Константин Злобин
Гнев Земли

«Пристегните ремни»

Во рту растаяли остатки леденца «Взлетная». Президентский борт вышел на крейсерскую скорость, и двигатели загудели тише. Надпись «Пристегнуть ремни» погасла.

Михаил сглотнул – уши больше не закладывало. Перед ним в первом ряду завертелась плешивая голова министра финансов. Послышался его шепелявый голос.

– Борис Пантелеевич, скажите, а вы слышали землетрясение? Сегодня ночью?

– Так точно, Алексей Германович, – позевывая, ответил сидевший по соседству генерал. – Скажу больше – я знал о нем еще два дня назад.

– Как это?

– Не забывайте кто я, – генерал постучал себя по погону. – Мне не только о землетрясениях – мышь пробежит, и про нее докладывают. А сегодня ночью это так – одно баловство было. Три балла – этим даже младенца не испугаешь.

– Ну, не скажите. Я вот очень испугался. Посуда в серванте так и прыгала. Там у жены сервиз стоит – свадебный. Мы бегом к нему, а тут еще теща со своими вазами. Такие, знаете, хрустальные. Прижала их к груди и говорит: «Лучше сама погибну, а моих малышек прикрою».

– Я так понимаю, Алексей Германович, что у вашей тещи знатная грудь. Нам такие кадры в министерстве обороны нужны. Сам знаете, страна у нас большая – много чего прикрыть нужно.

Финансист только покривился.

– Мне, Борис Пантелеевич, не до ваших салдафонских шуточек. Я сейчас в командировку лечу, а дома – разруха. И жена одна.

– Вы же говорили, что она с тещей.

– Это еще хуже. Мы ведь всю ночь глаз не сомкнули.

– Ну, это вы зря, Подумаешь, пару раз тряхнуло. Ложились бы спокойно и спали.

– Не могли – кровать-то занята.

– Кем – тещей?

– Нет. На ней чашки и блюдца лежали, а еще бокалы и фарфоровая супница. Она мне от прабабки досталась. Люстру с потолка сняли – мало ли что. Так и просидели до утра – стекляшки берегли.

– Я прямо слушаю вас и представляю, как ваша бедная женушка сидит среди такого богатства и горюет. Вы, я вижу, не все сдали, – сказал генерал и, хитро прищурившись, толкнул финансиста в бок. – Оставили на черный день?

Министр финансов заерзал в кресле.

– У меня, Борис Пантелеевич, справка есть. Мне ее сам Савва Тимофеевич подписал – сервиз разрешили оставить, и люстру, и бокалы.

– А вазы?

У Алексея Германовича забегали глазки.

– А они тещины. У нее и спрашивайте.

– Ладно-ладно. Я вас не выдам. А то, что вы спрашивали по поводу землетрясения, так это вам – столичным они в новинку, а мы – люди военные к ним уже привыкли. Лично для меня, если ракетные шахты не пострадали, значит все в порядке – служим дальше. Хотите дам совет, как не бояться землетрясений?

– Конечно, хочу.

Широкоплечая фигура генерала, словно скала нависла над невысоким полноватым министром финансов.

– Переезжайте в бункер, – зловещим шепотом произнес он.

– Бункер? – глаза Алексея Германовича округлились. – Вы с ума сошли! У меня семья, теща, суккуленты, в конце концов. Без света они погибнут.

– Насчет этих ваших сук… как их там, кулуентов, ничего сказать не могу – не встречал. Может они и не выживут, зато будете ближе к земле. В случае чего лететь ниже и падать не так больно, а то забрались на свои пентюх-хаусы. Видите ли, там воздух чище. Воздух сейчас везде одинаковый, а чище там, где не гадят. Так что подумайте – подыщем для вас самые лучшие апартаменты класса люкс – без крыс.

– Нет, уж, спасибо.

– Смотрите. Я два раза не предлагаю. Лучше жить в подвале, чем ждать, когда тебе на голову люстра свалится.

– Я как-нибудь потерплю…, ответил финансист и обиженно замолк.

Однако, его молчание длилось недолго, и скоро живот любопытного толстяка снова уперся в бок генерала.

– Борис Пантелеевич, вы ведь все знаете. Скажите, где мы сейчас летим?

– Скоро пройдем над Новым Сургутом.

– Вот как? Очень интересно. Мне давно хотелось увидеть то место, в которое мы благодаря вам вбухали такую кучу денег.

– Боюсь, вам это не удастся, Алексей Германович.

– Почему?

– Потому что я, как министр обороны, принял все меры для полнейшей секретности этого объекта, для чего, кстати говоря, использовал часть денег из вашей кучи.

– Жаль, очень жаль, – протянул финансист, вытягивая шею и выглядывая в иллюминатор, где сквозь обрывки облаков виднелась проплывающая внизу заснеженная земля. – А я так хотел посмотреть на наш новый космодром.

– Космодром? – фыркнул генерал. – С чего вы взяли?

– Как с чего? Что еще можно строить в такой глуши и в такой секретности? Не парк же аттракционов?

– До аттракционов я бы не додумался, – ответил генерал и, заговорщически оглянувшись, склонился к самому уху своего собеседника. – Вы можете хранить секреты?

– Какие могут быть сомнения? Я – могила! Клянусь самым дорогим, что у меня есть!

– Это чем же?

– Курсом рубля, конечно! – более чем серьезно ответил финансист.

– Да уж, – генерал оглядел его с недоверием. – Наш деревянный в воде не тонет, и при этом почему-то в огне не горит.

– Эта шутка слишком стара, чтобы я над ней смеялся, Борис Пантелеевич. Пусть от нее хохочут те, кто ничего не понимает в экономике. Будет наш рубль деревянным или нефтяным – не имеет значения. Лично я считаю замечательным, что наш бюджет на тридцать процентов зависит от экспорта древесины. Кто говорит, что это плохо, просто завидует нам. К тому же, мы свою монополию не превращаем в средство шантажа. Не то что японцы, которые за тонну риса хотят получить тонну алмазов. Так, о чем вы хотели мне рассказать?

Их головы сблизились. Генерал сказал всего пару слов, от которых министр финансов подпрыгнул в кресле.

– Не может быть! Морской порт в центре Сибири? Откуда здесь море?… – опомнившись, он прикрыл рукою рот. – Извините, я не хотел. Вы сами виноваты. Вы меня так поразили, что оно само вырвалось. Я больше никому не скажу, честно…

– Теперь уж чего таиться – вы так орали, что весь самолет слышал. А насчет моря вы правы – его там нет, зато есть океан. Вы на карту России давно смотрели? Думаете, мы атомные подлодки из Новосибирска в Ледовитый океан на катапультах забрасываем? Как бы не так. А за то, что проговорились, не переживайте. Скоро об этом все узнают. Просто благодаря вам это произойдет намного быстрее и, самое главное, дешевле. Не нужно ни радио, ни телевидения.

– Да за кого вы меня принимаете, Борис Пантелеевич? – надул и без того полные щеки министр финансов. – Не намекаете ли вы, что я болтун?

– Ну, это вы сами сказали…

Их разговор прервала выпорхнувшая из президентского салона бортпроводница. Она подошла к генералу, после чего тот, приосанившись и оправив китель, скрылся за занавеской.

Михаил подосадовал на быстрое окончание нечаянно подслушанного разговора – хоть какое-то развлечение в этом однообразном и бесконечном перелете. Впереди было пятнадцать часов гудения моторов и глупого щебетания переводчиц на задних креслах.

Без какого-то предупреждения в ухо Михаила ударили раскаты грома. Открыв рот и запрокинув голову, их издавал растекшийся в соседнем кресле Сергей Зобов из Министерства водной промышленности. Он заснул сразу, как только его внушительная пятая точка опустилась на жалобно скрипнувшее сиденье. И теперь кадык Зобова ходил вверх-вниз, извлекая из его обширного тела оглушающий храп. Своей мощью он создавал ощутимую конкуренцию всем четырем турбинам лайнера.

Михаил давно замечал, что в водном министерстве большинство сотрудников похожи на выбравшихся из воды земноводных. Сергей Зобов был ярчайшим представителем своих коллег-водяных – такие же выпученные бесцветные глаза, безвольный подбородок, рыхлое тело и бледная кожа, сквозь которую просвечивали синие линии артерий. В «жидком» министерстве даже разговаривали так, будто воды в рот набрали – ничего не разберешь. Зато какой сейчас раздавался членораздельный храп, какая потрясающая дикция.

С первых минут полета стало ясно, что Сергей подготовился основательно. Едва втиснувшись в кресло, он надел на глаза повязку, воткнул в уши беруши и, примостив на шее подголовник, сообщил.

– До прилета не кантовать! – и был таков.

Теперь его похрюкивания, переливы и трагические паузы наполнили, чуть было не заскучавший, салон самолета. Они внесли некоторое разнообразие в скучный полет, но после третьей минуты стали невыносимы. Смешки и веселые выкрики в адрес храпуна постепенно сменились недовольными восклицаниями и предложениями его задушить.

Михаил ткнул соседа в бок. Тот удивленно причмокнул, но своих акустических потуг не прервал. Михаил повторил попытку, но безразмерное тело «водяного» поглотило удар, будто того и не было. Максимум, чего удалось добиться Михаилу – это легкое дрожание скрытого под рубашкой холодца.

– Заткнись! Воздушная тревога! – кричал Михаил в, казавшееся сейчас самым отвратительным в мире, ухо Зобова, но беруши надежно охраняли сон «водяного».

Взять и вынуть их Михаил брезговал – зобовские уши блестели от жира. Прошла минута, другая и к храпу соседа добавился не менее ужасный свист. Его издавали ноздри. Не придумав ничего лучше и превозмогая отвращение, Михаил зажал попутчику нос. Свист прекратился, но к своему ужасу Михаил почувствовал, как по его пальцам потекло что-то мокрое и липкое.

– Вот гадость! – он одернул руку и, обтерев ладонь о пиджак Зобова, задумался о вечном и ужасном. Именно такими по его мнению должны были стать предстоящие часы полета, если их помножить на раздававшийся храп и свист.

«Пересесть», – пришла запоздалая мысль, но оглядев салон, Михаил убедился, что свободных мест нет. Все – занято.

Спасаясь от ненавистных звуков, он надел наушники и для верности прижал их ладонями. Крепче, еще крепче! Все равно слышно. Как спасение Михаилу вспомнился совет личного психолога. Он сделал глубокий выдох и представил себя в центре темной комнаты. Вокруг него стеклами наружу выстроились зеркала. Они отгородили Михаила от всего внешнего, даже от звуков, которые отскакивали от них, как шарики пинг-понга.

Храп стал стихать и когда он почти сошел на нет… в голове сверкнула вспышка. Разбивая спасительные зеркала, появилась новая картинка – меховое манто и выложенное на нем розовыми лепестками сердце. Внутри – улыбающееся личико Веронетты и цифра «17». Это означало, что настало семнадцатое утро со дня их помолвки, и эта открытка первая в череде сегодняшних посланий, которые с завидной регулярностью приходили от невесты.

Ежедневно они настигали Михаила в самых неподходящих местах. Это происходило по дороге на работу, когда он только выезжал со двора, или во время доклада в международной комиссии, за обедом или на совещании. Послания заставали его в уборной, и им не было конца.

Сначала Михаил отзывался о них, как об «умилительных». Через пару дней они стали «трогательными». К концу первой недели на настойчивые расспросы Веронетты он ответил, что открытки «очень даже симпатичные».

– Ах, так! – ответила девушка, услышав такую характеристику своих «мотыльков» и, засев за компьютер, отправляла их до тех пор, пока Михаил скрипя зубами не согласился, что они «самые умилительные из трогательных».

Такое поведение невесты доставляло много неудобств. Коллеги смотрели на Михаила косо, секретарша Лена не скрывала презрительной улыбки, но Михаил ничего не мог поделать. Несмотря на причуды Веронетты, он любил свою «бабочку». Так, по крайней мере, он думал. Ему нравился ее смех, походка, ее умение радоваться всему окружающему. Да и как ей было не радоваться, если с детства Веронетту окружали только благополучие и достаток. Ее отец был крупным акционером озоновых заводов, а это в современном мире куда прибыльнее, чем быть владельцем нефтяной скважины или алмазного карьера.

По ту сторону занавеса

Кто-то коснулся плеча Михаила. Он открыл глаза и увидел дежурную улыбку стюардессы, которая что-то ему говорила. Михаил стянул с головы наушники и в ту же секунду подвергся звуковой атаке.

– Что? – перекрикивая храп Зобова, спросил он.

– Вас зовет Савва Тимофеевич.

– Меня? Зачем?

Девушка повела изогнутой бровью.

– Там все узнаете.

Поправив галстук, с которым он не расставался даже в полете, и одернув манжеты, Михаил последовал за бортпроводницей.

На президентской половине было оживленно. Кроме Старика, как с уважением за глаза называли главу государства, здесь сидел генерал, пресс-секретарь, сотрудник какого-то, Михаил не помнил какого комитета, и еще один незнакомый человек. Он был высок, худощав, очень подвижен, своими ужимками напоминая прыгающего над жертвой стервятника. У незнакомца был большой с горбинкой нос, впалые щеки, редкие зачесанные назад седые волосы и длинные непрестанно двигавшиеся руки. Он громко разговаривал, смеялся и хлопал президента по колену, словно был его закадычным другом.

Савва Тимофеевич полулежал в кресле и со снисходительной улыбкой принимал панибратские похлопывания «стервятника». Заметив Михаила, он поманил его к себе.

– Вот и наше молодое поколение. Проходи, Миша. Сюда… поближе. Хочу тебя познакомить с моим старым приятелем. Не бойся – присаживайся.

Коренастая фигура, раскатистый бас и широкие жесты делали президента похожим на былинного великана. Даже сейчас, расслабленно возлежа в кресле, он подавлял окружающих внушительным телосложением и почти осязаемой энергией. Всегда и везде Старик был центром, вокруг которого крутился весь остальной мир.

Несмотря на свои семьдесят с небольшим лет, президент был силен и энергичен. Что было тому причиной? Может, легендарная кремлевская диета, а может, проведенная вдали от больших городов на чистом сибирском воздухе жизнь.

Михаил знал, что Савва Тимофеевич каждый день ходит в спортзал. Вольная борьба – его любимый вид спорта. Михаил слышал, что до Войны эта самая борьба была популярна в России. Она входила в международные соревнования, которые назывались Олимпиадами, и в этих самых Олимпиадах российская команда неизменно брала золото. Вот почему у Старика была такая крепкая хватка и редко находился смельчак, готовый испытать ее на себе. Именно таким должен быть глава государства – сильным, волевым и всегда добивающимся своей цели. Савве Тимофеевичу всего этого было не занимать, ведь иначе президентом не стать.

Доказательством этому был недавний случай. Произошел он минувшим летом. Отмечали какой-то праздник, может День независимости России, а может День борьбы с остеохондрозом. Вся президентская администрация вместе с женами и детьми отправилась в поход по ближайшим к столице горам и долам. Новосибирск, который более двадцати лет назад стал центром российского государства, окружали недавно восстановленные леса. В них обитало всякое мелкое зверье – зайцы, лисицы, барсуки, белки. Крупные хищники давно вымерли или были выбиты в голодные послевоенные годы. Последнего волка в тех местах видели пару десятилетий назад, а о встречах с кабанами не могли припомнить даже старожилы.

Каково же было удивление и страх президентского окружения, когда посреди ночи в лагерь наведался настоящий медведь. Косолапый тоже впервые встретился с людьми. Привлеченный огнем костра, он с любопытством бродил среди разбросанных вещей, заглядывал в палатки и рылся в рюкзаках. Только теперь всполошившаяся охрана схватилась за оружие.

– Убрать пушки! – осадил их Савва Тимофеевич. – Я сам с ним разберусь.

Приняв борцовскую стойку, он выставил перед собой руки.

– Саввушка, осторожно! – пролепетала за спиной жена.

– Цыц, не каркай!

Схватка была скоротечной. Президент обманным броском обошел медведя сбоку, сделал подсечку и, ухватив того за загривок, прижал к земле. В следующую секунду в зад рычащему зверю всадили триста кубиков снотворного.

Когда мишка уснул, президент подозвал охрану.

– Куда же вы смотрели, голуби? На звезды любовались или дрыхли? Хотя это даже к лучшему, а то сделали бы из Мишутки решето. Посмотрите, кто это. Я говорю, причиндалы у него есть? Хорошо – значит самец. В зоопарк его! Живо, пока не очухался, и чтобы через месяц нашли ему пару.

– Да где ж ее взять? И этот как с неба свалился – думали, что они все того…, – лепетал суетившийся рядом министр экологии.

– А мне плевать, что вы думали. Выгоню всех взашей, раз не знаете, что за зверь у вас под носом ходит. Какого числа зарплата?

– Двадцатого, – промямлил министр.

– Понятное дело – это вы помните наизусть. Так вот, до двадцатого не будет медведицы, все министерство оставлю без денег. А лично ты, если не найдешь самку, сам ее и заменишь.

Суровый нрав президента знали не понаслышке, и нужно ли говорить, что медведица отыскалась на третьи сутки.

«Старик у нас еще ого-го – всем фору даст», – подумал Михаил. – «Но что общего у него с этим долговязым? Неприятный тип, судя по виду».

Незнакомец тоже рассматривал Михаила, но не украдкой, а прямо, бесцеремонно, пронизывая колючим цепким взглядом. Он словно заглядывал в самую душу и ворошил ее содержимое без его – Михаила – на то разрешения. Михаил был не робкого десятка, но ему стало не по себе. По спине побежали мурашки.

– Где ты их берешь? – наконец произнес «стервятник», оборачиваясь к президенту. – Полный самолет младенцев. Везешь на растерзание дядюшке Сэму?

– А где я тебе других возьму? – ответил Старик. – Осталась только старая гвардия вроде нас с тобой и вот эти, как ты говоришь, младенцы. Хорошо еще, что они есть – будет кому дела передать. Миша – молодец. У меня на него большие планы.

Долговязый подался вперед и без всякого вступления спросил Михаила.

– Где учились?

– В Новосибирском Государственном Университете.

– Специальность?

– Международно-правовой и международный факультеты, – не без гордости ответил Михаил. – Кафедра европейского права. Красный диплом. Знаю английский, французский и испанский языки.

Взгляд незнакомца стал сочувственно печальным.

– Зря потраченное время. Кому теперь нужна эта Европа с ее правом? И с кем, скажите на милость, вы собираетесь говорить по-французски?

Михаил на секунду растерялся, но быстро взял себя в руки.

– Как с кем? С французами, конечно.

– Молодой человек, вы давно были во Франции?

– Пять лет назад, – ответил Михаил. – Стажировался перед госэкзаменом.

Не зная почему, он почувствовал себя как на том самом экзамене – давно забытое неприятное ощущение, с той разницей, что сейчас ему задавали вопросы, на которые в учебниках не было ответов.

Вспомнилась последняя поездка в Париж. После второго Всемирного потопа столица Франции превратилась в морской порт. Жители города на Сене стали жителями города на Сенном заливе и довольно быстро к этому привыкли. Отныне ритм города задавали приливы и отливы, а у парижан появились новые привычки.

Утренний прилив полагалось встречать за чашечкой кофе на набережной. Дневной отлив для многих означал послеобеденный променад или скорое завершение рабочего дня. Во время вечернего прилива наслаждались закатом, а ночной уход воды из города не наблюдал никто, разве что полицейские и сборщики устриц. Легендарные моллюски с недавних пор облюбовали гранитные берега и здорово здесь расплодились.

Однажды Михаил стал свидетелем ночных устричных сборов. Засидевшись допоздна в гостиничном номере, он выглянул в окно. С высоты мансарды были хорошо видны снующие по воде огни. Слышались приглушенные голоса.

– Жан, смотри, пропустил.

– Где?

– Да, вон же! Выше. Левее.

– Я там уже собрал.

– А это что? Где были твои глаза?

Устрицы, как и раньше, были нарасхват. Французов не пугало то, что в последние годы их любимое лакомство подозрительно увеличилось в размерах. Конечно, они догадывались, что здесь не обошлось без проникавшей из океана радиации, но об этом предпочитали не думать, как старались не думать и о других последствиях Войны, которая бесповоротно изменила не только человеческие жизни, но и судьбы стран и континентов.

А задуматься было о чем. Ядерные удары, которыми в последней Войне обменялись США и Россия, прогремели далеко от французской столицы, но их последствия дали знать о себе и здесь, пусть даже таким необычным образом, как подступившее к городу море. И это было далеко не все. Ушли в былое пространные разговоры о высокой кухне, мишленовских звездах и ужинах аля-карт. Если до Войны люди любили поговорить о вкусной и здоровой пище, то теперь они мечтали о пище вообще, а ее с каждым годом становилось все меньше, и стоила она дороже. Кольцо голода сжималось вокруг Парижа. Один за одним, как павшие крепости, пустели города – Бордо, Тулон, Марсель, Тулуза. Утренние завтраки с кофе стали непозволительной роскошью. Тысячи, а может, миллионы беженцев наводнили окраины французской столицы, принося из дальних уголков страны страшные вести об идущих по их стопам болезнях и вымирании нации.

Но Париж старался не замечать приближавшегося конца и до последнего оставался верен своим привычкам. По Сенному заливу плавали прогулочные кораблики. На Эйфелеву башню, которая взяла на себя роль маяка, поднимались переполненные лифты. Кафе-шантаны выставляли на тротуары столики, за которыми неспешные французы потягивали кофе. Неважно, что этот кофе был не натуральным. Более того, он был сделан из нефти, как и все остальные продукты – хлеб, масло, джем для круасанов, пирожные, бекон, омлет. Наука в последние годы достигла невиданных вершин, а природа на излете истории человечества, будто в насмешку, превратила Францию в нефтяную державу, нежданно-негаданно одарив ее месторождениями на побережье Бискайского залива.

Уже тогда в Париже чувствовалось приближение неизбежной катастрофы, но в двадцать с небольшим лет не хочется думать о смерти, и, поддавшись настроению парижан, Михаил не думал о ней.

Метнулась рука, и чувствительный щелчок вернул Михаила к действительности.

– В наши дни даже один год – это огромный срок, – насмешливым тоном произнес долговязый. – Знаете ли вы, что за прошедший 2048 год с карты планеты исчезло два десятка стран, а население уменьшилось на четверть миллиарда человек?

– Не знаю, – потирая лоб и с плохо скрываемым негодованием, ответил Михаил.

Ему начал надоедать этот, невесть откуда взявшийся, «приятель президента». Не будь тут Старика, Михаил сказал бы тому все, что о нем думает.

Савва Тимофеевич сквозь полуприкрытые веки следил за разговором. Он уловил настроение своего подчиненного и решил прийти ему на выручку.

– Аркадий, – вмешался он. – Надеюсь, ты не собираешься делать из Михаила боксерскую грушу, на которой будешь оттачивать свой острый язык? Я не хочу, прилетев в Нью-Йорк, остаться без личного помощника.

– Ничего страшного, – ответил тот. – Тяжело в учении – легко в бою. Ведь так, молодой человек?

Его рука с такой силой опустилась Михаилу на плечо, что он скривился от боли.

– Пусть сейчас немного помучается, зато потом ему будет все нипочем. Так, говорите, учились в Новосибирском Университете? Кто сейчас там ректорствует? – обратился он к Савве Тимофеевичу.

– Шкваловский, – буркнул президент.

«Стервятник» поморщился.

– Когда он уже сдохнет, сквалыга старая? Теперь я понимаю, почему у нас получаются такие дипломаты – прямо девицы из Смольного института, – кивнул он на покрасневшего от негодования Михаила. – Знают наизусть статьи Хельсинкского договора, говорят на разных языках, без запинки ответят, насколько должен выглядывать платок из смокинга, зато не в зуб ногой, чем руководствуется та или иная страна в своей внешней политике. Во всем видят только оболочку, фантик и не догадываются об истинных причинах происходящего. Не замечают сути. Вот скажите мне, – его колючие глаза вновь воткнулись в Михаила. – Почему началась третья мировая война?

– Это знают даже школьники, – хмыкнул Михаил. – Столько книг написано…

– А вы представьте, что я некоторое время отсутствовал… на Земле. Улетал по делам. Теперь вернулся и прошу объяснить, что здесь за катавасия приключилась. Начинайте – я вас слушаю!

– Аркадий, отстань от парня, – снова вступился президент. – Это ты своим всевидящим оком можешь пронизать землю, а он только четыре года как из яйца вылупился. Или ты мне за Шкваловского мстишь?

Хищный нос долговязого чуть не проделал в Старике дыру.

– Не произноси при мне этого имени! – зашипел он, словно перед ним сидел не глава государства. – Как ты мог поставить его ректором? Ты же знаешь, что это за человек.

– Все я знаю, но и ты меня пойми…

– Ты даже пальцем не пошевелил, – наседал на президента старый приятель. – Когда он приказал вынести из библиотеки все мои книги и сжечь их на площади, словно это была какая-то зараза. Мой многолетний труд «Ядерный узел». Я писал его днями и ночами. Помнишь, как он назвал его? «Мракопись». Он всегда старался извозить в грязи мое имя, но больше всего он хотел, чтобы меня забыли.

– Ну-ну, – увещевал его Старик. – Не кипятись – ты же знаешь, что я не мог поступить иначе.

Они замолчали, зато до Михаила, с открытым ртом слушавшего их перепалку, внезапно дошло.

– Вы – профессор Богомолов? Тот самый? – спросил он.

– Вот видишь, никто тебя не забыл, – облегченно отозвался президент. – Молодежь знает «того самого» Богомолова.

Долговязый вытаращился на Михаила.

– Вы хотите сказать, что читали хотя бы одну мою книгу? – в его глазах уже не было той всепоглощающей злобы.

– Конечно, – с несколько преувеличенным энтузиазмом воскликнул Михаил. Он плохо разбирался в политике, но знал, как расположить к себе людей, даже таких, как этот тип. – Я читал почти все. У нас в общежитии была тайная библиотека. За вашими книгами велась настоящая охота. Администрация искала, чтобы сжечь, а студенты, чтобы сохранить.

Он оглянулся на президента. Тот сквозь веселые морщинки смотрел на помощника. Приняв его взгляд за молчаливое одобрение, Михаил продолжил.

– Вы были нашим кумиром. Вы легенда! Ваши книги переписывали от руки. Их зачитывали до дыр. Чего только стоит ваш «Предапокалиптический роман». Ведь вы написали его до Войны? И все случилось именно так, как вы предсказывали. Вас цитировали, но никто не знал, как вы выглядите. Ни у кого не было вашей фотографии. Ходили слухи, что вас не существует, а ваши книги написаны группой авторов под псевдонимом Аркадия Богомолова.

– Спасибо! – после некоторой паузы произнес «стервятник». В его голосе слышались подступившие слезы. – Честно говоря, не думал, что когда-нибудь услышу эти слова. Спасибо вам, молодой человек! На пороге смерти приятно слышать, что ты кому-то пригодился.

Он глубоко выдохнул, но быстро собрался и, более мягко, чем до того, спросил.

– Вы уже бывали в Америке?

– Работал в ООН и был в составе делегации прошлой – седьмой Ассамблеи. Сейчас лечу в третий раз.

– Понятно, – задумчиво произнес Богомолов и добавил. – Какой только дурак придумал проводить Ассамблеи в конце года? На носу праздник – самое время пройтись по магазинам, купить подарки…

– Давно ходил за подарками? – насмешливо спросил его Савва Тимофеевич. – Того и гляди песенку про елочку затянешь.

Профессор пропустил его слова мимо ушей и снова обратился к Михаилу.

– Давайте вернемся к теме нашего разговора. Так почему же началась Третья мировая?

Не задумываясь ни на секунду, Михаил заговорил как по писанному.

– Летом 2024 года на Ближнем Востоке стал закручиваться очередной виток напряженности. Как уже не раз до того, в центре событий оказались спорные территории. Израиль называл эти земли своими, арабы считали их оккупированными. В ответ на постройку новой разделительной стены исламские боевики нанесли по еврейским городам ракетный удар. Израиль пустил в дело танки и авиацию. Их жертвами стали не только боевики, но и мирные жители. Вооруженные стычки следовали одна за другой и вскоре распространились на весь Ближний Восток. Конфликт перерос в войну, у которой не было фронта. Она охватила большую территорию, где на каждом метре находились святыни разных религий. Многие из них были уничтожены. Одни – намеренно, другие – случайно. Пострадала знаменитая Стена плача, и это подлило еще больше масла в огонь. В зону конфликта прибыли многочисленные миротворческие силы. Никогда на Ближнем Востоке не скапливалось столько военной техники, как в те дни. Ее количество превышало все разумные пределы. Достаточно было одной искры, чтобы началась большая Война, и 5 августа 2024 года это произошло – ядерный взрыв над Иерусалимом привел к Третьей мировой. Это знают даже первоклассники, – подвел итог Михаил.

– Что и требовалось доказать, – вздохнул Богомолов. – Если не ошибаюсь, историю двадцать первого века у вас вел уже упомянутый профессор Шкваловский?

– Аркадий, не начинай, – подал голос президент.

– Все нормально, – успокоил его опальный профессор. – Нормально. Если вы знаете, Михаил, первая и вторая мировые войны, как и все прочие начались с банальных провокаций. Нужен был повод для того, чтобы оправдать агрессию. Но настоящие причины, которые не есть повод, лежали намного глубже и были скрыты от, так называемого, простого народа. Если вы учились на дипломата, то должны уметь замечать тайные рычаги политики, и более того, вы обязаны создавать такие рычаги сами.

Он откинулся в кресле и заложил руки за голову.

– Кстати, если вам интересно, я мог бы рассказать, как развивались события дальше. Смею предположить, что этой теме в ваших учебниках было уделено не больше одного абзаца.

– Конечно, – отозвался Михаил. Ему не улыбалось слушать брюзжания профессора-неудачника, но сыграть роль поклонника непризнанного гения нужно было до конца. – Буду только рад.

– Сколько вам было лет, когда началась Война?

– Неполных четыре год.

– Четыре… Значит, в солдатиков уже играли?

– Мне больше нравилась железная дорога.

– Понятно. Тогда слушайте, – заговорил он, растягивая слова, будто рассказывал рождественскую сказку. – Как я уже говорил, нужно уметь видеть истинные причины событий. Поэтому начнем с предыстории. Маховик будущей войны раскачали задолго до памятного иерусалимского взрыва. Двадцать первый век вместо процветания принес людям разочарования и неисчислимые бедствия – войны, экономические кризисы и новые болезни. Одна волна кризиса захлестывала другую. Экономики стран обваливались. Доллар, евро, рубль, юань – всем досталось. Целые государства становились банкротами. Греция, Исландия, Португалия, Кипр – это было только начало.

Казалось, что времена неуемной жажды наживы и бездумного ничем необъяснимого стяжательства прошли, обществу потребления наступил конец. Теперь люди опомнятся, оглянутся вокруг и увидят, что жизнь – это не только материальные блага. Она гораздо богаче и прекраснее, а ее смысл нужно искать не во внешнем мире, а внутри себя.

Но люди были уже ослеплены. Они считали дни до очередной распродажи, участвовали в беспроигрышных лотереях, собирали всяческие жетоны и наклейки для якобы «бесплатных» товаров. Но боялись заглянуть в свою душу, страшились спросить себя, что им действительно нужно, как они хотят прожить свою жизнь, чтобы в ее конце оказаться в окружении любящих людей, а не среди пустых коробок из-под купленных по акции холодильников, телевизоров и микроволновых печей.

У человечества появился шанс, но оно им не воспользовалось. Средства массовой информации, реклама – все кругом твердило только одно «Покупай! Покупай! Покупай!». «У тебя еще нет этой новой машины? Возьми ее и смело езжай в свое прекрасное будущее!», «Если считаешь себя успешным, ты должен иметь наш новый компьютер. Не хватает денег? Возьми кредит! Теперь ты точно на вершине успеха», «Бренди-Кола» – с нами в три раза вкуснее!» Вирус безудержного потребления поразил страны и народы. Его губительное влияние всячески разжигалось и поддерживалось.

Люди стали ценить себя и окружающих не за человеческие качества, не за умения и поступки, а меряясь моделями телефонов, марками часов и количеством золота в любом его представлении. Помню, как некоторые «выдающиеся личности» делали себе операции, пришивая лишние пальцы для новых перстней и наращивая на уши дополнительные мочки, чтобы развесить на них еще один ряд серег. Мутанты и уроды – как их еще назвать?

Общество поделилось на подобия каст. Появилось такое понятие как «статусность». Людей объединяли не общие интересы, а количество денег на банковском счете. Прежде чем познакомиться, они выясняли, какая у собеседника кредитка – золотая, платиновая или палладиевая, и если она была хуже, то руки не подавали.

– Что такое кредитка? – подал голос, чуть было не заснувший Михаил.

Он сделал это лишь для того, чтобы показать свой напускной интерес. Профессор на секунду умолк.

– Совсем позабыл, что вы дитя послевоенной эпохи и не знаете многих простых вещей. Кредитки – такие плоские штуки, очень похожие на визитки. До Войны ими расплачивались за покупки. Иначе их называли пластиковыми картами.

– Они действительно были из золота и платины?

– Поначалу нет, но потом банки стали выпускать кредитки из драгоценных металлов. Этим они еще больше распаляли потребительские настроения в обществе, окончательно поделив его на классы. С самого детства человеку внушали – «Потребитель – это звучит гордо. Купи это или останешься за бортом жизни». Первыми словами, которые произносили дети, были «скидки», «акции», «распродажа», «кредит». Такова была всеобщая политика.

Михаилу порядком надоели бесконечные разглагольствования про катившееся под гору человечество, и он решил покончить с ними.

– Так какая связь между скидками и Войной?

Богомолов загадочно улыбнулся.

– В этом-то и есть искусство политика – сквозь внешнюю оболочку увидеть скрытое. Этому нужно учиться, но обо всем по порядку. Вы спрашиваете, какая связь между скидками и третьей мировой? Все достаточно просто.

В предвоенные годы истерия всеобщего потребления достигла таких ужасающих размеров, что раздутый ею пузырь вот-вот грозил лопнуть. Знаете ли вы, что на деньги вырученные от продажи попкорна в течение года можно было прокормить половину африканского континента? А, например, средств, потраченных на рекламу «Бренди-Колы», хватило бы для посадки ста двадцати миллионов деревьев. И представьте себе – только в одном 2020 году денег выделенных на защиту окружающей среды могло бы хватить на установку очистных сооружений на все предприятия нашей планеты дважды. Вместо этого средства пустили на создание международного экологического гимна и изобретение растворяющихся в воде втулок для туалетной бумаги. Как вам такая бухгалтерия? Вдумайтесь в это. Люди же не хотели думать. Они привыкли, что это делают за них другие. Общество требовало новых зрелищ и не забывало о хлебе.

Беда пришла, откуда не ждали. Случилось невероятное – в Америке возник дефицит попкорна. Казалось бы, что тут страшного. Посейте больше, и все будет хорошо, но американские фермеры отказались сеять кукурузу – невыгодно. Что делать? Ага, смотрите, сказали в Конгрессе, у некоторых стран есть излишки земли и на ней ничего не растет. Ах, вы не хотите сажать нашу кукурузу и отдавать ее по установленным нами ценам? В этом есть угроза для безопасности нашей страны. Поэтому мы идем к вам, конечно, в компании с парочкой авианосцев.

Потакая чревоугодию своих граждан, правительства западных стран были готовы пойти на все вплоть до вмешательства во внутренние дела других наций. По сути, начался новый передел мира, эдакий дележ. Международные законы были попраны.

И без того шаткий мир покачнулся. Разом вспомнились старые распри – в Корее, в Закавказье, в юго-восточной Азии. С небывалой жестокостью возобновились столкновения между Индией и Пакистаном. В Афганистане в который раз подняли голову террористы. Сирия и Ирак, десятилетиями погруженные в хаос войны, уже не надеялись увидеть мирного неба. В Африке тоже было жарко – и в прямом и в переносном смысле. На ее карте трудно было найти место, где бы не звучали выстрелы. Племена и народы воевали друг против друга, отстаивая каждый свою правоту, и не желая слушать доводов противника.

Неспокойно было и в Штатах. После нескольких веков молчания послышался голос коренного населения. Индейцы требовали возвращения земель их предков. Пламя восстаний и мятежей охватывало резервации. Повсюду разгорались ожесточенные бои, а вдоль скоростных магистралей появились жерди, на которых развивались свежеснятые скальпы.

Даже в спокойной и цивилизованной Европе нашлось немало причин для возникновения напряженности. С новой силой вспыхнул застарелый конфликт в Северной Ирландии. В Испании в который раз подняли голову неугомонные баски. За ними последовали каталонцы. Мир облетела не умещавшаяся в голове новость – Париж потребовал отделения от Франции. Причина проста – большинство жителей французской столицы составили выходцы из Алжира. Но больше всех удивили немцы. Бавария – вселенский центр бюргерского умиротворения – решила стать независимой. Чего тогда говорить о волнениях сербов и албанцев, румын и украинцев. Мир сошел с ума.

Грохот взрывов и выстрелов заглушал крики гибнущих людей, но еще громче звучал хруст новеньких купюр и чавканье челюстей. Специально на потребу чревоугодию публики изобрели одноразовые танкеры – попкорновые, рисовые, бобовые и прочие. Бесконечным потоком они везли еду и тут же в порту прибытия переплавлялись в новые сковороды, мясорубки и ночные горшки, предназначенные для дальнейшего поглощения, глотания и, извините, испражнения всего только что съеденного. Западное общество не останавливалось ни перед чем, лишь бы соблюсти права своих граждан на свободное пожирание хот-догов, колы и прочей дряни. Люди ели как последний раз в жизни, будто их откармливали на убой. Тратились баснословные деньги, чтобы как можно быстрее и лучше угодить всем желаниям зажравшихся налогоплательщиков.

Сейчас даже не верится, но в те времена в Берлине в новые дома вместе с водопроводом прокладывали трубы с пивом, а в Лондоне придумали специальные лифты-такси. Они могли подниматься по стенам домов и забирать клиентов прямо из квартир. Это стало особенно актуальным, когда средний вес одного англичанина перевалил за сто двадцать килограммов.

Но, конечно, впереди всех была Америка. К тому времени старые США объединились с Канадой и Мексикой и превратились в Северные Штаты Америки. Так было легче контролировать общие рынки и управлять потреблением на всей территории континента. Так вот, там дошли до того, что изобрели, так называемые материализаторы. Внешне эти устройства были похожи на микроволновые печи. Особенно популярными были модели американской фирмы «Freetime». Они умели создавать буквально любые вещи – от лапши «Бержерак» до новых туфель, от карандаша до микропроцессора. Главное было загрузить в приемный отсек необходимые компоненты и запустить программу. Для материализаторов выпускали специальные смеси, состоящие из наборов определенных химических элементов. Разные пропорции предназначались для создания разных вещей. Например, чтобы сделать авторучку в бункер аппарата насыпали металло-пластиковую смесь № 17, а чтобы получить жареную яичницу требовалась смесь № 141 с большим содержанием кальция. За людей все делали машины, а венцу эволюции позволялось только открывать рот и милостиво принимать в себя блага цивилизации.

– Разве такое возможно?

Михаил никогда не был высокого мнения о преподавателях университета, но рассказ профессора все больше увлекал его. Он сам не заметил, как весь превратился вслух и старлся не пропустить ни одного слова. Недаром в студенческой среде Богомолова называли не иначе как «современным Нострадамусом». И вот он сидит перед Михаилом, всклокоченный и разбрасывающий вокруг себя молнии.

– Я понимаю, в это трудно поверить, но все было именно так. Похожее на всеядную гусеницу общество превратилось в настоящую саранчу. Оно с ужасающей скоростью уничтожало все, что попадалось на пути. Люди уже не просили, а требовали: «Еще! Еще! Еще!» Разогнавшие машину потребления производители сами загнали себя в угол. Они не успевали удовлетворить все желания чавкающей и глотающей человекообразной массы. Знаете, до Войны были популярны конкурсы на поедание чего-либо на скорость. Вы когда-нибудь видели такое?

– В университете нам показывали старую хронику. В ней несколько человек ели пирожные. Выиграл один здоровенный парень. Ему вручили приз – большой пакет с пирожными и его стошнило на камеру.

– Согласитесь, не самое приятное зрелище. Наблюдая такие сцены, я начинаю сомневаться в том, что человек создан по образу и подобию Бога. Бог не может быть таким… дебилом. На мой взгляд, общество потребления – это низшая ступень эволюции. После него трудно превратиться даже в порядочное животное. Вы слышали что-нибудь о таком явлении как «черная пятница»?

– По-моему, да, – задумался Михаил. – Кажется, так назвали тот день, когда упали цены на нефть.

– Совершенно… неверно, – резюмировал профессор. – «Черной пятницей» называлось начало рождественских распродаж. В эти дни магазины предлагали огромные скидки, и покупатели буквально брали их штурмом. Распродажа – что может быть лучше? А впрочем, много ли нужно для стада? Эти, с позволения сказать, люди врывались в магазины, сметая с прилавков все. Они дрались за фены и тостеры, избивали друг друга за телевизоры, давили детей, сгребая с полок дешевые подгузники. Это было вселенское безумие. Люди перестали быть людьми. Они превратились в быдло. Отныне ими было легко управлять. Те, кто оказался наверху, поняли всю прелесть нового порядка, и относились к народу, как к скоту – им торговали, его меняли и дарили. Были только узкий круг элиты и серая колыхавшаяся у ее ног масса.

– Разве человек может принадлежать кому-то? На дворе двадцать первый век, а не рабовладельческий строй. Демократия…

– Демократия? – усмехнулся Богомолов. – Может, вы приведете примеры?

– Конечно. Вот хотя бы у нас – выборы президента, парламента, губернаторов.

– По-вашему, когда человека выбирают на пятый срок подряд – это демократия?

Рядом, делая вид, что спит, недовольно закряхтел президент.

– Молчу-молчу, – замахал руками Богомолов. – Больше не буду, Ваше Величество. Теперь вы, Михаил, понимаете, почему меня недолюбливают власть предержащие? – он скривился в кислой улыбке. – Но вернемся к нашим баранам. Раньше умные люди говорили «Не пищей единой жив человек». В предвоенные годы эта фраза обрела иной, извращенный смысл. Кроме пищи ненасытное человечество требовало новые автомобили, которые полагалось менять каждый год, новую бытовую технику, которая устаревала, не успев добраться до прилавков, модную одежду, которая переставала быть таковой через неделю, когда появлялась новая коллекция. Старые вещи выбрасывали на улицу, потому что в домах для нее не хватало места. Казалось бы, что тут плохого. У людей были деньги, и они тратили их на что им вздумается. Но в том-то и загвоздка, что денег не было. Все покупалось в кредит. С течением времени кредиты достигли таких размеров, что люди сами по себе стоили меньше, чем их долги.

– Но человек не товар, – снова запротестовал Михаил.

– В те времена люди были таким же товаром, как и все, что их окружало. Люди становились заложниками, рабами, а самыми крупными рабовладельцами были банки. Конечно, они не выставляли должников на прилавки и не продавали их с молотка, но, тем не менее. Спасаясь от банковского рабства, люди предпочитали отправиться в тюрьму. Количество желающих попасть за решетку превысило все разумные пределы. Спрашивается, где взять столько тюрем? Проштрафившихся должников сажали под домашний арест. Доходило до смешного – половина населения планеты сидела по домам, уставившись в «говорящий ящик», и ничем не занималось. Они не работали, и, следовательно, ничего не покупали. Но самое страшное было в том, что они не брали новых кредитов. Банки не могли терпеть такое положение дел, и под их нажимом правительства объявляли экономическую амнистию. Двери тюрем распахивались. Все начиналось заново и шло до тех пор, пока не наступал следующий кризис, еще более продолжительный и тяжелый. Было очевидно, что так не может продолжаться бесконечно. Нужно было разрубить этот узел.

– И тогда случился ядерный взрыв?

– И да, и нет. Накануне третьей мировой завязалось много подобных узлов. Это и денежные махинации, и демографические проблемы, и борьба за природные ресурсы. Для их решения требовалось время и желание, но…

Около кресла президента остановилась стюардесса.

– Савва Тимофеевич, вы просили вас предупредить.

Старик открыл глаза.

– Оно под нами?

– Скоро будет в прямой видимости.

Ложка дегтя

Президент порывисто поднялся.

– Сделай-ка мне чашечку кофе.

– Слушаюсь, Савва Тимофеевич.

Старик шагнул к кабине пилотов, но у двери обернулся.

– А вам что, особое приглашение нужно? Пойдем, Аркадий. Дам тебе еще один повод для упреков в мой адрес. И ты, Михаил, чего рот открыл – за мной!

В кабине Суперджет-7700, как и подобает президентскому борту, все было сделано с размахом. Она больше напоминала квартиру, чем кабину пилотов. Здесь стоял платяной шкаф, журнальный столик, кожаные кресла и диван. На полу лежал ковер, а на стенах висели картины. В углу в металлическом горшке стояла пальма. Судя по значкам на дверях, за ними скрывались встроенный холодильник, посудомоечная машина, аппарат для приготовления чая, кофе и муссов. Разглядывая обстановку, Михаил не удивился, если бы за одной из этих дверей увидел вход в джакузи или тренажерный зал.

Перейдя незримую черту, вошедшие оказались в царстве тумблеров и мигающих лампочек. От их разнообразия рябило в глазах. По мониторам текли реки изменчивых цифр. Как пилоты успевали следить за всем, что происходило вокруг них, оставалось загадкой. Командира корабля и второго пилота разделял широкий как обеденный стол навигационный экран. По нему, ежесекундно меняясь, ползла карта пролетавшей под ними местности. Ее пересекала прямая линия маршрута, в центре которой чернел значок их лайнера. Тут и там появлялись и исчезали непонятные символы, вспыхивали надписи.

При появлении президента пилоты поспешили встать, но Старик повелительным жестом удержал их на месте.

– Не нужно реверансов – сидите.

Президент отступил в сторону, и в лобовом стекле перед Михаилом открылась захватывающая дух картина. Самолет только что миновал горы, за которыми растеклась бескрайняя белизна уходящих вдаль торосов. Снег внизу был так ослепителен, что не будь в стекле специальных отражающих кристаллов, смотреть на него было бы больно. От широты открывшейся перспективы горизонт казался чуть закруглен, как большое яйцо, под тонкой коркой которого, как под скорлупой, скрывались холодные воды Северного Ледовитого океана.

Лобовое стекло полукругом огибало кабину, и от этого создавалось впечатление, будто стоявших в кабине людей ничто не отделяет от внешнего мира. Михаил не был сентиментальным, но ощущение собственного полета было столь сильно, что на секунду он почувствовал себя словно птица. Он парил на огромной высоте, озирая землю от края до края. Необыкновенное чувство восторга появилось в груди и поднялось к горлу, готовое вырваться наружу радостным криком «Я лечу!» Михаил сам не заметил, как поднялся на носочки и расставил руки. Вот-вот в его ушах зашумит ветер, а лицо обожжет ледяной воздух. Широко открыв глаза, он… услышал приглушенный смех. На плечо легла тяжелая ладонь президента.

– Что, затянуло? – спросил он.

Приходя в себя, Михаил сконфуженно огляделся по сторонам. Как он мог так опростоволоситься? Все смотрят на него.

– Первый раз в кабине?

– Да. Мне показалось…

– Да ты не тушуйся, – ободрил его Старик. – Не ты первый, не ты последний. Всем в первый раз что-нибудь да кажется. Сами не свои становятся, но, – Савва Тимофеевич многозначительно поднял указательный палец. – И не всех сюда пускают. Наш генерал в свое время чуть головой вперед не выпрыгнул – такая на него прыгучесть напала, а министр финансов – тот просто в обморок свалился. Потом рассказывал, что «от переизбытка чувств». А вот я, кхе-кхе, стыдно вспомнить, хотел до облака дотянуться. Помнишь, Сан Саныч? Чуть стекло не выдавил.

– Как такое забыть, – радостно подтвердил командир корабля. – Мы как раз через грозу шли.

Президент потрепал Михаила по плечу.

– Так что все в порядке.

Он повернулся и, загородив половину окна, вгляделся в проплывавший под ними пейзаж.

– Показывайте, где эта штука.

– Прямо по курсу, Савва Тимофеевич. Во-он там.

Вместе с остальными Михаил посмотрел туда, куда показывал пилот, но кроме однообразного сияния снега ничего не увидел. Он так напряженно всматривался, что заболели глаза. Потерев их, Михаил снова вгляделся в бесконечное белое пространство. Некоторое время он видел только розовые круги… И вдруг, что это? На белом полотне появилась темная точка. С высоты пятнадцати тысяч метров она казалась не более спичечной головки, но спустя время и, миновав стадию кляксы, пятно превратилось в большую продолговатую тарелку. Прошло несколько минут, и на глазах собравшихся пятно заняло всю землю, поглотив ее до горизонта. Далеко справа, там, где чернота терялась в сизой дымке, к небу поднимались столбы дыма. Кто-то закашлялся. Михаилу тоже показалось, что пахнет горелым, но этого не могло быть – пожары чадили далеко в стороне.

В кабине воцарилась гробовая тишина. У Михаила мелькнула показавшаяся спасительной мысль: «Может, под нами наступила ночь?», но обмануть себя не удалось – было начало дня, светило солнце и небосвод отливал бирюзово-синим. Все было как раньше, кроме… этой черной земли, на которую боялись смотреть и от которой не могли оторвать глаз.

Догадки, одна страшнее другой, сменялись в голове Михаила: «Что значит эта чернота? Неужели с тех пор, как мы покинули Новосибирск, в мире случилось что-то непоправимое? Может кто-то, пользуясь перемирием, решил применить невиданное до сих пор оружие? Суждено ли нам когда-нибудь вернуться на землю или мы будем вечно летать над этим черным миром, пока не закончится топливо и воздух? Что случилось и почему так спокоен президент?»

– Савва Тимофеевич, вам как обычно черный? – раздался голос стюардессы.

В этот момент ее слова прозвучали почти кощунственно. Михаил передернул плечами и обернулся. Не успел он этого сделать, как послышались вскрик и звук упавшей чашки. Сзади, прижавшись спиной к двери, стояла испуганная бортпроводница. Подобно тому, что происходило под крылом самолета, у ее ног расползалась черная кофейная лужа.

– Что это? – вырвалось у женщины.

Ей ответил Богомолов.

– Нефть.

– Нефть? Откуда? – уставился на него Михаил. – Что она тут?…

В их подобие разговора вмешался президент.

– Месторождение Заразломное, – пояснил он. – Месяц назад произошла авария. Скважина дала течь, а потом… Короче, напор был такой силы, что буровую разорвало на части. Судя по снимкам со спутника, фонтан поднимался на полкилометра. Слава богу, никто не пострадал. Скважину замуровали и теперь нужно немного прибраться.

– «Немного»? – передразнил его Богомолов. – Нефть чуть не дошла до Новой Земли. Понадобится несколько лет…

– Не бухти под руку! – оборвал его Старик.

Выставив вперед тяжелый подбородок, он вгляделся в черные льды.

– Смотри туда. Видишь что-нибудь?

Все снова вытянули шеи. К всеобщей радости внизу снова показался белый лед. Это был край нефтяного пятна. Там, где пролегала черно-белая граница, виднелась маленькая красная точка.

– «Ямал», – с гордостью произнес президент. – Еще жив старина. Скоро седьмой десяток стукнет, а он все трудится. Крепко раньше делали, не то, что сейчас – буровую толком поставить не могут. Теперь от «Ямала» да еще от «Правды» зависит, когда мы победим эту черную чуму.

– Что же они смогут сделать? – скептически поинтересовался Богомолов. – Нефть разлилась на сотни километров да еще замерзла. Это же сколько сил и времени понадобится.

Савва Тимофеевич с победным видом повернулся к старому приятелю.

– А ты думал, я зря своих ученых кормлю? На мой день рождения они преподнесли мне один очень интересный подарок – порошок. Не простой, а почти золотой – столько денег на него потратили. Этот порошок способен превращать нефть в мыльную пену. Первую партию чудо-средства вчера сбросили на ледоколы. Правда, он еще не прошел испытания, но сейчас не до них. Нужно скорее убрать эту кляксу.

Заметив на себе ошарашенные взгляды, президент продолжал.

– Согласен, дело не шуточное, но это не все. Секрет в том, что порошок вызывает цепную реакцию. Попав на нефть, он начинает «кипеть» и разбрасывать брызги. Те разлетаются и тоже вступают в реакцию. И так до тех пор, пока вместо черной жижи не останется безобидная пена. Завтра с утра начнут зачистку, и думаю, что к нашему возвращению все будет в порядке.

– Настолько ли она безобидна?…, – начал Богомолов, но осекся под взглядом Старика.

Вместо ответа Савва Тимофеевич схватил своих спутников в охапку и вытолкнул из кабины.

– Посмотрели и хватит.

Затем, отгородившись широкой спиной от Михаила, проскрежетал.

– Ты, Аркадий, мне хоть и друг, но на моем пути лучше не вставай. Помнишь, с каким условием я взял тебя в полет? Вот то-то! Мне самому эта авария вот уже где, – он приставил ребро ладони к горлу. – Американцы всю плешь проели. Одних нот протеста больше сотни прислали: «Прекратите, мол, загрязнение Арктики. Животный мир страдает». А где они видели этот животный мир – на картинках, что ли? Да и сказать по правде, не об экологии они пекутся, а о том, как бы нам больше палок в колеса вставить. А тут еще ты со своими поучениями. Прошу тебя, не гневи душу!

Профессор ответил в тон президенту.

– Савва Тимофеевич, ты знаешь, что я всегда с тобой, но в одном не поддержу тебя никогда. Ты знаешь, о чем я, – и он порывисто отошел.

Старик поманил к себе Михаила.

– Иди к нашему гению, – сказал он вполголоса. – Он, конечно, человек вольнодумный, но в уме ему не откажешь. Учись у него, учись у меня. Учись, Миша, пока мы живы. Когда нас не станет, будет поздно.

Подтолкнув Михаила, президент вернулся к своему креслу, где его дожидался краснолицый генерал и заново сваренный кофе.

Озон, чипы, деревопровод

Богомолов сидел нахохлившись – локти уперты в колени, шея вытянута вперед, глаза уставились в одну точку. Сейчас он снова стал похож на большую рассерженную птицу. В его напряженной позе, в выражении лица читалось едва сдерживаемое негодование.

Михаил присел рядом. Теперь ему самому не терпелось продолжить беседу, но он не знал, как начать. Вид профессора говорил о том, что его лучше беспокоить.

Однако, все произошло само собой. Очнувшись от тяжелых мыслей, Богомолов заговорил быстро, без остановки, будто боялся, что не успеет.

– Вот! О чем я говорил? Я давно предрекал, что все беды человечества происходят от его самонадеянности. Разлили нефть – не беда, насыплем порошка, и все будет отлично. Вырубили леса – не страшно, посадим новые. Вымерли дикие животные – ерунда, выведем новых из стволовых клеток. А что в итоге получилось? Земля стала мертвой безжизненной пустыней. Человек наказал себя сам. Из повелителя природы он превратился в гонимое существо, став заложником своих изобретений, так называемого прогресса, новых технологий и прочих выдумок. Он перестал быть хозяином земли. Когда-то, в доисторическую эпоху люди укрывались от стихии в пещере. Скажите, что-нибудь изменилось за тысячи лет? Несомненно, ответите вы, теперь мы поступаем более «прогрессивно» – собираемся в мегаполисах, отгородившись от разгневанной природы защитными куполами и воздушными ловушками. Да, что далеко ходить, когда вы последний раз были «на природе»?

– В прошлом году. На президентском выезде.

Профессор покачал головой.

– В годы моей молодости не нужно было становиться персоной особо приближенной к президенту, чтобы пойти в лес по грибы, собрать ягод или посидеть с удочкой на берегу реки. Мы ездили, куда хотели, гуляли, где и когда хотели. Надеюсь, вы знаете, что такое рыбалка?

– Да, нам рассказывали в школе. Это выуживание из воды вымерших рыб.

Богомолов прикрыл ладонью страдальчески исказившееся лицо.

– Боже, боже, а ведь прошло всего двадцать лет. И вот уже рыбалка превратилась в «выуживание рыб». Почему же, позвольте вас спросить, эти рыбы вымершие? Тогда они были очень даже живыми. И бьюсь об заклад, у вас вряд ли бы получилось поймать хотя бы одну из них. Нынешняя молодежь не умеет делать даже самых элементарных вещей. Приходится признавать, что в этом виновато наше поколение. Ведь это мы украли у вас детство.

– А что значит выражение «бьюсь об заклад»?

– Боюсь что, объясняя это, мы далеко уйдем от нити нашего разговора. Надеюсь, что такое нить разговора, вы знаете?

Михаил неуверенно мотнул головой.

– Я тут много рассказывал о человечестве и о совершенных им ошибках, – продолжил профессор. – Но давайте поговорим о том, во что любят играть мальчишки всего мира – о войнушке. Вы уже упоминали о ядерном взрыве над Иерусалимом. Хотите узнать о нем правду? Настоящую, а не ту голливудскую истерию, которую показали по всему миру?

– Конечно!

– Ну так, слушайте. В результате иерусалимского пшика, по-другому его не назовешь, пострадала всего одна собака. И то только потому, что не успела увернуться от заснувшего кинооператора. Видимо сюжет, который собирались снимать, оказался очень занимательным, вот он и заснул. А что показало телевидение? Яркая вспышка, стертые с лица земли города, обезумевшие толпы беженцев. Только вот у меня вопрос – откуда все эти телекомпании знали о взрыве? Им что, разослали приглашения? Как они могли знать заранее, успели выбрать место и лучший ракурс? Представляю себе – ряд кинокамер, перед ними встает главный режиссер и дает отмашку – «Мотор! Взрыв!»

Конечно, местность вокруг предполагаемого «взрыва» оцепили. Ведь там опасно – радиация! Но, скажите мне, почему его эпицентр несколько раз менял свое расположение и, в конце концов, вообще исчез? Международные эксперты долго не могли выяснить, где находилось настоящее место событий, а ведь Израиль и тем более Иерусалим не так уж велики, чтобы не обнаружить огромную воронку и радиационный след. Прочесали весь город и окрестности, но счетчики Гейгера молчали как немые. Более того – нигде не обнаружили ни покосившихся домов, ни даже сломанного забора. Выходит, что поводом к войне послужило обычное кино. С картонными декорациями, фальшивыми домами и нарисованным небом.

Много позже я слышал анекдот про то, что всю энергию иерусалимского взрыва евреи использовали для своих нужд – на отопление, на свет и прочее. Дескать, поэтому от него не осталось и следа. А потом израильтяне еще оказались недовольны – взрыв, мол, был слишком слабым, не хватило надолго.

– Но если то, о чем пишут в учебниках – неправда, то почему случилась Война? Из-за чего погибли миллионы людей?

Профессор вздохнул.

– Деньги. Деньги – главная и единственная причина всех войн, которые когда-либо случались на земле. Все происходило и происходит из-за них и ради них. Когда-то деньги изобрели, чтобы народы могли мирно сосуществовать, обмениваться товарами, оценивать свой и чужой труд. Появление денег дало сильный толчок развитию человеческой цивилизации, но в наши дни они стали причиной раздора. Что такое война? Это вооруженная борьба за ресурсы и новые рынки сбыта. Причину любой самой малой заварухи нужно искать в экономике, которой наплевать на нужды и чаяния людей. Экономика – это цифры. Для нее люди – это всего лишь количество голов или ртов, кому как удобнее.

Общество, развращенное в поглощении всего и вся, уже не могло остановиться. Оно требовало еще и еще. Человечество буквально пожирало саму землю – выжимало из нее последние капли нефти, забирало последнюю горсть угля, срывало недозрелые колосья, а получив вожделенную вещь, отправляло ее на свалку. «Это не модно!», «Этим уже никого не удивишь!», «Нет ли у вас чего-нибудь новенького?»

Это стало нормой, и на этом делали огромные состояния. В мире самые большие деньги зарабатывает тот, кто знает слабости людей. Спроси у нашего президента. Уже тогда он был очень богат. Конечно, не так как сейчас, но все же. Он входил в десятку богатейший людей России и с каждым годом продвигался на одну-две строчки вверх, пока не стал во главе списка.

– Говорят, Савва Тимофеевич разбогател на экспорте леса. Это правда?

– Отчасти. Легче и быстрее заработать на том, что досталось человеку даром – нефть, газ, вода, лес. Мы пользуемся тем, что лежит у нас под ногами. Россия всегда была богатой страной, и я не берусь сказать – хорошо это или плохо. Савве… Савве Тимофеевичу нужно отдать должное. Он шел не проторенным путем, а искал новые. Вел себя не так, как другие, которые откровенно заявляли: «После нас хоть потоп». Он думал о будущем. Не просто выкачивал из земли нефть или гнал за рубеж бревна – нет. Он был добытчиком нового типа, всячески развивал науку и изобретательство. Это он организовал в Новосибирске первый в послевоенной стране наукоград, завез туда ученых. Да, именно завез. Обеспечил их всем необходимым. С его подачи был создан первый в мире деревопровод. Сейчас кажется, что в этом нет ничего особенного, а тогда это был настоящий прорыв, технологическая революция. Никто до Саввы даже думать не смел, что деревья можно перекачивать по трубам. Его ученые сделали немало открытий. Самые известные из них – производство озона и изобретение защитных куполов, без которых сейчас немыслимо существование жизни на земле. Неизвестно чем бы все закончилось, не соверши наши ученые этого поистине исторического открытия. Да вы и сами должны помнить, что лет десять назад на улицу нельзя было выйти без защитного костюма. Как мы пережили эти годы – ума не приложу.

Михаил согласно кивнул. Пожалуй, он знал лучше самого профессора, как и кто изобрел промышленный озон. Михаил гордился тем, что лично был знаком с этими людьми. Дмитрий Замятин, Виталий Филючкин и Григорий Казин – они учились на соседнем эколого-технологическом факультете на три курса старше него. Днями и ночами пропадая в лаборатории, тогда еще никому не известные студенты, они что-то смешивали, взбалтывали и разливали по пробиркам. Их тетради были исписаны многоэтажными формулами, а в разговорах часто проскакивали непонятные и, как казалось посторонним, неприличные слова. А что можно было подумать, услышав такое?

– Эта конвергенция совсем не то, что нам нужно. Обычная флуктуация была бы намного предпочтительнее. И волатильность потоков нужно снизить хотя бы на сотые процентов. Если я не прав, то аргументируйте свою точку зрения, – говорил высокий со всклокоченной шевелюрой Виталик Филючкин.

– Я полностью с тобой согласен! – быстро и съедая половину слов, тараторил Гриша Казин. – С одной-единственной поправкой. Диссоциация молекулярного кислорода на атомы возможна только под воздействием ультрафиолетового излучения и при соответствующем давлении, отличном от того, которое присутствует у поверхности Земли.

– А я против такой постановки вопроса! – горячился похожий на вопросительный знак Дима Замятин. – Фотолиз кислорода происходит только при определенной длине волны. Что бы вы здесь не говорили, а главное – это наличие ультрафиолета, а не давление.

– Так его-то как раз навалом – хоть лопатой греби.

– Грести, конечно, можно, но длину волны лопатой не исправишь…

Не раз и не два будущих первооткрывателей прогоняли из лаборатории и наказывали за «чрезмерное пользование электричеством», которое тогда выходило в копеечку. Одно время друзья-экспериментаторы ютились в гараже отца Виталика.

Михаил помнил тот день, когда пожарная команда, разметая и разбрасывая на своем пути картонные лачуги новосибирской бедноты, пробралась к месту пожара – бывшему гаражу – и вонзила в него мощные струи воды. На горе-ученых наложили огромный штраф за «порчу кислорода», который был поглощен огнем, и «растрату воды», которую пожарные вылили на их многострадальную лабораторию. Казалось, что их научные карьеры были навечно загублены, а репутации «подмочены», но произошло чудо. Изобретенный ими состав, вступив в реакцию с водой из пожарных гидрантов, превратился в озон – первый озон, полученный искусственным способом. Доживи до того времени Нобелевская премия, друзья-изобретатели непременно получили бы ее.

Так пожар обернулся новым открытием, а в дело, как водится, не преминула вмешаться администрация президента. Чиновники простили студентам штраф, но взамен присвоили право распоряжаться их изобретением. На следующий год лицензия на производство озона была продана в двадцать пять стран, а Россия превратилась в эксклюзивного озонового поставщика, что фактически означало монополию на жизнь.

Цена на лицензию была заоблачной, и зарубежные партнеры не раз обвиняли Сибирский Кремль в злоупотреблении. Новосибирск десятками получал требования снизить цену, но что было делать – в послевоенном мире, как и в мире довоенном, политика была тесно переплетена с экономикой. Цену снижали, но только «для своих», в каждом случае применяя «индивидуальный подход». Если Северные Штаты Америки платили два миллиона долларов за лицензию на один город, то соседка Монголия получала право производить озон без каких-либо ограничений, отдав за лицензию тысячу монгольских лошадок, которые были столь неприхотливы, что хорошо себя чувствовали на скудном подножном корме, на разреженном воздухе и плевать хотели на недостаток озона…

– Что с вами? Вам нехорошо? – голос профессора звучал как сквозь вату.

Согнувшись вдвое, Михаил держался за виски. В его лице не было ни кровинки.

– Голова…, – простонал он сквозь стиснутые зубы. – Очень болит…

Профессор отстранил его руки и слегка надавил у основания шеи. Стало легче. Маска страдания на лице Михаила уступила место слабой улыбке.

– Спасибо! Так лучше.

– Часто с вами такое?

– Временами случается. Все из-за чипа.

– Вы имеете в виду хэдер-чип?

– Да, – Михаил отер со лба капельки пота. – Это бывает каждый раз в середине полета. Начинает ныть затылок, а потом голова будто раскалывается. Не знаю, почему. Обычно чип ведет себя спокойно. Иногда реагирует на рамки металлоискателей, еще бывает в лифтах.

– Очень интересно. Скажите, а когда вам его имплантировали?

– Во время первого государственного осмотра – в два года.

– Так-так. Два года, – Богомолов подсчитывал в уме. – Это значит в 2022-ом. Да, в те времена чипизация всея Руси шла полным ходом. Насколько я помню, процесс был достаточно налажен и отработан. Должно быть, ваши боли – это следствие не технического брака, а вашего юного возраста, в котором вам вшили имплант. Чипы хорошо приживаются у людей взрослых, но не годятся для растущего организма.

– То же самое говорит мой врач. Он выписал мне лекарство, но оно лишь на время снимает боль. Я спрашивал его о переимплантировании, но он ответил, что повторная операция невозможна. До сих пор все подобные попытки не оканчивались ничем хорошим – за годы чип врастает в черепную кость и с ним уже ничего не поделать. К тому же микросхема превращается в центр сплетения нервных окончаний и капилляров. Вмешательство в этот узел очень опасно. Не говоря уже о том, что операция проходит рядом с головным мозгом.

– Я вижу, вы в этом хорошо разбираетесь.

– Станешь тут разбираться, когда несколько раз в году штопором завинчиваешься от боли. Я много читал об этом и знаю, что первые чипы вживляли в руку, куда-то сюда – в ладонь. Не понимаю, почему от этого отказались. Ведь это безопаснее, чем вживлять чип в голову. Я интересовался у знающих людей, но никто из них не дал мне внятного ответа.

– Я знаю ответ на ваш вопрос, и он очень прост. Действительно, поначалу чипы вшивали в тыльную сторону ладони. Однако при этом не учли одного. Бывало такое, что после аварии или другого несчастного случая человек терял кисть или руку целиком. То есть человек жил, а его чип оставался в отрезанной конечности. И это было равносильно смерти. В чипе была записана вся его жизнь – имя, дата рождения, национальность, родственники, номер телефона, банковский счет, пенсионное удостоверение и многое другое. Человек мог поменять пол, сделать пластическую операцию, что угодно, но только не переделать чип. Все потому что чипы программировались на генетическом уровне. Оказываясь в отрезанной руке, они «умирали» вместе с ней, а люди без чипа попросту вычеркивались из рядов общества. Их словно не существовало. На них не реагировала ни одна автоматическая дверь, их не брали на работу, они не могли расплатиться в магазинах, ездить в общественном транспорте, получать пенсию – зачем мертвецам деньги? «Нет чипа – нет человека», – таков был лозунг нашей бюрократии.

Но проблема была, и ее нужно было решать. Самым разумным и практичным показалось вживление чипов в голову. Тут чиновники рассудили логично – если человеку оторвет голову, он вряд ли останется живым. Еще никому не удавалось существовать без головы. Поэтому чипы стали имплантировать в череп, а точнее в затылочную кость. Кстати, как вы к этому относитесь?

– К чему, к затылочной кости?

– Нет, конечно. Как вы относитесь к универсальным чипам? К этому вмешательству в физиологию образа и подобия Творца на земле.

– Ну…, я думаю, что это очень удобно. Я слышал, что раньше нужно было носить кучу документов – паспорт, права, какие-то удостоверения, а еще деньги, телефон и прочую мелочь, которые можно было потерять или их могли украсть. Теперь у людей свободные руки и им не страшны воры. На этот счет мне понравилась одна фраза из «Правительственного вестника» – «Все в твоей голове».

Михаил даже просиял от удовольствия. Таким исчерпывающими и неопровержимыми показались ему собственные аргументы.

– Наивная молодость, – с грустью произнес Богомолов. – Чему вы радуетесь? Ничего другого и не могла сказать официальная пропаганда. Ведь как-то нужно было заставить людей лечь под нож хирурга. Вас «прошили» в два года. Кто-нибудь спрашивал, хотите вы этого или нет? И вы еще говорите о демократии. Безусловно, введение чипов было разумно и важно. Не знаю, известно вам или нет, но в преддверии Войны многие страны предприняли в отношении своих будущих противников «валютные провокации».

– Да, нам что-то об этом говорили.

– Валютная провокация – такой запрещенный прием. Одно государство выпускает партию фальшивых денег, естественно той страны, против которой провокация направлена. Подделки пускаются в оборот, деньги обесцениваются, и экономика противника летит в тартарары. Накануне Войны это стало наиболее излюбленным приемом многих стран в борьбе за свои интересы. Вскоре деньги обесценились настолько, что ими обклеивали стены и использовали как закладки для книг. Требовалось создать противоядие, которое в будущем могло бы избавить от подобных махинаций, а именно полностью исключить наличные деньги. Кто-то высказал давно витавшую в воздухе идею о вживляемых чипах. Впервые их опробовали в Северных Штатах Америки. Там «чипизация» началась в 2018 году. Примеру Америки последовала Европа, Австралия, юго-восток Азии. В России первые чипы вживили в 2020-ом, в год вашего рождения. Сначала делали добровольно, потом – принудительно. На раздумье давалось два года. Кто не желал имплантировать микросхемы, автоматически становился изгоем.

– Но это действительно очень удобно, – воскликнул Михаил. – Почему люди были против?

– Учитесь думать! – воскликнул Богомолов. – Разве вы сами не видите?

Михаил не видел.

– Тогда мотайте на ус. Слышали вы когда-нибудь о свободе перемещения, свободе выбора и свободе слова? Да? Так вот, как только людям вшивали эти кремниевые штуки, они теряли перечисленные мною права и свободы. Ведь, тот, у кого есть доступ к твоему сигналу, в любой момент знает, где ты, с кем, и куда движешься. То, что банки контролируют наши кошельки, давно ни для кого не секрет. Отныне они могли следить еще и за каждым нашим шагом. Мы становились беззащитными как младенцы. Стоит им заблокировать чип и перед вами не откроется ни одна дверь – ведь двери считывают сигнал чипа, вы не сможете купить еды – ведь на вашем счету нет денег, не сделаете ни одного звонка – ваш номер отключен. И что хуже всего, такое может случиться не только с преступниками, против которых такие меры вполне оправданы, но и с обычными законопослушными гражданами. Вспомните хотя бы тот случай, когда обычный вирус в сети «Гротеск-Банка» на три дня поставил на грань выживания сто тысяч его клиентов.

– Это был технический сбой. Никто не пострадал…

– Все! – запальчиво выкрикнул профессор. – Пострадали мы все, потому что разрешили сделать это с нами. Я сейчас говорю факты, которые давно ни у кого не вызывают сомнения – наши СМСки и телефонные разговоры прослушиваются. То, что они приходят прямо вам в голову, ничего не меняет. Всевидящее око наблюдает за каждым из нас. Откуда вам знать, может быть, эти чипы прослушивают ваши мысли или кто-то через них управляет вашими действиями. Мы добровольно превратили собственное тело в нашего врага. Разве это можно назвать свободой? Разве это демократия?

Профессор возмущенно уставился на Михаила, который не мог прийти в себя от услышанного.

– Неужели это правда?

– У меня нет конкретных примеров, но я допускаю, что это возможно. То, что несколько лет назад казалось неосуществимой фантазией, в наши дни становится обыденной реальностью. Во времена моей молодости появились первые сотовые телефоны, такие большие, что их носили в чемоданах. За мою жизнь компьютеры из огромных двухкомнатных монстров сжались до размера ладони, а потом смогли уместиться на кончике ногтя. Знаете, когда я кому-нибудь звоню, я до сих пор по привычке прикладываю к уху ладонь. А что теперь? Мне вживили чип, и теперь не нужно даже открывать рот. Сигнал считывается прямо из мозга. Путь в мою голову открыт, и я боюсь, что мои собственные мысли могут повернуться против меня, а у меня таких мыслей, поверьте, очень много. Я знаю, я вижу, что не умру собственной смертью. Мне суждено погибнуть в какой-нибудь автокатастрофе или закончить свои дни в психиатрической больнице. Рано или поздно акулы большой политики доберутся до меня.

Третья мировая «Войнушка»

Профессор отвернулся к иллюминатору, где бесконечные торосы уступили место нагромождениям серо-голубого льда. Это была Гренландия – верный признак того, что они покинули Северный Ледовитый океан и скоро вылетят на просторы Атлантики. Еще три-четыре часа и на горизонте появятся небоскребы Нью-Йорка. Михаил понял, что времени осталось мало, и подступил к профессору с давно мучившим его вопросом.

– Профессор, вы так и не рассказали, что произошло после Иерусалима?

Богомолов поглядел на него, словно очнулся ото сна.

– Вы разве еще не устали от моего брюзжания?

– Конечно, нет. Наоборот, я боюсь, что не успею спросить вас обо всем, что хотел.

– Вы очень благодарный слушатель. Извольте, я расскажу. Как в любой драке, в войне всегда есть тот, кто стоит в стороне и наблюдает, как два дурака отвешивают друг другу тумаки. Классика жанра – ждешь пока эти двое выдохнутся, потом выступаешь в роли миротворца и собираешь все сливки. Точно так поступило дражайшее мировое сообщество. Оно кинулось разнимать евреев и мусульман, но только на словах. К берегам Ближнего Востока нагнали столько военных кораблей, что рыбы в море было меньше. Но какой от них был толк? Они стояли на рейде и через прицелы орудийной оптики наблюдали, как на берегу гибнут мирные люди, как танки равняют с землей глиняные хижины, как в обоих направлениях летят снаряды и ракеты. День за днем к кораблям плыли лодки с умолявшими спасти их людьми, но кому они были нужны. Палубы были пусты, вниз не опустилось ни одного трапа, ни одной веревочной лестницы. Переполненные лодки опрокидывались, люди тонули, а от берега плыли все новые и новые.

Да, помощь пришла, но не для того, чтобы помогать. Одни прибыли, чтобы эвакуировать свои дипломатические миссии, другие просто – поглазеть. На официальном языке это называется «мониторить ситуацию». Кого здесь только не было. В море было не протолкнуться от французов, англичан, итальянцев, канадцев, австралийцев и египтян. Невесть откуда заявились шведы. Как же – великая морская держава Швеция не могла упустить такой случай и показать миру, что у нее еще завалялась парочка крейсеров, способных держаться на плаву. Турция – та вообще прибыла всем флотом – благо, что плыть недалеко. В мире и без того творилось настоящее безумие, а тут еще такое огромное сборище «миролюбивых» военных флотов. Достаточно было одной искры, чтобы вспыхнуло пламя, и эта искра появилась. Всем известно, что ничто в мире не может произойти без участия Америки. Конечно, куда без нее – в самый разгар заварухи посреди этого скопления ротозеев всплыла американская подлодка. Янки любят быть в центре событий. Знаете, эдакие шоумены. А тут такое представление и без них. Только в этот раз их подвела любимая технология «стелс».

– Их заметили раньше, чем они ожидали?

– Наоборот, их увидели в самый последний момент, когда они отвинтили крышку люка и вылезли подышать свежим воздухом. Их появление было похоже на то, будто сзади подошел кто-то большой и над самым ухом выкрикнул «Бу!»

– И что случилось?

– То, что случается с людьми, которых застали врасплох. Они сначала пугаются, а потом разворачиваются и бьют в морду. Что может произойти, когда такой шутник появляется в эпицентре событий, где ситуация и без того накалена до предела, нервы напряжены, антенны гудят от срочных сообщений, а орудия готовятся дать залп? Одна искра и «Ба-бах!» Как только янки появились над водой их мгновенно взяли на прицел. Но американцы – короли мира. Вместо того, чтобы поднять флаг и представиться по полной форме морского устава, они полезли купаться. Только представьте себе – неопознанная подводная лодка в самой гуще нескольких иностранных флотов. Кто выстрелил в них первым, так и не разобрались, а потом и некогда было разбираться. Такая катавасия началась. Надевая на ходу штаны, американцы посыпались обратно в люк и погрузились. Вроде бы они получили две пробоины – небольшие, но в самый нос – туда, где находились их ракетные установки. Уже из подводного положения был произведен пуск. Две «стрелы» ушли в небо.

– В кого они стреляли?

– На послевоенном Трибунале американцы объясняли это попыткой предотвратить детонацию ракет внутри лодки, но это было уже не важно – пуск был зафиксирован. Ракеты взлетели из самой горячей точки планеты, из самой гущи противостояния, и кто их запустил, решать было некогда. В российский Генштаб и в Штаб американского командования полетели донесения. В войска отдавались приказы. У обеих сторон было всего несколько минут, чтобы понять, что происходит. На двадцатой минуте полета ракеты самоуничтожились, но было поздно, слишком поздно, для того чтобы предотвратить катастрофу. Маховик войны провернулся, а точка невозврата была пройдена. Многотонные бронированные люки шахт отстреливались и из них вылетали огнедышащие колоссы с ядерными боеголовками. Война уже шла, и теперь никто в мире не смог бы ее остановить.

Ракеты с обоих полушарий поднялись почти одновременно. Пока они летели, на дистанцию залпа выходили самолеты дальней авиации и подводные лодки. Взрывы создали в атмосфере такое возмущение, что некоторое время у Земли было несколько магнитных полюсов. К тому же мощность первых взрывов сдвинула ось планеты. Я помню то ощущение. В животе появилось чувство, будто едешь на американских горках и после головокружительного спуска уходишь в петлю.

Как это ни странно звучит, но сдвиг земной оси спас человечество. Расчеты траекторий, баллистические кривые и прочая ерунда оказались никчемными. Благодаря непредвиденному сдвигу Земли вторая волна ракет не достигла своей цели, и это сохранило многие жизни, которым предназначалась своя порция урана и плутония. Часть ракет упала в океан, но «поведение» других оказалось совершенно необъяснимым. По какой-то неведомой причине они изменили свое направление, и повернули кто на север, а кто – на юг. В результате почти два десятка боеголовок – американских и наших взорвались в Антарктиде.

– Про это я знаю. Девятнадцать зарядов общей мощностью пятьсот семьдесят мегатонн в тротиловом эквиваленте. Их взрывы растопили ледники, вода которых мгновенно испарилась в атмосферу. Говорят, грозовые облака в те годы были такими большими, что не умещались в небе и стелились по земле.

– Было и такое, но это могли видеть только те, кто в следующую минуту умирал от лучевой болезни. Взрывы над Антарктидой были ударом ниже пояса. Мирное южное полушарие всегда оставалось в стороне от наших разборок с американцами, европейцами, японцами и прочими. Никто из живших по ту сторону экватора не думал, что ядерное безумие ворвется в их жизнь, но этот день настал. Как круги от брошенного в воду камня, невиданное цунами понеслось от берегов Южного континента на север. На его фоне легендарный всемирный потоп был детской забавой. Рокочущий вал воды вздымался на высоту шестидесятиэтажного здания.

Через полчаса он обрушился на Новую Зеландию. Цветущая страна в один миг погрузилась в водяной водоворот. Удары волн разбудили неспокойные новозеландские вулканы. В воздух поднялись клубы дыма, оповещая о надвигавшейся катастрофе.

Всего через две минуты гигантская волна обрушилась на Австралию. Знаменитая Сиднейская опера перестала существовать, оставшись лишь в воспоминаниях выживших и на старых фотографиях. Миллионный мегаполис исчез, не успев понять, что случилось.

Подобная судьба выпала его собрату по несчастью – южноафриканскому Кейптауну. Да, что там говорить, даже Столовая гора, у подножия которой стоял этот город, раскололась и обрушилась в море. Океанские валы, как чудовищные жернова, прокатились вглубь африканского континента, уничтожая на своем пути все – от ветхих лачуг до небоскребов. Не было такого места, где можно было бы укрыться. После того как вода ушла, десятки километров пустыни были усыпаны яхтами, рыболовецкими судами, покореженными автомобилями и мертвой рыбой. Та же участь постигла Сан-Паулу, Рио-де-Жанейро и многие другие прибрежные города.

Спустя полчаса после антарктической катастрофы перестали существовать Сейшелы и Маврикий. Каменные статуи острова Пасхи разлетелись по бурному морю словно кегли. Не заметив гибель райских Мальдив, волна обрушилась на Шри-Ланку и Индию. Каким-то чудом жители этих стран были извещены о приближавшейся опасности. Началась эвакуация, которая скоро превратилась в панику. Мировые телеканалы передавали кадры гибели многомиллионного Бомбея – падающие как кости домино небоскребы, бурлящая по проспектам пенная смерть и люди… множество людей, хватающихся за все, что держится на плаву. Их проносило мимо окон домов, из-за стекол которых на них, как из аквариумов смотрели другие люди, которые еще не догадывались, что произошло.

Когда цунами достигло берегов Северной Америки, его сила несколько уменьшилась, но опасность, исходящая от гигантских волн, все еще была велика. Для защиты Нью-Йорка и других приморских городов правительство США вновь использовало ядерное оружие. Встречная волна нейтрализовала удар стихии. Атлантическое побережье было спасено, чего не скажешь о западном – тихоокеанском. Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Сиэтл, Ванкувер – если там кто-то выжил, то их было немного, и вскоре они должны были позавидовать умершим.

Что в это время происходило в России? Само собой разумеется, что основной ракетный удар был направлен на Москву. Там находились президент, правительство, генштаб, и поэтому наша столица была защищена лучше всего. Точнее, она одна и была защищена. Нужно отметить, что ПВОшники сработали на совесть. Ни одна боеголовка не приблизилась к Москве ближе тысячи километров.

– Но ведь от старой столицы ничего не осталось. Как такое могло произойти?

– Не торопитесь – всему свое время. Увидев, что Москва недосягаема, американцы пошли на хитрость – пустили в ход секретное оружие, хотя до тех пор с пеной у рта доказывали, что такового у них нет.

– А что это за оружие?

Богомолов посмотрел на Михаила.

– Вы когда-нибудь слышали о климатическом оружии?

– Читал в фантастическом романе. У нас в университете была большая библиотека.

– Если бы это было фантастикой, мы бы сейчас не считали, сколько стоит куб воздуха, а гуляли бы в лесах Подмосковья и собирали грибы. Может быть, вам и про Чернобыль ничего не известно?

– Про Чернобыльскую аварию я писал реферат. Про нее я знаю все.

– Интересно послушать. Расскажите. Только самую суть.

– Если коротко, то на 25 апреля 1986 года на Чернобыльской атомной электростанции был назначен плановый ремонт. Для этого была остановлена работа четвертого энергоблока. Помимо ремонта планировались испытания нового оборудования. Все шло в штатном режиме, но неожиданно мощность реактора подскочила до критической отметки, и прогремел взрыв, за ним – второй. Здание энергоблока разрушилось, в результате чего радиоактивному заражению подверглись большие территории. Сначала в катастрофе обвинили персонал станции, но потом основной версией трагедии стала некачественная конструкция реактора.

– Весьма четко и лаконично, – похвалил профессор. – Уверен, что за реферат вы получили «отлично», но все же это была официальная версия. А вот, что случилось на самом деле, знали немногие. Действительно конструкция реактора оказалась с дефектами, но они возникли не по вине конструкторов, а вследствие подземного удара, проще говоря, землетрясения. Его эпицентр был зафиксирован в трех километрах под основанием станции. Это и было основной причиной трагедии, но я скажу вам больше – чернобыльское землетрясение было искусственным.

– То есть как искусственным?

– А вот так. Оно было порождено системой HAARP – первым климатическим оружием на земле, от которого до сих пор открещиваются наши американские «друзья». Правда, их настоящей целью была отнюдь не атомная станция, а то, что должно было получать от нее энергию – объект под кодовым обозначением 5Н32. Военные называли его просто – «Дуга».

– Об этом я ничего не знаю.

– И не мудрено. «Дуга» была мощнейшей и секретнейшей на то время радиолокационной станцией. Она могла фиксировать пуски межконтинентальных ракет за тысячи километров от наших границ, засекала любой летательный аппарат в любой точке европейского континента. «Дугу» так и называли – «Заглядывающая за горизонт». От ее «взгляда» не могло укрыться ничто – будь то легкий одноместный самолет или стая гусей. Во время работы 5Н32 испускала такое излучение, что эфир Европы трещал от сильнейших помех. Они нарушали работу навигационных приборов и могли привести к авариям на транспорте. По просьбам европейских коллег мощность станции была уменьшена, но это никак не устраивало США. «Дуга» стала костью в горле американцев. Они попросту не могли смириться с существованием подобного «всевидящего ока» и развязка не заставила себя долго ждать. Удар был нанесен не по самой антенне – это было бы слишком явно, и вызвало бы подозрения, а по Чернобыльской АЭС. Как они все обыграли! Никаких бомб, никаких ракет и снарядов, вообще никакой военной техники… Вот так было впервые в истории применено климатическое оружие.

– И как оно работало?

– Принцип работы HAARP достаточно прост. На Аляске, в Норвегии и Турции были построены мощные антенные комплексы. Не нужно быть великим мыслителем, чтобы понять, против кого они были направлены. Испуская волны определенной частоты, HAARP могло создавать атмосферные фронты, вихри и ураганы, сушь и проливные дожди. Там, где фокусировались лучи трех станций, можно было вызвать сходы лавин, оползни и уже упомянутые мною землетрясения. Не удивительно, что вскоре после введения в строй «Дуги» около нее произошел разлом земной коры. И это в том месте, где тысячелетиями не происходило ничего подобного! Все это были звенья одной цепи.

Позже климатическое оружие не раз посягало на территорию нашей страны. Начиная с 2010 года для европейской части России стали привычными иссушающие летние месяцы и невероятно морозные зимы. Неведомые силы словно раскачивали природу, чтобы однажды пустить ее под откос. Вокруг Москвы и далеко за ее пределами горели леса, дымили торфяники. С июня по август столица окутывалась плотной завесой смога. Циклон, застряв над Москвой, оставался над ней до конца лета, не сдвигаясь ни на сантиметр. Как огромное увеличительное стекло, он выжигал под собой все – от лесов до засеянных полей. Зато зимой морозы были столь велики, что их не выдерживали не только деревья, но и железобетонные столбы, которые лопались и крошились как стекло.

Впрочем, природа не терпит перекосов. Через два года необычной суши над Россией, США подверглись удару невиданного по силе супер-урагана Сэнди. Все дожди, которые не пролились над нашей страной, низверглись на восточное побережье Америки. Это было поистине ужасно. Небо вернуло земле все, что от него ждали. Если бы последствия урагана можно было выразить в цифрах бухгалтерии, то итог оказался бы таков – пятьдесят миллиардов долларов ущерба. Не правда ли, большая цена за шутки с матушкой-природой? После этого проект климатического оружия на некоторое время заморозили.

Профессор перевел дыхание.

– И его больше не применяли? – спросил Михаил.

– Я думаю, до поры, до времени его боялись применять, но события первых дней Войны и особенно безуспешные попытки добраться до Москвы взбесили американцев, и, вопреки здравому смыслу и чувству самосохранения, они пошли на риск. Для начала они опоясали Москву ядерными взрывами. Одновременно с ними заработали антенны HAARP. Их «лучи» скрестились над российской столицей, закручивая вокруг нее гигантский смерч. Он вобрал в себя ядерные грибы и сжимал свое гибельное кольцо до тех пор, пока не достиг МКАДа. В столице в этот день была солнечная погода, ни ветерка. Обычным москвичам могло показаться, что в мире царит полный покой. До них не доходили новости о цунами, о войне и о миллионах погибших. Радиопомехи окружили город, отрезав его от остального мира. И в это самое время огненный вихрь вошел в пределы столицы, сметая один за одним районы города. Москва наполнилась писком дозиметров – в то время они были обычны для любой городской квартиры, как термометр или телевизор. Объятия смерча сжимались до тех пор, пока на закате небо над городом не озарилось вспышкой. Раздался взрыв, после которого на месте столицы осталась только отравленная радиацией пустыня. Людей не спасли ни глубокие бункеры, ни бомбоубежища. Земля была насквозь прокалена. В ней не осталось ничего живого.

– Если никто не выжил, то кто продолжил войну после гибели Москвы?

– В любом развитии событий, особенно в планировании войны, необходимо иметь запасной вариант. Когда связь с Москвой была потеряна, командование войсками перешло ко второму штабу, который находился под Новосибирском. Началось выполнение плана Б. В его основе лежало использование новейшего оружия России под названием Озоновый Возбудитель Оперативный Длинноволновый или ОВОД.

ОВОД работал по схожему, но несколько иному принципу, нежели американский HAARP. Он имел одну дислокацию, но был способен фокусировать излучение практически в любой точке земного шара. Вкратце его работу можно описать так – антенна состояла из трех частей. Каждая из них испускала длинные волны. Попеременно отражаясь от поверхности земли и от нижних слоев атмосферы, они могли огибать земной шар. Встречаясь в заданной точке, лучи создавали эффект «выжигателя», проще говоря, лазера. Его точность в отдельных случаях достигала удивительных значений – пяти-шести метров.

С первых минут работы ОВОД показал, что он способен на многое. Его лучи, как тончайшие уколы скакали по Северному Американскому континенту, уничтожая военные объекты, базы, летевшие в сторону нашей страны ракеты. ОВОД работал как ювелир, но не учел одно обстоятельство – возмущения в атмосфере, вызванные ядерными взрывами. Они расшатали ионосферу Земли, и луч стал «плясать». По роковой случайности он испепелил небольшой городок Москва в штате Колорадо, пересек знаменитый каньон, наделал много бед в районе Сан-Франциско, хотя в сам город не «вошел». До того, как в бункерах Сибири заподозрили неладное, луч успел «сбегать» в Тихий океан, возвратился на материк через Ванкувер, устроил пожары в лесах Канады и, вернувшись в Северные Штаты, наделал еще немало бед. Он резал железнодорожные дороги, автобаны, линии электропередач и трубопроводы. Его «роспись» до сих пор видна на спутниковых снимках – черные прямые линии по иронии похожие на американский флаг.

Испугавшись, что на Земле произойдут необратимые климатические изменения, обе стороны прекратили использовать сверхновое оружие и стали подсчитывать прибыли и убытки двадцатичасовой войны, впоследствии названной Третьей мировой.

Итоги были неутешительны. Около года планета скрывалась под плотным покровом облаков. Весомую роль в этом сыграли разбуженные вулканы. Они опоясали землю огненным кольцом, из которого вздымали в небо тучи пепла.

Чего стоил один Йеллоустонский вулкан в Скалистых горах. Говорят, его обломки разлетелись в радиусе тысячи километров. Взрыв был так силен, что Америка едва не раскололась на западную и восточную. Когда над Йеллоустоном взметнулись столбы лавы, в домах Европы звенела посуда. Теперь было не до войны – нужно было выживать.

Из-за недостатка солнечного света погибли многие растения. Следом за ними не досчитались внушительной части фауны. Затяжные дожди возвратили земле воду антарктических ледников, и это привело к повышению уровня мирового океана. За первые полгода он поднялся на десять, а где-то на пятнадцать, метров и продолжает расти и поныне, хотя не так быстро.

В результате использования ядерного и климатического оружия выгорела большая часть атмосферы. Особенно сильно пострадал озоновый слой. Поэтому тот день, когда солнце вновь пробилось к многострадальной земле, не был для человечества счастливым. Солнечная радиация убивала все то, что осталось после опустошительных пожаров и ядерной зимы.

Как я уже говорил, ось планеты сместилась. Кое-какие горячие головы предлагали сделать серию направленных взрывов и вернуть планету в прежнее положение, но их идею не поддержали. Человечество и без того было по горло сыто всем, что касалось ядерного оружия.

С исчезновением растений возник недостаток кислорода. Люди стали задыхаться, и прямо на улице падали в обморок. В странах с высоким развитием техники сумели наладить производство кислородных масок и «дыхательных смесей». Как я уже говорил, в России научились синтезировать озон. Города накрыли куполами, которые были прозрачны для света и защищали от солнечной радиации. Благодаря им на Земле не только сохранилась жизнь, но и появилась надежда, что когда-нибудь все станет как прежде.

Но даже такое незавидное житье под колпаком оказалось заоблачной мечтой для тех, кому была не по карману «озоновая технология». Страдающие от губительного солнечного излучения, народы Земли вымирали десятками. Количество людей, ежедневно погибавших от удушья, лучевой болезни и жесткого ультрафиолета было в разы больше, чем от ядерных бомбардировок. В мире, где вода и воздух стали непозволительной роскошью, началось новое Великое переселение народов. Отсталые и умирающие окраины двинулись к центрам жизни, в города. Если смотреть в мировом масштабе, то бедные народы, невзирая на рубежи и кордоны, потянулись на огонек более удачливых и богатых соседей. Когда на улицах перенаселенных мегаполисов стало не протолкнуться от «лимиты», правители всерьез задумались о своем выживании. На пути беженцев встали заслоны.

Ощетинившись стволами автоматов, благополучные страны, а по сути, отдельные города сдерживали натиск стремившихся под их купол чужеземцев. На границах бывших государств послышались выстрелы. Вскоре они переросли в кровопролитные бои, больше напоминавшие бойню. Менее удачливые, но агрессивные шли стеной на развитых и сумевших приспособиться к новому мироустройству, но были обречены. Хватая ртами разреженный воздух, с пустыми флягами на ремнях, с ничего невидящими глазами солдаты в полный рост шагали на огненный смерч. Следом за ними шли матери с поднятыми над головами детьми и их тоже убивали. Кому в новом «цивилизованном» мире были нужны лишние рты? Правильно, никому.

В результате мы получили то, что видим сейчас. Человеческую цивилизацию разбросало по уголкам планеты. Она жадно присосалась к воздушной трубке и не смеет выглянуть за пределы своего «колпака». Скажите, вам когда-нибудь доводилось испытать кислородное голодание?

Глоток свежего воздуха

– Мне тогда было лет шесть, – ответил Михаил, вспоминая. – Наша школа стояла на северной окраине Новосибирска и была знаменита тем, что у нас во дворе росли три дерева. Тогда это было редкостью, ведь все деревья порубили на дрова и постройку жилищ. Посмотреть на наше «чудо» приезжали издалека – даже из других городов. С утра до вечера перед школьными воротами останавливались автобусы с паломниками. Они приезжали посмотреть на деревья, которые называли «деревами». Некоторые говорили что это «троица» и крестились. Весной на одном из деревьев поселилась семья птиц, и у них появились птенцы. После этого поло… туристов стало еще больше. Кое-кто из них жил неделями в палатках за школьным забором. И был среди них один… такой грязный и вечно нечесаный. Он подолгу сидел под деревьями, гладил и разговаривал с ними.

– О чем же он говорил?

– Этого я не знаю. Я видел его из окна, и не подходил близко – боялся. Он был оборванный и от него воняло.

– Вы же сказали, что не подходили к нему. Откуда тогда знаете, что от него плохо пахло?

– Мне так казалось. Когда я видел его, то чувствовал, что он рядом. Будто я слышу его слова, и он говорил не с деревьями.

– С кем же?

Михаил некоторое время молчал.

– Мне казалось, что он говорил со мной. Я не могу сказать наверняка, но однажды, когда у нас шел урок истории, я посмотрел в окно и увидел его. Он сидел на своем обычном месте и, глядя прямо на меня, произнес мое имя. А потом добавил: «Запомни, у каждого своя история». Потом он улыбнулся, и у него во рту не хватало зубов. Я испугался и отвернулся, а когда посмотрел снова, то его уже не было.

– Что же дальше?

– Мне как и другим тоже нравилось наблюдать за птицами, и однажды я решил проследить, куда они летают и где берут корм. Было утро воскресенья. Я встал до восхода солнца и вышел во двор. Все спали, но в птичьем гнезде уже слышалась возня. Только я подошел, как на ветке появилась птица. Она расправила крылья и сразу полетела прочь. Я побежал за ней. Птица перелетала с места на место, часто останавливалась и оглядывалась как будто ждала, когда я нагоню ее. Мы прошли мимо школьных огородов, обогнули лагерь беженцев и оказались на дороге ведущей в Мертвый лес.

По этой дороге с утра до вечера ездили лесовозы, но было воскресенье – выходной, и на ней было пусто. Мы пошли по дороге и добрались до забора с табличкой «Конец воздушной зоны. Проход запрещен». В школе нас предупреждали, что дальше идти опасно – можно задохнуться, но птица продолжала лететь и с ней ничего не случалось. Я шел следом – пробрался мимо сторожевой будки и протиснулся в ворота. Тут дышалось легко, как и в городе, и я быстро забыл о своих опасениях.

Так мы добрались до Мертвого леса – стены сухих деревьев, которые не рубили из-за их кривизны и трещин в стволе. Здесь я в первый раз почувствовал, что дыхания не хватает. В голове закружилось. Я немного отступил, и дышать снова стало легче. А птице было все нипочем. Она сидела на ветке в нескольких шагах от меня, и ее пение разлеталось по округе. Я наслаждался ее пением, смотрел на встающее солнце и вдруг услышал свое имя. Кто-то позвал меня. Я обернулся и замер. Рядом со мной сидел тот самый нищий па-лом-ник. Я правильно произнес это слово?

– Да, абсолютно.

– Он сидел рядом, но от него не воняло, как казалось мне раньше. Наоборот, от него пахло чем-то приятным. Он спросил: «Хорошо?». Я кивнул, потому что не мог сказать ни слова. «Вот и я думаю, что хорошо», – согласился он, кивая на птицу. – «Знаешь, как его зовут?» Я ответил, что нет. «Жаворонок», – ответил он. «Разве это имя?» – спросил я. «Да», – сказал он. – «И нет ничего лучше, чем его утренняя песня».

Потом он поднял руку и указал вдаль.

– Ты когда-нибудь был на той горе?

Я ответил, что не был – ведь над ней нет защитного купола, а значит, и воздуха.

– А хотел бы туда прогуляться?

– Я там задохнусь.

Он рассмеялся и снова кивнул на жаворонка. Тот кружил в небе и заливался веселым пением.

– Почему же он не задыхается?

Я пожал плечами.

– Наверно, птицам не обязательно дышать, им главное летать.

Человек взял меня за руку.

– Тогда полетели.

Легко сказать «Полетели», но когда земля уходит у тебя из-под ног… Я до сих пор помню это ощущение. Я схватился за его руку. Постепенно чувство страха ушло и я спросил.

– Как вас зовут?

– По-разному, – ответил он. – Для одних я друг, для других повелитель, для слабых покровитель, а для сильных – знак, указывающий путь. Кто-то называет меня «дорогим», а кто-то «единым».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.