бы опасным заблуждением. Это не так. Мы просто подходим к Древнему Риму с другими приоритетами – от гендерных проблем до вопросов питания – и тем самым вынуждаем древность говорить с нами другим языком.

Последнее время ознаменовалось огромным множеством находок, обнаруженных в грунте, подземных водах и даже в библиотеках, и это предоставляет современным историкам гораздо больше данных, чем прежние источники. У нас теперь в распоряжении есть трогательный рассказ римского врача, чье драгоценное имущество исчезло в языках пламени: это свидетельство нашли на территории греческого монастыря лишь в 2005 г. У нас есть обломки затонувших торговых кораблей Средиземноморья, так и не довезших до Рима груз с иноземными скульптурами, стеклом и мебелью, предназначенными для богатых, а также вином и оливковым маслом для всех. Одни археологи тщательно изучают образцы бурения ледового панциря Гренландии, обнаруживая даже там следы промышленного загрязнения времен Рима. Другие специалисты разглядывают под микроскопом человеческие экскременты, найденные в выгребной яме в Геркулануме, в Южной Италии, чтобы уточнить состав пищи простых римлян, поступавшей в – и покидавшей – их пищеварительный тракт. По большей части это оказались яйца и морские ежи.

История Рима все время переписывается. Так было во все времена. В определенном смысле мы знаем о Риме больше, чем сами римляне. Иными словами, изучение истории Древнего Рима – процесс незавершенный. Данная книга – мой вклад в этот большой проект, попытка объяснить, почему нам так важна римская история. Название «SPQR» – аббревиатура еще одной крылатой латинской фразы «Senatus PopulusQue Romanus», что означает «Сенат и народ Рима». Мой труд вдохновлялся интересом к античности, убеждением, что диалог с жителями Древнего Рима по-прежнему актуален, и желанием разобраться, каким образом маленький, ничем не примечательный городок центральной Италии превратился в империю с огромной территорией на трех континентах.

Эта книга про то, как Рим рос и сохранял свои позиции, а не про упадок и разрушение, если вообще упадок происходил в том смысле, как себе это представлял Гиббон. Существует несколько разных сюжетов, пригодных в качестве завершения истории Древнего Рима: кто-то считает финалом обращение императора Константина в христианство на смертном одре в 337 г. н. э. или разграбление города в 410 г. н. э. вестготами во главе с Аларихом. Мое исследование заканчивается кульминационным моментом, когда в 212 г. н. э. император Каракалла дал всем свободным жителям Римской империи права полного римского гражданства, уничтожив различия между победителями и побежденными и завершив процесс распространения прав и привилегий римского гражданства, начавшийся примерно за тысячу лет до этого.

Книга «SPQR» – не просто дань восхищения. Многое в классической античности, как греческой, так и римской, требует нашего интереса и внимания. Наш мир был бы неизмеримо беднее, если бы мы не продолжали взаимодействовать с античным миром. Но это отнюдь не безоговорочное восхищение. Как современного человека меня возмущают рассуждения о «великих» римских завоевателях или «великой» Римской империи. Я постаралась смотреть на эти вещи и с иной стороны.

В книге «SPQR» мне хотелось развенчать некоторые мифы и полуправду о Древнем Риме, с которыми я, как и многие, выросла. Римляне не выходили на старт своего исторического пути с грандиозным планом завоевания мира. И хотя в конечном счете успех империи и был обоснован идеей, подобной доктрине «предопределения судьбы» или «явного предначертания»,[1] изначальная мотивация римской военной экспансии в Средиземноморье и на прилегающих территориях остается одной из великих мировых загадок. Расширяя империю, римляне не ставили своей задачей грубое угнетение невинных народов, занимавшихся своим делом в мире и согласии до появления легионов. История Древнего Рима была, безусловно, полна жестокости. Покорение Юлием Цезарем Галлии не без оснований сравнивают с геноцидом, и римляне той эпохи осуждали его действия. При этом Рим завоевывал земли, населенные отнюдь не мирными сообществами: для этих народов были характерны постоянная агрессия, исключительно силовые способы разрешения конфликтов между претендентами на власть; некоторые территории сами представляли собой мини-империи. Большинство врагов Рима были не менее воинственны, чем римляне, но не столь успешны, в силу обстоятельств, которые я попытаюсь раскрыть.

Рим не был лишь напористым младшим братом классической Греции, увлекавшимся инженерным делом, строительством армии и утверждением абсолютизма, в то время как греки предпочитали интеллектуальные изыскания, театр и демократию. Некоторым римским деятелям удобно было представлять дело именно так, да и многим современным историкам удобно описывать античный мир с позиций простой дихотомии двух сильно различавшихся культур. Такой подход, как будет показано, является заблуждением по отношению к обеим сторонам. Греческие города-государства жаждали побед в сражениях никак не меньше, чем римляне, большинство из них не были знакомы с афинским недолговечным экспериментом – демократией. Некоторые римские писатели не только не были бездумными сторонниками власти императора, но и оказались одними из самых яростных критиков империализма во все времена. «Создав пустыню, они говорят, что принесли мир»[2] – фраза, емко передающая обычный итог завоеваний. Эти слова были написаны во II веке н. э. римским историком Тацитом про римское владычество в Британии.

Заниматься историей Древнего Рима – дело очень непростое. Не существует единой версии римской античности, особенно с тех пор, как римский мир вышел далеко за пределы Италии. История Рима не совпадает с историей римской Британии или римской Африки. Основное внимание я уделю городу Риму и римской Италии, не преминув также оглядеть Рим извне, с точки зрения жителей разных земель империи, среди которых были солдаты, повстанцы или амбициозные предатели. И для разных периодов должна быть написана разная история Рима. От древнейшего периода возникновения Рима и его превращения в IV в. до н. э. из маленького селения в основного игрока, занимавшего весь полуостров, не осталось никаких записей, сделанных римлянами, жившими в то время. Описание этого периода должно быть смелой реконструкцией, в которую нужно втиснуть отдельные свидетельства – обломок керамики, несколько букв, процарапанных на камне, – как бы трудно это ни было. Три столетия спустя появляется огромная масса противоречивых письменных свидетельств, создающая обратную проблему: как разобраться в этом море, грозящем затопить любое стройное повествование.

Изучение истории Рима требует особенного воображения. В некотором смысле, исследование римской античности из XXI в. похоже на работу канатоходца: приходится очень осторожно балансировать. С одной стороны, все выглядит успокаивающе знакомым: в Древнем Риме ведутся диалоги, к которым мы вполне могли бы присоединиться: о сути свободы или проблеме полов; там возводятся узнаваемые здания и памятники; семейная жизнь устроена понятным нам образом, со всеми известными подростковыми трудностями; там придумывают шутки, над которыми мы смеемся. Но с другой стороны, Рим кажется нам совершенно чуждой территорией. Мы сталкиваемся не только с рабством, жуткой грязью (едва ли в Древнем Риме осуществлялся вывоз мусора), человекоубийством на арене и смертью от болезней, которые сейчас легко лечатся, но и с такими дикостями, как выбрасывание новорожденных, малолетние невесты и живописные жрецы-скопцы.

Мы начнем изучение этого мира с рассказа об одном периоде римской истории, над которым и сами римляне не переставали ломать голову, и современные исследователи, от историков до драматургов, не устают о нем спорить. Этот период знакомит нас с некоторыми ключевыми персонажами Древнего Рима, с богатством дискуссии римлян о своем прошлом и с нашими попытками это прошлое воскресить и понять – и разобраться, почему же история Рима, его сената и народа для нас так много значат.

Глава 1
Звездный час Цицерона

SPQR: 63 г. до н. э

Наше изложение истории Древнего Рима начинается с середины I в. до н. э., когда с момента основания города прошло уже более 600 лет. Начинается оно с предвестия переворота. Это было время ожидания революционных изменений, когда тайная террористическая организация вынашивала планы восстания в городе; секретных провокаций и публичных страстных речей, сражений римлян против римлян же, с беспрецедентной казни римских граждан (виновных или невиновных) в интересах государственной безопасности. И все это 63 г. до н. э. С одной стороны, мы видим Луция Сергия Катилину, озлобленного обанкротившегося аристократа, которого многие считают инициатором заговора против сенаторов: задумав убийство оппонентов и поджог Рима, он надеялся таким способом добиться списания всех долгов, как для бедных, так и для богатых. С другой стороны – Марк Туллий Цицерон (далее – просто Цицерон) знаменитый оратор, философ, жрец, поэт, политик, остряк и прекрасный рассказчик, одна из потенциальных жертв убийц; талантливый ритор, он не жалел красноречия для демонстрации своих заслуг в деле разоблачения коварного заговора Катилины и спасения отечества. Это был его звездный час.

К 63 г. до н. э. Рим уже был обширной метрополией, населенной более чем миллионом жителей. Это был самый большой город в Европе, и он оставался таковым до XIX в. И хотя Рим еще не знал императоров, он господствовал над огромной империей от Испании до Сирии и от южной Франции до Сахары. Это была странная смесь роскоши и грязи, свободы и эксплуатации, гордости за отечество и братоубийства в гражданских войнах. В последующих главах мы вернемся к более глубокому прошлому, к началу римской эпохи, отмеченному подвигами римского народа как на военном, так и на мирном поприще. Мы постараемся понять, что стоит за известными сюжетами, и поныне задевающими нас за живое, – от истории Ромула и Рема до поругания Лукреции. У нас будут возникать вопросы, которые не давали покоя историкам начиная с античных времен. Как и почему обычный маленький городок в центральной Италии разросся до размеров самого большого во всем Средиземноморье города, контролирующего огромную империю? Было ли в римлянах что-то особенное и что это могло быть? Однако начинать изложение истории Древнего Рима с самого начала – довольно бессмысленная затея. Современным взглядом ее пристально и детально рассматривать можно лишь с I в. до н. э. От этого периода нам досталось невероятное множество текстов: от частных писем до публичных речей, от философии до поэзии, текстов эпических и эротических, научных и прямо «с улицы». Благодаря этим источникам мы можем представить себе, как должны были крутиться и вертеться политические гранды в потоке повседневных проблем. Мы можем подслушать, как они торговались и шли на компромиссы, подсмотреть, как всаживали нож в спину друг другу, в буквальном и переносном смысле. Мы можем даже окунуться в их личную жизнь: стать свидетелями семейных неурядиц, финансовых проблем, можем посочувствовать утрате любимого ребенка или, порой, любимого раба. С более ранними периодами в истории Запада мы не имеем возможности так близко познакомиться (у нас нет, например, таких подробных и разнообразных сведений о жизни в классических Афинах). И вновь так же детально нам откроется бытописание какого-либо места лишь спустя тысячу с лишним лет, и это будет уже мир Флоренции в эпоху Возрождения.

Более того, именно в I в. до н. э. сами римские авторы начали систематически изучать более ранние века истории своего города и всей империи. Интерес к прошлому Рима, безусловно, возникал и раньше: до нас дошло, например, сочинение жившего во II в. до н. э. эры грека о расцвете и могуществе города. Но лишь с I в. до н. э. римские ученые и критики стали ставить вопросы, подобные тем, что мы задаем сегодня. Сочетание научных исследований с большой долей творческого вымысла позволило им собрать по кусочкам свою версию того, что происходило в древности, и мы до сих пор принимаем ее за основу. Мы и поныне во многом смотрим на историю Рима сквозь призму открытий I в. до н. э. Или, другими словами, та история Древнего Рима, которую мы знаем, родилась в I в. до н. э.

Год 63 г. до н. э. – значимый рубеж в том непростом столетии. Город был на грани катастрофы. За тысячелетнюю историю, которую мы рассматриваем в этой книге, Рим не раз сталкивался лицом к лицу с опасностями и поражениями. Так, в 390 г. до н. э. город был разграблен большим отрядом галлов. В 218 г. до н. э. карфагенский полководец Ганнибал совершил знаменитый переход через Альпы с 37 слонами и нанес римлянам огромный ущерб, прежде чем они сумели отбить его атаку. Римские потери в битве при Каннах в 216 г. до н. э. составляют 70 000 убитыми за один день, что сопоставимо с Геттисбергским кровопролитием или первым днем на Сомме. Не менее ужасающими в глазах римлян были поражения, нанесенные регулярным легионам в 70-х гг. до н. э. неорганизованным отрядом бывших гладиаторов и беглых рабов под предводительством Спартака: обнаружилось, что римская военная подготовка вовсе не так уж надежна. По сути дела, римляне никогда и не были столь уж непобедимы, как мы склонны думать, или как бы они хотели казаться. Но в 63 г. до н. э. им пришлось иметь дело с внутренним врагом, с кровавым заговором прямо в сердце правящей элиты.

Развитие этого кризиса можно проследить в мельчайших подробностях, день за днем, а в какие-то моменты и час за часом. Мы точно знаем, где произошла бо́льшая часть событий, в некоторых местах поныне сохранились те же памятники, что доминировали в ландшафте тех времен. Мы можем узнать, какие «спецоперации» поставляли Цицерону информацию о заговоре; как Катилину заставили бежать из города, чтобы присоединиться к наспех собранному ополчению к северу от Рима, и как он ввязался в битву с римскими легионерами, что стоило ему жизни. Мы можем также ознакомиться с некоторыми доводами дискуссии вокруг этого политического кризиса и задаться более широкими вопросами, которые эти события поставили и продолжают ставить до сих пор. Решительная реакция Цицерона, в числе прочего повлекшая за собой скоропалительные казни, обнажает в острой форме проблемы, которые волнуют нас и по сей день. Насколько законно уничтожение террористов вне заведенного судебного порядка? До какой степени могут быть принесены в жертву гражданские права во имя безопасности отчизны? Римляне никогда не переставали дискутировать на тему того, что потом стало называться «заговором Катилины». Был ли Катилина абсолютным злом, или можно найти обстоятельства, смягчающие его вину? Какую цену пришлось заплатить за предотвращение революции? События 63 г. до н. э. находили отклик на протяжении всей истории Запада. Некоторые формулировки, родившиеся во время жарких дебатов вокруг разоблачения заговора, сделались крылатыми фразами и по-прежнему встречаются в современной политической риторике, попадают, как мы далее увидим, на плакаты, в лозунги и даже в твиты участников политических протестов.

1. Тяжелые колонны и арки Табулария, встроенные в более поздний дворец Микеланжело, до сих пор привлекают внимание осматривающих римский Форум. Построенный за несколько десятков лет до консульства Цицерона в 63 г. до н. э., Табуларий представлял в свое время последнее слово архитектурной техники. Его назначение не вполне ясно. Это было, очевидно, общественное здание, но необязательно для государственного архива (tabularium), как обычно считается

Можно по-разному относиться к заговору Катилины, но при всех возможных за и против он приводит нас к самой сердцевине политической жизни Рима I в. до н. э., со всеми ее условностями, противоречиями и конфликтами. Он позволяет нам увидеть в действии сенат и римский народ – две составные части формулы, давшей название моей книги «SPQR» (Senatus PopulusQue Romanus). Эти две силы, находившиеся подчас в ожесточенном противостоянии, были основными источниками политической власти Рима в I в. до н. э. Вместе они складывались в краткую формулу законной власти римского государства, эта сумма двух слагаемых прошла через всю римскую историю, она по-прежнему определяет устройство Италии и в XXI в. Более того, сенат (власть минус PopulusQue Romanus) дал название современным законодательным собраниям по всему миру, от США до Руанды.

Список действующих лиц этой драмы включает некоторых самых известных персонажей истории Древнего Рима. Гай Юлий Цезарь, которому шел тогда тридцать восьмой год, сыграл одну из ключевых ролей в дискуссии о том, как следует наказать заговорщиков. Марк Лициний Красс, римский плутократ, известный заявлением, что человек не может считаться богатым, если он на свои деньги не может содержать частную армию, вел таинственную закулисную игру. Но главную роль, роль непримиримого противника Катилины, сыграл человек, о котором известно больше, чем о ком бы то ни было во всем античном мире. Его речи, эссе, письма, шутки и стихи наполняют десятки томов современной печатной продукции. Кроме Цицерона (и, пожалуй, спустя 450 лет – блаженного Августина, христианского святого, теолога, человека, пристально изучавшего самого себя) в древней истории нет другого человека, чья жизнь, публичная и частная, была бы задокументирована с такой полнотой, и это позволяет восстановить его правдоподобную биографию, в современном понимании этого слова. Благодаря сочинениям Цицерона мы смотрим на историю Рима того времени его глазами, во многом повторяя его предубеждения. 63 г. до н. э. был поворотным в его карьере: удача никогда потом не была так благосклонна к нему. Через 20 лет все закончилось крахом, и все еще преисполненный уверенности в себе, все еще остававшийся влиятельным лицом, хотя он и утратил уже лидирующие позиции в общественной жизни, Цицерон был убит в одной из гражданских войн после гибели Юлия Цезаря в 44 г. до н. э. Его голову и правую руку выставили на всеобщее обозрение и поругание.

2. Аббревиатуру SPQR по-прежнему можно встретить везде: на канализационных люках, на мусорных баках. Бывшее популярным уже во времена Цицерона, это сокращение демонстрирует завидную живучесть. Естественно, на вездесущую формулу появились пародии. «Sono Pazzi Questi Romani» – одна из любимых в Италии: «Они сумасшедшие, эти римляне»

За ужасной смертью Цицерона пришла еще более мощная революция I в. до н. э., которая начиналась с популистского правления, пусть не совсем демократии, а закончилась троном с автократом на нем, единолично управляющим Римской империей. Как бы ни казалось Цицерону, что в 63 г. до н. э. он «спас отечество», правда состоит в том, что отечеству в той государственной форме, которую он знал, недолго оставалось существовать. На горизонте уже показалась другая революция, которой суждено было стать более успешной, чем бунт Катилины. К «сенату и римскому народу» добавилась еще всемогущая фигура императора. Новое слагаемое формулы власти воплотилось в череде автократов, которым льстили и которыми манипулировали, которых слушались беспрекословно и которыми пренебрегали. Они, безусловно, стали неотъемлемой частью истории Запада и потому мы непременно будем говорить и о них. А сейчас мы окунемся в незабываемый период, наиболее показательный и насыщенный событиями во всей истории Рима.

Цицерон против Катилины

Конфликт между Цицероном и Катилиной можно отчасти объяснить столкновением идеологических платформ и амбиций. Это была схватка двух совершенно разных по происхождению людей. Оба они оказались на самой вершине политического олимпа Рима или близко к нему, но на этом сходство их положения и заканчивается. Их столь непохожие карьеры могут служить прекрасной иллюстрацией разнообразия политической жизни Рима в I в. до н. э.

У Катилины, будущего революционера, стартовые условия были более традиционными, привилегированными и надежными для начала политической карьеры. Он происходил из известного старинного рода, ведущего свою родословную от мифических отцов-основателей Рима. Считается, что его предок Сергест приплыл в Италию вместе с Энеем с востока после Троянской войны, в то время, когда Рима как города еще не существовало. Среди его родни голубых кровей был герой войны с Ганнибалом, его прадед, который прославился как первый воин, сражавшийся с протезом вместо руки, – скорее всего, это был просто металлический крюк, заменивший правую кисть, потерянную в предыдущих боях. У самого Катилины политическая карьера начиналась вполне успешно, его избирали на несколько младших должностей, но к 63 г. до н. э. он почти обанкротился. Его имя было прочно связано с серией преступлений: от убийства первой жены и собственного сына до сожительства с весталкой, хранившей обет безбрачия. Помимо разорительных пороков его финансовое положение расшатали неоднократные попытки обеспечить себе самую влиятельную в городе должность одного из двух консулов.

Участие в выборах в Риме было делом дорогостоящим. В I в. до н. э. принято было проявлять баснословную щедрость, трудно отличимую от подкупа избирателей. Ставки были очень высоки. Те, кто выигрывал выборы, имели возможность правдами и неправдами возместить издержки, используя преимущества служебного положения. Проигравшие (а такого рода проигравших, как и военных поражений, в Риме случалось значительно больше, чем римляне желали признавать) еще глубже увязали в долгах.

Таково было положение Катилины после поражения на двух консульских выборах подряд, в 64 и 63 гг. до н. э. Теперь у него не оставалось другого выбора, кроме как прибегнуть к сценарию «революции», или «быстрого реагирования», или «терроризма», как угодно это называть, хотя есть мнение, что к такому способу действий он склонялся и раньше. Объединив силы с другими отчаявшимися представителями высшего сословия, оказавшимися в похожем затруднительном положении, он обратился за поддержкой к недовольным беднякам внутри города и одновременно собирал ополченцев за его пределами. Не было конца его опрометчивым обещаниям прощения долгов (а это была, по мнению римских землевладельцев, одна из самых презренных форм радикализма) и дерзким угрозам сместить ведущих политиков и поджечь весь город.

Так, во всяком случае, оценивал мотивы и цели своего оппонента Цицерон, который был убежден, что станет жертвой убийства. Он был сделан, можно сказать, из совсем другого теста, чем Катилина. Цицерон происходил из богатой землевладельческой семьи, что характерно для большинства видных политических деятелей. Однако его родным городом была не столица, а небольшой городок Арпин примерно в 100 км от Рима или в дне пути доступным в античности способом передвижения. Обладая достаточным весом в своем городе, его предки не сыграли выдающейся роли на римской политической арене. Не имея преимуществ Катилины, Цицерон опирался только на природные таланты, покровительство в высших кругах, где он старательно обзаводился связями, и силу своего слова, которое помогало ему пробиваться наверх. Это означало, что его путь к славе лежал через блестящую адвокатскую карьеру в римских судах, что позволило Цицерону стать знаменитостью и снискать поддержку влиятельных особ. В результате он без труда избирался на все необходимые низшие должности политической иерархии, подобно Катилине. Однако в 64 г. до н. э. предвыборная гонка принесла Цицерону победу на консульских выборах, а Катилине – поражение.

Тот триумфальный успех, однако, не был целиком вопросом предрешенным. При всей своей славе Цицерону пришлось испытать на себе невыгодное положение «нового человека», как римляне называли кандидатов без политической родословной. На определенном этапе он, вероятно, даже подумывал заключить предвыборный союз с Катилиной, несмотря на его сомнительную репутацию. В конце концов, исход выборов определили голоса влиятельных избирателей. Римская избирательная система со всей откровенностью и без лишней стыдливости наделяла большим весом голоса богатых избирателей, и многие из богачей, видимо, решили, что Цицерон – лучший выбор для них, чем Катилина, несмотря на все их высокомерие по отношению к новичку. Некоторые соперники Цицерона называли его «постояльцем» в Риме, «полугражданином», но тем не менее он возглавил гонку. Катилина позорно закончил третьим. На втором месте, также обеспечивающем должность консула, оказался Гай Антоний Гибрида, дядя другого, более известного Антония (Марка), репутация которого, как выяснилось, была немногим лучше, чем у Катилины.

Летом 63 г. до н. э. Цицерон мог уловить признаки угрозы со стороны Катилины, который собрался вновь попытать счастья в качестве кандидата. Цицерон воспользовался положением консула, чтобы отложить очередной этап выборов, и когда, наконец, пришел назначенный день, явился на выборы в сопровождении вооруженной охраны, а из-под тоги отчетливо проступали нагрудные доспехи. Это был явно костюмированный выход, с вызывающим несоответствием гражданских и военных деталей, как если бы современный политик появился в парламенте в деловом костюме с автоматом наперевес. Но это сработало. Эта тактика устрашения в сочетании с громогласными популистскими заявлениями Катилины предопределила очередной провал соперника Цицерона. Заявления одного отверженца, обещающего поддержку другим таким же, имели мало шансов склонить на свою сторону избирателей из элиты.

Вскоре после выборов, примерно ранней осенью, Цицерон начал получать более определенные сведения о подготовке страшного заговора. Информация просачивалась уже довольно давно от подруги одного из сообщников Катилины, женщины по имени Фульвия, которая в той или иной степени сыграла роль двойного агента. Теперь благодаря предательству еще одной вовлеченной в заговор стороны и при посредничестве состоятельного Марка Красса у Цицерона на руках оказалась целая пачка писем, напрямую уличающая Катилину и раскрывающая кровожадные планы заговорщиков. Эта информация вскоре стала подтверждаться донесениями о скапливающихся к северу от города вооруженных силах в поддержку восставших. И, наконец, после того, как не без «подсказки» Фульвии удалось избежать нападения, намеченного на 7 ноября, Цицерон убедил сенат собраться на следующий день, чтобы официально разоблачить Катилину и добиться выдворения его из Рима.

Еще до этого, в октябре, сенаторы приняли постановление, вынуждавшее консула Цицерона (или позволявшее ему) принять меры, чтобы «государству ничего не угрожало», то есть своего рода античный аналог закона «О чрезвычайных полномочиях» или закона «О борьбе с терроризмом», со всеми его спорными моментами. А теперь, 8 ноября, они выслушивали «дело Катилины», которое Цицерон подал с блеском, изобильно оснастив доказательствами. Это была замечательная смесь ярости, негодования, самокритики и неопровержимых с виду фактов. В одной части своего выступления он напоминал собравшейся публике о сомнительном прошлом Катилины, в другой – неискренне сетовал, что сам не отреагировал вовремя на возникшую опасность, в третьей – загружал аудиторию мельчайшими подробностями заговора: в чьем доме собирались заговорщики, в какие даты, кто был вовлечен в дело и какими конкретно были пункты плана. Катилина оказался лицом к лицу с неизбежностью серьезного обвинения в свой адрес. Он попросил сенаторов не верить ни единому слову, отпустил несколько колкостей в адрес скромного происхождения Цицерона, не идущего в сравнение с его выдающимися предками и их огромными заслугами. Но он, со всей очевидностью, осознавал безнадежность своего положения. Ночью он покинул город.

В сенате

Можно сказать, что схватка Цицерона и Катилины перед сенатом – кульминация всей этой истории: два противника встречаются лицом к лицу в органе власти, являющемся центром политической структуры Рима. Как мы можем себе представить эту сцену? В Новое время самой известной попыткой изобразить, что произошло тогда, 8 ноября, можно считать картину итальянского художника XIX в. Чезаре Маккари (см. фрагмент картины ниже на илл. 3 и цв. вклейку, илл. 1). Это полотно хорошо согласуется с нашими представлениями о Древнем Риме, о публичной жизни в нем: с размахом, величественной, строгой и элегантной.

Такой иллюстрацией Цицерон должен был быть доволен. Катилина сидит в отдалении, с опущенной головой, будто никто не смеет находиться рядом с ним, тем более – говорить с ним. Тем временем Цицерон, главный герой сцены, стоит у дымящейся жаровни, перед алтарем. Он обращается к сенаторам, облаченным в тоги. Повседневная одежда римлян – туники, накидки и даже иногда брюки – была намного более разнообразной и красочной, чем здесь изображено. При этом тога была официальной, национальной одеждой: римляне называли себя gens togata («народ, который носит тогу»), некоторые иностранцы время от времени смеялись над их неуклюжим платьем. Тоги были белыми с добавлением пурпурной каймы для должностных лиц. Известно, что современное слово «кандидат» происходит от латинского слова candidatus, т. е. «выбеленный»: речь идет о специальных белых тогах, которые надевались только во время предвыборных кампаний, чтобы произвести впечатление на избирателей. В мире, где принято выставлять статус напоказ, важна каждая деталь наряда: сенаторы под тогу поддевали тунику с широкой пурпурной каймой, у всадников, следующего по рангу сословия, кайма была более узкой; у тех и у других – особая обувь.

3. На картине Маккари, запечатлевшей сцену в сенате, Цицерон изображен в выгодный для него момент, при произнесении речи явно без шпаргалки: римский идеал благородного мужа, обладающего красноречием (vir bonus dicendi peritus)

Маккари удалось точно показать изящество тог, хотя он и забыл про отличительную кайму. В остальном, однако, произведение художника, скорее, очаровательный плод фантазии, чем правдивое изображение события и обстановки. Для начала, Цицерон на картине – седовласый государственный муж преклонного возраста, а Катилина – угрюмый молодой негодяй. На самом деле обоим должно быть около сорока лет, Катилина при этом года на два старше. Кроме того, собрание кажется неправдоподобно малочисленным, если только не вообразить, что остальные находятся где-то за сценой. Едва ли наберется 50 сенаторов, присутствующих на столь важном выступлении.

В середине I в. до н. э. в сенат входило около 600 членов. Все они были государственные мужи, избиравшиеся ранее на государственные должности (обратите внимание: только мужчины, женщины никогда не занимали политических должностей в Риме). Все прослужившие на низшей должности квестора – а их избирали по двадцать каждый год – автоматически получали пожизненное место в сенате. Они регулярно встречались, спорили, давали советы консулам и издавали постановления, которые обычно приводились в исполнение, хотя и не получали силу закона. Из-за этого всегда мог возникнуть неловкий вопрос, что произойдет, если постановление сената будет просто проигнорировано. Естественно, что посещаемость собрания сената могла быть разной, но можно с уверенностью сказать, что на этом заседании свободных мест не должно оставаться.

Что касается обстановки, то на картине она выглядит вполне в римском духе, за исключением огромной колонны, заканчивающейся вне поля зрения, и роскошной отделки стен разноцветным мрамором, что слишком шикарно для любого сооружения в Риме того периода. Современное представление об античном городе как феерии из сверкающего мрамора отчасти верно, но это относится к более позднему периоду в истории Рима, когда появился единовластный император и начались систематические разработки мрамора в Карраре в Северной Италии, т. е. спустя не менее 30 лет после кризиса, связанного с именем Катилины.

Рим времен Цицерона, уже город-миллионник, еще был выстроен преимущественно из кирпича или местного камня и представлял собой тесный лабиринт запутанных улиц и темных переулков. Приезжему из Афин или египетской Александрии, где и правда встречались сооружения в стиле картины Маккари, город мог показаться неинтересным, если не сказать убогим. Это был такой рассадник болезней, что один римский врач позднее писал, что не было нужды погружаться в учебники для изучения малярии – она пышным цветом цвела на улицах Рима. Рынок доходного жилья предоставлял весьма неприглядные условия проживания для бедных горожан, зато очень выгодные условия для обогащения нещепетильных домовладельцев. Сам Цицерон вложил немалые средства в недорогое жилье и как-то шутил, скорее с гордостью, чем со смущением, что даже крысы упаковали вещички и покинули его разваливающийся доходный дом.

Роскошные частные дома отдельных сверхбогатых римлян начали уже приводить публику в изумление интерьерами с изысканными картинами, элегантными греческими статуями, изящной мебелью (столы на одной ножке были предметом особой зависти) и даже привезенными издалека мраморными колоннами. Тут и там встречались общественные сооружения, целиком построенные из мрамора или облицованные им. По этим редким островкам великолепия можно составить представление о будущем нарядном облике города. Однако обстановка собрания сената 8 ноября ничего из этого не напоминала.

Цицерон по традиции предложил сенату собраться в храме. Для такого случая был выбран храм Юпитера возле Форума, в самом сердце города, – благопристойное старинное здание, прямоугольное в плане, а не полукруглое, как у Маккари. Помещение, скорее всего, было небольшим и слабоосвещенным: лампы и факелы лишь отчасти компенсировали отсутствие окон. Представим себе, как несколько сотен сенаторов расположились в тесном и душном храме: одни сидели на импровизированных стульях и скамьях, другие, толкаясь, теснились у какой-нибудь древней почитаемой статуи Юпитера. С уверенностью можно сказать, что это было одно из важнейших событий в истории Рима, но нужно отдавать себе отчет в том, что оно было менее живописным, чем нам это представляется (это, впрочем, можно сказать и о многих других сторонах жизни в Древнем Риме).

Триумф и унижение

Последующие эпизоды драмы не удостоились подобного внимания восхищенных художников. Катилина отбыл из Рима, чтобы присоединиться к своим единомышленникам за стенами города, где собралась армия ополченцев. Тем временем Цицерон провел блестящую спецоперацию, разоблачив оставшихся в Риме заговорщиков. Поддавшись недальновидному совету, они решили привлечь на свою сторону депутацию галлов, которые искали в столице защиты от бесчинства наместников. Мы не знаем, чем руководствовались галлы, может быть, просто решили, что надежнее заранее перейти на сторону победителей, но, во всяком случае, они стали втайне сотрудничать с Цицероном, снабдив его неоспоримыми доказательствами: именами, датами, планами и новой порцией писем с разоблачительной информацией. Последующие аресты сопровождались в большинстве случаев неубедительными оправданиями. В доме одного из заговорщиков был найден внушительный склад вооружения, на что хозяин возразил, что у него такое хобби – собирать оружие.

5 декабря Цицерон снова созвал сенат для обсуждения дальнейшей судьбы арестованных. На этот раз сенаторы собрались в храме Конкордии – богини согласия или гармонии, именно потому, что дела в государстве были далеки от гармонии. Юлий Цезарь выступил со смелым предложением лишить заговорщиков свободы: по одним источникам, до возможности их судить после окончания кризиса, по другим – пожизненно. В античности содержание под стражей не было распространенной мерой наказания, тюрьмы были, скорее, местом временного пребывания преступников до вынесения приговора. В репертуаре судов более привычными наказаниями были штрафы, ссылка и смертная казнь. Если Цезарь действительно выступал в 63 г. до н. э. за пожизненное заключение, тогда это первый случай в истории Запада, когда подобная мера обсуждалась как альтернатива смертной казни. И, как оказалось, безрезультатно. Опираясь на постановление о чрезвычайных полномочиях и громкие голоса поддержки со стороны многих сенаторов, Цицерон без долгих церемоний казнил обвиняемых, не устраивая даже показательного судебного процесса. Выйдя к ликующей толпе, он триумфально объявил об их смерти, произнеся знаменитый эвфемизм из одного слова: vixere – «отжили», что подразумевает «они мертвы».

За несколько недель римские легионы разбили армию повстанцев на севере Италии. Сам Катилина пал смертью храбрых в авангарде ополченцев. Командующий римскими войсками, второй консул и коллега Цицерона Гай Антоний Гибрида самолично не принял участия в финальном сражении, сославшись на больные ноги, и передал руководство своему помощнику, что вызвало в определенных кругах подозрения насчет его настоящих симпатий. Он оказался не единственным, чьи подлинные мотивы хотелось бы прояснить. С античных времен рождалось немало диких, часто неубедительных догадок о том, кто же из самых влиятельных фигур мог тайно поддерживать Катилину. Был ли последний на самом деле агентом изворотливого Марка Красса? И какова была истинная позиция Цезаря?

Поражение Катилины обернулось, вне сомнений, выдающейся победой Цицерона, которого его сторонники окрестили pater patriae, или «отец отечества», одним из самых величественных и желанных титулов, какие только можно было получить в таком глубоко патриархальном обществе, каким был Рим. Но паруса победы скоро сдулись. Уже в последний день консульства двое соперников Цицерона не позволили ему обратиться с прощальным словом к народному собранию. «Кто без слушаний наказывал других, – заявили они, – не имеют права быть выслушанными». Несколькими годами позже, в 58 г. до н. э. народ Рима проголосовал за изгнание любого, кто казнил римского гражданина без суда. Цицерон покинул Рим, не дожидаясь появления своего имени в судебном приказе, приговаривающем его к ссылке.

До этого момента народ Рима не играл сколько-нибудь значительной роли в этой драме. «Народ», состоявший из всех граждан мужского пола, был намного шире и аморфнее, чем «сенат». Официально женщины не имели никаких политических прав. В 63 г. до н. э. в Риме и остальной Италии было примерно миллион мужчин и еще несколько миллионов проживало в провинциях. На деле только несколько тысяч или сотен желающих поучаствовать в выборах, голосованиях или собраниях посещали Рим по соответствующим поводам. Вопрос, насколько эти люди были влиятельной силой, всегда, даже и в античные времена, был весьма спорным. Однако с уверенностью можно высказать два соображения. В то время только представители народа могли выбирать кого-либо на государственные должности. Каких бы голубых кровей ни был кандидат, только от воли народа Рима зависело, кто займет важный пост, к примеру, пост консула. И только народ мог, в отличие от сената, принимать законы. В 58 г. до н. э. противники Цицерона утверждали, что, какими бы ни были полномочия консула в связи с постановлением о борьбе с терроризмом, его расправа со сторонниками Катилины попрала законное право каждого гражданина Рима на судебное разбирательство. И народ принял решение выслать Цицерона.

Бывший «отец отечества» в отчаянии провел год в северной Греции (его малодушные жалобы на судьбу не вызывают особой симпатии). Наконец, народ проголосовал за его возвращение. Восторженными криками приветствовали Цицерона ликующие почитатели. Однако городской дом его был разорен, а на обломках был воздвигнут памятник в честь богини Либерты в качестве символа свободы и политического послания хозяину и всему Риму. Цицерон никогда больше не смог повторить своих ошеломляющих успехов.

Подробный отчет

Причина, по которой мы знаем столько деталей в этой истории, проста: сами римляне очень много об этом написали, и многое из этого сохранилось. Современные историки часто жалуются, что мы слишком мало знаем о каких-то аспектах жизни в древности. «Подумать только, как мало нам известно о жизни бедных людей или женщин», – причитают они. Подобное мнение является столь же устаревшим, сколь и обманчивым. Да, почти все писатели Древнего Рима были мужчинами или до нас просто дошло ничтожно мало текстов, созданных женщинами (не сохранившаяся автобиография Агриппины, матери Нерона, – огромная потеря для классической литературы). Подавляющее большинство литераторов были к тому же весьма состоятельны, как бы ни пытались иные римские поэты, как, впрочем, и современные, делать вид, что влачат жалкое и голодное существование на чердаках. Все эти жалобы, однако, упускают из вида гораздо более важный момент.

Самое удивительное в истории Рима: сколь многое из написанного в те времена сохранилось до сих пор, по прошествии более двух тысячелетий. До нас дошли стихи, письма, эссе, речи, истории, которые я уже упоминала, а также романы, географические описания, сатирические произведения и груды специальных текстов про все на свете – от гидротехники до болезней и медицины. Сохранностью письменных источников мы обязаны средневековым монахам, их прилежанию; они по многу раз переписывали от руки те произведения классической литературы, которые им казались важными или полезными. Существенный вклад внесли средневековые исламские ученые (хотя их роль часто недооценивается), которые перевели на арабский многие философские и научные трактаты. Благодаря археологам, которым удалось раскопать папирусы в песках и свалках Египта, деревянные таблички для письма из римских военных лагерей на севере Англии и красноречивые надгробные камни по всей территории империи, мы можем познакомиться с образом жизни более простых обитателей Древнего Рима. В нашем распоряжении посланные домой записки, списки покупок, бухгалтерские книги и последние слова, высеченные на надгробных камнях. Даже если это малая доля того, что было создано в древности, нам доступно теперь больше литературного материала (и не только литературного) из античного Рима, чем любой человек при всем старании мог бы изучить за всю свою жизнь.

Откуда нам известно о конфликте между Катилиной и Цицероном? История дошла до нас из разных источников, как раз их разнообразие так обогатило рассказ. Есть краткие сведения в работах некоторых античных авторов, в том числе биография самого Цицерона, все они написаны через 100 с лишним лет после основных событий. Более важным и информативным представляется длинный трактат из пятидесяти с лишним страниц, предлагающий подробное изложение и анализ «Катилинской войны» (Bellum Catilinae, если придерживаться оригинального названия[3]). Этот текст был написан лишь 20 лет спустя после «войны», в 40-х гг. до н. э., Гаем Саллюстием Криспом, или просто Саллюстием, как он сейчас известен. Он был, подобно Цицерону, из «новых людей»; друг и союзник Юлия Цезаря, за свою политическую карьеру заслужил неоднозначную репутацию: его наместничество в Северной Африке было скомпрометировано взятками и вымогательством. И несмотря на эту довольно сомнительную карьеру, а может быть, и благодаря ей, труд Саллюстия стал одним из самых острых политических исследований, дошедших до нас от античности.

Саллюстий не просто разворачивал описание восстания, раскрывая его причины и развязку. Он использовал фигуру Катилины как символ более широких проблем и провалов Рима в I в. до н. э. По мнению Саллюстия, основы римской культуры были подорваны успехами римлян, а также богатством, жадностью и жаждой власти, сопровождавшими завоевания в Средиземноморье и подавление важнейших соперников Рима. Критический перелом произошел за 83 года до войны против Катилины, когда в 146 г. до н. э. римские войска, наконец, разрушили Карфаген, родной город Ганнибала на севере Африки. После этого события, писал Саллюстий, уже ничто не могло препятствовать доминированию Рима. Саллюстий допускал, что Катилина обладал некоторыми достоинствами, включая отвагу сражаться на передней линии и сверхъестественную выносливость: «Он был невероятно вынослив в отношении голода, холода, бодрствования». Однако в большей степени он олицетворял пороки Рима того времени.

За трудами Саллюстия стоят не менее живописные документы, восходящие в конечном счете к творчеству Цицерона, с его версией произошедшего. В своих письмах близкому другу Титу Помпонию Аттику, который никогда сам не появлялся на политической сцене, зато закулисно нередко манипулировал действующими лицами, Цицерон признается в своем доброжелательном отношении к Катилине. Среди разных домашних новостей, например, о рождении сына («Можно я тебе расскажу, я стал отцом») или о прибытии новых статуй из Греции для украшения дома, Цицерон сообщает в 65 г. до н. э., что он намеревается защищать Катилину в суде с надеждой на дальнейшее сотрудничество.

Каким образом такие личные письма оказались в общем доступе, остается загадкой. Скорее всего, кто-то из домашней обслуги скопировал письма после смерти Цицерона, и они быстро распространились в кругу любопытствующих – как друзей, так и врагов. В Древнем мире ничего не «публиковалось» в нашем современном понимании. Сохранилось около тысячи писем, написанных великим оратором или адресованных ему в течение последних 20 лет его жизни. Местами пронизанные жалостью изгнанника к себе или скорбью отца, чья дочь умерла в родах, пестрящие упоминаниями о нечистых на руку агентах, разводах, но тут же и об амбициях Юлия Цезаря, эти тексты – одни из самых увлекательных во всем античном наследии.

Не менее удивительна живучесть отрывка поэмы Цицерона о достижениях на консульском поприще. Незаконченная эта поэма была настолько известна, или, скорее, печально известна, что семьдесят строк из нее разошлись на цитаты у последующих античных авторов и у самого Цицерона в более поздних работах. Среди них – нашумевшая строчка, образец дурной поэзии, не затерявшаяся и в Темные века: «O fortunatam, natam, me consule, Romam!» (приблизительно: «О, Рим счастливый, рожденный в мое консульство!»). Апофеозом своеобразной скромности Цицерона стало изображение «ассамблеи богов», на которой консул-сверхчеловек обсуждает с божественным сенатом на Олимпе, как ему раскрыть заговор Катилины.

В Риме I в. до н. э. репутация и слава зависели не только от стихийной молвы, но и тщательно (хотя порой и неуклюже) организованной публичной хвалы. Известно, что Цицерон пытался уговорить своего друга историка Луция Лукцея дать хвалебную оценку победе Цицерона над Катилиной и последующим событиям. («Я особенно ревностно желал бы, чтобы мое имя было на виду в твоих работах», – признавался он в письме.) Он также надеялся, что один модный греческий поэт сочинит достойную эпическую поэму на ту же тему, ведь Цицерон защищал его сложное дело об иммиграции в римских судах. В конечном счете ему пришлось самому писать поэтическое посвящение – себе. Некоторые современные критики пробовали, правда, не очень убедительно, отстаивать литературные достоинства этого произведения и даже той самой фразы из него: «O fortunatam, natam…» Но в большинстве сохранившихся трудов римских критиков высмеивается как тщетность затеи, так и язык поэмы. Даже один из его почитателей, увлеченно бравший у него уроки ораторского мастерства, сожалел, что Цицерон «проявил излишнее рвение». Остальные с радостью высмеивали или пародировали поэму.

Основные сведения о событиях 63 г. до н. э. к нам поступают из записей речей Цицерона, которые он произносил во время готовившегося восстания. Две речи он держал перед народным собранием, внося поправки в них по ходу расследования заговора Катилины. Там же он объявил о победе над отщепенцами. С другой речью Цицерон выступил 5 декабря перед сенатом во время дискуссии о наказании арестованных. И с самой известной речью, разоблачающей Катилину, он предстал перед сенатом 8 ноября. Попытаемся представить себе, как эти слова исходят из уст автора, изображенного на картине Маккари.

Похоже, сам Цицерон вскоре после своих выступлений способствовал распространению всех этих речей в виде копий, кропотливо переписанных небольшой армией рабов. И, в отличие от его поэтических упражнений, они быстро превратились в обожаемую классику, наиболее цитируемую в латинской литературе. Эти речи стали первоклассными образцами ораторского искусства, которые следовало заучивать школьникам и будущим ораторам для подражания до конца античности. Их даже читали и запоминали те, кто не слишком свободно владел латынью. Это продолжалось и в Египте, провинции Римской империи, 400 лет спустя: самые ранние из сохранившихся списков речей Цицерона были найдены на папирусах, датируемых IV или V вв. н. э.; от былых длинных текстов теперь доступны лишь жалкие остатки. Они включают латинские фрагменты и перевод слово в слово на греческий язык. Можно себе представить, как непросто тогда было носителю греческого языка, проживающему в Египте, разобраться в оригинальном языке Цицерона.

Непросто было учащимся и в последующие времена. Это собрание из четырех речей «Против Катилины» (In Catilinam), или «Катилинарии», как теперь их чаще называют, легло в основание культурных и образовательных традиций Запада. Благодаря средневековым монахам, которые копировали и распространяли эти тексты, обучая латыни одно поколение за другим, эпоха Возрождения получила богатое литературное наследие и смогла изучать и анализировать эти шедевры. Даже в наше время речи Цицерона занимают достойное место в учебных программах по латыни, и они остаются образцом убедительной риторики, приемы которой используются в самых известных выступлениях современных ораторов, включая Тони Блэра и Барака Обаму.

Много времени не потребовалось, чтобы фраза, открывавшая речь Цицерона 8 ноября («Первая Катилинария»), стала популярной и легко узнаваемой во всем латинском мире: «Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением?» (Quo usque tandem abutere, Catilina, patientia nostra?) А дальше, всего несколькими строками ниже, следует броское, часто повторяемое восклицание: «О времена, о нравы!» (O tempora, o mores.) Скорее всего, фраза «Quo usque tandem…» уже прочно отпечаталась в римском литературном сознании к моменту, когда Саллюстий писал свой вариант «Заговора» всего 20 лет спустя. Настолько прочно, что Саллюстий, со всей едкостью и игривой ироничностью, решил вложить ее в уста Катилины: «Доколе будете терпеть это, храбрые мужи?» (Quae quo usque tandem patiemini, o fortissimi viri?) Так выведенный Саллюстием персонаж революционера встряхивал своих товарищей, напоминая им обо всех несправедливостях к ним со стороны политической элиты. Обращение Катилины – всецело плод воображения Саллюстия. Древние авторы часто сочиняли речи за своих главных героев, подобно современным историкам, которые придумывают переживания и мотивы за действующих лиц. Шутка в том, что Катилина, главный враг Цицерона, говорит словами своего антагониста.

И это лишь одно из искаженных отражений-цитирований знаменитой фразы в кривом зеркале иронии и черного юмора. Так часто случалось в римской литературе, когда описывались революционные замыслы. Через несколько лет после Саллюстия Тит Ливий затеял огромный труд: историю Рима с самого начала. В замыслах было представить 142 «книги» – огромный проект, даже если учесть, что в Риме книгой считался текст, умещавшийся на свитке папируса, что больше похоже на современную главу. То, что хотел Ливий сказать о Катилине, до нас не дошло. Однако для описания более ранних гражданских конфликтов за несколько веков до этого кризиса, в частности, заговора Марка Манлия, предполагаемого организатора восстания плебеев против тирании патрициев, Ливий прибегнул к своей оригинальной версии классической фразы. Он вообразил Манлия вопрошающим: «Доколе вы еще будете пребывать в неведении своей силы?» (Quo usque tandem ignorabitis vires vestras?) Это «доколе…» должно было, по мнению историка, внушить беднякам веру в свои силы и успех.

Но дело не только в словесном эхо. И не только в фигуре Катилины, олицетворяющего дерзкого злодея, хотя в римской литературе он, безусловно, и получил это амплуа. Его имя стали использовать как прозвище непопулярных императоров. Полвека спустя Публий Вергилий Марон (больше известный как Вергилий) вывел в своей поэме «Энеида» яркого второстепенного персонажа – злодея Катилину, страдающего в подземном Тартаре: он «в лица фурий глядит, неотступным терзаемый страхом».[4] Гораздо важнее, как конфликт между Цицероном и Катилиной стал поучительным мотивом, объясняющим развитие гражданского неповиновения и мятежных настроений в истории Рима и в глобальной истории. Когда римские историки писали про революцию, сквозь строки часто проступал образ Катилины, даже ценой странных инверсий хронологии. Созданный Ливием образ Марка Манлия, знатного римлянина, тщетно взывавшего к революции при поддержке обнищавшей черни, с помощью тонких речевых намеков обретает черты Катилины, становясь своего рода ретроспективной проекцией.

Обратная сторона истории

Может ли у рассказанной истории не быть другой версии? Самое подробное свидетельство вышло из-под стила Цицерона и отражает его точку зрения, таким образом, его видение ситуации будет всегда доминирующим. Но это не означает, что оно истинно во всех смыслах, или что это единственно возможный взгляд на вещи. На протяжении столетий людям хотелось понять, насколько тенденциозным было изложение Цицерона, и разглядеть между его строк альтернативные точки зрения и интерпретации. Сам Саллюстий дает красноречивую подсказку. Несмотря на то что его труд во многом основан на текстах Цицерона, перемещение знаменитого «доколе…» из уст последнего в уста Катилины могло напоминать читателям о том, что факты и их интерпретация, мягко говоря, неустойчивы.

Один из очевидных вопросов – были ли в речи под названием «Первая Катилинария» именно те слова, что Цицерон произнес перед собравшимися в храме Юпитера сенаторами 8 ноября. Трудно поверить, чтобы это полностью было выдумкой. Как бы ему могло сойти с рук распространение версии, не имеющей ничего общего с тем, что он сказал публично? Однако не менее очевидно, что его выступление записано не слово в слово. Если он перед сенатом говорил «по бумажке», опираясь на античный вариант PowerPoint, тогда тот текст, каким мы располагаем, представляет собой нечто среднее между тем, что он записал по памяти, и тем, что он намеревался сказать. Даже если бы он в храме Юпитера воспользовался подробными записями с полным текстом выступления, то, распространяя речь среди друзей, союзников и тех, на кого он хотел произвести впечатление, Цицерон наверняка попытался бы ее улучшить, «почистить хвосты», вставить несколько более удачных острот, которые могли не прийти в голову сразу, в тот день.

Многое зависит еще от того, в какой точно день началось распространение речи и почему. Как мы знаем из письма Аттику, Цицерон намеревался организовать копирование «Первой Катилинарии» в середине июня 60 г. до н. э., когда еще не затихли разговоры о неправомерности его решения казнить заговорщиков. Тогда было очень соблазнительно и удобно использовать речь в письменном виде для своей защиты, и он мог сделать для этого некоторые стратегически оправданные поправки и вставки. В самом деле, постоянное обращение к Катилине как к иноземному врагу (на латыни hostis) могло быть ответом Цицерона на нападки оппонентов: приравнивание заговорщиков к врагам государства означало, что они не находились под защитой римского закона и утратили гражданские права (включая право на судебное разбирательство). Хотя, конечно, это могло быть лейтмотивом уже устного варианта выступления 8 ноября. Нам это просто неизвестно. Но этот термин приобрел явный вес в окончательной версии речи, и я сильно подозреваю, что акцент на нем был сделан умышленно.

Все эти вопросы вынуждают нас активнее искать другие версии этой истории. Если отставить в сторону точку зрения Цицерона, есть ли возможность понять позицию Катилины и его последователей? Середина I в. до н. э. для нас освещена лучами цицеронова слова. Тем не менее всегда есть смысл попытаться прочитать его версию или чью-либо другую версию «против шерсти», расшивая трещинки в повествовании при помощи фрагментов других, независимых свидетельств, которые есть у нас в распоряжении. Может быть, другие обозреватели видели события под другим углом зрения? Были ли те, кого Цицерон выставил чудовищными злодеями, в действительности такими уж злодеями, какими их изобразил великий оратор? У нас есть некоторые основания усомниться в том, как все происходило на самом деле.

4. Эта серебряная монета была выпущена в 63 г. до н. э. На ней изображен римлянин, который голосует за какой-то законодательный акт и бросает табличку для голосования в счетный сосуд. Разная детализация рисунков на двух монетах связана с разным качеством штемпелей. Имя ответственного за тираж того года – Лонгиний – также нанесено на монету

Цицерон назначил Катилину на роль сорвиголовы, погрязшего в жутких долгах игрока, аморального человека. Но ситуация не могла быть такой однозначной. В 63 г. до н. э. в Риме существовали ограничения кредитования, были и другие экономические и социальные проблемы, которые Цицерон, возможно, не был готов признать. Еще одним достижением «великого консульства» Цицерона была отмена предложения о раздаче земли в Италии некоторым бедным горожанам. Иными словами, если Катилина вел себя как сорвиголова, это значит, что у него могла быть серьезная причина для этого и широкая поддержка простых людей, доведенных до отчаяния схожими обстоятельствами.

Откуда мы можем про это узнать? Экономику труднее реконструировать по прошествии 2000 лет, чем политику, однако некоторые неожиданные штрихи мы можем разглядеть. Информация, которую раскрывают нам сохранившиеся монеты, исключительно ценна, она свидетельствует как о жизни тех времен, так и об изобретательности современных историков и археологов, выжимающих из полученного материала максимум сведений. Римские монеты могут быть довольно точно датированы, потому что в этот период каждый год менялось их оформление и они «подписывались» ответственными за выпуск должностными лицами. Их чеканили, используя серии вручную созданных матриц или штемпелей, и на поверхности готовых монет до сих пор видны еле заметные отличия. Можно примерно подсчитать, сколько монет мог вычеканить один штемпель, ведь в процессе работы он затуплялся и терял способность оставлять четкое изображение. И если мы имеем достаточно большую выборку монет, можно оценить, сколько штемпелей могло понадобиться для изготовления одного выпуска монет. Таким образом, можно определить, сколько всего монет выпускалось в год: чем больше штемпелей, тем больше монет, и наоборот.

Согласно всем этим выкладкам, чеканка монет в Риме в конце 60-х гг. до н. э. резко сократилась, общее количество монет в обращении уменьшилось по сравнению с предыдущими годами. Восстановить причины такого явления невозможно. Как и во всех европейских государствах вплоть до XVIII в. или еще более позднего времени, в Риме не было денежно-кредитной политики как таковой, равно как и государственного органа, которым такая политика могла бы разрабатываться. Однако результат очевиден. Проиграл ли в азарте свое состояние Катилина или нет, ему могло просто не хватать наличности, равно как и многим другим римлянам; а те, кто уже имел долги, столкнулись с кредиторами, жаждущими в условиях дефицита денег получить обратно займы.

Все это, скорее всего, лишь сопровождало более давние экономические проблемы, что могло подтолкнуть бедных и неимущих жителей Рима к восстанию или присоединению к тем, кто обещал радикальные перемены. Громадное неравенство между бедными и богатыми, нищенские условия проживания для большинства населения и, если не голод, то постоянное недоедание большую часть года – вот некоторые штрихи к исторической зарисовке Рима того времени. Невзирая на пренебрежительное описание Цицероном сторонников Катилины как распутников, негодяев, бандитов и нищих, логика его собственного изложения, а также работ Саллюстия подсказывает другой вывод. В них прямо или косвенно говорится, что Катилина лишился поддержки, когда стало известно, что он намеревается поджечь город. Если это так, то не стоит представлять себе сторонников Катилины нищими, которые «были никем и станут всем» благодаря «мировому пожару» (т. е. римскому). Более вероятно, что это скромные несчастные бедняки, которым было за что держаться и что терять в родном городе.

Цицерону, безусловно, было выгодно сгустить краски при описании опасности, исходящей от Катилины. Ведь, несмотря на успехи в политике, его положение на вершине римского общества было весьма шатким. Ему приходилось уживаться с представителями аристократических семей, которые, подобно Катилине, были прямыми потомками основателей Рима или даже богов. Семья Юлия Цезаря, например, гордилась своим происхождением от богини Венеры, а другая семья, как ни странно, утверждала, что ведет родословную от мифической Пасифаи, жены царя Миноса, которая от необычной связи с быком произвела на свет чудовище Минотавра. Чтобы упрочить свое положение в этих кругах, Цицерону хотелось, несомненно, вызвать какую-нибудь сенсацию во время своего консульства. Эффектная победа над воинственными варварами была бы идеальна, это как раз то, о чем мечтали многие римляне. Рим всегда был страной воинов, и самый верный путь к славе лежал через победы на военном поприще. Но все это было чуждо Цицерону: он обрел свою известность в судах, а не на войне, не сражаясь с опасными или менее удачливыми иноземцами. Ему требовалось «спасти отечество» каким-то другим способом.

5. На этом надгробии IV в. изображен простой способ чеканки монеты. Заготовка укладывается между двумя штемпелями, нижний из которых лежит на наковальне. Мужчина слева ударяет тяжелым молотом по этому «бутерброду», отпечатывая рисунок на заготовке. Судя по щипцам в руке ассистента справа, заготовка предварительно была нагрета в печи, чтобы легче чеканился рисунок

Некоторые римские комментаторы заметили, что кризис играл на руку Цицерону. В одном анонимном памфлете, ошибочно принятом за произведение Саллюстия и потому сохранившемся, недвусмысленно сказано, что Цицерон «обернул тяготы государства себе во благо» и даже более того – что его консульство стало причиной заговора, а не спасением от него. Вопрос, проще говоря, состоит не в том, действительно ли Цицерон преувеличивал опасность заговорщиков, а в том, насколько сильно он это делал.

Самые отчаянные скептики наших дней полагают всю историю с заговором плодом воображения Цицерона. Тогда человек, назвавшийся «коллекционером оружия», им и являлся, обличительные письма были подделкой, депутация галлов оказалась сборищем обманутых консулом простаков, а слухи о готовившихся убийствах – проявлением паранойи. Такая радикальная точка зрения кажется маловероятной. В конце концов, было сражение между сторонниками Катилины и римскими легионерами, лицом к лицу, которое никак нельзя считать выдумкой. Более правдоподобным кажется, что Катилина – прозорливый радикальный политик или беспринципный террорист – отчасти был доведен до отчаянных мер консулом, который явно лез в драку и пекся о собственной славе. Цицерон мог просто убедить себя, независимо от наличия свидетельств, что Катилина представлял серьезную угрозу для безопасности Рима. Насколько нам известно из более современных сюжетов, так проявляется политическая паранойя в сочетании с эгоистическим интересом. Мы ни в какой версии не можем быть до конца уверенными. История с «заговором» всегда будет прекрасным примером классической дилеммы интерпретаций: были ли действительно «красные под кроватью», т. е. революционеры повсюду, или этот кризис был хотя бы отчасти плодом воображения консерваторов? Все это должно побуждать нас искать и рассматривать в истории Рима, равно как и в истории других стран, обратную сторону медали, что и представляется одной из задач книги «SPQR».

Наш Катилина?

Схватка между Цицероном и Катилиной стала на все времена моделью политического конфликта. Трудно поверить, чтобы для оформления зала заседаний современного сената Италии в палаццо Мадама случайно была заказана Маккари картина, изображающая события 8 ноября, наряду с другими эпизодами истории Рима. Сенаторы должны были извлечь урок. Не только историкам на многие века хватило вопросов для жарких дискуссий: что было хорошего и плохого в «заговоре», каковы были пороки и достоинства Катилины и Цицерона соответственно, в какую сторону можно сдвигать грань между национальной безопасностью и гражданскими свободами.

Время от времени история заговора кардинально переписывалась. По одному средневековому преданию из Тосканы, Катилина выжил в сражении с римскими легионерами и продолжал свой путь народным героем; в дальнейшем его судьба пересеклась с женщиной по имени Белиция, с которой он вступил в запутанные романтические отношения. По другой версии, у него родился сын Уберто, и он стал, таким образом, родоначальником флорентийской династии Уберти. Проспер де Кребийон, чья пьеса «Катилина» была поставлена в середине XVIII в., пошел еще дальше: его фантазия соединила Катилину с дочерью Цицерона Туллией, не утаив некоторые откровенные любовные сцены в римском храме.

Когда заговор становился частью сюжета в литературе или драматургии, обычно четко проступали политические наклонности автора и политический климат эпохи. Генрик Ибсен в своей первой пьесе, отражая настроения в Европе после революций 1840-х гг., сделал события 63 г. до н. э. основной темой. Революционер Катилина здесь противостоит коррупции, заразившей мир, в котором он живет, в то время как Цицерон в действии не участвует, на сцене не появляется и вообще едва ли упоминается (мог ли он вообразить себе что-то страшнее?). Для Бена Джонсона, писавшего под впечатлением раскрытия Порохового заговора, напротив, Катилина был антигероем, садистом, чьи многочисленные жертвы пришлось погрузить на целую флотилию для транспортировки по реке Стикс в подземный мир. Его Цицерон, правда, ненамного лучше, он просто бубнящий зануда, настолько скучный, что во время премьеры в 1611 г. часть публики покинула зал как раз во время нескончаемой речи, разоблачающей Катилину.

Джонсон был явно несправедлив к Цицерону и его убедительной риторике – по крайней мере, если цитируемость и многократные адаптации речей что-то значат. Ведь его «Первая Катилинария» и особенно знаменитая строчка «Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением?» по-прежнему узнается в политической риторике XXI в., красуется на современных политических плакатах и удобно помещается в твит, не выходя за рамки 140 знаков. Все, что требуется сделать, – это вписать нужное имя. За время создания этой книги в потоке твитов и заголовков уже сменилось имя Катилины на имена президентов США, Франции и Сирии, мэра Милана и государство Израиль: «Доколе же Вы, Франсуа Олланд, будете злоупотреблять нашим терпением?» и т. д. Трудно сказать, сколько людей из тех, кто использовал крылатую фразу, могли бы объяснить, откуда она взялась или в чем суть конфликта между Цицероном и Катилиной. Вряд ли много найдется политически мотивированных или классически образованных среди всех несогласных и протестующих. Живучесть этой фразы указывает на что-то, лежащее вне интереса экспертов по античности, и, возможно, что-то более важное. Это намек на то, что под поверхностью текущей западной политики с трудом припоминаемый конфликт между Цицероном и Катилиной все еще задает модель наших собственных политических баталий и споров. Красноречие Цицерона, даже понятое наполовину, по-прежнему определяет язык современной политики.

6. Венгерские активисты на митинге в 2012 г. против попыток правящей партии Фидес переписать конституцию демонстрируют плакат со знаменитой фразой Цицерона на латыни «Доколе…». Но не только в политике использовался удобный шаблон. В своем знаменитом споре с Мишелем Фуко американский культуровед Камилла Палья заменила имя Катилины на имя французского философа: «Доколе, о Фуко..?»

Цицерон был бы в восторге. Обращаясь в письме к своему другу Лукцею с просьбой запечатлеть достижения его консульства, он действительно мечтал о вечной славе. «Мысль о том, что обо мне будут говорить потомки, дает некоторую надежду на бессмертие», – писал он с налетом притворной скромности. Лукцей, как мы видели, не помог. Его могло оттолкнуть бесстыдное предложение Цицерона «пренебречь законами истории» ради льстивого восхваления успехов за счет точности описания событий. Но в конечном счете оказалось, что Цицерон обрел больше бессмертия своими деяниями в 63 г. до н. э., чем Лукцей мог обеспечить своими творениями, если учесть бесконечное и многослойное цитирование речей Цицерона за прошедшие 2000 лет.

Мы обнаружим в дальнейших главах еще больше политических конфликтов, спорных интерпретаций и порой неуютные отголоски нашего времени. А сейчас самое время расстаться с относительно твердой почвой I в. до н. э. и окунуться в глубины более древней истории Рима. Как Цицерон и его современники реконструировали ранний период истории своего города? Почему так важна для них была их родословная? Что означает вопрос: «Где начинался Рим»? Много ли мы знаем теперь достоверного о раннем Риме и много ли о нем знали сами римляне I столетия?

Глава 2
В самом начале

Цицерон и Ромул

По одному римскому преданию, храм Юпитера, где Цицерон произносил свою пламенную речь против Катилины 8 ноября 63 г. до н. э., был построен семью веками ранее Ромулом, отцом-основателем Рима. Представим себе, как Ромул и члены его маленькой общины сражаются с соседним племенем сабинян на том месте, где позже появился Форум, политический центр Рима времен Цицерона. Дела идут не очень хорошо для римлян, они вынуждены отступать. Ромул предпринимает последнюю попытку ухватить победу – он молится богу Юпитеру, и не просто Юпитеру, а Юпитеру Статору, т. е. «помогающему выстоять». Ромул обещает в благодарность богу построить храм, если римляне, отстаивая свою землю, смогут противостоять страху и не разбегутся. Римляне справились. Храм Юпитера Статора был возведен точно на месте молитвы Ромула и стал первым в ряду святилищ и храмов, посвященных божественной помощи Риму в достижении побед.

Такова, по крайней мере, была история, рассказанная Ливием и некоторыми другими авторами. Археологам еще не удалось найти надежные свидетельства о местонахождении храма Юпитера, учитывая, что ко времени консульства Цицерона здание, являющееся ровесником города, много раз перестраивалось. Безусловно, Цицерон, назначая там собрание сенаторов, хорошо знал, что делал. У него перед глазами стоял образ Ромула, и он намеревался использовать место символически. Он хотел внушить римлянам непоколебимость («помочь выстоять») перед лицом нового врага, Катилины. Фактически это он и сказал в конце своей речи, когда, простирая руки, конечно, к статуе Юпитера Статора, напомнил своим слушателям об обстоятельствах основания храма:

А ты, Юпитер, чью статую Ромул воздвиг при тех же авспициях, при каких основал этот вот город, ты, которого мы справедливо называем оплотом нашего города и державы, отразишь удар Катилины и его сообщников от своих и от других храмов, от домов и стен Рима, от жизни и достояния всех граждан.[5]

Мысль Цицерона о том, что он подобен Ромулу, была вполне очевидна современникам, но эта аналогия оказала и «медвежью услугу»: для некоторых это стало поводом напомнить о провинциальном происхождении Цицерона насмешливым прозвищем «арпинский Ромул».

У римлян было обычной практикой обращение к отцам-основателям, к легендарным рассказам о ранней истории Рима и о его становлении. Даже в наши дни этот образ – волчица, вскармливающая младенца Ромула и его брата-близнеца Рема, – символизирует зарождение Рима. Изображающая эту сцену знаменитая бронзовая статуя стала одним из самых тиражируемых и мгновенно узнаваемых произведений римского искусства. Она попала на всевозможные открытки, кухонные полотенца, пепельницы и магниты на холодильник, а также на эмблемы футбольного клуба «Рома», развешенные по всему современному городу.

Этот сюжет стал таким популярным, что очень легко принять его как что-то само собой разумеющееся, хотя история Ромула и Рема – или, если придать именам привычный для Рима порядок, Рема и Ромула – одна из самых странных «исторических легенд» об основании какого-либо города во всем мире и во все времена. И хотя римляне верили, что это повествование, в широком смысле, – история, оно, безусловно, является настоящим мифом. Вскармливание волчицей мальчиков-близнецов настолько необычный эпизод не менее странного рассказа, что даже некоторые античные авторы позволяли себе здоровый скепсис по поводу появления кормящей самки, спасшей брошенных малышей. Остальная часть сюжета являет собой экстравагантную смесь озадачивающих деталей: наличие двух основателей (Ромула и Рема), а не одного, что было более привычно, и череда явно негероических поступков – за братоубийством последовали похищение женщин и насилие, а среди первых поселенцев Рима преобладали преступники и беглые рабы.

7. Независимо от волчицы, каким бы веком ее ни датировали, близнецы представляют отдельную более позднюю скульптурную группу, созданную в XV в. для иллюстрации мифа об основании Рима. Копии «разбежались» по всему миру, частично благодаря Бенито Муссолини, который щедро дарил их как символ «римского духа», «Romanità»

Эти несимпатичные подробности настолько впечатлили некоторых современных исследователей, что им пришла в голову мысль, не состряпана ли вся эта история для своего рода антипропаганды со стороны врагов и жертв Рима, испуганных стремительной экспансией города. Это, конечно, чересчур изощренная и даже отчаянная попытка объяснить странности легенды, и здесь упущен один очень важный момент. Не столь существенно, где и когда она возникла, но римские авторы никогда не прекращали рассказывать, пересказывать и обсуждать историю Ромула и Рема. Здесь сконцентрировано нечто большее, чем подробности формирования молодого города. Когда сенаторы, теснясь, устраивались в храме Юпитера, чтобы заслушать новоявленного «арпинского Ромула», они прекрасно осознавали, что легенда об основании Рима дает им некоторые идеи о том, что означает быть римлянами, какие черты им свойственны, какие слабости и недостатки они унаследовали от предков.

Чтобы понять древних римлян, нужно прежде всего понять, как они представляли себе собственное происхождение, нужно вникнуть в смысл предания о Ромуле и Реме и в основные темы, а также намеки и хитросплетения других легенд об основании Рима. Ведь близнецы были не единственными кандидатами на роль первых римлян. Не менее важной в римской истории считается фигура троянского героя Энея, который доплыл до Италии, чтобы основать новую Трою. Нужно разобраться, что стоит за этими легендами. «Как начинался Рим?» – этот вопрос терзает современных ученых не меньше, чем древних. Археология нам рисует картину, отличную от мифологического пейзажа. Она довольно неожиданна и противоречива. Даже бронзовая волчица дает пищу жарким спорам. Является ли она в самом деле одним из самых ранних сохранившихся произведений искусства Древнего Рима? Или это шедевр из средневековых мастерских, как предполагает одно из позднейших исследований? В любом случае раскопки под современным городом на протяжении последних ста с лишним лет предъявили нам некоторое количество артефактов тысячелетней давности, следов того маленького городка на реке Тибр, которому суждено было превратиться в Рим Цицерона.

Убийство

Единой истории Ромула нет. Есть десятки различных, порой несовместимых, вариантов легенды. Изложение одной из версий можно найти в трактате Цицерона «О государстве», написанном спустя десять лет после схватки с Катилиной. Как и многие политики после него, во время неблагоприятного периода публичной карьеры Цицерон усиленно занялся политической теорией, сопровождая теоретизирования напыщенными проповедями. На фоне пространного рассуждения о философских аспектах хорошего государства он рассмотрел историю возникновения и развития Рима с самых первых дней. После небольшого вступления, где он довольно неуклюже обошел вниманием вопрос о достоверности происхождении Ромула от бога Марса, попутно подвергая сомнению прочие детали сюжета, Цицерон приступил к подробному обсуждению географических преимуществ места, которое Ромул выбрал для нового поселения.

«Каким образом Ромул, – пишет Цицерон, – смог бы с более божественной мудростью использовать преимущества приморского расположения города и в то же время избежать его опасностей, как не тем, что заложил город на берегу реки, которая течет непрерывно и равномерно и, впадая в море, образует широкое устье?»[6] Тибр, по его мнению, помогал доставлять грузы из других стран и вывозить все, что было в изобилии; холмы, на которых раскинулся город, служили не только идеальной защитой от неприятеля, но и пристанищем со здоровыми условиями жизни посреди «чумной местности». Как будто Ромул знал наперед, что его детище станет центром великой империи. Цицерон приводит подробное географическое обоснование мудрости Ромула, последующие авторы тоже обращали внимание на выгодное стратегическое положение города, которое давало преимущества перед соперниками. Однако Цицерон патриотично скрыл тот факт, что река, «которая течет непрерывно и равномерно», в античные времена превращала Рим в жертву разрушительных затоплений, и что несмотря на холмы эта «чума» (малярия) была одним из основных угроз для населения города вплоть до конца XIX в.

Среди версий легенды об основании Рима изложенная Цицероном не самая известная. Тот вариант, который лежит в основе всех современных текстов на эту тему, принадлежит перу Ливия. Несмотря на столь огромное значение его работы для нашего понимания ранней истории Рима, о Ливии как о человеке осталось удивительно мало сведений: он родом из Патавиума (Падуи) на севере Италии, начал писать свой труд «История от основания города» в 20-х гг. до н. э. Ливий был достаточно близок к императорской семье, ему удалось вдохновить будущего императора Клавдия на написание исторических записок. История Ромула и Рема неизбежно занимает видное место в его первой книге, с меньшим количеством географических подробностей, но с более увлекательным и красочным повествованием, чем у Цицерона. Ливий начинает с близнецов, затем бегло обозревает легендарные события и останавливается на более поздних достижениях уже одного Ромула в качестве основателя Рима и первого царя.

По Ливию, малышей родила жрица-девственница по имени Рея Сильвия в городе Альба-Лонга в Альбанских горах к югу от места, где позже возник Рим. Весталкой она стала не по своей воле: она оказалась жертвой междоусобной борьбы за царский престол между своим дядей Амулием и отцом Нумитором. Амулий принудил ее к принятию обета безбрачия, чтобы предотвратить появление наследников-конкурентов в роду своего брата. Предосторожность результатов не дала, так как Рея Сильвия вскоре забеременела. Согласно Ливию, она настаивала, что была обесчещена богом Марсом. Ливий, как и Цицерон, с сомнением относится к этой версии; по его словам, Марс мог быть удобным прикрытием для более земной связи. Другие источники, однако, с уверенностью, словно об установленном факте, пишут о появления фаллоса (самостоятельного, без тела) в пламени священного огня перед весталкой.

Сразу после родов Амулий приказал рабам бросить новорожденных близнецов в воды близлежащей реки Тибр, но они спаслись. Как и во многих подобных сюжетах, встречающихся в сказках разных народов, люди, которым давали такие неприятные поручения, были не в состоянии выполнить задание слово в слово. Рабы Амулия оставили близнецов в корзине не непосредственно в воде, а на берегу разлившейся реки. В тот момент, когда прибывающая вода готова была унести малышей навстречу погибели, появилась та самая кормилица-волчица им во спасение. Ливий был одним из римских авторов-скептиков, которые пытались рационально объяснить этот наименее правдоподобный эпизод. Латинское слово lupa означало не только «волк», но и в разговорном языке «проститутка» (публичный дом назывался lupanar). Может быть, не дикий зверь, а местная шлюха нашла близнецов и позаботилась о них?

Кем бы lupa ни оказалась, мальчиков в итоге подобрал добрый пастух. Может быть, его жена была проституткой? – прикидывал Ливий. Ромул и Рем жили в крестьянской семье, неузнанные до поры до времени. Когда молодые люди повзрослели, судьба неожиданно свела их с дедом, свергнутым царем Нумитором. Близнецы восстановили его на престоле и решили строить свой город. Однако вскоре поссорились друг с другом, и дело дошло до братоубийства. Ливий предположил, что те же самые амбиции и кровавое соперничество, испортившие отношения между братьями Амулием и Нумитором, передались через поколение и столкнули Ромула и Рема.

Близнецы разошлись во мнении, где именно заложить новый город, в частности на каком из холмов будет его центр (холмов, к слову говоря, было не семь, как принято думать, а больше). Ромул выбрал Палатин, на нем позже строили резиденции императоров, и от этого названия произошло слово «дворец» во многих европейских языках, например в английском (palace). Рем предпочел Авентин и в разгар спора с братом стал, издеваясь, перепрыгивать через границу, намеченную Ромулом вокруг будущего города. Есть несколько версий дальнейшего сценария. Согласно самому распространенному изложению (по Ливию), Ромул тут же убил брата и тем самым сделался единовластным правителем на территории, получившей его имя. Когда близнец нанес брату смертельный удар, он, по словам Ливия, воскликнул: «Так будет со всяким, кто осмелится переступить стены моего города!» Это оказался очень подходящий девиз для города, который всегда позиционировался как воинственное сообщество, но развязывал многочисленные войны якобы лишь в ответ на агрессию: все войны Рима – исключительно «справедливые войны».

Похищение

Рем был мертв. В городе, который он помог основать, поселилась жалкая горстка друзей и единомышленников Ромула. Город нуждался в жителях. Ромул объявил его «убежищем», куда стал стекаться всякий сброд со всей остальной Италии: беглые рабы, осужденные преступники, ссыльные и беженцы. «Убежищем» воспользовалось множество мужчин. Чтобы добыть женщин, как рассказывает Ливий, Ромулу пришлось прибегнуть к ухищрению, точнее – к похищению. Он пригласил соседей – сабинян и латинян, населявших местность вокруг Рима под названием Лациум, с семьями, на религиозный праздник, обещая вдоволь игр, угощений и развлечений. В разгар гуляний Ромул дал своим людям условный знак выхватывать женщин из толпы гостей. Похищенные должны были стать их женами.

В XVII в. Никола Пуссен, известный своими античными реконструкциями, изобразил сцену похищения сабинянок так: Ромул стоит на помосте на фоне величественных, отчасти недостроенных зданий, спокойно взирая на разворачивающиеся у его ног насилие. Римляне I в. до н. э. с радостью признали бы на этой картине изображение своего города в древности. И хотя сами они часто изображали Рим Ромула как пейзаж с овечками и глинобитными домиками среди болот, не менее привлекательным было идеализированное представление о роскошном, изначально совершенном классическом городе. Во все времена сцену похищения пытались представить на разные лады и в разных жанрах. В 1954 г. появляется мюзикл «Семь невест для семерых братьев» – пародия на сюжет с сабинянками, на этот раз похищение происходит во время освоения американского Запада. В 1962 г. в ответ на Карибский кризис у Пабло Пикассо рождается серия картин, открывающая новые, более жесткие грани в теме похищения сабинянок (см. цв. вклейку, илл. 3).

8. На этой серебряной монете 89-го г. до н. э. изображены два римских гражданина, похитившие двух сабинянок. Хорошо читаемое имя ответственного за чеканку монеты, Титурия Сабина, объясняет выбор темы для монеты. На оборотной стороне изображена голова сабинского царя Тита Татия

У римских авторов эта часть легенды вызывала всегда споры. Была написана целая трагедия на эту тему, которая, за исключением одной цитаты, не оставила следа в литературе. Писателей волновали разные детали, особенно количество похищенных девушек. Ливий не обременяет свой рассказ количественными данными, другие оценки варьируются – от 30 до подозрительно точной и неправдоподобно завышенной цифры 683. Последняя взята, скорее всего, из трудов Юбы, африканского царевича, еще ребенком привезенного в Рим Юлием Цезарем и получившего разностороннее образование, включавшее в себя историю Рима и тонкости латинской грамматики. Больше всего исследователей, конечно, волновал откровенно криминальный и насильственный характер мероприятия. В конце концов, это было первое свидетельство о свадьбах в истории Рима, к которому ученые впоследствии обращались, чтобы объяснить особенности римских матримониальных традиций, например загадочное восклицание «О, Талассий!». Ее происхождение связывают с именем молодого римлянина – участника событий. Означает ли это, что институт брака в Риме с самого начала опирается на похищение и насилие? Где пролегла демаркационная линия между ними? И что этот эпизод в целом говорит нам о воинственности Рима?

Ливий защищает тех ранних римлян. Он настаивает, что они похищали только незамужних женщин: это было браком, а не прелюбодеянием. Он подчеркивает, что римляне захватывали случайно попавшихся женщин, не выбирая, и это доказывает их стремление только к необходимым действиям во благо их сообщества, к тому же похищение сопровождалось уверениями в любви и преданности свежеиспеченных супругов. Он также представляет действия римлян как реакцию на неоправданно грубое поведение соседей. Римляне, по словам Ливия, сначала правильно поступили, пытаясь сблизиться с соседями и предложив им договор, по которому жители городов получали право жениться на дочерях друг друга. Ливий откровенно – и совершенно анахронично – апеллирует здесь к праву на создание семьи (conubium), в том числе к закону, разрешающему брак между представителями разных племен, но эти браки стали неотъемлемой частью союза Рима с другими государствами значительно позже. Он пишет, что римляне прибегли к насилию только после того, как соседи ответили решительным отказом на их предложение. Таким образом, перед нами очередной пример «справедливой войны».

У других авторов складывается немного иная картина. Некоторые усмотрели с самого начала признаки воинственности римлян. Конфликт не был спровоцирован сабинянами, и тот факт, что взяли в плен только тридцать девушек (если их было всего тридцать), демонстрирует, что на уме у римлян была война, а не женщины. У Саллюстия есть предположения на эту тему. В его «Истории Рима» (этот значительно более обширный, чем «Заговор Катилины», трактат сохранился лишь во фрагментах) помещено выдуманное письмо (плод его воображения), будто бы написанное одним из злейших врагов Рима. Автор письма жалуется на грабительские склонности римлян на протяжении всей их истории: «С самого начала у них было только то, что они украли: их дома, их жены, земли, империя». Пожалуй, единственным выходом было списать все на волю богов. «А что вы хотите, – писал другой римский автор, – если отец Ромула был Марс, бог войны?»

Еще одну линию наметил Овидий (полное римское имя – Публий Овидий Назон). Практически современник Ливия, он был настолько же смел, насколько Ливий консервативен. В 8 г. н. э. Овидий впал в немилость и был сослан, частично из-за своей остроумной эпатажной поэмы о поиске партнера «Наука любви». В своей поэме Овидий переворачивает историю похищения, изложенную Ливием, с ног на голову и преподносит ее как примитивный сценарий флирта: только эротика, ничего общественно важного. Римляне у Овидия начинают с того, что «каждый глазами себе выбирает желанную деву», и дальше после поданного сигнала «каждый добычу свою жадной хватает рукой».[7] Вскоре они уже шепчут нежности на ухо своим жертвам, страх на лицах которых делает их еще привлекательнее. Праздники и увеселения, шаловливо отмечает поэт, всегда, еще с легендарных времен, были подходящим местом для знакомств. Или, с другой стороны, по мнению Овидия, какую замечательную награду придумал Ромул своим верным солдатам: «Дай такую и мне – тотчас пойду воевать!»

Однако, по традиционному сюжету, родителям девушек похищение не показалось ни смешным, ни романтичным. Они пошли войной на римлян, чтобы вернуть дочерей. Римляне с легкостью отразили латинян, но не сабинян. Конфликт затянулся. Люди Ромула впервые столкнулись с серьезной угрозой новому городу, и их предводитель вынужден был призвать Юпитера Статора, чтобы тот остановил бегство римлян. Об этом эпизоде и напомнил Цицерон сенаторам, позабыв, правда, уточнить, что причиной этой войны были украденные девушки. Враждебные действия в итоге только сами похищенные и смогли остановить, ведь им уже небезразличны были их римские мужья и дети. Они смело вступили в сражение, умоляя мужей с одной стороны и отцов – с другой прекратить кровопролитие. «Мы лучше умрем, чем останемся жить без одних иль других, вдовами или сиротами», – восклицают они у Ливия. Их вмешательство имело успех. Не только был установлен мир, но Рим с той поры стал смешанным сабино-римским городом, единым сообществом под совместным правлением Ромула и сабинского царя Тита Татия. Совместное правление, правда, было недолгим: через несколько лет насильственная смерть, которая станет привычным элементом борьбы за власть в Риме, настигла Татия в близлежащем городке в результате мятежа, отчасти спровоцированного им самим. Ромул вновь остался единоличным правителем. Первый римский царь пробыл у власти тридцать с лишним лет.

Брат против брата, периферия против центра

Под покровом всех этих легенд таятся самые важные темы дальнейшей истории Рима, глубинные черты его национальной культуры. Они много могут нам поведать о ценностях и заботах римлян, по крайней мере тех, кто мог распоряжаться своими деньгами, временем и свободой, – особенности культуры чаще проявляются в среде богатых граждан. Одной из таких тем, как мы только что видели, были свадебные традиции Древнего Рима. Насколько жесткими были римские брачные условия при таком начале? Другая тема, которая прозвучала в сцене усмирения сабинянками их враждующих отцов и мужей, – это гражданская война.

Самое загадочное в этой легенде об основании Рима: два основателя – Ромул и Рем. Современные исследователи какие только версии ни предлагали, чтобы объяснить присутствие «лишнего» близнеца. Быть может, в этом проявляется какой-то дуализм римской культуры, среди сословий граждан или этнических групп. Или, может быть, здесь отражен тот факт, что в дальнейшем в Риме было два консула? Или задействованы более глубинные мифологические пласты и пара Ромула и Рема – вариант божественных близнецов, которых можно встретить в мифах разных народов мира, от Германии до Индии ведийского периода, включая библейских братьев Каина и Авеля. Однако, какое бы объяснение мы ни выбрали (при этом многие современные версии не отличаются убедительностью), не перестает удивлять избыточность второго основателя города, поскольку Рем был убит самим Ромулом или его оруженосцем в первый же день существования города.

Для многих римлян, не трактовавших историю об основании Рима как легенду или миф, это был самый неприятный эпизод. Похоже, что Цицерону также была непонятна роль Рема, и в своей версии зарождения Рима, изложенной в трактате «О государстве», он не упоминает о ней вовсе: Рем появляется в начале сюжета, его оставляют на берегу вместе с Ромулом, а потом он незаметно пропадает по ходу действия. Историк Дионисий Галикарнасский (I в.), переехавший в Рим из Галикарнасса, расположенного на побережье современной Турции, изобразил Ромула оплакивающим потерю брата («он утратил желание жить»). У автора по имени Эгнаций есть еще более неожиданная версия легенды. Единственное, что осталось в письменном виде об этом Эгнации, – это то, что он полностью переиначил историю с убийством и предположил, что Рем умер в глубокой старости, пережив своего брата-близнеца.

Это была отчаянная, но неубедительная попытка смягчить откровенное послание легенды: братоубийство было «зашито» в программу политической жизни Рима, что предопределило повторяемость ужасающих сцен гражданских конфликтов, регулярно отравлявших историю, начиная с VI в. до н. э. (убийство Юлия Цезаря в 44 г. до н. э. – только один из примеров). Если история города начинается с братоубийства, возможно ли в дальнейшем избежать убийства гражданина гражданином? Поэт Квинт Гораций Флакк (или просто Гораций) был лишь одним из многих авторов, которые считали ответ очевидным. Десятилетие политических распрей, последовавшее за убийством Цезаря, оставило неизгладимое впечатление на поэта, и в 30 г. до н. э. он жаловался: «Да! Римлян гонит лишь судьба жестокая, / За тот братоубийства день, / Когда лилась кровь Рема неповинного, / Кровь, правнуков заклявшая».[8] Можно сказать, гражданская война была у римлян в генах.

9. Ромул и Рем достигают дальних уголков империи. Мозаика IV в., найденная в Олдборо на севере Англии. Волчица здесь – милое веселое существо, близнецы легкомысленно парят высоко в воздухе. Вся композиция кажется такой же позднейшей переработкой сюжета, как и Капитолийская группа

Безусловно, зачастую Ромул подавался и как героический отец-основатель: несмотря на печальную судьбу Рема, Цицерон в своей схватке с Катилиной решил примерить на себя тогу Ромула. Воспоминания о братоубийстве не помешали распространению скульптур, изображающих кормящую волчицу и близнецов, по всему римскому Средиземноморью: от столицы, где когда-то были скульптурные группы на Форуме и на Капитолийском холме, до дальних уголков империи. Когда во II в. до н. э. жители греческого острова Хиоса захотели присягнуть на верность Риму, они первым делом воздвигли статую в честь «рождения Ромула, основателя Рима, и его брата Рема». Памятник не сохранился. Но жители острова свои намерения запечатлели на мраморной табличке, которая уцелела. Тем не менее Ромул остается фигурой экстремальной как морально, так и политически.

Экстремальной, хотя и в другом роде, была также идея убежища, пристанища для всех иноземцев, преступников и беглых рабов. Позитивная сторона очевидна: отсюда проистекает необычайная открытость римской политической культуры и ее готовность принимать приезжих. Ни в каком греческом городе так легко не приживались чужеземцы. В Афинах были особенно жесткие ограничения для получения гражданства. Я не пытаюсь превознести «либерализм» римлян в современном понимании слова: они захватывали огромные территории в Европе и за ее пределами, порой с ужасной жестокостью, и ко многим народам проявляли пренебрежительное отношение и даже ксенофобию, считая их «варварами». Тем не менее жители этих покоренных территорий, «провинций», как их называли римляне, постепенно получали полное римское гражданство со всеми предусмотренными правами и защитой: пример, уникальный для империи до Промышленной революции. Кульминацией этого процесса стал 212 г. (год, которым заканчивается действие моей книги), когда император Каракалла предоставил всем свободным жителям империи полное римское гражданство.

Еще раньше многие представители провинциальной элиты стали участвовать в политической жизни столицы. Римский сенат постепенно превратился в орган, который мы бы сегодня назвали мультикультурным. В списке римских императоров можно найти многих уроженцев провинций за пределами Италии: отец Каракаллы Септимий Север был первым императором из римской провинции Африка; Траян и Адриан, которые правили за полвека до него, были родом из провинции Испания. Когда в 48 г. император Клавдий, чей образ «дядюшки Клавдия» сложился благодаря скорее книге Роберта Грейвза «Я, Клавдий», чем реальным фактам, пытался убедить неподатливый сенат принять в свои ряды граждан из Галлии, ему пришлось напомнить собравшимся об изначальной открытости Рима по отношению к иностранцам. Его речь, прерываемая критическими выкриками, которые даже императору приходилось терпеть, была запечатлена в бронзе. Эти бронзовые таблицы были установлены в главном городе провинции галлов, который сейчас называется Лион, и находятся там до сих пор. У Клавдия, судя по тексту, не было возможности, подобно Цицерону, отредактировать свою речь перед публикацией.

С рабством была похожая ситуация. Во многих отношениях институт рабства в Риме отличался жестокостью не меньшей, чем военные завоевания. Однако для тех, кто был в услужении в городских хозяйствах, рабство необязательно было пожизненным, в отличие от тех, кто надрывался в полях и в шахтах. Рабов довольно часто отпускали на волю, или они выкупали свободу за деньги, которые сумели накопить. Если хозяин был римским гражданином, то вольноотпущенники тоже получали полное римское гражданство и практически уравнивались в правах с теми, кто родился на свободе. Отличие от Афин здесь также разительно: там вольноотпущенников было очень мало, а те счастливчики, которые становились свободными, не получали со временем афинского гражданства, а оставались в неопределенном статусе без гражданства. Практика освобождения, или «манумиссия» (manumissio), если воспользоваться латинским термином, была характерной чертой римской культуры, ее отмечали все приезжие как важнейшую причину успехов римского государства. Как объяснил в III в. до н. э. один македонский царь, это был способ для римлян «увеличить свою страну». Насколько широк был масштаб явления, можно судить по тому факту, что, по оценке ряда историков, большинство населения Рима во II в. до н. э. имело рабов среди предков в каком-нибудь колене.

Идея Ромула устроить «убежище» ясно указывает на изначальный принцип открытости, обеспечивающий разнообразие состава населения Рима. В самой столице этот образ приюта для всех часто был предметом гордости, подтверждая мысль того македонского царя, который связал открытость римского сообщества с великим успехом. Но раздавались и голоса против такой радужной картины. Не только внешние враги Рима могли увидеть неловкость положения империи, которая корнями уходит в низшие криминальные слои общества. Это наблюдали и сами римляне. Поэт-сатирик рубежа I–II в. н. э. Децим Юний Ювенал, или просто Ювенал, любитель поглумиться над претенциозностью римлян, их снобизмом (который был еще одной характерной столичной чертой), не упускал случая высмеять тех аристократов, которые хвалились родословной, уходящей в глубь веков. Одну из своих поэм он заканчивает колким замечанием в адрес происхождения римлян. На чем основаны их претензии? Рим начинался как город рабов и беглецов: «Первый из предков твоих, кто бы ни был он, – или пастух был, / Или такой, что о нем и вовсе думать не стоит».[9] Возможно, Цицерон имел в виду что-то подобное, когда писал своему другу Аттику о том сброде, который пригласил Ромул. Он потешался над одним из своих современников, который обращался к сенаторам как к жителям «республики Платона», ссылаясь на образ идеального государства знаменитого философа, тогда как он находился «среди подонков Ромула» (faex).

Одним словом, римляне всегда ощущали себя последователями Ромула, и в радости, и в горе. Когда Цицерон в своей речи против Катилины обращался к Ромулу как к отцу-основателю Рима, это был не просто жест самовозвеличивания (хотя и не без того). Это было обращение к противоречивой истории, провоцирующей разнообразные дискуссии и споры среди его современников о том, кем же являются римляне на самом деле, что их объединяло и в чем их взгляды расходились.

История и миф

Ромул оставил следы и в римском ландшафте. Во времена Цицерона можно было не только посетить построенный Ромулом храм Юпитера Статора, но еще и зайти в пещеру, где, предположительно, волчица ухаживала за близнецами, и осмотреть на Форуме дерево, пересаженное с того места, куда корзину с малышами выбросила на берег река. Можно было даже ознакомиться с собственным домом Ромула, маленькой хижиной из дерева и соломы, где, считалось, проживал основатель города на Палатинском холме. Это был наглядный островок древнего примитивного городка посреди разрастающейся метрополии. Вероятно, хижина не была подлинной – такую догадку, например, высказал один посетитель в конце I в. до н. э. «Они ничего на добавляют к ней ради большего почитания, – замечал он, – однако, если какая-нибудь часть приходит в негодность, в силу плохой погоды или возраста, они приводят ее в порядок и реставрируют как можно ближе к изначальному виду». Неудивительно, что никаких археологических следов домик не оставил, учитывая, какую шаткую конструкцию он из себя представлял. В том или ином виде этот исторический памятник основания города сохранялся по крайней мере до IV в., когда он еще упоминался в списке достопримечательностей Рима.

Эти физические «останки» – храм, священная смоковница и старательно залатанная хижина – были неотъемлемой частью образа Ромула как исторического персонажа. Как мы видели, римские авторы не были настолько доверчивы, чтобы не замечать сомнительные детали традиционных сюжетов, продолжая при этом их пересказывать (о роли волчицы, например, или о божественном происхождении и т. д.). Но в одном они были едины: Ромул, вне сомнений, существовал и успел принять основополагающие решения, предопределившие дальнейшую судьбу Рима: выбрал правильное место для города и собственноручно учредил многие важнейшие институты. По некоторым данным, сенат был детищем Ромула, также он основал ритуал «триумфа» – победного шествия после самой значительной (или самой кровавой) битвы. В конце I в. до н. э. решили собрать имена всех полководцев, устраивавших триумф, и запечатлеть их на мраморных плитах. Ромул возглавил мемориальный список: «Царь Ромул, сын Марса, – гласит надпись, – справил триумф над ценинцами 1 марта». Так была увековечена быстрая победа над близлежащим латинским городом, девушки которого оказались среди похищенных. Запись не допускает и тени сомнения в божественном происхождении первого царя.

Ученые Рима изрядно постарались привести в порядок хронологию первых шагов молодого государства и его лидера. Одним из самых животрепещущих вопросов времен Цицерона была точная дата возникновения города. Каков точный возраст Рима? Лучшие умы изобретательно разработали систему отсчета от дат, которые они твердо знали, в глубь веков, к тем датам, точность которых была под вопросом, и постарались синхронизировать события Древнего Рима с известной греческой хронологией. В частности, они постарались найти соответствие их истории с регулярными четырехгодичными циклами Олимпийских игр. Эти игры составляли неизменную и достоверную временную шкалу, хотя, как стало известно в последнее время, здесь тоже не обошлось без более ранних хитроумных спекуляций. Это очень запутанная и спорная тема. Тем не менее различные подсчеты удалось совместить в точке, соответствующей середине того века, который мы называем VIII в. до н. э., коль скоро ученые пришли к заключению, что греческая и римская эпохи начались почти одновременно. Каноническая датировка, применяемая во многих современных учебниках, восходит к научному трактату «Хроника», автором которого является не кто иной, как Аттик, друг Цицерона и адресат его писем. Сам труд до нас не дошел, но считается, что он зафиксировал время основания Рима третьим годом одиннадцатой Олимпиады, т. е. 753 г. до н. э. Другие вычисления сузили этот промежуток времени до конкретного дня – 21 апреля, эта дата считается днем рождения Рима и до сих пор отмечается несколько вульгарным костюмированным парадом и игровыми гладиаторскими представлениями.

Границу между мифом и историей всегда было трудно провести (стоит вспомнить короля Артура или Покахонтас), а в римской культуре, как мы увидим далее, эта граница особенно размыта. Какими историческими смыслами ни нагружали проницательные римляне свои повести об основании Рима, у нас есть все основания считать их чистым мифом с современной точки зрения. Прежде всего, не было единого момента основания города. Не так уж много городов появилось в одночасье и по воле единственного человека. Город возникает обычно в результате постепенных изменений в плотности населения, типах поселений, социальной организации и понимании своей идентичности. Большинство «оснований» является продуктом более поздних реконструкций: в далеком прошлом воображение рисует тот же самый город в виде примитивной или уменьшенной модели, микрокосма. Само имя Ромул выдает некоторые секреты «кухни». Несмотря на общепринятую точку зрения, будто отец-основатель дал свое имя новому городу, нам сейчас известна противоположная позиция: Ромул образовано от имени Рома, латинского названия города Рим. Ромул – это просто архетипичный «мистер Рим».

Кроме того, в распоряжении писателей и ученых I в. до н. э., завещавших нам свои взгляды на происхождение Рима, было ненамного больше свидетельств о первых этапах его истории, чем у современных авторов, и даже в некоторых областях было меньше материала. Никакими документами или архивами они не располагали. Старинные надписи на камнях, какими бы ценными они ни были, оказывались не столь древними, как им представлялось, и, как мы поймем к концу этой главы, эти авторы часто неправильно трактовали ранние латинские тексты. Правда, им были доступны некоторые сочинения, которые до нас не дошли. Однако самые древние из них были составлены примерно в 200 г. до н. э., что сохраняет великую пропасть, отделявшую их от времени основания города. Чтобы «замостить» эту пропасть, нужен раствор, замешанный на разных историях, песнях, народных драмах, с добавлением сплава часто противоречивых устных повествований, изменяющихся от пересказа к пересказу в зависимости от обстоятельств и аудитории. Есть несколько беглых упоминаний о Ромуле в далеком IV в. до н. э., но далее в древность, если не считать скульптуры бронзовой волчицы, его следы теряются.

10. Найденное в Этрурии зеркало с гравюрой на обратной стороне, возможно, иллюстрирующей сцену вскармливания близнецов волчицей. Если это так, то изготовленное в IV в. до н. э. зеркало является одним из самых ранних изображений сюжета. Однако скептически настроенные ученые склонны видеть здесь сцену из этрусского мифа или пару значительно более непонятных и мистических римских божеств – ларов (Lares Praestites)

Можно, конечно, посмотреть на эти рассказы с другой стороны. Именно мифичность, а не конкретная историчность позволила сюжету в сжатой форме отразить центральные вопросы культуры Древнего Рима, помогая разглядеть особенности римской истории в широком смысле. Римляне напрямую не унаследовали, что бы они там ни думали, ценности и заботы первостроителя своего государства. Как раз наоборот: пересказывая и переписывая легенду из века в век, они сформировали образ своего основателя как мощный символ собственных предпочтений, идеологических представлений, поводов для споров и опасений. Таким образом, если вернуться к Горацию, не было такого проклятия и предопределенности от рождения, чтобы римляне навечно погрязли в гражданских войнах, а скорее наоборот: они спроецировали свою одержимость бороться за власть в бесконечных кровавых внутренних конфликтах на образ отца-основателя.

Даже когда повествование приобрело устоявшуюся литературную форму, авторы тем не менее могли редактировать его, приспосабливая к своим замыслам. Мы уже видели, как Цицерон завуалировал факт гибели Рема, а Эгнатий отрицал его вовсе. Изображение сцены гибели Ромула у Ливия дает нам представление о том, как история основания Рима может отражать актуальные для рассказчика события и представления. Царь пробыл на троне более 30 лет, пишет Ливий, и вдруг налетела буря, его накрыло облаком, и он исчез. Скорбящие римляне вскоре решили, что Ромул был похищен, чтобы примкнуть к богам. Римская политеистическая религия допускала в некоторых случаях переход границы между человеческим и божественным существованием (хотя нам это может показаться нелепым). Ливий, правда, учитывает и другую версию: царь был зарезан сенаторами. Ливий не был автором ни одного из этих вариантов легенды. Ранее Цицерон описал обожествление Ромула, правда, не без скепсиса. А другому чрезмерно амбициозному политику в 60-е гг. до н. э. угрожали «участью Ромула», и это, понятно, не подразумевало превращение в бога. Ливий писал свой труд через несколько десятилетий после убийства Цезаря, который был зарезан сенаторами и получил впоследствии статус бога (с возведением храма в его честь на Форуме). Этот многозначительный текст о Ромуле не мог не содержать параллелей с судьбой Цезаря.

Эней и другие

История про Ромула и Рема и интригует, и ставит вопросы, и обозначает ключевые точки римской цивилизации. Так, по крайней мере, ее воспринимала элита. Если судить по оформлению монет или по темам поп-культуры, то широкое распространение этих сюжетов становится очевидным, несмотря на то что голодным крестьянам недосуг было разбираться в тонкостях похищения сабинянок. Но и без того запутанная картина основания Рима братьями-близнецами осложняется наличием альтернативных версий зарождения великого города. Ромул и Рем были не единственными претендентами на роль основателей. У главной темы имелись и побочные вариации, которые могут показаться весьма своеобразными. По одной греческой легенде, на сцену выходит знаменитый Одиссей, герой одноименной эпопеи Гомера, сын которого от волшебницы Цирцеи по имени Ром стал настоящим отцом-основателем Рима. Предполагалось, что остров Цирцеи находился недалеко от берегов Италии. Это была искусно придуманная, хотя и маловероятная, версия, представляющая Рим как греческую колонию с соответствующей родословной.

Не меньший след в истории и литературе Рима оставила легенда о троянском герое Энее, покинувшем Трою после войны с греками, описанной в «Илиаде» Гомера. Эней вынес своего отца и сына из пожара и отплыл к берегам Италии, где судьба определила ему возродить Трою на итальянской почве. Ему удалось сохранить некоторые троянские традиции и спасти талисманы разрушенного города.

В этой легенде не меньше загадок, проблем и неопределенностей, чем в истории с Ромулом, не менее остро стоят вопросы, где, когда и почему возник этот миф. Ситуация кажется еще более запутанной, несмотря на изобилие деталей в великой поэме Вергилия «Энеида», составленной из 12 книг. Поэма, написанная во время правления первого римского императора Августа, стала одним из самых читаемых литературных произведений во все времена. Это книга о судьбе именно Энея. Она подарила западному миру много замечательных художественных и литературных образов и сюжетов, включая историю трагической любви Энея и Дидоны, царицы Карфагена; по пути из Трои (на побережье современной Турции) в Италию волны выбросили Энея в Северной Африке. Когда Эней, внимая зову судьбы, покинул Дидону, чтобы доплыть до Италии, царица покончила с собой, взойдя на костер. «Помни меня! Помни меня!» – звучит ее запоминающаяся ария в опере XVII в. Генри Перселла. Проблема в том, что не всегда можно легко определить, какой сюжетной линией мы обязаны Вергилию (во всяком случае, свидание с Дидоной придумано им), а какая часть унаследована от более ранних традиционных сказаний.

Фигура Энея как основателя Рима, безусловно, появилась в литературе и мифе задолго до I в. до н. э. Есть случайные упоминания о нем в этой роли у некоторых греческих авторов V в. до н. э. Известно, что во II в. до н. э. посольство с греческого острова Делос для заключения союза с Римом в своей хвалебной речи не упустило возможность напомнить римлянам, что Эней останавливался на их острове по пути на запад. Историк Дионисий Галикарнасский был убежден, что видел могилу Энея или, по крайней мере, памятник ему в городе Лавиниуме, недалеко от Рима, который, как он отмечал, «очень стоит посмотреть». В народе было распространено представление, что в храме Весты на римском Форуме среди прочих драгоценностей находилась статуя Афины Паллады, которую привез Эней из Рима. Здесь кстати будет заметить, что в том самом храме служила, по легенде о Ромуле, весталка Рея Сильвия: она должна была поддерживать вечный священный огонь. Во всяком случае, так говорится в одном римском сказании. По всему эллинскому миру встречались конкурирующие между собой хранители знаменитого кумира богини, которые утверждали, что подлинник находится именно у них.

11. Мозаика IV в. на полу бани в старинной римской вилле в Лоу-Хэме (Южная Англия) изображает сцены из «Энеиды» Вергилия, например прибытие Энея в Карфаген, Дидона и Эней на охоте или любовь карфагенской царицы и троянского героя, изображенная здесь предельно лаконично

Само собой разумеется, что история Энея является не меньшим мифом, чем история Ромула. Однако многие римские ученые ломали головы над сопоставлением этих двух легенд «основания» и тратили силы на совмещение их в историческом контексте. Был ли Ромул сыном Энея или, может быть, его внуком? И если Ромул основал Рим, то как Эней мог сделать это в первый раз? Основная неприятность была связана с большим временн́ым перерывом между VIII в. до н. э. – принятой у римлян датой возникновения города – и XII в. до н. э., к которому обычно привязывается падение Трои (если считать это историческим событием). К I в. до н. э. удалось привести все это в некоторое соответствие при помощи мудреного генеалогического древа, соединяющего Энея и Ромула, с «правильными» датами: Эней виделся основателем не Рима, а Лавиниума; его сын Асканий – основателем Альбы Лонги, города, откуда впоследствии изгнали Ромула и Рема, после чего они основали Рим. Для замощения пропасти во времени между Асканием и 753 г. до н. э. была выведена на историческую сцену непонятная и даже по римским стандартам нереалистичная династия царей Альбы. Это была версия, которой придерживался Тит Ливий.

Ядро всей легенды про Энея поддерживает или даже усиливает идею Ромула о Риме как пристанища для беглецов. Если Ромул призывал иноземцев в свой новый город, то Эней и его друзья сами были пришельцами. Это парадокс римской национальной идентичности. Подобное начало государства составляет разительный контраст со многими легендами об основании древних греческих городов, например Афин, появление которых неразрывно связано с родной землей. В то же время различные версии, описывающие рождение Рима, всячески подчеркивают роль иностранцев. В одном из эпизодов «Энеиды» герой посещает место будущего города и застает там поселение ранних предков римлян. Кто же они? Это некий народ с царем Эвандром во главе, выходцем из Аркадии на греческом Пелопоннесе. Идея все время одна: какой миф ни возьми, первые жители Рима всегда окажутся родом из других мест.

Идея сборища скитальцев наиболее ярко проявилась в рассуждениях Дионисия Галикарнасского об этимологии названия итальянских племен. Греческим и римским интеллектуалам всегда нравилось разбираться в словообразовании, что, им казалось, давало ключ к пониманию не только происхождения слова, но и его изначального смысла. Им иногда удавалось докопаться до истины, но часто их уводили в сторону фантастические ошибки. Эти заблуждения порой сами за себя говорят, как и в этом случае. В начале своего трактата Дионисий рассказывает еще об одном более примитивном племени, которое населяло территорию будущего Рима, – об «аборигенах». Происхождение этого слова, казалось, ясно как божий день: речь идет о людях, которые жили на этом месте «изначально» – ab origine. Надо отдать ему должное: Дионисий рассматривает эту версию как возможную, но предпочтения его на стороне предположения, что название племени получилось не от латинского origo, но от errare – «бродить, блуждать», и, соответственно, слово звучало иначе: «аберригины». Эти люди, пишет Дионисий, были «бездомными скитальцами, не проживавшими ни в какой земле постоянно, как на родине».[10] Странная на первый взгляд позиция многих серьезных ученых мужей, отвернувшихся от очевидной правдивой трактовки в пользу рискованной затеи объяснить название «аборигены» глаголом «блуждать» через сомнительное изменение написания слова, связана, безусловно, не с ограниченностью их умственных способностей. Здесь очевидна укорененность в их сознании представления о том, что Рим всегда был текучим образованием, живым потоком, и что римляне всегда были «в движении».

Раскапывая древнейший Рим

Собрание рассказов о Ромуле и других основателях Рима может много поведать о том, каким римляне видели свой город, о ценностях и неудачах его жителей. Становится ясно, как римские ученые осмысляли свое прошлое и изучали историю. Но эти легенды ничего не рассказывают об особенностях жизни в городе, в частности о том, как выглядело поселение Древнего Рима и когда и при каких обстоятельствах оно превратилось в город. Один факт очевиден: Рим был уже старинным городом, когда Цицерон в 63 г. до н. э. занимал должность консула. Но если не сохранилось никаких источников от периода возникновения города и мы не можем доверять легендам, откуда тогда черпать информацию об основании Рима? Каким образом мы можем пролить свет на первые годы существования маленького городка на берегу реки Тибр, который потом превратился в мировую империю?

Как бы мы ни старались, невозможно составить связное повествование, которое бы заменило легенды о Ромуле или Энее. И не менее проблематично, что бы там ни говорили, привязать ранний период истории Рима к конкретным датам. И все же есть возможность получить общую картину того, как развивался город, и даже несколько удивительно ярких (и часто обманчивых) зарисовок из жизни раннего Рима.

Один из способов – отойти в сторону от легендарных сюжетов и поискать разгадки в самом латинском языке или в позднейших общественных институтах, которые были связаны с первыми веками римской истории. Ключом к пониманию служит явление, упрощенно или неверно называемое «консерватизмом» римской культуры. Впрочем, Рим был не более консервативен, чем Британия XIX в. В обоих случаях любые радикальные новшества вступали в спор с явным консерватизмом традиций и стиля речи. Римская культура и вправду неохотно расставалась с прошлым образом действий, накапливая своеобразные «ископаемые» ритуалы, в религии, или в политике, или в какой-либо другой сфере, даже тогда, когда изначальный смысл их был уже утерян. Как удачно отметил один современный автор, римляне были похожи на людей, которые охотно приобретают новейшие разработки бытовой техники, но не в состоянии избавиться от старой утвари, которую давно не использовали, при этом сильно загромождая кухню. Современные и античные ученые не раз замечали, что некоторые из этих «ископаемых» традиций или приспособлений много могут поведать об условиях жизни в раннем Риме.

Один из излюбленных примеров – праздник, отмечавшийся в декабре каждого года и называвшийся «септимонтиум», или семихолмие. Не вполне ясно, что тогда происходило, но один ученый обнаружил, что Септимонтиумом назывался город до того, как стал Римом, а у другого автора встречается список всех холмов (montes), охватываемых празднеством: Палациум, Велия, Фагутал, Субура, Цермал, Оппий, Целий, Циспий (см. карту 2). Тот факт, что перечислено восемь названий, свидетельствует, скорее всего, о том, что с течением времени многое могло перепутаться. Но более важно то, что странность этого списка (Палациум и Цермал составляют один холм, более известный как Палатин) и идея, что имя «Септимонтиум» предшествовало имени Рим, натолкнули на мысль, что это могли быть разрозненные деревни, объединившиеся затем в полноценный город. А отсутствие пары вполне очевидных холмов Квиринал и Виминал дало возможность некоторым ученым пойти дальше. Римские писатели для обозначения этих двух холмов чаще использовали слово colles, чем montes, хотя эти слова близки по смыслу. Может ли это разграничение означать, что на территории Рима проживали две лингвистически разные группы? Если пойти еще дальше и выделить основные племена, участвовавшие в римской истории, тогда можно связать colles с сабинянами, а montes – с римлянами?

Это лишь предположение. С большой вероятностью, праздник септимонтиум действительно связан с отдаленным прошлым Рима. Но в какой степени и насколько далеким прошлым – точно определить очень сложно. Основания для аргументации в этом вопросе довольно зыбки. Почему, собственно, нужно верить тем авторам, которые решили, что «Септимонтиум» было древнейшим названием города? Это, скорее, была отчаянная попытка объяснить архаичную церемонию, которая не вписывается ни в одну схему и до сих пор сбивает с толку исследователей. Идея о двух сообществах, похоже, стремится сохранить хоть какую-то часть легенды о Ромуле как «историю».

Данные археологии значительно более вещественны. Стоит копнуть поглубже видимых памятников античности, и можно обнаружить некоторые следы более раннего и более примитивного поселения, одного или нескольких. Чрезвычайное оживление в начале XX столетия вызвало открытие остатков древнего кладбища под Форумом. Некоторые похороненные были кремированы, пепел хранился в простых урнах рядом с кувшинами и вазами, которые когда-то были наполнены едой и напитками (одному усопшему в могилу положили небольшие порции рыбы, баранины и свинины и, возможно, каши). Другие были похоронены в простых дубовых гробах, сделанных из двух выдолбленных половинок ствола. Одна девочка примерно двух лет была погребена в платье, украшенном бисером, и с браслетом из слоновой кости. Похожие находки были обнаружены и в других частях города. К примеру, глубоко под одним из дворцов на Палатине были раскопаны останки молодого человека, преданного земле вместе с миниатюрным копьем, возможно, свидетельствующим о его занятиях при жизни.

С точки зрения археологии захоронения мертвых оставляют больше следов, чем постройки живых. Но кладбище предполагает существование рядом сообщества людей, что и было прослежено в виде скудных остатков хижин под более поздними постройками Рима в разных его районах, включая Палатин. Они дают совсем немного сведений о строительном материале (известно только, что использовались дерево, глина и солома) и образе жизни людей, в них обитавших. Но некоторые лакуны можно заполнить, если обследовать территории вне города. Одной из лучших по сохранности и качеству раскопок оказалось древнее сооружение в городе Фидены в нескольких километрах к северу от Рима, обнаруженное в 1980-х гг. Это было здание прямоугольной формы примерно 5 × 6 м, построенное из дерева (дуба и вяза) и утрамбованного грунта (эта технология называется землебитной постройкой и применяется до сих пор) с примитивной круговой галереей под нависающей крышей. Внутри центральный очаг, большие глиняные сосуды для хранения продуктов и сосуд поменьше, в котором могли держать глину для гончарных изделий. Нашли также вполне ожидаемые остатки пищи (круп и бобов) и следы пребывания домашних животных (овец, коз, коров и свиней). Самой неожиданной находкой были останки кошки, возможно привязанной. Она погибла во время большого пожара, разрушившего, скорее всего, и всю постройку. Теперь к ней пришла слава древнейшей домашней кошки в Италии.

12. Типичная кремационная урна из древних кладбищ Рима и окрестностей. Это жилище для мертвых в виде простой хижины дает представление об условиях быта живых

Можно представить себе живые сценки того времени с участием той девочки, которую похоронили в лучшем платье, и «охотника за мышами», которого в суете пожара забыли снять с поводка. Вопрос в том, что эти зарисовки дают. Археологические находки позволяют сказать, что у Древнего Рима, который мы ныне видим, была долгая предыстория. Другое дело – насколько долгая.

Проблема состоит в том, что Рим очень интенсивно застраивался во все времена, и трудно найти нетронутое место для поиска следов древнейшего заселения. В I и II вв. строились огромные мраморные храмы на Форуме, и под фундаменты для них были вырыты глубокие котлованы, уничтожившие почти все, что могло бы потом заинтересовать историков. Подвалы дворцов эпохи Возрождения врезались в более ранние культурные слои и в остальных районах Рима. Поэтому мы имеем только отдельные «разноцветные кусочки» и никогда – «мозаику» в целом. Рим – не самое благодатное поле деятельности для археолога, несмотря на то что постоянно всплывают все новые и новые фрагменты общей картины древнего города: анализ противоречивых данных и их переосмысление вызывают все новые споры и концепции. Разгорелись, к примеру, жаркие дебаты вокруг небольших кусочков плетня и штукатурки, найденных под Форумом в середине XX в. Частью чего они являются: хижины раннего поселения или возведенной несколькими веками позже насыпи для осушения местности? Надо отметить, что топкий и влажный ландшафт больше подходит для кладбища, чем для обустроенного жилья.

Точные датировки вызывают не меньше проблем. Отсюда частое употребление мной осторожного параметра «ранний» на протяжении последних нескольких страниц. Нелишним будет подчеркнуть, что точных данных по независимой датировке каждого отдельного объекта археологической коллекции нет ни для Рима, ни для окрестностей, и споры вокруг каждой крупной находки продолжают бушевать. Понадобилось несколько десятков лет в прошлом столетии для того, чтобы составить примерную хронологическую таблицу, охватывающую период с 1000 до 600 г. до н. э. Использовались такие маркеры, как керамика, выполненная на гончарном круге, которую считают более поздним изобретением, чем ручная; случайные предметы греческой керамики, датировка которой неидеальна, но значительно надежнее римской.

По этой методике самые ранние захоронения под Форумом датируются примерно 1000 г. до н. э., а хижины на Палатине были построены между 750–700 гг. до н. э., что на удивление близко к легендарному 753 г. до н. э. Но и эти вычисления не очень точны. Современные методы определения возраста позволяют отнести эти сооружения лет на сто раньше. Речь идет о радиоуглеродном анализе, который измеряет оставшееся количество радиоактивного изотопа углерода в органическом материале образца. Яркий пример расхождения датировок – хижина в Фиденах: согласно традиционным археологическим методам, она возникла в середине VIII в. до н. э., тогда как радиоуглеродный анализ относит ее к концу IX в. до н. э. В настоящее время многие привычные даты смещаются – Рим, во всяком случае, становится старше.

Что не подлежит сомнению: к VI в. до н. э. Рим представлял собой городское поселение с выраженным центром и несколькими общественными зданиями. Про то, что было до этого, в среднем и позднем бронзовом веке, между XVII и XIII вв. до н. э., говорит множество разрозненных свидетельств. Здесь, скорее всего, люди жили постоянно, а не только останавливались во время походов и торговых миссий. В обширный промежуточный период более крупные деревни разрастались с оформлением местной элиты из богатых семейств (о чем можно судить по тому, что укладывалось покойникам в могилу). Затем отдельные сообщества слились в единое городское поселение, что и наблюдалось в VI в. до н. э. Нам неизвестно, в какой момент жители разрозненных деревень осознали себя населением одного города. И тем более невозможно определить, когда они стали именовать его Римом.

Археологи могут поведать нам не только о месте и времени производства найденных материалов и изделий. Все эти вещи из недр города и территорий за его пределами могут много рассказать о том, как была устроена жизнь в Риме в ту далекую эпоху. Во-первых, у него были богатые связи с внешним миром. Взять хотя бы выше упомянутые артефакты из римских захоронений: браслет из слоновой кости, найденный в могиле девочки, или греческую керамику, произведенную в Коринфе или Афинах. О торговых отношениях с севером свидетельствуют некоторые украшения и отделка из привезенного янтаря; нет точных сведений о способе их доставки в центральную Италию, но контакты с Балтией, прямые или опосредованные, очевидно, имелись. Ранний Рим был узлом из нитей, плотно связывающих его с внешним миром, что Цицерон, вероятно, и имел в виду, когда говорил о его стратегически выгодном положении.

Во-вторых, между Римом и его соседями были определенные сходства и различия. Население Апеннинского полуострова между 1000 и 600 гг. до н. э. было чрезвычайно неоднородным. Бок о бок проживали отдельные неродственные племена с разными культурными традициями, происхождением и языками. Лучше всех описаны греческие поселения на юге Италии: Кумы, Тарент, Неаполь, основанные в VIII в. до н. э. и позднее переселенцами из основных городов Греции в качестве колоний в древнегреческом, а не современном смысле этого понятия (переселенцы были колонисты, а не колонизаторы). Каковы бы ни были причины и планы создания новых полисов, большая часть южной Италии и Сицилия оказались частью греческого мира и сохраняли тесные связи в области науки и искусства с метрополиями. Поэтому не стоит удивляться, что одни из самых ранних древнегреческих письменных источников были найдены именно здесь. Гораздо сложнее восстановить историю прочих народностей, населявших полуостров: от этрусков, обитавших севернее, латинян и сабинян на подступах к Риму, до осков, которые составляли изначальное население Помпей, и самнитов. От них не осталось никаких памятников литературы (если таковая у них была), мы можем черпать сведения о них только из данных археологии или текстов, выгравированных на камне или бронзе – понятных или совсем непонятных, – а также из римских сочинений, написанных гораздо позже, часто с оттенком превосходства римлян; по всей видимости, отсюда возникает грубый образ самнитов как опасных примитивных варваров, незнакомых с городским укладом жизни.

Данные раскопок упрямо рисуют образ раннего Рима как совершенно обычного города. Процесс слияния мелких поселений в городское образование, похоже, протекал здесь в тот же период, что и на территории вокруг Рима и к югу от него. Предметы из захоронений – и керамика, и бронзовые броши, и некоторые другие более экзотические изделия – везде совпадают с римскими. Если и есть какое-то отличие римских находок, то скорее придется сказать об их скудости и скромности. Нет ничего среди римских образцов, что сравнилось бы с находками из необычных гробниц, обнаруженных в близлежащей Пренесте (ныне Палестрина), хотя это может быть дело случая и артефактам из Рима просто не везет. Есть мнение, что самые интересные результаты раскопок XIX в. были украдены для продажи на антикварном рынке. Вопрос, который мы будем рассматривать в последующих главах, в том, когда Рим перестал быть заурядным итальянским городом.

Недостающее звено

И напоследок в этой главе хочется обсудить, целесообразно ли так кардинально разводить в разные стороны результаты археологических исследований и легенды о Ромуле и Реме. Возможно ли связать все изыскания на этот счет в единое повествование о ранней истории Рима, включая собственные рассказы римлян и их рассуждения о своем происхождении? Иными словами, можно ли признать историчность мифов?

Это искушение испытывали современные археологи и историки, занимавшиеся ранней историей Рима. Мы уже отмечали двойственную природу населения Рима при обзоре холмов Септимонтия – прослеживаются корни латинян и сабинян, что в полной мере отражено в мифе. Недавно обнаруженные остатки древнего земляного оборонительного сооружения у подножья Палатинского холма, конечно, породили много спекуляций на тему Рема и его рокового прыжка в день основания города. Это продукт «археологической» фантазии. Нет, конечно, какие-то земляные валы действительно откопали, и их значение, безусловно, велико, хотя трудно представить, как они соотносятся с хижинами на вершине Палатина. Но они не имеют ничего общего с мифическими Ромулом и Ремом. Попытки подогнать дату возникновения оборонительных сооружений и артефактов в них к пресловутому дню 21 апреля 753 г. до н. э. (право, я не преувеличиваю) нельзя считать наукой.

Во всем Риме есть только одно место, где обнаружены вещественные доказательства того, о чем повествует литература. Причем здесь обнаруживается не совпадение, а интригующий огромный разрыв. Речь идет о плитах, раскопанных на краю Форума, у подножья Капитолийского холма, всего в нескольких минутах ходьбы от того места, где Цицерон обличал Катилину в храме Юпитера Статора, и совсем рядом с трибуной (rostra), с которой ораторы обращались к народу. Здесь не позднее конца I в. до н. э. в мостовой были выложены несколько плит из черного камня, составившие прямоугольную площадку размером 4 × 3,5 м, по периметру ограниченную низким каменным бордюром.

13. Схема остатков древнего святилища, раскопанного Джакомо Бонн под черным камнем на Форуме. Слева: алтарь (квадратное корытообразное сооружение, встречавшееся и в других районах Италии того времени). Справа: то, что осталось от колонны, за ней – столб с надписями

На рубеже XIX–XX вв. знаменитый археолог Джакомо Бони, не менее заслуженный первооткрыватель, чем Генрих Шлиман, исследователь Трои, но с менее скандальной репутацией, предпринял раскопки ниже черного камня и обнаружил более древние артефакты. Среди них оказались: алтарь, часть большой отдельно стоящей колонны и короткий каменный столб, покрытый непонятными надписями на ранней латыни, представляющей, возможно, самый древний образец этого языка. Это место было намеренно засыпано, причем материал засыпки содержит как необычные, так и повседневные предметы быта, в том числе миниатюрные чаши, бусины, кости для игры в бабки, а также кусочки декорированной афинской керамики VI в. до н. э. Очевидно, все эти находки, похожие на предметы культа, связаны со святыней одного из древних богов, скорее всего, бога Вулкана. Место поклонения могло быть засыпано при реконструкции и замощении Форума в I в. до н. э. Чтобы сохранилась память о былом святилище, возможно, и был установлен характерный черный камень.

Позднейшие римские авторы знали о черном камне и предлагали свои версии его смысла. Один из них писал: «Черный камень обозначает несчастливое место». Все знали, что под ним что-то находится, что-то, уходящее корнями в глубокое прошлое, но предполагали там не святилище древнего бога, которое в итоге обнаружили археологи, а памятник, связанный с Ромулом или его семьей. Одни авторы предполагали, что под камнем находится гробница Ромула, другие, считая, что Ромул превратился в божество и не должен иметь могилы, думали, что там похоронен Фаустул – приемный отец Ромула и Рема, третьи утверждали, что там останки соратника Ромула – Гостилия, деда одного из римских царей.

Многим было известно – то ли видели сами до замощения, то ли по слухам, – что под камнем имеется надпись. Дионисий записал две версии ее содержания: либо эпитафия Гостилию, восхваляющая его храбрость, либо запись о его славных делах, сделанная после очередной победы Ромула. Однако в действительности это оказалось ни тем ни другим. Равно как это не было написано буквами греческого языка. Надпись была сделана на самой настоящей архаичной латыни. Все это свидетельствует о том, как много и одновременно как мало знали римляне о своем прошлом, и еще о том, как страстно им хотелось представлять себе следы пребывания Ромула где-то рядом у поверхности их города или неглубоко в его недрах.

На самом деле эта надпись, по крайней мере, насколько ее удалось расшифровать, переносит нас в следующую эпоху истории Древнего Рима. Это время связано с чередой не менее мифических царей, которые, как считается, следовали за Ромулом.

Глава 3
Римские цари

История в камне

В надписи, обнаруженной в 1899 г. под черным камнем на Форуме, присутствует слово «царь» (в более поздней латыни rex, а в этой надписи – RECEI, на архаичной латыни). Одно только это слово прославило надпись и перевернуло представления о ранней истории Рима.

Текст во многих отношениях невероятно труден. Прежде всего, он неполон, верхняя треть столба утеряна, из-за чего надпись стала еще менее понятной. В латыни и без того не всегда легко разобраться, но отсутствующий фрагмент делает эту задачу почти невыполнимой. И хотя мы можем быть уверены, что камень не указывает нам место захоронения Ромула или кого-либо другого, интерпретации текста по большей части сводятся к тому или иному соединению тех немногих отдельных слов, которые удается распознать. Одна современная теория предполагает, что это было предостережение горожанам не позволять животным оставлять экскременты возле святилища, что было бы, безусловно, плохим предзнаменованием. Непросто определить и возраст надписи. Единственный способ датировать текст – сравнить язык и шрифт с другими сохранившимися надписями на архаичной латыни, большая часть которых тоже не имеет четкой привязки по времени. Предполагаемые даты имеют разброс в 300 лет: от примерно 700 г. до н. э. до 400 г. до н. э. На данный момент установился зыбкий консенсус: наиболее вероятной датой считается вторая половина VI в. до н. э.

14. Язык древней надписи на столбе, найденном под «черным камнем», может с легкостью быть перепутан с греческим, что и происходило у некоторых античных исследователей. На самом деле текст написан на архаичной латыни, буквы действительно похожи на греческие и расположены «бустрофедоном» («пашущим быком»): строки читаются сначала слева направо, затем справа налево и т. д.

Несмотря на все неясности, археологи едины во мнении, что распознанное слово RECEI – именно в дательном падеже, т. е. царю или для царя – подтверждает то, о чем писали римские историки, а именно, что в течение двух с половиной веков, вплоть до конца VI в. до н. э., Рим находился под властью царей. Ливий среди прочих авторов приводит стандартный список из шести монархов, следовавших за Ромулом, у каждого рядом с именем – свой набор заслуг.

15. В основе картины художника Жака-Луи Давида «Клятва Горациев» лежит легенда времен войны Рима с соседним городом Альбой-Лонгой в пору правления Тулла Гостилия. Конфликт должен был разрешиться сражением между двумя группами солдат – по трое от каждой стороны. Давид изображает сцену, когда братьям Горациям (римлянам) отец вручает мечи. Только один из них вернулся с победой и тут же убил свою сестру, помолвленную с одним из противников (на картине она склонилась с плачем). Эта история заставляла римлян, равно как и французов XVIII в., не только славить патриотизм, но и задумываться о его цене

У каждого царя своя красноречивая история, с живописной «группой поддержки» из героев-воинов, кровавых соперников и цариц-интриганок: им всем посвящена вторая половина Первой книги Ливия. После Ромула был Нума Помпилий, миролюбивый правитель, учредивший большинство жреческих институтов Рима, следом шел Тулл Гостилий, известный своей воинственностью, затем Анк Марций, основатель римской гавани Остии, что переводится как «уста реки», после него Тарквиний Приск, т. е. Древний, построивший Форум и здание для цирковых игр, затем Сервий Туллий, политический реформатор и автор имущественного ценза, и, наконец, Тарквиний Гордый, или Надменный (Superbus). Именно благодаря произволу тирана Тарквиния II и его семьи Рим оказался на пороге революции и свержения монархии, с установлением «свободы» и Римской республики. Он был параноидальным автократом, грубо устранявшим любых оппонентов, и жестоким эксплуататором римского народа, принуждавшим граждан трудиться на безумных строительных проектах. Но ужасным переломным моментом, как это не раз случалось в истории Рима, оказалось изнасилование: на этот раз по вине одного из царских сыновей пострадала добродетельная Лукреция.

Осторожные в своих оценках ученые XIX в. весьма скептически отнеслись к легендам о римских царях как источнику исторической информации. Они утверждали, что считать этих правителей реальными персонажами не более правдоподобно, чем самого Ромула: предание выросло из перепутанных слухов и неправильно понятых мифов. Историки также опасались, что несколько влиятельных семейств в Риме не раз переписывали раннюю «историю» Рима и распространяли пропагандистские версии, чтобы похвастаться славными деяниями своих легендарных предков. Оставалось сделать один короткий шаг в рассуждениях, и этот шаг был позже осуществлен: дескать, царский период Древнего Рима (как это теперь часто называют) вообще не существовал, все знаменитые цари – лишь плод воображения римлян, а подлинная ранняя история Рима для нас утеряна навсегда.

Однако благодаря RECEI в надписи, найденной Джакомо Бони, этот радикальный скепсис был успешно преодолен. Никакие дополнительные обстоятельства (например, слово rex обозначало некую позднейшую жреческую должность, а не царя в строгом смысле) уже не могли изменить приговор современной науки: в биографии Древнего Рима был период монархии в той или иной форме. Открытие кардинально изменило ход дискуссии на тему ранней римской истории. И, конечно, поставило новые вопросы.

До сих пор, впрочем, понятие римского «царя» в надписи остается центральной проблемой. Что вкладывалось в понятие царской власти в стране, представлявшей собой небольшое архаичное сообщество нескольких тысяч жителей, обитавших в примитивных мазанках, разбросанных на холмах близ реки Тибр? «Царство» предполагает что-то более формализованное и грандиозное, чем те обстоятельства раннего Рима, которые мы можем себе представить. Римляне в дальнейшем по-разному воображали себе образ своего древнего царя. С одной стороны, после падения ужасного Тарквиния Гордого у римлян было достаточно поводов навсегда возненавидеть царей вообще. Обвинения в желании походить на царя были равносильны смертному приговору политической карьере любого римлянина. Ни одному римскому императору не пришлась по вкусу идея именоваться царем. Хотя нашлись и циники, которым трудно было увидеть разницу. С другой стороны, многие римские авторы с гордостью отмечали, что основы многих государственных и религиозных институтов были заложены в тот царский период. Если считать, что, по легенде, город был «зачат» Ромулом, то вынашивание плода прошло при царях, от Нумы до Тарквиния II. Какими бы отвратительными они ни были, цари стали продолжением новообразованного Рима.

Царский период пришелся на ту загадочную переходную зону исторической шкалы, где проходит своеобразный водораздел между мифом и историей. У них были, по крайней мере, невымышленные имена – например, Нума Помпилий, в отличие от выдуманного Ромула или просто «мистера Рима». При этом в их жизнеописаниях есть откровенно мифические элементы. Например, говорят, что Сервий Туллий, подобно Ромулу, был зачат от фаллоса, появившегося в огне. Всегда нелегко понять, какие факты прячутся за сказочной фабулой, которая до нас дошла сквозь века. Просто отбросить все неправдоподобные элементы и оставшееся повествование назвать реальной историей – это как раз тот метод, которому противостояли ученые XIX в., и они были правы. Миф и реальность переплетены гораздо более густо, чем это видится при упрощенном подходе. Между двумя полюсами существует богатый спектр возможных вариантов и неизвестных подробностей. Мог ли Анк Марций в действительности проживать в Риме, но не быть связанным со всеми деяниями, которые ему приписывают? Значит, его дела были совершены другим, независимым лицом или другими лицами и они остались неизвестными? И много, много аналогичных вопросов.

Вполне понятно, что к концу царского периода – предположим, к VI в. до н. э., хотя вопрос точных датировок по-прежнему актуален – данные становятся более надежными. Находки Джакомо Бони позволяют, наконец, для этого времени увязать рассказы самих римлян о своем прошлом с археологическими материалами и историческим повествованием в современном понимании слова. Более того, появляется возможность посмотреть на эту историю с точки зрения соседей или противников. В этрусской гробнице, обнаруженной в Вульче, примерно в 100 км к северу от Рима, были найдены фрески, отражающие подвиги Сервия Туллия. Датируемые серединой IV в. до н. э. фрески дают нам самое древнее его изображение, на пару веков старше, чем какое-либо другое известное изображение. Понимание этого периода римской истории зависит от того, как мы сможем воспользоваться теми немногочисленными ценнейшими находками, которые есть в нашем распоряжении. На следующих страницах мы рассмотрим некоторые из них.

Цари или вожди?

У историков-скептиков, изучавших римские древности в XIX в., было достаточно поводов не доверять текстам о римских царях. Упоминается множество фактов, которые не согласуются с хронологией. Даже если представить себе аномально здоровых долгожителей среди правителей, невозможно растянуть суммарное властвование семерых царей, включая Ромула, на 250 лет, со второй половины VIII в. до конца VI в. до н. э., как это представляли себе римские авторы. Это бы означало, что каждый правил в среднем более трех десятилетий. Никакая современная монархия не смогла бы обеспечить такое устойчивое, из поколения в поколение, долголетие на троне.

Наиболее целесообразно рассмотреть два варианта объяснений: либо царский период был короче, чем указывают расчеты римлян, либо необходимо пополнить общепринятый список царей (как мы увидим далее, есть пара кандидатов на роль этих «потерянных монархов»). Не исключено также, что имеющиеся записи на тему ранней римской истории вводят нас в большее заблуждение, чем нам для простоты хочется думать. Возможно, несмотря на сложившуюся хронологию, характер царской власти в Риме сильно отличался от представлений Ливия и других авторов.

Основная проблема античных историков состоит в том, что им свойственно было «модернизировать» жизнь в тот царский период, анализировать с позиций своего времени и преувеличивать достижения той эпохи, будто глядя сквозь увеличительное стекло. По их мнению, первые римляне уже использовали такие развитые институты, как сенат и народное собрание, ставшие привычными элементами политического ландшафта Рима лишь полтысячелетия спустя. Смену властителей, которая не определялась близким родством, источники объясняли понятными им официальными правилами: назначением промежуточного царя (interrex), народным голосованием и ратификацией сенатом. А связанные с «междуцарствием» сюжеты борьбы за власть между соперниками органично смотрятся в контексте императорского двора I в. В самом деле, описанная Ливием интрига после убийства Тарквиния Древнего, когда его хитрая жена тщательно скрывала эту смерть, пока не обеспечила трон своему любимцу Сервию Туллию, подозрительно похожа на возню, устроенную Ливией после смерти императора Августа в 14 г. (см. с. 381). Сюжеты настолько похожи, что, по мнению исследователей, Ливий не мог закончить эту часть своей «Истории» в 20 г. до н. э., до событий 14 г.

Взаимоотношения римлян с соседними племенами описаны с не меньшим размахом, с оформлением договоров, посольств и официальных предупреждений об объявлении войны. Сражения также представлены как крупномасштабные столкновения могущественных римских легионов и в равной степени могущественных сил противника. Мы читаем про кавалерию, атакующую вражеские фланги, пехоту, вынужденную отступать, про смешавшиеся ряды соперников… и прочие клише времен классического Рима. Подобные штампы просачиваются и в современные статьи о царском периоде, с уверенностью обсуждающие вопросы «внешней политики» Рима в VII и VI вв. до н. э.

Тут надо спуститься с небес на землю. В каких терминах ни обсуждать ранний Рим, приходится выбирать из спектра между маленьким и очень маленьким городком. Оценка количества жителей в доисторических поселениях – задача особенно трудная, при этом количество изначального населения Рима в тот период, когда разрозненные деревни срослись в единый город, никак не превосходило нескольких тысяч. К моменту изгнания последнего царя, к концу VI в. до н. э., согласно современным выкладкам, мы имеем дело с населением от 20 000 до 30 000 человек. В этом случае возможна лишь примерная оценка, основанная на размере поселения, площади территории, которую оно могло контролировать, и предположении о том, какое население эта округа могла прокормить. Тем не менее эти цифры более вероятны, чем преувеличенные данные, которые приводят античные авторы. Ливий, например, ссылается на первого римского историка Квинта Фабия Пиктора, который примерно в 200 г. до н. э. утверждал, что к концу царского периода в Риме проживало около 80 000 взрослых граждан мужского пола при общем населении, превышающем 200 000 жителей. Эти оценки выглядят смехотворными для нового поселения в архаичной Италии. Выходит, что по населению Рим сопоставим с Афинами или Спартой на пике их развития, в середине V в. до н. э., но таким размерам города археологических подтверждений нет. Зато подобная цифра вполне отвечала преувеличенным ожиданиям античных авторов относительно величия раннего Рима.

16. Эта надпись позднего VI – раннего V в. до н. э., обнаруженная в 1970 г. в 65 км южнее Рима, засвидетельствовала существование древнего римского народного ополчения частного подчинения. Это посвящение богу Марсу (здесь на латыни того времени последнее слово MAMARTEI) от SUODALES Публия Валерия (здесь в первой строчке POPLIOSIO VALESIOSIO), может быть, того самого полулегендарного консула первых лет Республики Публия Валерия Публиколы. Его SUODALES могли быть его товарищами (sodales на классической латыни) или, грубо говоря, членами его банды

Говорить об общественных институтах маленького протогородского поселения можно лишь с большой натяжкой. Если отбросить идеи об исключительности Рима и считать городок типичным архаичным средиземноморским поселением (да и в других местах возникали подобные древние сообщества), то его жизнедеятельность была намного менее структурирована, чем это представлено в античных источниках. Сложные процедуры вроде назначения промежуточного царя, народного голосования и ратификации сенатом кажутся для архаичного городка малоправдоподобными. В лучшем случае это просто переписывание ранней истории в более поздних терминах. Военные действия тоже оказались ареной для домыслов. Тут на помощь приходит география. Надо лишь взглянуть на расположение этих героических сражений: они все произошли в радиусе 20 км от Рима. Несмотря на высокий стиль описания битв как миниатюрной модели сражения римлян с Ганнибалом, те схватки скорее напоминали традиционный угон скота. Это не было каким-то особо римским занятием в строгом смысле слова. Во многих примитивных культурах понадобилось некоторое время для перехода от различных форм личного насилия, от жесткого несправедливого суда, вендетты и партизанской войны, к войне под общественным контролем. Всевозможные конфликты разрешались исключительно отдельными личностями с их свитой, античными «полевыми командирами», как бы мы сейчас сказали. Четкую грань между миссиями во имя «государства» и теми «разборками», которые осуществлялись по инициативе какого-то могущественного лидера, провести чрезвычайно трудно. Очень вероятно, что так оно и было на первых порах в римском государстве.

Так как же тогда воспринимать слово REGEI на надписи с Форума? Его, безусловно, можно понимать как «царь» в современном значении, которое мы вполне могли бы разделить с римлянами I в. до н. э. Они бы представили себе примерно то же, что и мы, – не только образ единовластного правителя с соответствующими символами власти, но и всю концепцию монархии как формы государственной власти, отличающейся от демократии и олигархии. Но крайне маловероятно, что какая-либо из этих идей была в голове того, кто за много веков до этого вырезал надпись на камне с Форума. Для людей его времени слово rex означало человека, обладающего властью и положением в обществе, но в гораздо менее структурированном, менее «конституционном» смысле. И если пытаться отыскать реалии, а не мифы, то правителей Рима той далекой архаичной эпохи нужно было бы называть не царями, а вождями или главарями, и весь этот период истории – скорее период вождей, чем период царей.

Легенды об основании города: религия, время и политика

Для римских писателей цари, правившие после Ромула, были продолжением легенды об основании города Рима. Подобно первому царю, все последующие считались историческими личностями (даже при том, что некоторые скептически настроенные авторы сомневались в реальности иных небылиц). Повторю здесь еще раз: ясно, что большая часть сказаний, дошедших до нас и, конечно, далеких от действительности, является увлекательной проекцией более поздних приоритетов и интересов на далекое прошлое. Нетрудно проследить те же темы и заботы, что и в легендах о Ромуле. К примеру, сменяющие друг друга цари имели совершенно различное происхождение: Нума, как и Тит Таций, был сабинянином, Тарквиний Приск был родом из Этрурии и при этом сыном беженца из греческого Коринфа, Сервий Туллий, если отбросить версию о чудесном фаллосе, был сыном раба или, по крайней мере, военнопленного (сомнения о его происхождении подкреплялись еще и тем, что в списке полководцев – триумфаторов с Форума Сервий Туллий единственный, у которого не указано имя отца). Иногда в литературе попадались высказывания отдельных римлян, обычно отрицательных персонажей легенд, с претензиями вроде «понаехали»: мол, всякие иноземцы и простолюдины отнимают власть у претендующих на нее по праву рождения. Но эти высказывания не меняли общей тенденции. Послание из всех текстов считывается безошибочно: даже на пике развития политической системы в Рим могли попасть граждане из любых уголков страны, и римляне низкого происхождения или бывшие рабы могли достичь вершины власти.

Рим времен царей по-прежнему раздирали семейные конфликты и жестокие гражданские войны. Моменты перехода престола были особо неспокойными и кровопролитными. Из семи царей трое, по-видимому, были убиты; заряд священной молнии поразил еще одного в наказание за ошибку в служении богам; Тарквиний Гордый был изгнан. Только два царя умерли на своем ложе. Сыновья Анка Марция в отместку за отстранение их от трона наняли убийц для Тарквиния Древнего. Сервий Туллий был убит по схожей причине Тарквинием Гордым, который вступил в сговор с дочерью своей жертвы. Особо отвратительный штрих к картине гибели родителя добавила эта преступная дочь, которая нарочно проехала по трупу на колеснице и привезла отцовскую кровь на колесах в свой собственный дом. Эти сюжеты, безусловно, питают идею о том, что гражданские конфликты укоренены в политической жизни Рима, и указывают на наличие еще одной трещины в корпусе римской культуры. Речь идет о способе передачи власти от человека к человеку или от поколения к поколению. Стоит отметить, что более 500 лет спустя первая династия автократов, от Августа до Нерона, имела в своей летописи не меньше жестоких смертей, чаще всего убийств, или предполагаемых убийств, внутри одного семейного клана.

И все же царская династия не только умножала проблемы, заложенные еще Ромулом. К концу правления Ромула римское государство было сформировано еще лишь наполовину. Каждый последующий правитель вносил значительный вклад в развитие страны, так что к моменту падения монархии Рим был укомплектован основными общественными институтами, которые делали его таким узнаваемым. Особенно отличились Нума Помпилий и Сервий Туллий. Сервия Туллия считают изобретателем системы переписи и деления на сословия, что стало называться «цензом». Это на многие века составляло сердцевину политической жизни Рима, в которой был заложен фундаментальный принцип иерархии: богатые по праву обладали большей властью, чем бедные. До этого Нума Помпилий, можно сказать, единолично создал основные институты официальной религии Рима, которые дали начало и названия структурам и традициям во многих сферах жизни – их полное обсуждение не входит в задачи этой книги. В самом деле, титул католических пап по сей день – понтифик (pontifex) – происходит от (или был заимствован у) одной из высших жреческих должностей, предположительно основанных Нумой Помпилием.

Невиданный взлет римского государства до вершин господства над всем Средиземноморьем и даже шире более поздние римские историки объясняли не только военной отвагой. Римляне побеждали потому, что боги были на их стороне: благочестивое поклонение богам обеспечивало удачу. Или, если по-другому посмотреть на эту формулу успеха, любая неудача могла быть приписана ошибке в действиях, обращенных к богам: может быть, кто-то где-то проигнорировал плохое предзнаменование, неправильно исполнял важные ритуалы или проявил нечестивое пренебрежение религиозными правилами. Набожность стала для римлян предметом гордости перед лицом внешнего мира. Например, в начале II в. до н. э. один римский чиновник обращался к жителям греческого города Теоса, расположенного на западном побережье нынешней Турции, обещая им политическую независимость (краткосрочную, по крайней мере). Достаточно помпезное послание было выбито на мраморной глыбе, которая была установлена в городке, а оттиск был отправлен домой. «Тот факт, что мы, римляне, – писал он, – безусловно и постоянно ставили почитание богов превыше всего, подтверждается благоволением к нам богов. Вдобавок ряд других причин позволяет нам быть уверенными, что наше уважение к божественной силе замечено всеми вокруг». Одним словом, религия обеспечивала власть Риму.

Некоторые зачатки этого уже видны в действиях Ромула. Наряду с возведением храма, посвященного Юпитеру Статору, он пытался проконсультироваться с богами, определяя точное место для строительства нового города. Как раз из-за расхождений в интерпретации воли богов по полету определенных птиц и вспыхнула та роковая ссора между Ромулом и Ремом. Но именно преемник Ромула, миролюбивый Нума Помпилий, считается основателем римской религии.

17. Голова статуи весталки, II в. до н. э., с характерным головным убором. Весталки были той немногочисленной группой жрецов, в которую могли попасть женщины в пору Римской республики. Они также были исключительной группой официальных религиозных лиц с «полным рабочим днем», существующих только за счет служения богу. Жили они в Доме весталок на Форуме рядом с храмом богини Весты, со святилищем внутри. Весталки должны были хранить целомудрие под страхом мучительной смерти

Это, однако, не привело к объявлению Нумы святым или божеством, подобно Моисею, Будде, Христу и Магомету. Традиционный культ богов в Древнем Риме существенно отличался от религии в современном понимании. Тот факт, что многие понятия, включая слова «религия» и «понтифик», были унаследованы из обихода Древнего Рима, скрывает принципиальные отличия римской и современных религий. В Древнем Риме не было вероучения как такового, отсутствовала священная книга и едва ли было то, что мы бы назвали системой духовных представлений. Римляне знали, что боги существуют, но не веровали в них как в глубоко усвоенную внутреннюю истину, в отличие от приверженцев большинства мировых религий. Древняя римская религия почти не заботилась ни о спасении души, ни о морали. Зато она обращала много внимания на тщательность выполнения ритуалов, которые обеспечивали правильный порядок в отношениях Рима с богами, гарантируя успех и процветание. Центральное место в большинстве ритуалов занимало жертвоприношение, в остальном обряды были чрезвычайно разнообразны. Некоторые из них были настолько диковинными, что могли бы испортить репутацию римлян, представив их отнюдь не как чопорных и степенных граждан. На праздник Луперкалий в феврале, например, обнаженные молодые люди бегали по городу, стегая всех встречных женщин (именно этой сценой праздника Луперкалий начинается трагедия Шекспира «Юлий Цезарь»). В целом это была религия обрядов, а не веры.

Можно увидеть в новшествах Нумы два разных, но взаимозависимых аспекта. С одной стороны, он заложил некоторые институты жречества для исполнения основных ритуалов и наблюдения за правильностью их проведения, включая институт весталок, жриц при храме Весты, поддерживавших огонь в священном очаге на Форуме, – это была единственная группа женщин среди исключительно мужского состава жрецов. С другой стороны, он создал календарь из 12 месяцев как основу для регулирования фестивалей, святых дней и праздников. Для любого организованного сообщества принципиальным является умение структурировать время. В Риме изобретателем системы упорядочения времени считается Нума Помпилий. Более того, современный западный календарь, несмотря на дальнейшие доработки и улучшения, остается прямым потомком той ранней римской версии, что имена месяцев красноречиво и подтверждают: абсолютно все они – римские. Из всех вещей, которые мы получили из Древнего Рима, от водопровода до географических названий или должностей в католической церкви, пожалуй, календарь – самое важное, но и самое недооцененное достижение. Удивительна столь тесная связь между тем древним периодом римских царей и нашим временем.

Узнать, существовал ли на самом деле персонаж по имени Нума Помпилий, практически невозможно, равно как и узнать, совершал ли он все те деяния, которые ему приписывают. Римские ученые много дискутировали по поводу его карьеры, принимая одни факты его биографии и отвергая другие. К примеру, он не мог быть учеником греческого философа Пифагора, как это упорно доказывалось в одном популярном тексте, так как согласно общепринятой хронологии философ жил позже Нумы лет на сто или больше: Нума жил в VII в. до н. э., Пифагор – в VI в. до н. э. Однако какой бы легендарной или просто непонятной фигурой ни был Нума Помпилий, календарь, приписываемый ему, в любом случае был продуктом ранней истории Рима. Об этом красноречиво свидетельствует самый ранний письменный экземпляр римского календаря, который имеется сейчас в нашем распоряжении (он не древнее, правда, I в. до н. э.). Необычное изображение было обнаружено среди фресок на стене в городе Анциуме (современное название Анцио) в 56 км к югу от Рима; это наглядное, но озадачивающее свидетельство времен Юлия Цезаря о том, как у римлян тогда был устроен календарный год. Похоже, ничто не было организовано так сложно в Древнем Риме, как этот календарь. За века там наложилось много изменений, некоторые (касающиеся последовательности месяцев и выбора начала года) были радикальными. Иначе как можно объяснить, что ноябрь и декабрь, которые в переводе с латыни означают «девятый» и «десятый» месяц, заканчивают год в качестве одиннадцатого и двенадцатого? Однако в этой настенной версии календаря I в. до н. э. проступают черты его древнейшего предка.

18. Месяц апрель из самого древнего из сохранившихся римских календарей. Календарь был найден среди настенных росписей в Анциуме, к югу от Рима. В этом документе закодировано много информации, расположенной сверху вниз в 29 строчках-днях. В левой колонке последовательность букв А – Н показывает схему торговых дней. Во второй колонке буквы С, F, N и др. обозначают публичный статус дня, например С для «comitialis», т. е. в этот день можно было проводить собрания. В колонке справа указаны праздники, так или иначе связанные с сельским хозяйством. Обряд ROBIG (ALIA), например, защищал от болезни растущие колосья, а ритуал VIN (ALIA) был посвящен молодому вину. Несмотря на то что этот календарь не старше I в. до н. э., его принципы, очевидно, были заложены в более древние времена

На фреске запечатлен один месяц из двенадцати лунных месяцев, к которым время от времени прибавлялся дополнительный месяц (предтеча нашего лишнего дня в високосный год), чтобы календарный год соответствовал астрономическому. Основная проблема, с которой сталкиваются все древние календари, – это несовместимость двух очевидных природных систем хронометрирования. Лунный год из двенадцати циклов от новолуния до новолуния составляет примерно 354 дня; тогда как солнечный год – время полного оборота Земли вокруг солнца – 365 1/4 дня, например от одного весеннего равноденствия до следующего. Нет простого удобного способа согласовать эти две системы времяисчисления. Примитивный вариант решения проблемы – вставка недостающих дней «оптом» в виде одного месяца раз в несколько лет.

Не меньше информации несет цикл религиозных праздников, отображенный в настенном календаре. Основной их набор мог сложиться уже в царский период. Праздничное действо призвано было привлечь помощь богов в сезонных хлопотах при занятиях скотоводством и земледелием: при севе, уборке урожая, сборе винограда и т. д. В небольшом архаичном сообществе в Средиземноморье как раз и можно ожидать упования на подобные обряды. Трудно понять, какой смысл могли в эти праздники вкладывать городские жители I в. до н. э., не имеющие дела с земледелием и скотоводством, но они могут дать некое представление о жизни более древнего римского общества.

Приоритеты другого плана раскрываются при анализе политических институтов, создание которых приписывают Сервию Туллию, автору так называемой Сервианской конституции. Последующие политики склонны были преувеличивать значение его реформ, отчасти потому что эти институты составляют фундамент всей политической системы Рима. Предполагается, что Сервий первым организовал перепись римского населения и официальное распределение граждан по разным классам в зависимости от имущественного достатка. Затем он применил это деление при оформлении двух институтов: римской армии и системы голосования и выборов. Конкретные детали ценза невероятно сложны, споры по их поводу не утихают с античных времен. Ученые делали карьеру и, наоборот, теряли свой академический авторитет в поисках точных данных об устройстве институтов, введенных Сервием Туллием, и их дальнейшей судьбе. Основные черты системы, однако, вполне ясны. Армия состояла из 193 центурий, различавшихся по типу обмундирования пехотинцев. Качество вооружения зависело от имущественного ценза, по принципу «чем ты зажиточнее, тем надежнее и дороже снаряжение и оружие ты можешь себе позволить». Высший, первый, класс выставлял 80 центурий из тяжеловооруженных воинов в бронзовых доспехах; следующие четыре класса, пониже достоинством, были представлены воинами во все более легких доспехах, вплоть до пятого разряда, формировавшего 30 центурий, сражавшихся при помощи пращей и камней. Помимо этой пехоты было еще 18 центурий элитной кавалерии и пара центурий инженеров и музыкантов. Внизу всей иерархической пирамиды находилась единственная центурия беднейших граждан, полностью освобожденная от несения воинской службы.

19. Римский ценз. Деталь скульптуры II в. до н. э. отображает момент переписи граждан Рима. Слева сидит должностное лицо и записывает данные об имуществе человека, стоящего перед ним. Мы не можем представить себе подробности всей процедуры, но какая-то связь с армейскими подразделениями подтверждается фигурой воина справа

Сервий Туллий использовал те же структуры для создания нового типа собраний римского народа для голосования – центуриатные комиции, которые во времена Цицерона собирались для выборов высших должностных лиц, включая консулов, и голосования по законам и решениям о начале войны. По принципу представительного голосования каждая центурия подавала один голос. В результате так сложилось (или так было задумано), что зажиточная часть общества получила гарантированное преимущество в политической системе. Если сложить вместе 80 центурий самых богатых граждан из I класса и 18 центурий «всадников», т. е. элитной кавалерии, то голоса самых состоятельных римлян изначально перекрывали голоса всех остальных вместе взятых. Иными словами, голос богатого гражданина имел гораздо больший вес, чем голос бедного. Центурии на самом деле, несмотря на свое название, далеко не всегда составляли сто воинов (centum), их размер отличался в разных классах. Самых богатых людей было значительно меньше, чем бедных, но они были распределены по 80 центуриям, тогда как более многочисленные бедняки формировали всего 20 или 30 центурий, а самые малоимущие состояли в единственной центурии. Власть принадлежала имущим, как коллективно, так и индивидуально.

Детали всей этой центуриатной конструкции не только запутаны, но и во многом анахроничны. В то время как нововведения, приписываемые Нуме, как мы уже видели, действительно могли соответствовать той ранней эпохе, в случае с Сервием Туллием в качестве отца-основателя римской политической системы мы имеем дело с откровенной проекцией более поздних процедур и институтов. Трудно себе представить столь разработанную методику оценки имущества, предусмотренную цензом, в архаичном городе. Степень сложности структур, основанных на центуриях в армии и народных собраниях, несопоставима с уровнем развития в царский период гражданского общества и военного дела (не похоже, чтобы так организовывали набег на соседнее поселение). Никакие изменения в способах ведения войны или выборов, которые реально мог внести условный Сервий Туллий, даже близко не сравнимы с тем, что предполагалось в древних римских сказаниях.

Укореняя, однако, все эти структуры в «формообразующем» периоде своей истории, римские авторы таким образом подчеркивали важность некоторых ключевых институтов и взаимосвязей в политической культуре Рима, как им это виделось. Модель ценза отражала идею власти государства над отдельным гражданином, а также известную приверженность римских официальных лиц составлению документов, учету и классифицированию. Переход к центуриям проявил традиционную связь между политической и военной функциями гражданина, ведь многие века римские граждане были по определению одновременно и воинами. Издавна римская элита с гордостью осознавала, что богатство подразумевает и политическую ответственность, и политические привилегии. Именно это и имел в виду Цицерон, когда благоговейно описывал в трактате «О государстве» достижения Сервия Туллия: «Он распределил их так, чтобы исход голосования зависел не от толпы, а от людей состоятельных; он позаботился и о том, чтобы (этого всегда следует придерживаться в государственных делах) большинство не обладало наибольшей властью».[11] Этот принцип, впрочем, был в Риме не раз предметом ожесточенных споров.

Этрусские цари?

Сервий Туллий был одним из трех последних царей Рима, и если представить эту троицу пирогом, то он был бы «начинкой», окруженной сверху и снизу «коржами» двух Тарквиниев – Древнего и Гордого. Римские ученые считают, что они правили в течение всего VI в. до н. э., пока в конце концов Тарквиний Гордый не был свергнут в 509 г. до н. э. (по основным источникам). Как мы заметили, рассказы про царей этого периода выглядят не менее мифологическими, чем про Ромула. В традиционном повествовании есть хронологические чудеса вроде сказочного долголетия отдельных персонажей. Даже некоторым античным авторам становилось не по себе от мысли, что между рождением Тарквиния Древнего и смертью его сына Тарквиния Гордого прошло не менее 150 лет. Эту неловкость пытались устранить, предлагая считать второго Тарквиния внуком, а не сыном первого. Однако, начиная с этого времени, становится возможным хотя бы приблизительно привести в соответствие данные, почерпнутые в литературе (у Ливия, в частности) и извлеченные из земли. Так, например, следы храма, или храмов, датируемых VI в. до н. э., были найдены примерно в том месте, где, как утверждалось в дальнейшем, Сервий Туллий устроил два основных святилища. Тем не менее нам еще далеко до возможности сказать: «Мы нашли храмы Сервия Туллия» (независимо от того, какой смысл мы вкладываем в эти слова). Наметилось лишь некоторое сближение разных источников данных.

Два фактора отличают в глазах римлян этих трех царей от их предшественников Во-первых, особенно кровавые обстоятельства их смерти. Тарквиний Древний был убит двумя сыновьями предыдущего царя; Сервий Туллий был возведен на трон в результате дворцового переворота под руководством Танакиль, а затем убит Тарквинием Гордым. И, во-вторых, их этрусские связи. Оба Тарквиния этруски по происхождению. Предполагается, что Тарквиний Древний вместе с этрусской женой Танакиль, перебрался из этрусского города Тарквинии попытать счастья в Рим, опасаясь, что на родине его происхождение от отца-грека помешает ему выдвинуться. Особая любовь Тарквиния Приска и его жены Танакиль к Сервию Туллию позволяет заподозрить и у него этрусские корни. Среди всех прочих версий о происхождении Сервия выделяется предположение Цицерона, который прямо намекал, что он был царским внебрачным сыном.

Многих современных историков волновали эти этрусские связи. Почему именно эти цари наделены этрусскими корнями? Значит ли это, что был период в истории, когда Рим контролировался этрусскими царями?

До сих пор мы в основном рассматривали соседей Рима с юга, тех, которые упоминались в легендах о Ромуле и Энее: это, например, сабиняне и маленький городок Альба-Лонга, основанный сыном Энея и ставший местом рождения Ромула и Рема. Однако к северу (часть современной Тосканы) простирались земли этрусков, бывших самым богатым и могущественным народом Италии во времена формирования Рима. Важно подчеркнуть – земли этрусков именно во множественном числе, поскольку эти племена не составили единого государства, а представляли собой жителей отдельных городов и деревень, объединенных одним языком и характерной изобразительной культурой. В разные времена этруски по-разному распространяли свое влияние на окружающие пространства, но на пике благополучия этрусские поселения можно было встретить далеко на юге Италии до самых Помпей и их окрестностей.

Многих посетителей археологических заповедников Этрурии завораживала таинственность местности. Жутковатые кладбища с густо покрашенными надгробиями притягивали внимание многих поколений писателей, художников и туристов: от писателя Дэвида Лоуренса до скульптора Альберто Джакометти. Римских ученых также привлекала Этрурия как экзотический объект исследований (после покорения всех этрусских городов Римом) и как источник их собственных ритуалов, нарядов и религиозных обрядов. В самый ранний период истории Рима эти «этрусские места», если воспользоваться названием сборника путевых заметок Лоуренса, были влиятельными, богатыми поселениями, с хорошим сообщением между ними, не в пример слаборазвитому Риму. У них были обширные торговые связи не только по всему Средиземноморью, но и с более дальними народами: к примеру, среди археологических находок есть янтарь, слоновая кость и даже страусиное яйцо, и во всех захоронениях – изящные классические афинские сосуды (их в Этрурии найдено больше, чем в самой Греции). Все это богатство и влияние основывалось на добыче полезных ископаемых. Очень популярны были бронзовые изделия, в одних Тарквиниях их в 1546 г. обнаружилось столько, что хватило, составив в переплавленном виде около 3000 кг, на купол римского собора Св. Иоанна Латеранского. По последним данным, обнаруженные остатки железной руды на острове Питекузы (Искья) в Неаполитанском заливе имеют этрусское происхождение (с о. Эльба): говоря современным языком, железо также было статьей их экспорта.

20. Остатки терракотовой статуи в натуральную величину из храма VI в. до н. э., изображающей Минерву и ее любимца Геркулеса (определяемого по характерной накидке из шкуры льва). Храм этот часто ассоциируют с Сервием Туллием. Этруски прославились своим умением создавать скульптуры из терракоты; здесь просматривается связь сюжета с греческой мифологией, что свидетельствует о широких связях с внешним миром

Расположение Рима за пазухой у Этрурии явно способствовало его процветанию и известности. Но может быть, за легендами об этрусских царях скрывается что-то более зловещее? Есть смелое предположение, что за этрусскими связями двух Тарквиниев и Сервия Туллия скрывается вторжение этрусков и захват Рима, возможно, по пути на юг в Кампанию. Римские сказители затем из патриотических побуждений могли изменить этот позорный эпизод так, будто не было никакого вторжения, а всего лишь единоличная эмиграция Тарквиния Приска и последующее восхождение на престол. Неприятная правда, возможно, состояла в том, что Рим стал этрусским владением.

21. У этрусков имелось одно особенное искусство – умение определять волю богов по внутренностям животных. Эта бронзовая модель печени (III–II в. до н. э.) служила инструкцией по «чтению» органов жертвы. На печени разные зоны нанесены как на карту, каждая закреплена за конкретным божеством. Такая схема помогала правильно найти объяснения соответствующим характеристикам или аномалиям органов

Идея остроумная, но маловероятная. Для начала, даже если и имеется в Риме множество предметов искусства и быта, а также надписей очевидно этрусского происхождения, нет никаких археологических свидетельств вторжения этрусков. Тесные связи, безусловно, были, завоевание – нет. Точнее, модель «государственного переворота» не подходит для стиля взаимоотношений, который был распространен в то время среди соседних сообществ, или, по крайней мере, это не было основной моделью. Как я уже упомянула, это было время, когда власть принадлежала «авторитетам» и военным правителям: отдельным могущественным персонажам, свободно перемещавшимся по региону, иногда с дружелюбными целями, иногда – не очень. Их сопровождали не менее подвижные вооруженные формирования, караваны торговцев, толпы бродячих ремесленников и разного сорта мигрантов. Невозможно, к примеру, сейчас определить, кем был некий Фабий, чье имя выбито на гробнице в Цере, равно как ничего определенного нельзя сказать о Тите Латине из города Вейи, или о Рутиле Гиппократе из Тарквиний, первое имя которого латинское, а второе – греческое. В целом все эти имена свидетельствуют в пользу большой открытости сообществ в римском царстве.

Именно сюжеты, связанные с Сервием Туллием, в которых говорится о местных военных правителях, о частных ополчениях и разного рода переселениях, как мирных, так и насильственных, более достоверно описывают характерные особенности архаичного Рима и соседних территорий. Чего нельзя сказать относительно рассказов о Сервии Туллии, в которых он проводит конституциональные реформы и изобретает систему цензов. Они, по всей видимости, представляли как раз точку зрения этрусков, прозвучавшую из уст императора Клавдия во время его речи в сенате в 48 г. Тогда император пытался уговорить сенаторов допустить галльских лидеров к членству в сенате. В качестве одного из аргументов он приводил тот факт, что даже среди римских царей были чужестранцы. Когда он дошел в своем обзоре до Сервия Туллия, дело приняло самый интересный оборот.

Клавдий много мог рассказать об истории этрусков, это было одним из главных направлений его научных исследований. Результатом его трудов стали 20 книг «Истории этрусков» на греческом языке, включая словарь этрусского языка. В связи с этим он не мог удержаться, чтобы не поведать собравшейся в сенате уважаемой публике, начинавшей уже скучать на импровизированной лекции, необычную версию происхождения Сервия Туллия, требовавшую принять иную, не «римоцентричную» точку зрения. Это не была биография человека, пришедшего к власти благодаря благорасположению или интригам предшественника, Тарквиния Приска, и его жены Танакиль. Для Клавдия Сервий Туллий был вооруженным авантюристом:

Если принять его этрусское происхождение, он представлял собой вернейшего товарища и соратника некоего Целия Вибенны во всех его предприятиях. Испытав переменчивость судьбы, он ушел из Этрурии со всеми остальными из Целиева войска и, захватив холм Целий, который был назван так по предводителю, изменил свое имя, ибо по-этрусски его звали Мастарна. Как я сказал раньше, под именем Сервия Туллия он управлял царством с большой пользой для государства.[12]

Подробности из речи Клавдия породили множество вопросов. Для начала – имя Мастарна. Имя ли это собственное или этрусский эквивалент латинского magister, что в этом контексте означало бы просто «вождь»? И кто был этот Целий Вибенна, который якобы дал название холму Целию в Риме? Он и его брат Авл Вибенна из этрусского города Вульчи периодически всплывают в античных текстах по ранней истории Рима, хотя, к сожалению, в несовместимых контекстах и мифологических обстоятельствах. Порой Целий предстает другом Ромула, иногда братья Вибенны фигурируют во времена Тарквиниев; один поздний латинский автор выдвинул самого Авла в цари Рима: тем самым он оказался бы одним из «утраченных царей»; по версии Клавдия, Целий, насколько можно понять, так до Рима и не добрался. При этой пестроте вариантов ясно обрисовывается общая картина Рима тех времен, которые описывает Клавдий: соперничающие военные отряды, легкие на подъем воеводы, принцип личной преданности, смена имени и индивидуального образа. Все это плохо увязывается с системой четко организованных институтов власти, авторство которых приписывается Сервию Туллию.

Похожая ситуация вырисовывается из изображений на фресках, украшавших большую гробницу возле Вульчи. Известная теперь как «гробница Франсуа» по фамилии первооткрывателя XIX в., эта усыпальница, должно быть, принадлежала богатому семейству, судя по размеру (десять боковых камер открываются из главного коридора и центральной залы) и количеству найденного золота. Для реконструкции исторических сюжетов интерес представляет цикл изображений на стенах главного коридора, предположительно, середины IV в. до н. э., что особенно ценно. Тщательно проработаны сцены войн из греческих мифов, по большей части Троянской войны. Каждый персонаж аккуратно подписан, для половины из них указан родной город. Для остальной половины – видимо, для жителей Вульчи – это не требовалось. Среди них братья Вибенны, Мастарна (еще одно из двух сохранившихся упоминаний этого имени) и Гней Тарквиний «из Рима» (см. цв. вклейку, илл. 7).

Никто пока не описал, что в точности происходит на этих фресках, но в общих чертах сюжет понятен. В сражениях участвует пять пар героев. В четырех случаях местный воин (среди них Авл Вибенна) поражает мечом чужеземца; в числе жертв – Ларс Папафнас из Вольсиниев и Тарквиний из Рима. Этот последний должен быть как-то связан с царским родом Тарквиниев, хотя у них, согласно литературным источникам, первое имя Луций, а не Гней. И, наконец, Мастарна в своей паре мечом перерезает веревки, стягивающие запястья Целия Вибенны. Есть одна странная деталь, которая может оказаться и разгадкой в этих сюжетах: все местные герои, кроме одного, обнажены, тогда как их противники одеты. Самое распространенное объяснение предполагает, что братья Вибенны и их товарищи в ходе крупной по местным меркам заварушки попали в плен, были раздеты и связаны, а затем вырвались на свободу и отомстили обидчикам.

Так выглядит самое раннее достоверное свидетельство о каких бы то ни было легендарных героях Рима и об их деяниях. Причем содержится оно вне основного массива общепризнанных литературных источников или, по крайней мере, на его периферии. Сам по себе этот факт не делает их неизбежно правдивыми. Ведь мифы Вульчи могут быть не менее сказочными, чем мифы Рима. Тем не менее изображенные на фресках сцены дают более правдоподобную картину взаимоотношений в тех ранних весьма воинственных сообществах вокруг Рима, чем приукрашенные описания античных писателей и некоторых их современных последователей.

Археология, тирания – и насилие

В VI в. до н. э. Рим все еще был очень маленьким городским поселением. Всегда довольно трудно определить, когда скопление хижин и домов превращается в город и жители начинают воспринимать самих себя как обособленное сообщество с едиными устремлениями и заботами. Но идея структурированного календаря и фиксируемая им упорядоченная религиозная культура и ритм жизни, скорее всего, относятся уже к царскому периоду римской истории. Археологические данные оставляют мало сомнений в том, что к VI в. до н. э. в Риме были общественные здания, храмы и оформившийся центр, что, безусловно, говорит о нем как о городском поселении, хотя и небольшом по размеру. Правда, в датировках этих археологических данных есть существенные противоречия, и нет единого мнения, какие даты следует принять за основу. К тому же новые данные часто меняют сложившуюся картину, хотя и не настолько, насколько некоторые исследователи того бы желали. Тем не менее очевидно, что лишь крайне предубежденный и зашоренный скептик способен и теперь отрицать, что Рим в этот период уже был городом.

Если не считать немногочисленный и сомнительный археологический материал, найденный под более поздними наслоениями в разных частях города, лучше всего дают представление о раннем периоде раскопок на Форуме. К VI в. до н. э. искусственно был поднят его уровень и построена дренажная система для борьбы с затоплением. Один или два слоя гравия были отсыпаны на площади, чтобы было удобно собираться жителям в этом центральном урочище. Надпись, с обсуждения которой началась эта глава, была найдена с одного края Форума, у подножья Капитолийского холма, в том месте, где было древнее святилище с наружным алтарем. При всей неоднозначности содержания надпись, очевидно, была неким публичным сообщением, что само по себе свидетельствует о структурированном сообществе с наличием признанной власти. С другой стороны Форума раскопки под группой более поздних религиозных зданий, в том числе храмом Весты, выявили остатки сооружений VI в. до н. э. или даже более раннего периода. Неподалеку найдены также немногочисленные остатки примерно того же времени, видимо, принадлежащие жилищу состоятельных римлян. Несмотря на скудность материала, можно приблизительно представить себе стиль жизни богатых вождей, поселившихся возле самого центра города.

Трудно сказать, насколько можно совместить данные археологии с литературными источниками о последних царях Рима. Приписать один из реконструируемых домов царям Тарквиниям будет, вероятно, слишком смелым предположением, вопреки желаниям отдельных искателей артефактов. Невозможно тем не менее объяснить простым совпадением повышение градостроительной активности последних царей, отмеченной в сказаниях об этом историческом периоде. Оба Тарквиния причастны к открытию храма Юпитера на Капитолийском холме – их античная литература легко путает. За обоими числится строительство Большого цирка, портиков и лавок вокруг Форума. Сервий Туллий помимо основания нескольких храмов прославился возведением оборонительной стены вокруг города. Это еще один признак общегородского сознания. Впрочем, большая часть фрагментов того фортификационного сооружения, которое сейчас называется Сервиева стена, датируется не ранее IV в. до н. э.

Есть определенный смысл в появившейся в 30-е гг. в Италии расхожей фразе, описывающей этот период: «Великий Рим Тарквиниев», хотя не очень понятно, что имеется в виду под словом «великий». Рим в ту пору и по относительному, и абсолютному размеру вряд ли мог быть назван «великим», громадным. Но это было более обширное и более урбанизированное поселение, чем за столетие до этого, оно имело возможность процветать вблизи богатой Этрурии и использовать выгодное положение для торговли. Судя по размерам города в середине VI в. до н. э. (во многом эти оценки – смелые догадки), Рим был намного больше поселений латинян к югу и не меньше некоторых крупных этрусских городов к северу, с населением от 20 000 до 30 000 человек, но ему было далеко до грандиозных греческих поселений на Сицилии и в южной Италии. Таким образом, Рим был значимым местом в своем регионе, но не таким уж выдающимся.

Не все достижения по благоустройству города, приписываемые Тарквиниям, были величественными в прямом смысле слова. С чисто римской озабоченностью порядком в городском хозяйстве позднейшие авторы связали этих царей с гениальным творением – Великой клоакой, или Большим сточным каналом (Cloaca Maxima). Какая часть из того, что сейчас сохранилось от древней канализационной системы, принадлежит именно той знаменитой конструкции – вопрос открытый. Солидное сооружение с каменной кладкой, которое и сейчас можно осмотреть и которое по-прежнему собирает часть городских стоков из туалетов и с улиц, было построено несколькими столетиями позже, а самые первые дренажные конструкции сейчас принято датировать раньше – VII в. до н. э. Но в глазах римлян Великая клоака всегда была чудом, которым они обязаны последним царям. Дионисий Галикарнасский, описывая римские клоаки («сооружения удивительные, не поддающиеся описанию»), восторгался, скорее всего, тем, что открывалось его взору в I в. до н. э. Тем не менее у этого чуда была и темная сторона, напоминавшая о чрезвычайно жестокой тирании последнего века царского периода. В своем популярном, местами фантастическом сочинении Плиний Старший (он же Гай Плиний Секунд, выдающийся римский писатель-эрудит, самая прославленная жертва извержения вулкана Везувия в 79 г.) показал, как истощенные тяжелыми работами по строительству дренажной системы горожане кончали жизнь самоубийством. Царь распинал их трупы на крестах, чтобы неповадно было остальным.

22. Сохранившийся фрагмент подземной Великой клоаки (Cloaca Maxima). Первоначальный вид дренажного канала, скорее всего, не был таким грандиозным, как этот более поздний вариант. Однако именно этот образ представал перед глазами римских писателей при словах о строительных проектах Тарквиния. Некоторым удавалось проехать на лодке по этой подземной реке

Однако вовсе не эксплуатация бедного населения привела к свержению царского режима. Царя подвело сексуальное домогательство. Царский сын обесчестил Лукрецию. Этот акт сексуальной агрессии не менее мифологичен, чем похищение сабинянок. Царский период истории Рима начался и закончился изнасилованием. Римские авторы, описывавшие позже эту историю, вероятно, находились под влиянием греческой традиции, связывавшей взлет и падение тирана с каким-нибудь сексуальным скандалом. К примеру, в Афинах в VI в. до н. э. падение династии Писистратидов было карой за проступки младшего брата правителя, который домогался возлюбленного знатного гражданина. Но сколь бы мифическим ни был сюжет об изнасиловании Лукреции и как бы ни трактовался он с моральной точки зрения, он так или иначе послужил поворотной точкой в политической жизни Рима. С тех пор эта тема была многократно пересказана, переиграна и перерисована в западной культуре: от Боттичелли, Тициана и Шекспира до Бенджамина Бриттена. Имя Лукреции упомянуто в небольшой части грандиозной феминистской инсталляции Джуди Чикаго под названием «Званый ужин», посвященной тысяче самых значительных женщин мировой истории.

Ливий весьма красочно описал последние дни монархии. Группа молодых римлян пыталась развлечься, осаждая город Ардею близ Рима. В один прекрасный вечер на пиру они заспорили, чья жена лучше. Один из них, Луций Тарквиний Коллатин, предложил вернуться по домам (дело было в нескольких километрах от Рима) и проведать своих жен: это и докажет, думал он, что его Лукреция превыше всех. Так и вышло: в то время как другие жены скрашивали отсутствие мужей пирами, Лукреция, как и полагалось благоверной жене, пряла в окружении своих служанок. Мужу и гостям она прилежно накрыла ужин.

Последствия такой прекрасной сцены были ужасны. Рассказывается, что во время той встречи Секст Тарквиний испытал жгучую страсть к Лукреции и вскоре после этого вернулся в ее дом. Любезно принятый хозяйкой, Секст затем проник в ее спальню и, угрожая ножом, потребовал любви. Когда угроза смерти не подействовала, Секст припугнул Лукрецию позором, обещая подложить к ней, убитой, в постель мертвого раба и создать видимость порочной связи (раб виден на картине Тициана – см. цв. вклейку, илл. 4). Лукреция уступила, но как только Тарквиний вернулся в Ардею, она послала за мужем и отцом, поведала им о случившемся – и заколола себя.

Образ Лукреции оставил неизгладимый след в моральной сфере римской культуры. Для многих римлян она стала символом женской добродетели. Лукреция добровольно поплатилась жизнью за потерю своего целомудрия (pudicitia), или, скорее, верности, с точки зрения общепринятых в Риме взаимоотношений между женой и мужем (что касается женской роли в этом дуэте). Правда, иные авторы находили эту историю не такой уж однозначной. Иные поэты и сатирики ставили под сомнение, действительно ли pudicitia – стыдливость и целомудрие – это то, чего хотели римские мужья от своих жен. В одной вольной эпиграмме Марк Валерий Марциал (попросту Марциал), автор целой серии остроумных, живых и порой грубых стихов, в конце I в. шутил, что его жена может быть подобна Лукреции днем, если хочет, но ночью пусть будет шлюхой. В другой эпиграмме он интересуется, всегда ли Лукреции таковы, какими хотят казаться. Он представлял себе, как даже настоящая Лукреция наслаждалась скабрезными стишками в отсутствие мужа. Более серьезным был вопрос виновности Лукреции и причин ее самоубийства. Некоторые считали, что она больше заботилась о своей репутации, чем о подлинной чистоте, поскольку непорочность или похотливость – свойства души, а не тела, и подлинная чистота никак не могла пострадать от ложного обвинения в прелюбодеянии с рабом. В начале V в. Блаженный Августин, сведущий в классической языческой литературе, задумался, а была ли Лукреция вообще изнасилована, ведь она дала в итоге согласие. Каждый высказывается по этому поводу, очевидно, в соответствии со своими представлениями о насилии и проблемах, с этим связанных.

23. Pudicitia – стыдливость и целомудрие – в качестве женской добродетели подчеркивалась в разных контекстах. На этой серебряной монете с изображением императора Адриана, выпущенной в 120-х гг., представлена персонифицированная Pudicitia, сидящая в скромной позе правильной жены. По краю монеты видна надпись «COS III» – в честь третьего срока консульства Адриана, что можно трактовать как взаимосвязь мужского успеха и достойного поведения женщины

В то же время инцидент с Лукрецией имел серьезные политические последствия: по сказанию, за этим последовало изгнание царей и установление свободной Республики. Луций Юний Брут, друг Коллатина и свидетель самоубийства Лукреции, вынул кинжал из тела красавицы и, пока близкие, онемев от горя, еще не находили слов, поклялся избавить Рим от царей навсегда. В этом сюжете просматривается желание предвосхитить дальнейшие события, когда в 44 г. другой Брут, объявив себя потомком этого героя, возглавил заговор против Юлия Цезаря. Заручившись поддержкой армии и народа, который был потрясен насилием и измучен непосильным трудом на строительстве дренажной системы, Луций Юний Брут вынудил Тарквиния и его сына покинуть город.

24. Три сохранившиеся колонны от храма Кастора и Поллукса, перестроенного несколько раз, и по сей день привлекают внимание на Форуме. Остальная часть храма сильно разрушена, сохранилось наклонное основание ступенек (слева внизу), с которых ораторы часто обращались к народу. Небольшая дверь напоминает, что подиум храмов использовался для разнообразных нужд. Раскопки показали, что здесь когда-то была парикмахерская и зубоврачебный кабинет.

Тарквинии не сдались без боя. Согласно рассказу Ливия, невероятно насыщенному событиями, Тарквиний Гордый предпринял бесплодную попытку совершить контрреволюцию в городе, а когда потерпел поражение, призвал на помощь царя Ларса Порсенну из города Клузия. Осада Рима с целью восстановления монархии была сорвана героическим сопротивлением жителей города, впервые почувствовавших вкус свободы. Мы можем прочитать о доблестном герое Горации Коклесе, в одиночку защищавшем мост через Тибр от натиска этрусков (насчет его судьбы источники расходятся: либо он при этом погиб, либо вернулся к своим со славой), или о смелой Клелии, захваченной в плен вместе с другими девушками и рискнувшей сбежать и переплыть Тибр. Ливий предположил, что этруски отказались поддерживать Тарквиния под впечатлением от героизма римлян. Были, правда, и менее патриотичные версии. Плиний Старший был не единственным автором, предположившим, что этрусский царь захватил Рим и стал ненадолго его правителем. Если это так, то Ларс Порсенна мог быть одним из недостающих царей, и тогда римская монархия имела несколько иной конец.

Покинутый Порсенной, Тарквиний, по традиционному изложению, стал искать поддержки в близлежащих латинских городах. Он и его союзники окончательно были разбиты в 490-х гг. до н. э. (точные даты разнятся) в битве при озере Регилле, недалеко от Рима. Это был триумфальный и отчасти мифический момент в истории Рима с участием, по легенде, богов Кастора и Поллукса на стороне римлян, которые затем напоили коней на Форуме, где в ознаменование этой помощи был в их честь воздвигнут храм. Перестроенный множество раз, этот храм и поныне является достопримечательностью Форума и возвещает об избавлении от власти царей.

Рождение свободы

Конец монархии был одновременно началом свободы и вольной Римской республики. Слово «царь» отныне и вовеки будет римлянам противно, несмотря на то что столько основополагающих институтов уходят корнями в период царей. Известно немало дел, когда обвинение в намерениях править подобно царю разрушало политическую карьеру. Даже вдовца несчастной Лукреции безжалостно отправили в ссылку, ибо он был родственником последнего римского монарха и тоже носил родовое имя Тарквиний. Во внешней политике цари были также первыми кандидатами на звание главных врагов. В течение последующих нескольких столетий особое удовольствие для народных масс представляло зрелище поверженного иноземного царя, ведомого во всем пышном царском наряде во время триумфального шествия под градом насмешек, камней и комков грязи. И уж конечно, не было конца насмешкам в адрес персонажей, у кого в фамильном прозвище (cognomen) оказывалось слово с «царским» корнем (например, Рекс, Регул).

Иногда падение дома Тарквиниев – что, как считается, произошло в конце VI в. до н. э. – римляне называют новым рождением Рима: город начал жизнь заново, в качестве «республики» (на латыни res publica обозначает «общее достояние», «общее дело») с серией новых мифов и легенд о его основании. Одно традиционное сказание, например, гласит, что великий храм Юпитера на Капитолийском холме, здание, ставшее главным символом власти Рима и образцом для воспроизведения в других римских городах, был освящен в первый год нового режима в Риме. Правда, обет о его возведении был дан еще при царях и, говорят, строили его этрусские мастера, но правда и то, что украшало фасад храма имя посвящающего, одного из лидеров новой Республики. Какой бы ни была истинная хронология строительства и освящения, которую до конца восстановить невозможно, величественный храм был виден отовсюду и воспринимался как ровесник Римской республики и символ ее истории. Много веков соблюдалась ежегодная традиция вбивать гвоздь в стену храма не только для того, чтобы обозначить очередную дату Республики, но и физически соединить ее время с «телом» знаменательного храма.

Характерно, что даже естественные очертания пейзажа Рима связывались с первым годом возникновения Республики. Многие жители наряду с геологами знали, что остров посреди русла Тибра в центре города по геологическим меркам – недавнее природное образование. Его происхождение и поныне не установлено в точности, одна из догадок относит его появление в самое начало республиканского правления, когда в воды Тибра было брошено все зерно, произраставшее на личном участке Тарквиния. Уровень воды в реке был невысок, гора зерна постепенно, накапливая ил и мусор, превратилась в остров. Выходит, очертания города окончательно сформировались только после свержения монархии.

Управление страной тоже приобрело новые черты. Сразу после бегства Тарквиния Гордого Брут и Коллатин (муж Лукреции ненадолго составил пару Бруту до неизбежного изгнания) стали первыми римскими консулами. Эти двое должны были стать самыми важными официальными лицами, определяющими судьбу государства. Унаследовав большую часть царских забот, консулы управляли политической жизнью в родном городе и отправляли армию на войну; в Риме не сложилось формального разделения властей на хозяйственные и военные. В этом смысле не было противопоставления царскому стилю правления, а просматривалось его продолжение. Один греческий исследователь римской политической системы во II в. до н. э. обнаружил в институте консулов элементы римской монархии, а Ливий обратил внимание, что инсигнии консулов (знаки отличия) и атрибуты власти (фасции) были почти такими же, как у предшествующих царей. Но консулы воплотили также несколько ключевых и безусловно немонархических принципов нового политического режима. Во-первых, они выбирались с помощью народного голосования, а не той половинчатой системы, при которой народ пассивно одобрял выбор царя. Во-вторых, они могли занимать должность только в течение одного года, и одной из обязанностей консулов было проведение выборов своих же последователей. В-третьих, они управляли государством совместно, в паре. У Римской республики были два основополагающих постулата: ограниченность времени правления и коллегиальность власти (за исключением чрезвычайных ситуаций, когда всю власть могли вручить одному правителю). Как мы увидим, на протяжении столетий эти догмы провозглашались все чаще и чаще, а выполнялись все реже.

Год в римском календаре получал имена консулов, правивших в это время. Само собой разумеется, римляне не пользовались той современной системой летоисчисления, принятой на Западе, которой я придерживаюсь в этой книге. Читатель может вздохнуть с облегчением – ее я и буду придерживаться впредь, чтобы не запутаться. В античности выражение «VI в. до н. э.» не значило бы ничего. Римляне отсчитывали годы «от основания города», во всяком случае с той поры, когда смогли договориться о единой дате этого события, но обозначали год именами правивших в тот год консулов. Тот год, что мы называем «63 г. до н. э.», был для них «консульством Марка Туллия Цицерона и Гая Антония Гибриды». Или, например, вина, произведенные в год, «когда Опимий был консулом» (121 г. до н. э.), принадлежали к выдающемуся винтажу. Ко времени правления Цицерона был составлен более или менее полный список всех консулов от начала Республики, который был выставлен на всеобщее обозрение на Форуме вместе со списком полководцев-триумфаторов. Именно благодаря этому списку и удалось установить точное время окончания монархии, так как оно должно совпадать со временем правления первого консула.

Иными словами, Республика не была просто политической системой. Это было сложное переплетение и взаимодействие политики, хронологии, географии и городского пейзажа Рима. Календарь привязывался к правлению консулов, года считали по гвоздям, вбитым в стену храма, освященного в первый год нового политического режима, даже остров посреди Тибра был, в прямом смысле, продуктом свержения царей. Под всем этим лежит один фундаментальный принцип, а именно – свобода, или libertas.

Афины V в. до н. э. завещали миру понятие «демократия», после того как последний тиран был свергнут и были установлены в конце VI в. до н. э. демократические институты. Хронологическое совпадение с событиями в Риме не было упущено из вида историками, которым страстно хотелось представить развитие обеих стран параллельным и синхронным. Республиканский Рим завещал миру не менее важное понятие «свобода». Первым словом Второй книги «Истории» Ливия о существовании Рима после монархии было слово «свободный», и в первых нескольких строках книги слова «свобода» и «свободный» встречаются восемь раз. Идею о том, что республика была построена на libertas, провозглашает вся римская литература, и эхо различных радикальных течений подхватило ее в дальнейшем и в Европе, и в Америке. Вряд ли можно назвать совпадением, что в лозунге Великой французской революции «Свобода, равенство, братство» (Liberté, égalité, fraternité) liberté занимает первое место; или что Джордж Вашингтон говорил о возвращении Западу «священного огня свободы», или что разработчикам Конституции США пришлось отстаивать свои идеи под псевдонимом Публий, заимствованным у Публия Валерия Публиколы, еще одного из ранних римских консулов. Но как точно определить понятие «свобода»?

В течение следующих 800 лет Рим давал противоречивые ответы на этот вопрос. За это время Республика сменилась властью единоличного правителя, и политические дебаты свелись к обсуждению, насколько libertas может быть совместима с автократией. Чья свобода была поставлена на карту? Каковы были наиболее эффективные способы ее защиты? Как можно было разрешить противоречия между различными пониманиями свободы римскими гражданами? Все или почти все римляне считали себя поборниками libertas так же, как сегодня большинство из нас считает себя поборниками «демократии». Однако постоянно возникали серьезные разногласия в понимании, что же значит «свобода». Мы уже видели, что во время ссылки Цицерона его дом был разрушен и на его месте устроено святилище богини Либертас. Не каждому бы это понравилось. Сам Цицерон рассказывал, что во время спектакля о Бруте, первом консуле Республики, зрители устроили овацию, когда один из персонажей произнес слова: «Туллий, который был опорой свободы граждан». В пьесе подразумевался на самом деле Сервий Туллий, и речь шла о том, что у республиканского понятия свободы была предыстория, связанная с правлением «хорошего» царя. Однако Марк Туллий Цицерон, возможно, небезосновательно, принял аплодисменты на свой счет.

Подобные противоречия составляют отдельную важную тему, рассматриваемую в главах этой книги. Прежде чем я начну исследовать историю Рима первых веков Республики – гражданские войны внутри страны, битвы за «свободу» и военные успехи по отношению к соседям в Италии, – мы должны внимательнее присмотреться к моменту рождения Республики и возникновения института консульства. Естественно, начало это окажется не столь гладким, каким его дает традиционное изложение, что мы уже и видели.

Глава 4
Великий рывок Рима

Два века перемен: от Тарквиния до Сципиона Бородатого

Как же в действительности началась Римская республика? Античные авторы были мастерами превращать хаос истории в стройное повествование и всегда пытались представить истоки своих привычных институтов уходящими в гораздо более глубокую древность, чем это было на самом деле. Для них переход от монархии к республике был настолько гладким, насколько это вообще возможно для таких революционных изменений: Тарквинии бежали, новая форма правления возникла сразу в готовом виде; в кратчайшие сроки появилось консульство, предлагая новый отсчет времени от консула номер один. В реальности процесс, скорее всего, был более постепенным и запутанным. «Республика» рождалась долго, в течение десятилетий, если не столетий. И несколько раз ее приходилось сочинять заново.

Собственно и консулы появились не с самого начала нового режима. Ливий намекает, что высшее должностное лицо в государстве, имеющее честь вбивать каждый год очередной гвоздь в стену храма Юпитера, называлось главным претором, хотя позднее словом praetor именовалась должность ниже консулов. К тому же были и другие древние титулы для обозначения правителя, находившегося на вершине политической иерархии, что, безусловно, усложняет ситуацию. К ним относятся «диктатор», обычно временно назначаемый в критических военных условиях (в ту пору без современных отрицательных коннотаций), а также «военные трибуны с консульской властью» (один историк удачно предложил сократить эту длинную формулу до понятного «полковники»).

Нет единого мнения о том, когда появилась ключевая для Республики структура власти, или когда и почему какая-то другая структура была переименована в консульство, и даже когда возник основополагающий республиканский принцип разделения власти между несколькими людьми. Термин «главный претор» указывает на иерархию, а не на коллегиальность. Но какими бы ни были ключевые даты, список консулов, на котором построена вся хронология Республики (начиная от Луция Юния Брута и Луция Тарквиния Коллатина в 509 г. до н. э.), особенно в его ранней части, скорее всего, был составлен на основе подгонок, умозаключений с достаточной долей воображения, хитроумных догадок и чистой воды выдумки. Ливий признавался, взирая на историю первых консулов из своего I в. до н. э., что практически невозможно с уверенностью перечислить всех лиц на этой должности. Уже тогда он писал, что все происходило слишком давно.

Нет единой точки зрения и на то, насколько насильственно сменилась монархия на республику. Римлянам представлялся довольно мягкий, бескровный переход власти. Случай с Лукрецией был самым трагичным, и в большинстве описаний тех событий он выглядит нехарактерным; далее, хотя война оказалась неизбежна, Тарквиниям позволили покинуть Рим невредимыми. Археологические данные, однако, не свидетельствуют в пользу спокойной передачи власти. По крайней мере, на Форуме и в других местах обнаружены слои сгоревших обломков, датируемых примерно 500 г. до н. э. Они, конечно, могут быть не более чем следами сразу нескольких случайных пожаров. Но с не меньшей вероятностью они подсказывают, что свержение Тарквиниев было кровавым переворотом, а страницы этой истории, связанные с насилием, были затем патриотично изъяты из традиционного повествования.

Самое раннее появление слова «консул» датируется двумя столетиями позже. Титул встретился на самой древней из сохранившихся эпитафий, этих тысяч и тысяч многословных тщательно вырезанных надгробных надписей, рассеянных по всей империи. Они могли быть и экстравагантными, и скромными, но в любом случае они очень многое поведали о жизни усопших: о должностях, которые они занимали, о работе, которую выполняли, об их задачах, устремлениях и заботах. Самая древняя эпитафия, рассказывающая о человеке по имени Луций Корнелий Сципион Барбат (последнее имя может значить Бородатый, Длиннобородый или Бородач), была обнаружена на передней части большого саркофага, находившегося когда-то в фамильном склепе недалеко от Рима, поскольку захоронения в черте города обычно не были разрешены. Барбат был консулом в 298 г. до н. э., умер около 280 г. до н. э., и, по всей видимости, он и основал этот мавзолей, стремясь всем продемонстрировать особое положение своей семьи в Республике, связанное с обладанием властью и признанием общества. Его захоронение было первым из тридцати последующих, его гроб-мемориал располагался на самом видном месте, напротив входа в склеп.

25. Впечатляющий саркофаг Барбата занимал главное место в огромной гробнице Сципионов. Сделанный из грубого местного камня (известкового туфа), он выглядел простовато и даже как-то не по-городскому по сравнению с изысканными мраморными саркофагами богачей более поздних времен. Но для III в. до н. э. это был максимум роскоши, какой можно было себе позволить

Эпитафия была написана вскоре после смерти Барбата. Эту надпись длиной в четыре строки можно считать самым ранним историческим и биографическим повествованием, дошедшим до нас от Древнего Рима. При всей своей лаконичности она является поворотной точкой в изучении римской истории. Составленная современником эпитафия дает надежную информацию о карьере Сципиона Бородатого, сильно отличающуюся от придуманных реконструкций, добытых из земли смутных свидетельств или нынешних домыслов в стиле «как это должно было быть» во время падения монархии. Текст надгробной надписи красноречиво передает идеологию и мировоззрение римской элиты того времени: «Луций Корнелий Сципион Барбат, от Гнея-отца рожденный, могучий муж и мудрый, чей облик полностью соответствовал доблести. Среди вас он был консулом, цензором, эдилом, завоевал Таврасию, Цизауну в Самнии, покорил всю Луканию и взял заложников».

Написавший эпиграмму, предположительно, кто-нибудь из наследников, наверное, выбрал из биографии Барбата основные факты. На родине («среди вас») он был выбран консулом и цензором (одно из двух должностных лиц, отвечающих за перепись населения и оценку имущества граждан), он также занимал более низкую должность эдила, который к I в. до н. э. и, возможно, ранее занимался преимущественно вопросами городского хозяйства и организацией публичных зрелищ. За пределами Рима он отличился на военном поприще в южной Италии, в нескольких сотнях километров от родного города: он отбил два города у самнитов (народа, с которым римляне постоянно воевали во времена Барбата) и покорил область Луканию, захватив заложников, – стандартная римская методика, обеспечивающая «примерное поведение» местных жителей.

Эти подвиги подчеркивают значение военных успехов в образе удачливого гражданина, претендующего на роль лидера. Они также свидетельствуют об экспансии Рима в начале III в. до н. э., чье влияние проникло далеко за пределы своего «заднего двора». В сражении 295 г. до н. э., в котором Барбат принял участие спустя три года после того, как был консулом, римская армия разбила союзные силы Италии при Сентине, недалеко от современной Анконы. К тому моменту это была самая массовая и кровавая битва, произошедшая на Апеннинском полуострове. Ее значение вышло далеко за рамки локального столкновения: вести с поля боя мгновенно распространились по странам и весям, даже учитывая медлительность древних средств коммуникации (письма, слухи и, в редких случаях, системы сигнальных башен). Сидя в своем кабинете на греческом острове Самосе за сотни километров от поля боя, историк III в. до н. э. Дурис решил, что долетевшая до него новость настолько серьезна, что о ней стоит написать в хронике. Небольшой отрывок из его произведения дожил до наших дней.

Не менее красноречивы и другие характеристики Барбата, отмеченные в эпитафии: его храбрость и мудрость, а также внешность, соответствующая virtus. Virtus означает и «добродетель», и «доблесть», совокупность мужских (vir) качеств: возможно, самым емким эквивалентом будет «мужество». Так или иначе, у Барбата черты характера отражались на его лице. Вопреки расхожему представлению о римлянине как о человеке, уделяющем своей внешности не очень много внимания, в римском открытом, соревновательном обществе, где люди непосредственно взаимодействовали друг с другом, публичный человек должен был «держать лицо». По тому, как римлянин шел по Форуму или вставал, чтобы обратиться к слушателям, всем были видны свойства его личности. У Барбата была отличительная черта – на его лице, скорее всего, красовалась роскошная борода, если только прозвище ему не досталось по наследству от отца. В его время борода была редкостью. Рассказывают, что первые цирюльники появились в Риме около 300 г. до н. э., и что несколько столетий после этого все в городе ходили гладко выбритыми.

Рим Барбата был совсем не похож на Рим ранней Республики за двести лет до него. Он уже не выглядел обычным городом. Он стал больше окружающих городов с населением, по разным оценкам, от 60 000 до 90 000 жителей. Это ставило Рим в один ряд с крупнейшими городами Средиземноморья. В Афинах того времени людей было вдвое меньше, там за всю историю не проживало больше 40 000 жителей. Более того, Рим напрямую контролировал широкую полосу земли, от моря до моря, с общим населением уже свыше полумиллиона. Косвенное влияние при помощи союзов и договоров Рим оказывал на еще более обширную территорию, предвосхищая будущую империю. Город выглядел так, что Цицерон и его современники два века спустя могли бы признать его знакомым и понятным. Кроме двух ежегодно переизбираемых консулов там были должности пониже рангом: преторы и квесторы (лица, занимавшие эти посты, назывались у римлян «магистратами»). Налицо все основные элементы римской государственности: постоянно заседающий сенат, который состоял преимущественно из тех, кто прошел через официальные должности, строгая иерархия граждан, центуриатные собрания (неправильно приписываемые царю Сервию Туллию и с энтузиазмом восхваляемые Цицероном).

Были там и другие узнаваемые детали. К ним относится армия, организованная по легионам, а также появление денежной системы и зачатки инфраструктуры, соответствующей размерам и значимости города. В 312 г. до н. э. был построен первый акведук, принесший воду в растущий город и его пригороды, – водопровод, который брал воду с ближайших холмов и на протяжении примерно 15 км до города пролегал в основном под землей, в отличие от тех грандиозных надземных сооружений, которые появились гораздо позже и которые мы теперь представляем себе при слове «акведук». Это было детище современника Барбата, энергичного Аппия Клавдия Слепого, который в том же году закончил прокладку первой большой дороги, названной в честь создателя Аппиевой дорогой (via Appia). Прямой тракт, проложенный на юг от Рима до Капуи, на большей части имел покрытие из гравия, а не из тех каменных плит, по которым можно ступать сейчас. Это была очень нужная дорога для военных походов, удобное сообщение в мирное время и внушительный символ римской власти над народами и пейзажем Италии. Неудивительно, что для своей усыпальницы Барбат выбрал выгодное место прямо возле этой дороги, на краю Рима, чтобы покидающие город и входящие в него могли любоваться этим мемориалом.

Именно в этот кризисный период, между 500 и 300 гг. до н. э., между концом династии Тарквиниев и временем жизни Сципиона Бородатого, большинство характерных римских институтов обрели знакомую форму. Римляне не только сформулировали основные политические принципы и свободы Республики, но и начали создавать структуры, предпосылки или, проще говоря, вырабатывать стиль того, «как делать дела», для дальнейшего превращения сообщества в растущую империю. В это время сложилось понятие того, что значит быть римским гражданином, определились идеи о гражданстве на последующие века. Это выделяло Рим на фоне других городов-государств. Современные взгляды пропитаны представлениями римлян о правах и обязанностях граждан. Не случайно и лорд Палмерстон, и Джон Кеннеди гордо использовали формулу Civis Romanus sum («Я римский гражданин») в публичных ответственных выступлениях. Иными словами, Рим становился похожим на Рим, как мы это понимаем и как римляне это понимали. Но дело в том, что нет ясности, как это произошло, когда и почему. Какими источниками можно воспользоваться, чтобы объяснить или описать «великий рывок Рима»? Хронология по-прежнему сомнительна на этот период и не позволяет составить надежную историческую реконструкцию. Однако возможно получить представление о некоторых фундаментальных изменениях, произошедших как внутри страны, так и за ее пределами, при взаимодействии с внешним миром.

Поздние римские авторы придерживались ясного, хотя и драматичного повествования о V и IV вв. до н. э. С одной стороны, они рассказывали о серии жестоких социальных конфликтов в самом Риме: между семьями патрициев, передающими свои права по наследству и монополизировавшими всю политическую и религиозную власть в городе, и большинством римского народа, плебеями, которые были отстранены от управления. Постепенно, согласно традиционному изложению, – через восстания, мятежи и попытку еще одного изнасилования – плебеи добились права, или, как они это называли, «свободы» управлять государством на более или менее равных условиях с патрициями. С другой стороны, отмечены важные победы на полях сражений, которые позволили распространить контроль над всем Итальянским полуостровом. Начало было положено в 396 г. до н. э., когда пал после десятилетий упорной борьбы основной соперник Рима – этрусский город Вейи; закончилась череда побед примерно через 100 лет, когда покорение самнитов сделало римлян основной военной силой в Италии, что привлекло внимание даже историка Дуриса на Самосе. Нельзя сказать, что эта экспансия не вызывала сопротивления. Вскоре после захвата Вей, в 390 г. до н. э., толпа галльских мародеров разграбила Рим. Кем в точности были эти люди, сейчас уже установить трудно. Римские писатели никогда особенно не старались разделить по национальности тех, кого удобнее было представить одной кучей «варварских племен» с севера, и не пытались понять их мотивы. Однако, согласно Ливию, результаты их набегов были столь разрушительны, что пришлось отстраивать Рим снова (далеко не в первый раз) под руководством Марка Фурия Камилла – военного трибуна, диктатора, побывавшего в изгнании, которого нарекли очередным «вторым Ромулом».

Это повествование заслуживает большего доверия, чем прежние. Конечно, в 300 г. до н. э. до рождения самой ранней римской литературы оставалось еще несколько десятилетий, а позднейшие тексты, описывающие этот период «задним числом», содержат все те же мифы и массу приукрашенных и выдуманных деталей. Камилл, похоже, не менее мифологичен, чем первый Ромул. Мы уже видели, как слова Катилины вкладывались в другие уста, как если бы чревовещатель озвучивал куклу-революционера молодой Республики, настоящие речи которого не сохранились. Тем не менее конец этого периода совпадает с началом истории и исторической литературы совсем другого качества, близкого к нашим современным требованиям, то есть опирающихся на материалы более подробные, чем четыре строчки эпитафии. Когда за дело написания первого обширного труда по истории Рима принялся сенатор Фабий Пиктор (родился около 270 г. до н. э.), известный своими связями, у него, очевидно, была возможность сохранить услышанные в детстве рассказы очевидцев событий конца IV в. до н. э. или собеседников людей, живших в одно время с Барбатом. Оцененные римлянами очень высоко «Анналы» Пиктора не сохранились, но его сочинение разошлось на цитаты у других историков. Надпись с его именем и кратким изложением труда нашли на стене одной из древнейших обнаруженных античных библиотек – в сицилийской Таормине. Настенный текст напоминает смесь рекламы с каталогом. Через две тысячи лет мы можем читать Ливия, который читал Пиктора, который говорил с людьми, которые помнили мир на рубеже 300 г. до н. э., – вот такая цепочка из хрупких звеньев, ведущая нас в глубь античности.

С течением времени увеличивается количество уцелевших свидетельств, синхронных происходившим событиям. Они корректируют более поздние исторические сочинения или указывают на альтернативную версию. Одним из примеров служит краткое описание карьеры Барбата. Ливий, описывая соответствующий период в своей «Истории», утверждает, что римляне вступили в союз с Луканией, а не покорили ее, и он отправляет Барбата воевать куда-то на север Италии с неудачным результатом. Да, вероятно, эпитафия преувеличивала достижения усопшего, и словом «покорил» римская элита предпочитала называть род союза, однако надпись помогает внести поправки в позднее и отчасти искаженное сообщение Ливия. Был обнаружен ряд других подобных фрагментов, включая потрясающие росписи примерно того времени, изображающие сражения, в которых участвовал Барбат. Одним из самых информативных источников являются около 80 статей, сохранившихся от первого письменного свода правил и норм (или «законов», как торжественно именовали это древние авторы). Свод был составлен в середине V в. до н. э., а уцелевшие в виде цитат фрагменты были затем собраны и восстановлены как единое целое благодаря огромному труду ученых, расшифровывавших их на протяжении нескольких веков. Собрание это известно под названием «Двенадцать таблиц» («таблицы» представляли собой выставленные на всеобщее обозрение бронзовые доски с текстом). Эти таблицы приоткрывают нам небольшое окошко в реальный мир тех древних римлян-республиканцев с их заботами – от страха перед магией и нападением до вопроса, можно ли хоронить покойника вместе с золотыми зубами (и так со стороны мы получаем сведения о тогдашней зубоврачебной практике, которые подтверждаются также данными археологии).

Итак, обратимся сначала к миру, запечатленному в «Двенадцати таблицах», прежде чем заняться изучением последовавших затем радикальных перемен, как внутренних, так и внешних. Восстановление истории этого периода – процесс захватывающий и мучительный одновременно. Одна из интереснейших проблем состоит в том, как состыковать куски неполной мозаики и отделить правду от вымысла. К счастью, достаточно много фрагментов оказалось на своем месте, и они с уверенностью сообщают нам, что решающие перемены в жизни Рима начали происходить в IV в. до н. э. в поколение Барбата и Аппия Клавдия Слепого и их непосредственных предшественников. И что последующие события, как бы ни было трудно точно обрисовать их в деталях, создали матрицу римской политической системы, которая работала многие столетия как внутри государства, так и вне его.

26. Земледелец, который спас республику. Эта статуя XX в. из современного американского города Цинциннати изображает Цинцинната возвращающим атрибуты политической власти, чтобы вернуться к своему плугу. В римских повествованиях он часто был представлен именно таким деловым, рациональным патриотом, однако есть и другая сторона его личности: он известен как настойчивый противник расширения прав плебеев и городской бедноты

Мир «Двенадцати таблиц»

Рождение Республики скорее всхлип, чем взрыв. Существует множество захватывающих дух легенд, принадлежащих перу римских историков: о новом политическом устройстве, о крупномасштабных войнах в V в. до н. э., о супергероях – положительных и отрицательных, ставших персонажами также и современных легенд. Один из примеров – Луций Квинкций Цинциннат, в честь которого спустя 2000 лет был назван американский город Цинциннати. В 450 г. до н. э. Цинциннат, возвращенный из полуофициального изгнания, взялся руководить войском и был назначен диктатором, чтобы победоносно закончить войну, а затем благородно вернулся к семье и хозяйству, не претендуя на политическую роль. Гней Марций Кориолан, вдохновивший Шекспира на написание одноименной трагедии, напротив, считался героем войны, превратившимся в изменника около 490 г. до н. э.: он присоединился к вражеским войскам и чуть было не взял родной Рим, но вовремя вмешались жена и мать и отговорили его. Однако реальность сильно отличалась от сказания, и масштабы были значительно скромнее.

Каким бы ни было политическое устройство города, покинутого Тарквиниями, археологические данные дают нам понять, что Рим в V в. до н. э. был далек от процветания. Храм, воздвигнутый в VI в. до н. э. предположительно Сервием Туллием, был одним из зданий, пострадавших от пожаров около 500 г. до н. э., и его десятилетиями никто не восстанавливал. Просматривается одновременно резкое уменьшение количества ввезенной из Греции керамики, что является надежным индикатором падения благосостояния. Проще говоря, если конец царского периода можно было именовать «великим Римом Тарквиниев», то первые годы Республики были далеки от великолепия. Что касается грандиозных битв, переполнивших традиционные римские повествования, то они, хоть и занимали умы и фантазию римлян, были в значительной степени локальными событиями, в пределах радиуса в несколько километров вокруг Рима. В действительности это могли быть традиционные набеги одного поселения на соседние владения или нападения партизан, позже анахронично описанные как организованные военные столкновения. Большая часть этих рейдов, безусловно, была получастной инициативой под руководством местных воевод. Так вырисовываются обстоятельства одного легендарного приключения, когда в 470 г. до н. э. 306 римлян погибли, попав в засаду. Все принадлежали к роду Фабиев: семейство с зависимыми людьми, нахлебниками и клиентами. Это больше похоже на крупную банду мафии, чем на армию.

«Двенадцать таблиц» являются отличным антидотом против героических выдумок. Исходные бронзовые доски не сохранились. Но их содержание частично уцелело благодаря тому, что римляне относились к этому пестрому собранию правил и норм как к предтече своего знаменитого традиционного свода законов. Текст бронзовых таблиц вскоре был издан в виде свитка и заучивался наизусть в школе, как свидетельствует Цицерон, еще и в I в. до н. э. Даже после того, как эти правила утратили практическое применение, их продолжали переиздавать и редактировать, специалисты разбирали особенности языка и комментировали правовые тонкости, что вызывало раздражение некоторых юристов еще во II в.: им казалось, что их коллеги-книгочеи слишком увлеклись разгадыванием лингвистических загадок в древних наставлениях. Ничто из этих объемистых текстов не дошло до нас в неизмененном виде, но некоторые из них в виде цитат или парафраз обнаруживаются в других, сохранившихся произведениях. Тщательно просмотрев весь этот материал, включая некоторые малоизученные разделы римской литературы, ученым удалось выявить 80 статей из тех таблиц V в. до н. э.

Процесс реконструкции был чрезвычайно «технологичным», и до сих пор ведутся непростые споры по поводу конкретного значения той или иной статьи. Исследователям неясно, насколько выборка обширна и репрезентативна по сравнению с оригиналом и насколько поздние римские авторы были точны в своем цитировании. Неизбежно произошла некоторая модернизация текстов: латынь выглядит хотя и архаичной, но недостаточно архаичной для V в. до н. э., и временами изначальный смысл был изменен в соответствии с дальнейшей правовой практикой. В некоторых случаях даже образованные римские юристы не совсем понимали, что написано в «Двенадцати таблицах». К примеру, там есть статья, в которой якобы сказано, что должник нескольких кредиторов, не погасивший в срок задолженность, может быть казнен с последующим расчленением его тела на части в соответствии с долями долга. Многим современным исследователям хотелось бы верить, что это одна из таких неточных трактовок. Тем не менее цитаты из таблиц – ценнейший канал, связывающий нас с серединой V в. до н. э. и непосредственно ведущий нас в дома и семьи с их заботами и представлениями о жизни.

Тогдашнее общество было намного более примитивным и с более узким кругозором, чем предполагал Ливий. Язык таблиц и само их содержание говорят нам об этом. И хотя современные переводы стараются сделать смысл предельно понятным, оригинальные формулировки далеки от этого. Отсутствие существительных и дифференцированных местоимений не позволяет порой определить, кто что делает и в отношении кого. Отрывок «Если вызывают в суд, пусть идет. Если не идет, пусть подтвердит при свидетелях, потом ведет его насильно»[13] обычно интерпретируют как «Если истец вызывает ответчика в суд, ответчик должен пойти. Если он не идет, истец должен позвать кого-то другого в качестве свидетеля, затем должен схватить ответчика». Но в таблице сказано не совсем так. Точные письменные инструкции давались составителю этой и многих других статьей с большим трудом. В целом логическая аргументация и стройность рассуждений явно были еще в зачаточном состоянии.

Тем не менее сама попытка сделать формализованную запись такого рода стала существенным вкладом в деле оформления государственности. Одним из ключевых поворотных моментов во многих архаичных обществах было появление элементарной и весьма фрагментарной системы кодификации права. В античных Афинах, например, в VII в. до н. э. усилия Драконта, ставшего синонимом суровости («драконовские меры»), были направлены на превращение устных правил в писаный закон. За 1000 лет до этого, в Вавилоне, что-то подобное было зафиксировано в кодексе Хаммурапи. «Двенадцать таблиц» были созданы примерно по тому же образцу. Они были весьма далеки от всеобъемлющего законодательства, или, быть может, они никогда и не задумывались как таковые. Если сохранившиеся цитаты достаточно полно отражают общее содержание текста, то в нем, оказывается, не было ничего об общественном, конституционном праве. Таблицы предлагали разрешение споров при помощи согласованных, обоюдных и публично объявленных процедур, а также способы преодоления разных препятствий на пути урегулирования конфликтов, как практических, так и теоретических. Например, что можно было поделать, если ответчик слишком стар, чтобы явиться на суд? Истец должен был предоставить ему животное для поездки. Что должно было произойти, если виновным оказывался ребенок? Наказанием служили побои, а не повешение – дифференциация, предвосхищающая наше понимание возрастного ограничения уголовной ответственности.

Содержание инструкций указывает на явное неравенство граждан. Там было несколько типов рабов, от неплательщиков по долгам, попавшим в ту или иную долговую зависимость, до рабов, скорее всего, захваченных в плен во время набега или войны. Их невыгодное положение проявляется во многих статьях, например, наказание за убийство раба вдвое мягче, чем за убийство свободного гражданина, или раб мог поплатиться жизнью за вину, за которую свободный гражданин мог получить только побои. Однако некоторые рабы могли постепенно освободиться, как становится ясно из упоминания бывшего раба или вольноотпущенного (libertus).

Среди свободного населения была своя иерархия. Одна статья подчеркивает различия между патрициями и плебеями, другая – между «собственниками» (assidui), т. е. гражданами, принадлежавшими к одному из первых пяти имущественных классов, и «пролетариями» (без имущества, единственной пользой от которых для государства было производство потомства – proles). Еще одна статья обсуждает дела патронов и клиентов и их взаимоотношения, в которых прослеживается зависимость более бедных граждан от более богатых и их взаимные обязательства. Этот тип социальной связи оставался важным для Рима на протяжении многих веков. Основной принцип отношений «клиент—патрон» состоял в том, что патрон в обмен на защиту и покровительство, финансовое или какое-либо другое, получал от клиента различные услуги, в частности голосование в свою пользу на выборах. Римская литература в дальнейшем изобиловала напыщенными высказываниями патронов о достоинствах таких взаимоотношений, равно как и стонами клиентов об унижениях, которые выпали на их долю ради второсортной похлебки. Правило из «Двенадцати таблиц» распоряжается просто: «Если патрон причинил вред клиенту, да будет проклят». Остается только гадать, что под этим подразумевалось.

Львиная доля текстов «Двенадцати таблиц» посвящена частным проблемам, с акцентом на семейной жизни, конфликтах с соседями, собственности и смерти. В них отражены принятые тогда процедуры для отказа от уродливого младенца или его умерщвления (обычная для античности практика, что современные исследователи называют эвфемизмом «оставление», подразумевая оставление в экстремальных условиях), а также содержатся инструкции для оформления наследства и правильной организации похорон. Отдельные статьи запрещали женщинам царапать свои щеки в знак траура, устраивать погребальные костры слишком близко к жилому дому и захоранивать золото вместе с умершими (за исключением золотых зубов). Тема причиненного вреда – умышленного или случайного – была тоже широко представлена в таблицах. Римляне жили в мире, где приходилось беспокоиться о разросшемся соседском дереве, нависающем над твоим участком (решение: его надлежало подрезать до определенной высоты) или о буйных животных соседа (решение: компенсировать ущерб или отдать это животное). Они тревожились о ворах, врывавшихся ночью, которых следовало наказывать строже, чем дневных воров, о вандалах, уничтожавших урожай, о неосторожном использовании оружия, которое приводит к случайным жертвам. А если это все звучит слишком привычно, то напомним, что в том мире в не меньшей степени тревожились по поводу магии. Что надо делать, если враг заколдовал ваше поле или сглазил вас? Ответ на этот вопрос утерян. А жаль!

Если судить по «Двенадцати таблицам», Рим в середине V в. до н. э. был крупным поселением, достаточно сложно организованным, чтобы различать свободных жителей и рабов и разные классы среди граждан; городом вполне развитым, чтобы создать некоторые гражданские процедуры для улаживания споров и упорядочивания общественных и семейных отношений, а также чтобы разработать некоторые основные правила жизни сообщества, в частности, касающиеся захоронения мертвых. Но не более того. По крайней мере, свидетельств о большем нет. Поразительно робкие формулировки нормативов, в некоторых местах неуклюжие и путаные, ставят под вопрос рассуждения Ливия и других античных авторов, опиравшихся на якобы известные им мудреные законы и договоры того периода. Судя по сохранившимся фрагментам таблиц, практика обращения к официальному лицу отсутствует, если не считать весталок (которые, будучи жрицами, были освобождены от отцовской власти), что не свидетельствует в пользу влиятельности государственного аппарата. Более того, нет упоминаний о внешнем мире – кроме пары указаний на то, как надо применять определенные правила к hostis (что по латыни означает как «иностранец», так и «враг») и одного описанного случая, когда должника продали в рабство «в чужие земли за Тибром» в качестве последнего средства расплатиться по долгам. Вполне возможно, что этот документ был составлен исключительно «для внутреннего пользования». Как бы то ни было, речь в «Двенадцати таблицах» явно не идет о сообществе, для которого отношения с жителями вне их окрестностей, будь то неравноправные, контролирующие или дружеские, играли сколько-нибудь важную роль.

Похоже, что Рим того времени отделяла пропасть от того мира, в котором жил Цицерон, и даже от мира Барбата и Аппия Клавдия, всего-то веком позже, с их изобилием общественных институтов, дорогой, стрелой пущенной на юг до Капуи, и лихим захватом заложников в Лукании (см. цв. вклейку, илл. 5). Так что же изменилось, и когда это случилось?

Борьба сословий

Для начала посмотрим, что произошло во внутренней политической жизни. «Двенадцать таблиц» были одним из порождений так называемой «борьбы сословий» (ordines), которая, согласно римским авторам, определяла основные черты политической жизни на протяжении двух кризисных столетий, последовавших за падением монархии. Это была борьба между римскими гражданами: плебеи добивались уравнения в политических правах с элитой, патрициями, которые были не намерены делиться наследуемой властью. Во все последующие времена римляне воспринимали эти события как героическую защиту политических свобод простых граждан; влияние этой борьбы на политическое мышление, в том числе и на словарный состав языка, ощущается и в наши дни. Эпитет «плебейский» по-прежнему возникает в классовых конфликтах; в 2012 г. в Великобритании обвинения деятеля Консервативной партии в оскорблении полицейского, которого он назвал «плебом», оказалось достаточно для увольнения из состава правительства.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Доктрина экспансии США в Северной и Южной Америке, которая оправдывалась в XIX в. божественным провидением. – Здесь и далее прим. ред.

Вернуться

2

Тацит. Агрикола (пер. А. Бобовича).

Вернуться

3

В русском переводе: «О заговоре Катилины» (пер. В. Горенштейна).

Вернуться

4

Пер. С. Шервинского.

Вернуться

5

Пер. В. Горенштейна.

Вернуться

6

Пер. В. Горенштейна.

Вернуться

7

Пер. М. Гаспарова.

Вернуться

8

Пер. А. Семенова-Тян-Шанского.

Вернуться

9

Пер. Д. Недовича.

Вернуться

10

Пер И. Маяк.

Вернуться

11

Пер. В. Горенштейна.

Вернуться

12

Речь императора в сенате на Клавдиевой табличке (пер. И. Л. Маяк).

Вернуться

13

Пер. И. Яковкина.

Вернуться