# Нереальные хроники постпубертатного периода

Александр Серёгин

Превращение юноши в мужчину – это не только физиология. Как сопливый, неуверенный в себе пацан становится настоящим мужчиной? Жизнь обтесывает, бьет по морде. Он познает то, что раньше никогда не знал: невероятную радость обладания и горькую тоску утрат, а потом ему кажется, что всегда был таким – сильным и уверенным. Только иногда жаль, что те времена прошли. Главный герой в двадцать лет никак не станет настоящим мужчиной. К нему до сих пор чаще всего обращаются: мальчик. Историческое время не то, в жизни нет места подвигу, чему-то великому. Девушки всерьёз его не воспринимают, парни насмехаются. Все меняется мгновенно, когда он попадает в параллельный мир, где идет война, грохочут взрывы, где сама жизнь заставляет стать мужчиной.

## Часть первая

### Глава 1

Сегодня Ян Ракита снова сбежал из общаги. Нет, над ним там никто не издевался, не обижал и конечно же не бил, но долго находиться в этом хаосе он не мог, тем более сейчас: сессия закончилась, а практика еще не началась. У студента, как у солдата, безделье всегда вызывает одну и ту же реакцию – дурь. Дурь разнообразную, многоярусную, изобретательную. Во время семестра тоже этого хватает, но в промежуточный период дурь переходит все границы: если пить, то, значит, до умопомрачения, если играть в карты, то сутки не вставая, если заниматься любовью – до беспредельного разврата.

Правда, если говорить о разврате, то это не про Яна. Он не то чтобы мальчик совсем нецелованный, но до полного контакта с девушками у него не доходило. На этот предмет у Яна была своя точка зрения. Ему хотелось не только животной страсти, но и возвышенного чувства, а с этим пока проблемы. Вообще он мальчик мечтательный, и хотя состоит студентом технического вуза, к гуманитарным предметам его тянет не меньше. Он увлекается историей, втихую пописывает стишки, посещает картинные галереи и театры. Сейчас он был увлечен историей девятнадцатого века, особенно его интересовали события этого периода, связанные с Одессой, и ему, как раз накануне, попались целых две интереснейшие книги об этом. Больше всего его впечатлил подвиг прапорщика Щеголева во время обороны города в Крымскую войну, а еще больше – сама личность Александра Петровича и, несомненно, его возраст.

Герой отражения англо-французской агрессии был в то время совсем молодым человеком, почти ровесником Яна, буквально чуть-чуть старше. Ему, за совершенный подвиг, сам Государь Император пожаловал Георгиевский крест и произвел в штабс-капитаны, минуя чины подпоручика и поручика.

А у Яна были проблемы, не воспринимали его взрослым созревшим мужчиной. Ему даже продавщицы иногда не отпускали вино, как раз государство надумало бороться с пьянством и алкоголизмом и ввело запрет на отпуск алкоголя лицам моложе восемнадцати. Вот если бы он подошел к такой продавщице в погонах штабс-капитана, да еще с орденом, то она бы не стала сомневаться, есть ему восемнадцать или нет.

Фактура у Яна, конечно, была не очень, росточка среднего, худощавый, если не сказать худой, а самое главное – лицо. Он частенько рассматривал свою физиономию в зеркале, особенно после обидных случаев отказа в выдаче порции горячительных напитков. Пытался даже отпускать усы, но получалось только хуже. Растительность на лице росла жиденько и как-то кустисто, не всплошную. Он быстро сбрил это «недоразумение» и стал ждать лучших времен. Лицо никак не подтверждало его возраст. Большие карие глаза, розовая гладенькая кожа и мохнатые ресницы добавляли детскости и срезали сразу несколько лет, а что поделаешь – генетика. Его отец рассказывал о себе, что в тридцать ему от силы давали двадцать с небольшим. Как говорится, против природы не попрешь.

Такой внешний вид затруднял Яну переход к серьезным взаимоотношениям с девушками, да и вообще его обижало, что частенько к нему на улице или в общественном транспорте обращались «мальчик». Андрюхе Новаковскому хрен кто скажет «мальчик». Везет же людям, усы, как у настоящего гусара, и лысина уже пробивается в двадцать четыре года, а тут не то что лысины – усы толком не растут.

Такие невеселые мысли одолевали Яна. Он прошел мимо снова сгоревшей кирхи и по Петра Великого направился в сторону моря. Шел он не спеша, оглядываясь и рассматривая дома. Сюда, до кирхи и до Нового базара, долетали бомбы с вражеских пароходов. Толку от этого было мало, разрушений и жертв практически не было, но сам факт заставил посмотреть Яна на кирху с б ольшим уважением, чем раньше, как-никак, настоящий свидетель исторического события.

Спешить ему было некуда, в их комнате уже сутки продолжался карточный марафон. От безделья его сосед по комнате Андрюха Новаковский и еще три дармоеда пожалели портить лист ватмана, натянули кусок простыни на чертежную доску и на ней расписывали тысячную пулю. Преферанс дело интересное, но не в таких же количествах. К тому же, по условиям игры, участники не имели права вставать из-за игрового стола, только отойти в туалет и то, не чаще чем один раз в час. Играли затейники, не прерываясь со вчерашнего вечера, но конца еще не было видно даже на горизонте.

Вокруг стола слонялась толпа болельщиков, которые подносили игрокам пищу и питье, а также громко комментировали происходящее. Все курили, и в комнате на клубы сизого дыма давно можно было вешать топор. Оно и понятно, игроки нервничали, по правилам, кроме всего прочего, им был запрещен прием любого алкоголя, так что расслаблялись только куревом, но зато болельщики с лихвой компенсировали для себя этот недостаток, в углу выстроилась целая «батарея» пустых бутылок. Спать, читать и вообще заниматься каким-либо делом в таком дурдоме было невозможно. Обстановка слишком экстремальная для Яна и он решил покинуть этот вертеп.

Так, не спеша, Ян вышел на Тещин мост, прямо перед ним простиралась территория порта, если быть точным – Практическая гавань, еще раньше её называли Купеческой. Слева она ограничена Андросовским молом, а справа – Военным. Именно там на самой оконечности Военного мола и располагалась батарея прапорщика Щеголева. Ян прошел к Воронцовскому дворцу и сел на лавочку на Приморском бульваре. Ветви деревьев Пионерского парка немного заслоняли видимость на мол, но Ян внимательно вглядывался в то, что происходило на причалах, особенно там, в конце Военного мола. Сейчас он, конечно, выглядел не так, как тогда…

Сначала он почувствовал странный сильный запах, определенно пахло дымом, причем дымом специфическим, пороховым. Такой запах бывает в тире, когда сразу стреляет несколько человек. Только там он слабенький и с кислинкой, а здесь запах был удушающим. К нему примешивалась горечь горящих черным дымом канатов.

Раздался длинный протяжный свист или вой, и в метрах пятидесяти за спиной раздался взрыв. Ян вскочил на ноги. Перед ним что-то крикнул и махнул рукой офицер. Пушкари отбежали от лафета, громко ухнуло, и снаряд понесся в сторону парохода, который нагло чадил трубой прямо перед батареей. На флагштоке развивался «Union Jack».

Огорошенный Ян попытался осмотреться. С трех сторон плескалось море, а впереди бегали военные люди, суетились вокруг двух пушек, две другие были разбиты, и от них клубился дым, который уносился сильным ветром с моря. Ян сразу решил, что это ему снится. Дело в том, что он был комсомольцем, потомственным атеистом, материалистом и не верил ни в какие чудеса.

Тут на него обратил внимание офицер, который оказался совсем молодым безусым, но совершенно невежливым человеком. Он с недоумением осмотрел Яна, одетого в джинсы «Lee» и светлую футболку с большими латинскими буквами на груди «S» и «A», что означало «Союз – Аполлон», с утра было довольно жарко. Снова грянул залп с британского парохода, несколько ядер вздыбили море перед бруствером батареи, сложенным из земли и бревен.

– Кто такой? Шпион? Что здесь делаешь?

До Яна дошло, что это и есть тот самый прапорщик Щеголев, герой-артиллерист.

– Нет, я свой, я русский! – он начал жестикулировать, боясь, что прапорщик не поймет его или не услышит в этом грохоте.

Опять бухнул залп, теперь уже с другого парохода, их набралось на рейде целых девять штук, и все они норовили разбомбить эту маленькую батарею с двумя оставшимися пушками.

– Ты что, из обывателей? Чего сюда пришел? Беги отсюда, убьют!

– А ты, – он быстро исправился, – а вы?

– А мы еще постреляем по этим иродам. Беги, говорю!

– Куда бежать, стреляют?

– Туда беги, – он махнул в сторону берега рукой, – к лестнице, к Бульварной.

Ян обернулся и в дыму увидел Потемкинскую лестницу, такую же, как сейчас, только вокруг неё зелени было меньше и от этого она была непохожей, казалась какой-то голой и нависшей над откосом.

– Может, вам чем-то помочь? – крикнул Ян, но Щеголев его уже не слушал. Он командовал своими солдатами, те наводили пушку на вконец обнаглевший английский пароход. Прапорщик махнул рукой, пушка выстрелила и отскочила назад, ядро с визгом полетело над водой в гости к англичанам. Щеголев заинтересованно следил за полетом снаряда, и он достиг цели. На борту фрегата раздался взрыв, а по батарее пронеслись удовлетворенные возгласы. Щеголев обернулся и снова махнул Яну – дескать, беги отсюда.

Ян сдвинул плечами, показывая, что он старался помочь и вообще хотел как лучше, но «раз вы так хотите». Он развернулся бежать и споткнулся о большой деревянный ящик. Грохнулся на землю и тут же подскочил. Прямо перед ним лежали ноги. Людей видно не было, они были накрыты брезентом, торчали только ноги. Ян понял, что все они не живые, а мертвые, убитые. Он обернулся к Щеголеву, но тому было не до Яна. Пальба шла со всех сторон, и грохот стоял такой, что прапорщик, наверное, иногда не слышал собственного голоса. Корабли маневрировали, стараясь выпалить то одним бортом, то другим, а на батарее как будто не обращали на это внимания. Солдаты методично заряжали пушки и по команде Щеголева стреляли в пароходы.

Вид погибших солдат поразил Яна. Он встал, отряхнул коленку и решительно повернул назад к батарее. Щеголев как раз сел на разбитую пушку и снял фуражку, утирая пот со лба, хотя погода была не летняя и с моря дул свежий ветерок, пробирающий до костей. Ян вспомнил, что сегодня должно быть только десятое апреля, если это настоящая бомбардировка Одессы, а перед ним прапорщик Щеголев.

– Чего вернулся, я же говорю, стреляют здесь, убить могут. У меня уже пушкарей вон сколько побило.

– Я должен вам помочь, Александр Петрович, обязательно.

– А мы представлены, что-то не припомню?

– Да, я вас знаю, потом объясню откуда. Я должен обязательно вам помочь. Что нужно делать? Я многое могу.

Щеголев улыбнулся и достал курительную трубку.

– Что же вы можете, господин, простите, не припомню вашего имени-отчества?

– Ян Петрович.

– Из поляков, что ли, будете?

– Нет, из русских, просто у моего дедушки был друг венгр, его звали Янош, вот меня в его честь и назвали.

– Мудрено, – Щеголев обернулся в сторону вражеских кораблей, отдал какую-то команду своим канонирам, – значит, мы с вами по отцам тезки.

– Получается, да. Я вижу, вы закурить хотите, не желаете ли, я вас угощу сигаретой, – Ян подумал и добавил: – Это новая мода в курении, в Болгарии делают. Видите, на пачке написано БТ – болгарский табак, значит. Считаются очень хорошими сигаретами.

Щеголев снова посмотрел на рейд и сказал:

– Пока вроде бы успокоились, можно и покурить, а то как учнут палить – не до табака будет. Из Болгарии, говорите, табак, турки сейчас там властвуют, и нам покоя нет. Одеты вы больно легко, мундир-то свой где потеряли? – говорил Щеголев, принимая в руки невиданную им ранее вещь.

– Мундир, – Ян осмотрел себя с ног до головы, – на берегу пришлось оставить, неудобно было бежать.

– Накиньте хоть шинелку пушкарскую, ему-то она уже точно не понадобится.

– Нет-нет, – слишком быстро возразил Ян, – я как-нибудь обойдусь.

– Да не пугайтесь вы так, крови там нет. Я знаю, статские больно крови боятся. Так не пугайтесь, его когда убило, шинель в стороне лежала. Теперь-то уже и не оденет, жаль, хороший канонир был, – Щеголев никак не мог раскурить сигарету на ветру.

– Спасибо большое, но я обойдусь. Тут еще такой бой жаркий.

Ян достал свою нетухнущую «Zippo», чиркнул и поднес к сигарете Щеголева. Прапорщик прикурил и с интересом начал рассматривать зажигалку.

– Знатная штука, это где же такое делают?

– Далеко, в Америке, в Североамериканских штатах.

– Ты смотри, такая глушь, а что умеют.

– Дарю, презент. Только не отказывайтесь, от всей души.

– Ну, если от всей души, тогда спасибо. Артиллеристу эта вещь очень много пользы может принести.

Он положил в карман зажигалку и продолжал внимательно и подозрительно смотреть на Яна.

– Странный ты какой-то, Ян Петрович, вроде как не местный и одет не по-здешнему.

– Я приезжий из Киева, здесь просто учусь, студент я.

– Ну если студент, то тогда понятно.

В это время с английских пароходов снова раздались залпы, часть снарядов полетела в сторону города, а часть к батарее. Сразу два ядра ударили в бруствер, взрывы были такой силы, что Ян почти оглох. Пушкари закричали, кого-то ранило, а может быть, и убило. Предпоследняя пушка опрокинулась и оставшиеся в живых канониры пытались её поднять. Щеголев бросился к пушке. На полпути он остановился и крикнул Яну:

– Не знаю, сколько мы продержимся, видишь, последняя пушка осталась. Беги на бульвар, там должен быть штаб генерала Остен-Сакена, доложи ему всё как есть. Пока будет кому стрелять и пока будет чем стрелять, мы этих нехристей в Одессу не допустим!

Яну не хотелось уходить, но он не знал, чем он может еще помочь, поэтому прихрамывая пошел к бульварной лестнице. Над головой пролетали ядра с шумом и слышались разрывы то сзади, то далеко впереди. Преодолев все двести ступеней, он добрался до памятника Дюку. На бульваре было много народу, военных и гражданских, все заинтересованно наблюдали за происходящим в бухте и на Военном молу. Ян оглядывался, прикидывая, куда идти дальше, но вдруг одно из ядер ударило в основание памятника. Большинство находящихся на бульваре побежали в сторону Биржи. Там было дальше от гавани, хуже видно, но безопасней. Толпа увлекла и его, он побежал оглядываясь. Нога болела, Ян хромая нашел свободное место на скамейке.

Он отдышался и судорожно соображал, что же ему теперь делать, где искать штаб Остен-Сакена, но вдруг заметил, что мимо него прошла девушка в мини-юбке и с клипсами на ушах в виде больших красных колец, её глаза от яркого света защищали модные импортные солнцезащитные очки.

Фу-у-у, Ян с облегчением выдохнул. Это ж надо такому привидеться среди белого дня – задремал, наверное. Всё от недосыпа, с этими архаровцами попробуй поспи. Всю ночь: «Ухожу без двух; семь пик; вист; а дама-то третья, заложиться надо было». Тьфу!

Ян осмотрелся, вокруг него был привычный Приморский бульвар. Вот пушка, с английского «Тигра» снятая, вот Горисполком, бывшая Биржа, вот Пушкин смотрит на «благодарных граждан Одессы» и впереди внизу морвокзал в современном угловатом архитектурном стиле из стекла и бетона. Всё нормально, никаких проблем с агрессорами и пальбой из пушек.

Ян решил идти в общагу, только по пути в Горсаду выпить кружечку пива, стало как-то особенно жарко, а было вроде прохладно. Он попытался встать со скамейки, но тут же скривился от боли и снова рухнул на скамейку. Что такое? Он в недоумении поднял штанину. Приличная ссадина на голени кровоточила. Это не было зрительной галлюцинацией, потому что на месте содранной кожи еще ощущалось и неприятное жжение. Ян оторопело стал осматривать свои ноги и заметил, что его светлые босоножки изрядно вымазаны в черную сажу. Тротуары на Приморском, в отличие от батареи Щеголева, с утра были чисто выметены и даже промыты поливочной машиной. Было над чем задуматься.

Понемногу прихрамывая, Ян отправился на Дерибасовскую, на троллейбусную остановку. В такой ситуации пиво не поможет, тут нужен только портвейн. Он зашел в Центральный гастроном и купил две бутылки.

### Глава 2

Поутру они пили пиво. Чем еще могут заниматься студенты, которые честно сдали сессию. Впереди маячила практика, это было ново, интересно. Одно плохо, что вставать теперь придется не тогда, когда захочешь, а в семь или даже раньше, но сегодня воскресенье, выходной. Ян и Андрей, как нормальные, рабочие люди или почти таковые, с чистой совестью отдыхали. Первый рабочий день намечался только завтра.

Так исторически сложилось, что какой бы ты дорогой ни шел из общежития в институт, тебе никак не удастся пройти так, чтобы не попасть на пивную точку. Собственно, и путей-то было только два, но по каждой из дорог было минимум три точки, по второй – даже четыре.

Несмотря на то, что сегодня друзьям не нужно было идти в институт, до ближайшего ларька ноги донесли сами, даже с еще не проснувшейся головой и не совсем открытыми глазами. Вчерашний портвейн гудел в голове и требовал орошения.

Точки периодически закрывались, но, видимо, неиссякаемый поток студентов был лакомым кусочком для Одесского пищеторга, и поэтому, как ни старались парткомы нескольких окрестных институтов, после многократных закрытий точки снова открывались и радовали посетителей пенными шапками на бокалах.

Точка, которую сегодня облюбовали Ян и Андрей, находилась в сквере у летнего кинотеатра. На местном студенческом сленге она называлась «У Любезного». Небольшой ларёк, выкрашенный в ровный зеленый цвет, сливался с газонами сквера. Человек семь терпеливо ждали, когда подойдет их очередь. На прилавке, оббитом алюминиевым листом, стояли бокалы на отстое. За прилавком стоял седой старичок в аккуратном белом полотняном пиджачке. Долив бокал до нормального, по его мнению, уровня, он отправлял его в полет по мокрой поверхности прилавка в сторону жаждущего соискателя. Это движение всегда сопровождалось одной и той же фразой на протяжении многих лет: «Будьте любезны», – отсюда и негласное название точки, закрепившееся в среде любителей пива студенческого городка. Все знали, что Любезный, хоть и недоливает, но и никогда не разбавит драгоценный продукт, держит марку, поэтому к дедушке всегда относились с уважением. Эта точка пользовалась доверием, в отличие от многих. Даже в «Гамбринусе» можно было наскочить на разбавленное пиво, а у «Любезного» гарантировалось качество.

– Ну что, повторим? – проговорил Ян, рассматривая дно уже пустого бокала.

– Всенепременно, неполнота впечатлений притупляет воображение, – подтвердил Андрюха.

Они пристроились к небольшой очереди. Погода была чудная, какой она бывает ранним летом в Одессе. Весна в этом году выдалась поздняя, и на тротуаре кое-где еще лежали гроздочки отцветающей акации. Сквер весь состоял из деревьев этого вида, во время их цветения голова кружилась от насыщенного сладковатого запаха. Сегодня этот запах уже только угадывался, а на аллеях маленькие белые кисточки, которые дворник не успел смести, затаптывались прохожими, как воспоминания.

– Что это за девки у нас по коридору вчера шастали? – вопрос Яна адресовался Андрею, но взгляд его фиксировался не на друге, а на стайке девчонок, проходивших мимо. Ян был парень робкий и стеснительный, но влюбчивый.

– Не знаю, Безуглый сказал, что волейболистки.

– На волейболисток они как-то не тянут, ростом не вышли.

– Ну не знаю, какие есть.

– Откуда?

– На практику приехали.

– А причем тут волейболистки?

– Ну, у них команда, и с ними один пацан, вроде как на побегушках.


Накануне Ян, принеся две бутылки портвейна, попал в струю. После успешно закончившейся многочасовой игры в преферанс, участники которой за всё это время, согласно правилам, не имели права выпить ни капли живительной влаги, жаждали восстановить статус-кво. Естественно, двумя бутылками не обошлось, и Ян уверенно снял стресс от происшествия на бульваре. Говорить с кем-то в такой обстановке о том, что с ним случилось, не имело не малейшего смысла. Более того, это было чревато последствиями. Над ним и так посмеивались из-за чудачеств: история, искусство, в театр на органную музыку ходит, – а в этом случае его бы точно подняли на смех и наградили какой-нибудь обидной кличкой вроде Сумасшедший Историк или просто Псих.

Сегодня с сильного похмелья Яну самому казалась вчерашняя история сном, видением – чем угодно, но только не фактом. Одно смущало – разбитая нога и босоножки, которые он сегодня с трудом отмыл от въевшейся сажи.

Они снова взяли поданные Любезным бокалы.

– Андрюха, а ты мне скажи, что ты думаешь о перемещении во времени? – начал осторожно Ян. – Вообще есть в этом хоть какая-то реальность?

– Что тебе сказать, отрок, – напустил на себя важность Новаковский, – современная наука не имеет на этот вопрос окончательного мнения, но теоретически это возможно. Только никто не знает, как это сделать.

– А самопроизвольное перемещение во времени возможно, как ты думаешь?

– Это вряд ли, а вот перемещение в параллельный мир, говорят, возможно без приложения каких-либо усилий.

– Это у сюрреалистов, что ли? Этот Дали, по-моему, полный придурок. У него кроме понтов ничего нет. Хотя конечно техника его письма очень приличная, но вся эта околокультурная ерунда, мне кажется, – полный бред, рассчитанный на оболванивание толпы. Он накушается абсента, вот ему и мерещатся параллельные миры, а он уже не мальчик, семьдесят стукнуло. Как у Сереги Воронова, когда за ним скорая приезжала.

– Ты не путай «белочку» с перемещениями в параллельные миры, там даже водкой не обойдешься, тонкие материи, неизвестные науке, – Андрей мечтательно потянул пиво из бокала.

– Нет-нет, водку я сегодня не буду, – сразу завозражал Ян.

– Да я так, вообще, абстрактно.

– Вот и отлично, давай пивком побалуемся, а потом на пляж, и всё будет тип-топ.

Андрей неопределенно покачал головой. Ян, чтобы сменить тему, снова задал провокационный вопрос:

– Ну а если бы с тобой такое случилось, ну, переход в параллельный мир, как бы ты отреагировал?

– Что ты имеешь в виду? – Андрей подозрительно посмотрел на друга. – Я, слава богу, абсент не пью и водку только в умеренных количествах.

– Причем тут это, ты же сам говорил – не надо путать.

– «Белочку» с «Галочкой»? Правильно, первая бывает когда перепьёшь, а вторая – когда обкуришься.

– Я не об этом. Ты бы поверил, если бы сам оказался там, в параллельном мире, без водки и плана?

– Ну, если б оказался, наверное, поверил бы – куда денешься… Если только в психушке не проснешься после всего этого.

Ян задумался. С одной стороны, ему очень хотелось поделиться вчерашними впечатлениями, с другой – не хотелось показаться идиотом или как минимум фантазером или вруном. Андрей допил пиво, перевернул бокал вверх дном, так что последние капли упали на траву и с чувством сожаления сказал:

– Ну что же, если не хочешь водки, тогда давай на пляж, надо только зайти в общагу покрывало взять.

В комнате, несмотря на давно проснувшееся солнце, поющих птичек и грохот трамвая под окном, громкий храп перебивал децибелами все остальные звуки. Алик Драгой спал. Это был крупный, очень крупный молодой человек. Его крупность распространялась по всем трем изометрическим осям. При росте за сто девяносто он имел сто десять килограммов живого веса, отчетливо наметившийся животик, широченные плечи и двадцать лет от роду. До института он занимался активно спортом, благодаря чему, собственно, и попал в это учебное заведение, но студенческая свобода и природная лень отвернули его от тренировок по какой-то там борьбе, хотя природная физическая сила осталась.

Особым интеллектом он, мягко говоря, не страдал, сессии давались с трудом, но в промежутках между ними Алик предавался наслаждениям студенческой жизни. Проходить сессии помогали личное обаяние, уверенность в своей неотразимости и беспрецедентная наглость.

Яна Ракиту он не любил. Ни по одному из жизненных векторов они не совпадали, особенно Алику не нравилась заумность. Заумными он считал большинство высказываний Яна. К тому же слабых в физическом смысле мужчин он презирал в целом, ну а если этот хлюпик из себя еще и умного корчит – это раздражало Алика вдвойне.

Сессию, в отличие от своих сокамерников по комнате, Алик не сдал, не осилил два экзамена, но до осени оставалось почти три месяца, и он не расстраивался. Ему было не привыкать, каждая сессия заканчивалась примерно так же. К тому же из всякого плохого всегда можно извлечь хорошее: пока он оббивал пороги деканата с просьбами разрешить ему перенос экзаменов на более поздний период, подвернулась работа на практике вместо завода, стройотряда или еще чего похуже, в деканате и в архиве. Этот стокилограммовый увалень должен был помогать хрупким девушкам перекладывать, переносить стопки документов. Работа, конечно, пыльная, но пыль совсем не та, что на стройке или в механосборочном цехе.

Андрей с Яном зашли в комнату и начали, негромко переговариваясь, собираться на пляж. Алик проснулся, недовольно засопел.

– Эй вы, что нормальному человеку поспать не даете?

– Нормальные уже все на море, полдень скоро.

– Кто это там умничает? Андрюха ты поосторожней, а то не посмотрю, что ты после армии, дам промеж глаз – и будешь ветошью в уголке пылиться.

– Про ветошь это ты у Голинея научился? – Андрей не особенно обиделся. – Ты у него и насчет армии порасспроси, а то дела обстоят так, что можешь вскорости туда попасть, вот там из тебя дурь повыбьют.

– Ой-ой-ой, какие мы крутые, мы в армии служили. Знаешь, где я вашу армию видал?

– Если бы видел, то до обеда бы в постели не лежал.

Ян уже собрал сумку и стоял у двери.

– Ладно, Андрюха, пошли, что ты с ним споришь – это бесполезно.

– А ты, сопля заумная, вообще молчи, а то пальцем перешибу и об подошву вытру. Гном сморщенный.

Ян не выдержал и зло ответил:

– Сам ты гном интеллектуальный, тупиковый отросток цивилизации.

– Что? – Алик обомлел от такой наглости. – Да я тебе в порошок сотру, миллиметровым слоем по стенке размажу. – Он вскочил с постели и бросился к Яну, тот не стал дожидаться и выскользнул в коридор, Андрей выдержал паузу, с достоинством проследовал за Яном мимо самоуверенной физиономии Алика.

В коридоре Ян возмущался:

– Чего это ничтожество из себя главного корчит, деловой такой, что поклоны только отбивать осталось?

– Силу свою чует, вот и выпендривается.

– При чем тут сила. Голиней что, сильнее его? Чего же Алик перед ним лебезит?

– Голинею уже двадцать восемь, он в армии, в разведке служил.

– Значит, дело не в силе?

– Так-то оно так, только если Драгой тебе один раз в лоб засветит, ты надолго запомнишь, если вообще память останется. У него же размеры головы и кулака одинаковые.

– Ну, у Голинея кулаки не больше наших, значит, дело не в силе. Почему он Драгого не боится?

– Вот ты у него и спроси, но с Аликом лучше в бутылку не лезь, он тебя и так недолюбливает.

В Отраде было чудесно, теплый песок, слегка прохладное море и море красивых девушек.

### Глава 3

В понедельник с утра Ракита и Новаковский поехали на практику, первым делом они предстали пред ясные очи директора завода. Директор был мужчина серьёзный, занятый, поэтому сразу спросил:

– Вы к нам как – дурака валять или работать?

– Работать, работать, – в два голоса закивали друзья.

– Тогда в ОГМ, там вы хоть чему-то научитесь и даже можете денег заработать.

Разговор с Главным механиком тоже был кратким, Андрея отправили напарником к Богдану, который присутствовал тут же, а Яну повезло меньше, ему еще надо было разыскать своего будущего наставника на территории завода. Он обошел один из двух больших цехов и оказался в проходе между забором, за которым уже была железная дорога, и глухой высоченной стеной. Прямо перед ним стоял аккуратный, обыкновенный строительный вагончик. Ян вежливо постучал в дверь, но ответа так и не дождался. Он дернул дверь – она была открыта, тогда он медленно и осторожно начал её приоткрывать и просунул голову в образовавшуюся щель.

На него молча, но в упор и внимательно смотрел узкоплечий мужчина маленького роста, с пышными усами, в голубоватой майке и в огромных брезентовых сварочных штанах на широких подтяжках, из-под которых виднелись грубые большие ботинки с металлическими носками. Комплект одежды завершала маленькая вязаная шапочка на голове. Руки его были запущены глубоко в карманы брюк. Стоял он несколько странно: немножко ссутулившись, выпятив вперед небольшой, но кругленький животик. Ян сразу понял, кого он ему напоминал: Вовку из мультика про Тридесятое царство.

– Здравствуйте, я ваш напарник, стажер. Вы Петр Андреевич Зозуля?

– Ага, – задумчиво молвил человек. – Тебя главный послал?

– Ну да, сначала директор, а потом главный механик, – Яну показалось, что его не поняли.

– Хорошо, вот деньги, сбегай, купи парочку бутылочек вина.

– Так на заводе проходная, пропуска, – растерялся Ян.

– Зачем проходная, на проходную не надо. Ты через забор перепрыгнуть сможешь, прямо тут, возле вагончика?

Ян кивнул, но не очень уверенно.

– Потом пойдешь вдоль забора до конца, повернешь налево, там будет магазин. Понял?

Ян снова кивнул.

– Ну, давай.

Ян собрался выходить, но вернулся назад:

– А что брать?

– Что-нибудь приличное, белое, например портвейн Приморский или на крайний случай Таврический.

– Ага, – Ян снова кивнул и вышел из вагончика.

Пока он шел вдоль забора, он постоянно вел внутренний диалог. Ему совершенно не понравилось такое начало работы, и напарник, если честно, выглядел неважно. Во-первых, Ян рассчитывал, что он, хоть и наставник, но все же будет помоложе. Опять Андрюхе повезло, его Богдану чуть больше тридцати, а тут пожилой человек и с утра портвейн. Вообще он весь какой-то скрюченный, сморщенный, всё лицо в морщинах.

С поручением Ян справился быстро, до магазина метров шестьсот от силы. Очереди в магазине не было, и продавщица не стала с утра портить настроение и спрашивать паспорт.

Петр Андреевич взял обе бутылки. Одну поставил в сейф тут же, в вагончике, а вторую быстро, с помощью ножа, открыл и поставил на стол два граненых стакана. Всё это он проделывал деловито и молча. Бутылку он не просто взял, а как бы взвесил на руке, оценивая полноту содержимого, затем быстро налил полный стакан. Ян стоял рядом, но отрешенно, вроде бы ему был совершенно безразличен происходящий процесс. Петр Андреевич перевел горлышко бутылки на второй стакан и вопросительно посмотрел на Яна.

– Нет-нет, – встрепенулся Ян, – я не пью, то есть не хочу, не надо.

Петр Андреевич серьезно, но укоризненно посмотрел на Яна:

– Что, совсем не пьешь?

– Почему совсем, могу выпить, но сегодня, первый день на заводе, еще кто-нибудь заметит. И вообще я с утра не пью… Стараюсь не пить. Для здоровья вредно.

– Это спорное мнение, – Петр Андреевич аккуратно выпил стакан до дна, отставляя в сторону мизинец.

Стакан он тут же сполоснул в умывальнике, поставил на специальную полку для посуды и взялся одевать рубашку. Ян внимательно наблюдал за ним и заметил, что наставник хоть и худой, но жилистый. Майка, которая открывала его руки и плечи, давала понять, что Петр Андреевич крепкий мужчина. Сверху рубашки он набросил брезентовую сварочную тужурку, а Яну вручил держатель для электродов с кабелем.

– Ну что, студент, пошли работать?

Работать с Петром Андреевичем оказалось очень даже интересно. Он не только сам сваривал различные элементы. Он интересно рассказывал о процессах сваривания, о том, как надо держать дугу, как смотреть на ванну наплавляемого металла. Ян получил свою персональную сварочную маску и наблюдал, как сваривает наставник, применяя различные электроды. Он никогда не мог предположить, какое разнообразие существует в этих, с виду простых, палочках. От силы, о чем он мог раньше догадываться, что они бывают разной толщины. На самом деле существовало невероятное количество различных электродов, для разнообразных работ, токов и положений.

В отличие от всех других сварщиков, Петр Андреевич не имел постоянного места работы, и это было прекрасно: только за первый день они побывали в пяти разных местах на заводе. Причем Петр Андреевич умел не только работать, но и интересно провести перекур. Он знал лично всех работников, и Ян отметил, что все они относились к его наставнику с видимым уважением. Особенно ему улыбались женщины, везде: и в буфете, и на складе, и в столярной мастерской, которая была кают-компанией для определенной категории рабочих. Он тоже не отставал, улыбался, приобнимал за талию, подмигивал.

В специальной курилке около столярной мастерской Ян познакомился с грузчиком Колей, столярами и крановщицей Галей. Оказалось, что она тоже, как и Ян, только второй день работает на заводе. Галя была девушка симпатичная и молодая, с крепкой грудью. На вид ей было примерно столько же, сколько и Яну. Она ему понравилась, даже очень, такая веселая и не выламывается, как большинство девчат в институте. Петр Андреевич успевал везде: и работу выполнить, и покурить, и даже подержаться за Галину талию и шепнуть ей что-то веселое на ушко.

В обеденный перерыв Петр Андреевич, словно выполняя ритуал, выпил второй стакан портвейна и снова предложил присоединиться Яну, тот вежливо, но твердо отказался. За Яном зашел Андрей, они вместе перелезли через забор и пошли в столовую на Судоремонтный завод.

Всё шло как нельзя лучше, Ян был просто в восторге от практики и своего наставника. Окончательно он его покорил, когда разрешил взять в руки настоящий держатель и попробовать сделать пробный шов. Деталь была самой простой: варили петли на двери элеваторов, внакладку, без выкрутасов. Уже через полчаса Петр Андреевич сказал, что из Яна получится приличный сварщик и что ему можно доверить простую, но самостоятельную работу. После этого Петр Андреевич немного посуетился и наконец сказал, что его вызывает начальство – надо посоветоваться, а Яну был предоставлен большой фронт работ – элеваторные двери разложены по всей площадке.

До конца смены Ян в поте лица приваривал петли. Жара стояла приличная, двери лежали на самом солнцепеке, от сварки становилось еще жарче, но Ян работал с огоньком, даже когда держатель уже обжигал руку. После короткого перекура Ракита снова брался за работу, ему очень хотелось похвастаться перед Петром Андреевичем количеством приваренных петель. Ян отложил держатель в сторону только тогда, когда стукнуло пять и прозвенел звонок об окончании смены.

Весь мокрый, но удовлетворенный, с грязными потными потеками на лице, он пошел к вагончику и подергал за ручку. Дверь была заперта. Яну показалось, что внутри раздался шум, он прильнул к окну, но плотно задернутые занавески не давали возможности заглянуть внутрь. Он постучал в окошко – тоже никакой реакции не последовало. «Наверное, нет еще Петра Андреевича, совещаются», – подумал Ян и решил подождать наставника. Хоть рабочее время уже закончилось, было как-то неудобно уходить домой раньше руководства и хотелось отчитаться за ударный труд.

Ян пошел за угол цеха и присел на корточки, прислонившись к стене. С этого места он обозревал все подходы к резиденции Петра Андреевича. Только он успел выкурить первую сигарету, раздался характерный звук открывания двери вагончика. Ян удивился и заглянул за угол. Дверь действительно открылась, и из неё выпорхнула крановщица Галя. Она увидела Яна, засмущалась и, на ходу застегивая блузку на груди, бегом полетела к столярке, в бытовку крановщиков.

«Вот тебе и Петр Андреевич», – присвистнул Ян. Желание идти докладывать пропало. Хорошее настроение тоже улетучилось, и он побрел в бытовки заводоуправления, чтобы принять душ и переодеться.

У входа в раздевалку его дожидался Андрей. Перед зеркалом он, с мокрыми волосами, тщательно причесывал свою редеющую челку.

– Ну где ты лазишь? – набросился на Яна друг. – Что, лавры победителя соцсоревнования не дают покоя? Давай быстрей!

Ян неопределенно махнул рукой и пошел в душ. Стоя под душем, он раздумывал над произошедшим. Настроение испортилось еще сильнее. Он никак не мог понять, как Петр Андреевич и Галя… В первый день знакомства? В нем заиграла ревность. Видимо, я совсем ни черта не понимаю в этой жизни или действительно маленький мальчик, и до настоящего зрелого мужчины мне – как до Киева по-пластунски. Как она могла, вот так запросто? И с кем? Он же ей в отцы годится, не говоря о том, что он не Ален Делон, а скорее даже наоборот?

У Новаковского, в отличие от Яна, настроение было бодрое, он предложил зайти в винарку пропустить по стаканчику, но Ян отказался. Андрей недоуменно посмотрел на друга:

– Да что случилось, расскажи толком, наставник отругал или что еще повергло нашего впечатлительного отрока в тоску?

– Нет, всё в порядке. Начальство не ругает, работа нравится, настроение дурное.

– Это, значит, выпить надо, если дурное настроение. Твой наставник по этому делу, кстати, большой специалист, мне Богдан про него всё выложил, но на заводе твой Зозуля человек уважаемый. Можно сказать, что он в подчинении у самого директора, даже главный механик не всегда может ему приказывать. Поэтому у него и персональные апартаменты, он ведь сюда, в общую раздевалку, никогда не ходит. Кстати еще одна пикантная подробность из жизни Зозули. Это конечно, если Богдану можно верить. Потому что по всему видно, что трепло он еще то. Твой Петр Андреевич – «ходок», притом еще тот «ходок». Богдан говорит, что он ни одну особь женского пола не пропускает. На заводе всех перепробовал. Брешет, наверное?

– Наверное, не брешет.

– А что, заметно? – Андрей выпучил глаза.

– Еще как.

– Та иди ты, как ты за один день мог узнать?