# Пейзаж с чудовищем

Татьяна Юрьевна Степанова

В 1863 году в Риме, на вилле Геката, произошло жуткое преступление: на глазах обезумевшей от ужаса матери покрытый шерстью лесной монстр растерзал ее сына… Спустя тридцать лет художник Юлиус фон Клевер написал под впечатлением от той трагедии цикл картин «Пейзаж с чудовищем». Эти полотна оказывали на людей почти гипнотическое воздействие, пробуждая в их душах темное, сокровенное зло…

В наши дни криминальному обозревателю Прессцентра ГУВД Московской области Екатерине Петровской предстоит распутать клубок не менее страшных и загадочных преступлений, произошедших в семье звезды шоу-бизнеса Феликса Санина. Катя пытается понять, есть ли связь между картинами Юлиуса фон Клевера и современными убийствами, всколыхнувшими фешенебельную деревню Топь в Подмосковье, где проживает российская богема…

© Степанова Т. Ю., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

## Глава 1. Вместо пролога

Из письма Проспера Мериме Ивану Тургеневу от

9 декабря 1863 г.:


«Милостивый государь,

Как жаль, что вас нет в Пасси! Я очень огорчен, что мы не повидались перед Вашим отъездом. Надеюсь, Вы дадите о себе знать из Петербурга.

Мне не терпится знать, что получится из Вашего «призрака»[1]. Вы беретесь за фантастику, и меня это огорчает, хотя я не сомневаюсь, что Вы справитесь с этим отлично, и все же заблуждениям нашего легковерного века потакать не следует. Настало время борьбы с суевериями и суеверами; если не помешать их распространению, они нас сожгут.

Ожье[2] только что возвратился из Рима; в течение своего полуторамесячного пребывания в Вечном городе он наблюдал два чуда. Можно составить огромную библиотеку из всего, что публикуется о спиритизме. На мой взгляд, не было времени печальнее нашего…

Прощайте, милостивый государь, желаю Вам счастливого пути и скорейшего возвращения.

Преданный Вам

Проспер Мериме».

## Глава 2. Лесной царь

Вилла Геката. Рим 1 ноября 1863 г.


В сумерках белые павлины похожи на призраков, сотканных из сгустков тумана, опускающегося на Яникульский холм. Белые павлины – достопримечательность виллы Геката, как и невысокие пальмы, привезенные хозяевами виллы с заморских южных островов и беспорядочно высаженные среди лавровых и миртовых деревьев небольшого парка.

Однажды драматург Эмиль Ожье, услышавший крики белых павлинов, обмолвился, что так, наверное, кричат грешники в глубинах Дантова ада. Они тогда сидели в курительной втроем: Эмиль Ожье, князь Фабрицио Салина из Палермо по прозвищу Леопард и он – Йохан Кхевенхюллер – нынешний арендатор виллы Геката. Он еще тогда подумал: эти протяжные мяукающие крики совсем не подходят для той картины ада, что рисует себе порой он сам. Когда грешников – убийц, развратителей, клятвопреступников – бесы вздымают на раскаленных вилах и сдирают с них кожу, словно кожуру с перезрелого апельсина, те орут и визжат, а потом просто стонут, мычат, как животные, лишившись языков, вырванных адскими клещами.

А павлины – они просто кричат.

Вот и сейчас их крики доносятся из ночного парка, укутанного сырым туманом.

– Он бредит. Йохан, ты слышишь меня?

Йохан Кхевенхюллер повернулся от окна к жене.

– Что, Либби?

– Он бредит. Mein Vater, mein Vater, und hörest du nicht? Was Erlköning mir leise verspricht? «Родимый, лесной царь со мной говорит, он золото, перлы и радость сулит». Он постоянно шепчет, читает в бреду «Лесного царя». Врач дал ему еще горькой настойки. Говорит, что опасности нет, к утру жар спадет.

– Не знал, что он любит Гете, – сказал Йохан Кхевенхюллер.

– Что нам делать, Йохан?

– Иди к гостям, Либби.

Но она не сдвинулась с места.

– Прибыл нарочный с бумагами от поверенного в делах. Я прочла сопроводительную записку – поверенный и его стряпчие прибудут в Рим из Вены на следующей неделе. Они собираются ознакомить Готлиба со всеми документами и дать ему на подпись акт о вступлении во владение замком непосредственно в день его рождения. В день его совершеннолетия. Йохан, да ты слышишь меня?

Он смотрел на жену.

– Они введут его в наследство согласно завещанию и положат конец твоему опекунству по формальным основаниям. Титул и так принадлежит ему по рождению – он князь Кхевенхюллер. Ему достанется все. А что будет с нами? Мы станем приживалами в замке Ландскрон?

– Когда-то это все равно должно было случиться. День его совершеннолетия. Готлиб вырос.

– А что будет с Францем? Что будет с нашим сыном? – спросила Либби. – Ладно мы. Я приму любую судьбу. Но какая участь теперь уготована Францу? Он станет приживалом в замке Ландскрон, как ты когда-то при отце Готлиба?

Францу – сыну Йохана и Либби – исполнилось девять месяцев. Когда Йохан смотрел на сына, сердце его заливала волна горячей, всепоглощающей любви. По утрам кормилица выносила Франца в парк виллы Геката. И малыш в кружевном чепчике и платьице из батиста, в свежих пеленках смотрел на пальмы и на белых павлинов, гордо вышагивавших в траве среди клумб и зарослей мирта. Тянул пухлые ручки к фонтану, вокруг которого водили хоровод маленькие проказливые фавны, изваянные из мрамора двести лет назад. И что-то с упоением лепетал на собственном детском языке, а потом утыкался Йохану Кхевенхюллеру в плечо или в шею, когда тот брал его на руки, и моментально засыпал. А через пару минут просыпался и смотрел на отца своими голубыми глазками, так похожими на глаза Либби.

Сердце Йохана в такие минуты таяло. Он держал сына на руках и готов был ради него на все.

Ребенок был долгожданный. После свадьбы они с Либби семь лет пытались завести детей и все неудачно. А потом родился Франц. И жизнь супругов Кхевенхюллер разом изменилась.

В прежней своей жизни, до рождения сына, Йохан Кхевенхюллер считал себя добросовестным и честным опекуном своего кузена Готлиба и фактическим владельцем замка Ландскрон с его огромным поместьем, пастбищами, виноградниками и мукомольной фабрикой, расположенными в Каринтии.

Готлиб потерял отца в одиннадцать лет. И по завещанию его опекуном назначался именно Йохан – единственный близкий родственник князя Кхевенхюллера по мужской линии. Йохан был представителем младшей ветви рода Кхевенхюллеров, и в случае смерти Готлиба до совершеннолетия замок и титул перешли бы к нему. Потому что старшая ветвь рода со смертью Готлиба угасла бы.

Пока Йохан и Либби – Элизабет Кхевенхюллер – в течение семи лет не имели детей, все это представлялось формальностью, азбучной истиной. Готлиб учился в дорогих пансионах Вены и приезжал в замок Ландскрон лишь на Рождество и летом. Потом он поступил в университет, но проучился недолго. В последние два года с ним произошли разительные перемены. Он стал требовать больше денег на свое содержание, отправился в Париж, где вел весьма разгульную жизнь, посещал балы и маскарады, пропадал неделями на Монмартре у художников, якшался с парижскими проститутками. Затем внезапно сорвался в Италию – в Геную и Венецию. И там, в Венеции, стал героем ряда скандалов и едва не был вызван на дуэль ревнивым мужем.

Уехал в Рим и в середине лета подхватил жестокую лихорадку. Врачи называли ее малярией.

В конце августа здоровье Готлиба настолько ухудшилось, что Йохан и Либби, вызванные тревожными письмами слуг, вынуждены были бросить все дела в замке и вместе с маленьким сыном отправиться в Италию, в Рим, где, по слухам, умирал их воспитанник.

Но тогда, в конце августа, Готлиб от малярии не умер.

Неизвестно, на что надеялась Либби… Йохан никогда не спрашивал об этом жену. Но Готлиб не умер. Лихорадка вроде как отступила благодаря усилиям врачей. Они настоятельно советовали Йохану Кхевенхюллеру остаться вместе с семьей и Готлибом на зиму в Риме и не рисковать здоровьем кузена в австрийской зиме, полной снега, сырости и альпийских ветров.

Йохан согласился. Вынужден был согласиться. Они наняли виллу Геката на Яникульском холме. Готлиб быстро шел на поправку – молодость брала свое. Йохану он был благодарен за заботу, говорил, что они с тетушкой Либби спасли ему жизнь. Йохан старался быть ровным и благожелательным с кузеном. Обстоятельно отвечал на все его вопросы, связанные с замком Ландскрон, и чувствовал, что вопросы юного Готлиба становятся все настойчивее. Когда речь заходит о скором совершеннолетии и вступлении во владение замком, в глубине его светлых глаз вспыхивает огонек.

Парень прекрасно сознавал, какие возможности сулят ему такие перспективы. Он много говорил о Париже и спрашивал, какой максимальный доход может дать поместье, – все это явно с оглядкой на чрезвычайно дорогую и роскошную парижскую жизнь.

Йохан порой наблюдал с террасы, как его молодой кузен в знойный римский полдень лежит на траве в парке в тени платана и читает. А потом приказывает кучеру оседлать лошадь и отправляется на конную прогулку в огромный соседний парк виллы Дориа. Или требует коляску и едет в город – куда-то в Трастевере, а когда возвращается, от него за версту несет дешевым вином римских таверн и чужим потом. Женским потом римских шлюх, падких на юных прожигателей жизни с княжеским титулом и длинной родословной.

О том, как сложится их общая жизнь после совершеннолетия Готлиба, они с Йоханом не говорили. Йохан не мог в свои сорок лет первым начать такой разговор с этим нескладным парнем, своим кузеном, которого не так близко и хорошо знал.

Эти вопросы постоянно задавала Либби. Но не Готлибу, а ему, своему мужу.

Вот как сейчас: что станет с нами? Мы превратимся в нашем замке в приживалов? И наш сын, обожаемый Франц, тоже? Что светит ему в этой жизни, а?

Либби-Элизабет происходила из семьи венского купца. Когда Йохан женился на ней, она получила в приданое сахароварочную фабрику с паровыми машинами, производившую сахар, нугу и прочие сладости для венских кондитерских. И сначала все шло хорошо. Но затем ее отец обанкротился и тайком заложил приданое дочери у кредиторов. Много денег потребовал судебный процесс. На все эти неприятности Йохан тратил деньги, которые брал из доходов замка Ландскрон, подделывая счета и оставляя в учетных бухгалтерских книгах фальшивые записи. Он брал каждый раз некрупные суммы, чтобы заткнуть дыры. И не боялся проверок счетов со стороны поверенных в делах, обеспечивавших завещание, по которому его кузен по достижении совершеннолетия получал замок и поместье. Но вся эта возня поставила крест на любых его попытках нажить собственное состояние и стать вместе с женой Либби независимыми финансово.

И Либби это знала. Потому ее слова о приживалах звучали так зло и горько.

Чего она добивалась?

Йохан Кхевенхюллер не хотел об этом думать.

Боялся об этом думать.

Боялся заглядывать глубоко в светлые глаза Либби, страшась прочесть в них то, о чем порой думал сам.

Если Готлиб умрет от лихорадки…

Но он не умер.

Через неделю он станет совершеннолетним и хозяином замка.

Новый князь Кхевенхюллер.

Молодой князь Кхевенхюллер.

– Ступай к гостям, Либби, – снова повторил свою просьбу Йохан. – Негоже оставлять наших гостей надолго одних.

Либби глянула на него искоса и молча отвернулась. Платье-кринолин из лилового лионского шелка зашуршало. Либби изящно левой рукой подняла кринолин, так что стала чуть видна нижняя шелковая юбка, вся в оборках, надетая на обручи. И бесшумно покинула кабинет мужа.

Йохан вышел на открытую террасу. Вилла Геката имела две открытые террасы на втором этаже. Одна смотрела в парк, заросший, тенистый, огороженный старой кирпичной стеной, увитой плющом. А терраса с противоположной стороны дома открывала потрясающий вид на Рим. Вилла стояла на склоне Яникульского холма. И днем при любой погоде панорама Рима сражала своим великолепием наповал. Отсюда было особенно заметно, что Вечный город и впрямь вечен и стар как мир. Как само время. Желтый, коричневый, терракотовый – цвета Рима никогда не смешивались воедино, но вместе с тем существовали неотделимо друг от друга и от неба, что словно купол, словно воздушная гавань открывала свои бесконечные дали.

Но сейчас на виллу Геката опустился вечер. И Рим там, вдали, с террасы Яникульского холма казался скопищем сияющих огоньков. Тысяч огней, мерцающих, как светляки.

Сюда, на Яникульский холм, где римская знать издавна строила виллы, не долетали шум, гам, вонь Вечного города – крики торговцев, скрип телег, звуки мандолин, песни, пьяные вопли, гул многочисленных базаров, куда привозили товары со всего света.

На вилле Геката царила тишина. И нарушали ее лишь крики белых павлинов. И пламя старых, изъеденных коростой мраморных светильников в парке отбрасывало багровые блики на подъездную алею, фонтан с маленькими фавнами и на оконные стекла.

Йохан стоял на террасе, глядя на Вечный город, голова его была пуста.

Мысли стучались словно в наглухо запертую дверь, но он гнал их, предпочитая эту ничем не заполненную тупую пустоту.

Перед тем как вернуться к гостям, занятым оживленной беседой в ожидании ужина, он зашел в спальню Готлиба.

Там все еще находились врач и помогавшая ему служанка Франческа. Впрочем, врач уже собирал свой саквояж, наказывая служанке через каждые полчаса менять юноше холодные компрессы на лбу и в течение ночи еще трижды давать ему горькую настойку от лихорадки.

– Приступы у него будут повторяться, – сказал врач Йохану. – С этим теперь ничего поделать нельзя. Ему придется с этим жить. Но опасности в настоящий момент нет. Надеюсь, что к утру жар спадет.

Йохан смотрел на кузена. Тот лежал среди сбитых, влажных от пота простыней и подушек, на огромной кровати под балдахином из тосканской парчи. Парча местами вытерлась и выцвела от солнца. Светлые кудри Готлиба потемнели от пота, виски ввалились, под глазами залегли коричневые тени. Он лежал с закрытыми глазами, его губы обметало от жара. И он все шептал, шептал, шептал:

– Ich lieb dich, mich reizt deine schöne Gestalt…

Дитя, я пленился твоей красотой, неволей иль волей, но будешь ты мой…

…Лесной царь нас хочет догнать,

Уж вот он, мне трудно, мне тяжко дышать…

– Бред, ваш воспитанник бредит, – сказал врач. – Лекарство поможет, пока нет оснований для волнений.

И покинул спальню, подхватив свой саквояж и пообещав вернуться утром – проведать больного.

Служанка Франческа налила из кувшина в таз холодной воды и начала готовить новый компресс, чтобы сменить его на лбу юноши.

Йохан с минуту еще созерцал кузена, метавшегося в бреду на огромной дубовой кровати виллы Геката, а затем, строго наказав служанке не покидать больного, пошел к гостям.

Этот новый приступ лихорадки, обрушившийся на Готлиба два дня назад…

Они с женой Либби такого развития событий не ожидали. Честно говоря, и не надеялись даже. Потому что Готлиб казался совсем выздоровевшим.

Но врач утверждал, что опасности нет. Готлиб и на этот раз не умрет. Лихорадка потрясет его несколько дней, а потом отступит. Быть может, навсегда. Быть может, это просто рецидив. И кузен вскоре вовсе забудет о том, что когда-то болел, потому что молодость забывчива. И эгоистична.

Йохан Кхевенхюллер миновал длинный коридор и очутился на парадной половине виллы Геката. Тут располагались залы для приема гостей: салон, гостиная, столовая и будуар. Гости сидели на диванах в гостиной.

Звуки рояля…

Мадам де Жюн наигрывала новый вальс Верди. Она привезла ноты из Милана. Йохан Кхевенхюллер нацепил как маску радушное приветливое выражение и открыл двери гостиной.

– А вот и я, дорогие мои друзья, – произнес он самым оживленным тоном, на какой только был сейчас способен.

Взоры гостей обратились к нему.

– Как чувствует себя ваш кузен? – спросила скрипучим голосом мадам де Жюн, прерывая игру на рояле.

– Врач сказал, что опасности нет, – бодро ответил Йохан. – Я сейчас распоряжусь, чтобы сюда подали еще лимонада и чая.

Перед тем как выйти из гостиной, он оглядел гостей. Начало ноября в Риме – еще не сезон. Только в декабре праздные туристы со всех концов Европы, из России, из Британии стекаются в Вечный город, чтобы провести в солнечной Италии зиму. Кто-то едет лечить чахотку, кто-то спасается от сердечной смуты и любовных драм, кто-то бежит от долгов и кредиторов, кто-то просто надеется развеять скуку среди античных развалин и полотен эпохи Возрождения.

Общество на вилле Геката в этот вечер – весьма тесный круг: литератор из Парижа Эмиль Ожье, с которым Йохан познакомился у графини Кастельмарко, князь Фабрицио Салина из Палермо – благородной внешности, с прямой спиной и седыми бакенбардами, три его сицилийские кузины – одна вдова и две старые девы, и мадам де Жюн – путешественница и меценатка, тайно влюбленная в Эмиля Ожье, дама «эмансипе».

Дамы, шелестящие необъятными кринолинами, расположились на диванах и козетках. Йохан взглянул на жену Либби – она моложе всех, но выглядит усталой. И в глазах у нее что-то, что она тщательно пытается скрыть, стараясь разговаривать непринужденно. Три сицилийские кузины князя Салины – все в черном. Платья из черного атласа. Вдова носит кружевную мантилью, а ее сестры – массивные золотые броши с эмалью, приколотые на лиф. Во время прогулок сицилийки даже в пасмурную погоду не расстаются с кружевными зонтиками от солнца. Но все равно кожа на их лицах – тонкая, сухая, похожая на желтый пергамент. У мадам де Жюн кринолин особенно необъятных размеров, по последней моде, введенной императрицей Евгенией: юбка и лиф цвета темного меда, узор из переплетенных лент и рукава в стиле «мамелюк». У мадам де Жюн некрасивое лицо с мелкими чертами, темные волосы. В прическе – золотой гребень с цветами, и сзади обильно подколоты накладные, искусно завитые локоны.

Йохан все эти годы никак не мог привыкнуть к моде на кринолины – из-за огромной широченной юбки-колокол к женщине просто не подступиться. Он порой отказывал себе в удовольствии запросто обнять и расцеловать жену Либби, потому что объятия и все остальное, что за этим последовало бы, грозило смять кринолин и погнуть эти чертовы обручи, на которые натягивалась юбка.

Он покинул гостиную, прошел по коридору и позвонил в звонок, дернув ленту, но дворецкий не явился, поэтому ему самому пришлось отыскать горничную и приказать принести в гостиную чай, лимонад и сладости.

Когда он вернулся, то пару минут стоял за дверями гостиной и слушал, о чем болтали гости. Беседа была оживленной, все наперебой спорили, что-то доказывая друг другу.

Речь шла о том, о чем в этом сезоне не умолкали во всех гостиных и салонах, – о спиритизме.

– Добрые католики не должны интересоваться такими вещами! – пылко восклицала сицилийская кузина князя Салины – та, что вдова.

– Дорогая синьора Беатриче, надо шире смотреть на вещи, – возражал Эмиль Ожье.

– Все это веяния моды. Очередное модное увлечение, – говорил князь Фабрицио Салина. – Я никогда не поверю, что духи мертвых могут приходить по чьему-либо вызову, по чьей-то прихоти.

– Однако аббат Тритем в присутствии императора Максимиллиана вызвал в черной комнате призрак супруги императора Марии Бургундской. Это исторический факт. Его занесли в придворную хронику императорские секретари, – заметил Эмиль Ожье.

– Я смотрю, вы поклонник спиритизма, – сказала Либби.

– Я открыт для любой области знаний, мадам. – Эмиль Ожье улыбался. – Новый опыт вдохновляет поэтов. Рождает идеи.

– Уж не хотите ли вы сказать, что в Париже участвовали в чем-то подобном? – спросила кузина князя Салины – одна из старых дев.

– Участвовал, и не раз.

– И что? И как? – воскликнули две кузины в один голос. – Как все прошло? Было очень страшно?

– Было интересно и… я бы сказал, необычно. Да… странные ощущения. – Эмиль Ожье чувствовал себя в центре внимания. – Медиум на одном нашем сеансе оказался очень сильным. Для начала он прочел заклинания из гримуара «Красный дракон».

– Это что, колдовская книга? – спросил князь Фабрицио Салина.

– Это богопротивная книга! – возвестила кузина Беатриче. – Дорогой Эмиль, как вы только могли читать и участвовать…

– А разве вам, дорогая моя синьора, ни разу после смерти мужа не хотелось увидеть его вновь? – спросил Эмиль Ожье.

– Да… то есть нет… Ну конечно же да! Я обожала своего мужа. Но он теперь на небесах. И нет таких сил, которые вызвали бы его оттуда.

– А может, твой Джузеппе в аду, – хмыкнул князь Салина. – Тот еще был грешник, милая сестрица.

– Ты его никогда не любил.

– Сицилия оказалась слишком мала для нас двоих. – Князь Салина глянул на входящего в гостиную Йохана Кхевенхюллера.

– Мой муж был вспыльчив, но добр душой, – голос кузины Беатриче дрогнул. – Я до сих пор оплакиваю свою потерю.

– Но вы могли бы попробовать, – тихо сказала мадам де Жюн.

– Что?

– Поговорить с ним через медиума. Вызвать его.

– На спиритическом сеансе?

– А почему бы и нет? – спросил Эмиль Ожье.

– Я не считаю это возможным.

– Но отчего, дорогая Беатриче? – Мадам де Жюн потянулась к ней и мягко взяла за руку, украшенную браслетами из крупного жемчуга. – Вы могли бы… да что тут такого? Мы могли бы проделать это все вместе, прямо сейчас!

– Вызвать дух моего покойного мужа?

– Я не раз участвовала в спиритических сеансах и знаю, как это происходит. Потому могла бы предложить свои услуги в качестве медиума.

– Вы, Анриетта?

Мадам де Жюн, шурша кринолином, встала из-за рояля и подошла к круглому столу из флорентийского мрамора в углу обширной гостиной.

– Идите все сюда, садитесь вокруг стола. Мы сейчас погасим свечи, задернем шторы на окнах, возьмемся за руки. – Она достала из расшитой золотом сумочки, висящей на сгибе локтя, грифель и записную книжку и вырвала из нее несколько листов. – Эмиль, вы будете записывать. Код, как всегда, простейший: один стук – это А, два – это Б, три – это В и так далее.

Все замерли в замешательстве. Йохан смотрел на лицо кузины Беатриче – целая гамма чувств: испуг, женское любопытство, желание участвовать и недоверие к происходящему.

– Ну же, господа! – искушала собравшихся мадам де Жюн. – Князь Фабрицио, я рассчитываю на вас.

– Я не верю в спиритизм.

– Но мы просто попробуем.

– Ну, хорошо. – Князь Фабрицио Салина по прозвищу Леопард из Палермо никогда не мог отказать женщине.

Он встал с кресла и пересел за круглый стол. Это и решило проблему. Его кузины, колыхая юбками, тоже заняли места за столом. Эмиль Ожье сел рядом с мадам де Жюн.

– А вы? – обратилась она к Либби и Йохану, занимая место медиума.

– Извините меня, – Либби развела руками, – я отлучусь, мне надо проверить Франца в детской.

И тихо выскользнула вон. Как тень.

– А вы, Йохан?

– Я пас. – Йохан Кхевенхюллер в роли хозяина подошел к окну и задернул плотные синие шторы, затем проделал то же самое у второго окна. – Я абсолютно не верю в спиритизм и в духов с того света. Если останусь, своим скепсисом я вам все испорчу. Я сейчас погашу свечи и оставлю вас. Лучше узнаю, как идет подготовка к ужину.

Неспешно обойдя гостиную, он погасил свечи во всех канделябрах.

– Беритесь за руки, – сказала мадам де Жюн, – нас за столом сейчас шестеро. Это идеальное число для вызова духов. Дорогая Беатриче, вашего мужа звали Джузеппе?

– Да, – голос кузины Беатриче дрогнул.

– Для начала мы все должны глубоко сосредоточиться. И пожелать, чтобы дух дона Джузеппе явился. Затем я прочту заклинание.

В темноте Йохан Кхевенхюллер вышел из гостиной, плотно притворив за собой дверь.

Они остались в темноте за круглым столом, крепко держа друг друга за разом вспотевшие от волнения руки.

Он пошел по коридору и увидел свою жену Либби. Она не ушла в детскую к малышу.

Она стояла в коридоре и разговаривала с горничной Франческой. Та несла пустой таз и фаянсовый кувшин из спальни Готлиба.

Йохан впоследствии думал: если бы они не столкнулись с Франческой тогда в коридоре! Если бы она не покинула спальню больного… Если бы они с Либби не ушли из гостиной…

Столько этих «если»…

– Найдешь в кладовой уксусную эссенцию. Зайди ко мне в спальню, возьми со столика синюю склянку с миндальным маслом – добавишь все это в воду для компрессов. Затем на кухне тщательно отмеришь в стакан горькой настойки, которую прописал молодому князю доктор. Да, и пойди в бельевую, возьми чистые простыни и наволочки для подушек. Ему надо сменить постельное белье.

Йохан заметил, что жена дает горничной слишком много заданий для одного раза.

Франческа сделала книксен и засеменила выполнять указания хозяйки.

Либби обернулась к мужу. Ее глаза…

Йохан ощутил, что сердце у него в груди глухо ударило, а потом бешено забилось.

Ее глаза…

Прозрачные, как лед.

Затуманенные и вместе с тем ясные.

Что в них?

Мольба? Приказ? Решимость? Страх?

Либби подхватила свои юбки, свой необъятный кринолин и буквально бегом ринулась в спальню Готлиба. А он, Йохан, последовал за ней.

Она тихонько открыла дверь и на пороге снова обернулась к нему.

И на этот раз выражение ее лица – застывшего, с заострившимися чертами – напугало его и…

Нет, он не окликнул ее – Либби, что мы делаем? Зачем?

Он вошел в спальню к своему больному кузену вслед за женой.

В спальне пахло потом, воздух, казалось, сгустился, потому что окна долгое время не открывали. Готлиб лежал на боку, половина его лица тонула в пышной подушке. Одеяло он сбил к ногам, и оно шелковым фестоном свисало с высокой кровати.

Глаза Готлиба были закрыты, и он по-прежнему бредил – губы шевелились, но горло не издавало никаких звуков, кроме слабого сипения.

Однако Йохан Кхевенхюллер по-прежнему слышал «Лесного царя», а может, это звенело, гудело как колокол в его ушах?

Mein Vater, mein Vater, und hörest du nicht…

Лесной царь со мной говорит…

О нет, мой младенец, ослышался ты,

То ветер…

Я ему не отец, – подумал Йохан, – а он мне не сын. Мой сын – Франц, и это он – младенец, а Готлиб, он…

Ослышался ты… То ветер, проснувшись, колыхнул листы…

– Переверни его на живот, – тихо, властно приказала Либби.

Йохан глянул на жену.

– На живот. Быстро. И голову прижми покрепче. – Она схватила юношу за ноги. – Ну?

Йохан точно во сне повиновался жене. Вдвоем они в мгновение ока перевернули Готлиба на живот. Лицо его полностью утонуло в подушке. Он никак не реагировал – беспамятство лихорадки завладело им целиком.

– Голову прижми, – приказала Либби, всем своим весом налегая на ноги Готлиба.

– Дверь, – прохрипел Йохан. – Запри дверь на ключ.

Либби метнулась к двери – чуть приоткрыла ее, выглянула, убедилась, что коридор пуст, и затем закрыла и повернула ключ в замке.

Йохан обеими руками сильно нажал на затылок Готлиба, вдавливая, вминая его лицо глубоко в подушку.

Мгновение… А потом Готлиб закашлялся, и удушье словно привело его в чувство – он дернулся под руками Йохана и попытался высвободить лицо, нос, рот, попытался повернуть голову набок, чтобы дышать. Но Йохан ему этого не позволил. Руки его давили все сильнее и сильнее. Готлиб согнул руки в локтях, царапая пальцами простыни, пытаясь оттолкнуть от кровати. Ноги его сучили, комкая одеяло. Вот он снова дернулся.

Либби от двери бросилась к кровати как пантера. Она всем своим телом навалилась на ноги кузена, сковывая его движение, не давая вырваться из рук мужа.

Готлиб хрипел, тело его выгибалось. По простыням под его телом расползалось желтое пятно – он обмочился, задыхаясь.

– Крепче, – шипела Либби. – Ну?!

Йохан нажал, удерживая голову Готлиба в подушке, потом надавил коленом ему на спину. Пальцы Готлиба царапали простыню, в спальне запахло мочой.

И вдруг его тело разом обмякло.

Йохан все еще держал его, а затем резким жестом убрал руки.

Готлиб не шевелился. Йохан осторожно за волосы повернул его голову.

Глаза юноши остекленели. Он был мертв.

– Никто ничего не заподозрит, – прошептала Либби. – Никто ничего, никто, никто, никто… Уходим, быстро.

Они ринулись к двери – мгновение, и вот уже они идут по коридору.

Йохан Кхевенхюллер не мог описать свои ощущения. Ему казалось, что прошли годы и столетия. На самом деле они находились в спальне Готлиба всего несколько минут.

– Лихорадка, – прошептала Либби. – Он болел лихорадкой. Все подумают, что он умер от лихорадки. Йохан… Йохан, ты слышишь меня?

Он остановился.

– Иди к гостям. Мне надо привести в порядок платье. – Либби указала на свой кринолин. – Потом я буду в детской, у Франца. Все должно выглядеть как обычно.

Она повернулась и, шурша юбками, двинулась прочь. Лиловый лионский шелк издавал при каждом ее шаге звук, похожий на шипение змеи.

Йохан Кхевенхюллер направился в гостиную. Он шел медленно. К счастью, он не встретил в коридоре никого из слуг.

Подошел к закрытым дверям гостиной.

В этот момент он абсолютно забыл обо всем – о том, что там гости, что они заняты спиритическим сеансом, что там темно – все свечи погашены.

Он просто дернул створки белых дверей на себя, распахнул и…

Тьма.

И в этой тьме раздался испуганный женский голос:

– Я вижу! Дух! Дух явился! Пресвятая дева, спаси и помилуй нас, это дух! Это не мой муж Джузеппе!

Другая женщина начала истерически кричать:

– Отпустите мою руку!

– Кто здесь? – раздался напряженный голос Эмиля Ожье.

И только в этот миг Йохан Кхевенхюллер понял, что собравшиеся за столом видят его силуэт на фоне света, падающего из коридора.

– Господа, это я, – произнес он.

– Йохан? – воскликнул князь Фабрицио Салина. – Я сейчас зажгу свет.

Он воспользовался огнивом. Свечи вспыхнули в старинном бронзовом подсвечнике виллы Геката одна за другой.

Все, кроме князя Салины, по-прежнему сидели за круглым столом, но круг уже распался. Кузина Беатриче рыдала в голос, одна из ее кузин закрыла руками лицо, а другая мелко тряслась, словно в припадке. Эмиль Ожье выглядел бледным и встревоженным. У мадам де Жюн был какой-то странный отрешенный вид, словно она спала с открытыми глазами. Лучше всех держался князь Фабрицио Салина, хотя голос его дрожал.

– Йохан…

– Простите, я не хотел вас пугать. – Йохан подумал в этот момент: мертвецы, они выглядят как мертвецы. А как выгляжу я сам вот сейчас? – Я решил, что вы давно закончили сеанс.

– Вы явились в тот момент, когда мы услышали стук, – сказал Эмиль Ожье. – И сочли, что это был утвердительный ответ на наш вопрос: дух, ты здесь?

– Это не мой муж Джузеппе, – всхлипнула кузина Беатриче.

– Похоже на анекдот, – заметил князь Салина.

– Еще раз приношу вам свои извинения, я не хотел вас пугать. – Йохан уже взял себя в руки.

– Мы подумали, что это дух из ада, – срывающимся голосом возвестила кузина – старая дева.

– А это всего лишь я. – Йохан подошел к камину и начал зажигать свечи в канделябрах, отдернул штору на окне.

Ночь заглянула в гостиную виллы Геката.

– На сеансах чего только не бывает, – уже совсем иным тоном сказал Эмиль Ожье. – Анриетта, дорогая, с вами все в порядке?

– Все хорошо, просто отлично. – Мадам де Жюн, казалось, очнулась от забытья.

– Ну просто анекдот. Сюжет для литературного журнала «Послеобеденные чтения», – попытался свести все к шутке князь Фабрицио Салина.

И в этот момент где-то в недрах дома раздались женские крики. Истошно вопила горничная Франческа, призывая хозяев, а за ней и другие, поспешившие на зов слуги:

Несчастье! Какое несчастье! Молодой князь Готлиб…

В темном парке кричали белые павлины.

Сколько ни вглядывайся в темноту, их не увидишь в зарослях до самого рассвета.

А если закроешь глаза… вот так…

Йохан Кхевенхюллер закрыл.

Увидишь, услышишь, узнаешь, обретешь, потеряешь, убьешь лишь Лесного царя.

## Глава 3. Лесной царь – после похорон

10 ноября 1863 года. Рим, вилла Геката


Никто ничего не заподозрил. Все подумали, что молодой князь Готлиб Кхевенхюллер скончался от лихорадки.

Заупокойная месса прошла в аббатстве Сан-Пьетро, расположенном недалеко от виллы Геката на Яникульском холме. Стоя на мессе в круглом храме Темпьетто сан Пьетро ин Монторио, воздвигнутом, по преданию, рядом с местом, где был распят апостол Петр, Йохан Кхевенхюллер думал о замке Ландскрон в Каринтии. О своем собственном замке.

О чем думала в эти дни жена Либби, он не спрашивал.

Свинцовый гроб с телом Готлиба поставили в склепе аббатства. Йохан поручил дворецкому нанять слуг для перевозки гроба в замок Ландскрон – сначала из Рима до Милана, а затем по новой железной дороге в Австрию. Готлиб, как последний представитель старшей ветви рода Кхевенхюллер, должен был упокоиться на кладбище предков в замке.

На третий день после похорон прибыл поверенный со своими стряпчими. Поверенный выразил глубокие соболезнования в связи с кончиной Готлиба. Они с Йоханом обсудили процесс его вступления в наследство, начали готовить новые документы. Йохан унаследовал титул князя Кхевенхюллера, его маленький сын Франц тоже.

Спальню Готлиба убрали и закрыли. Йохан с семьей планировал вскоре покинуть виллу Геката. Его ждал замок, ждали неотложные дела, богатство, венский двор и новое положение в обществе.

Вечером десятого ноября – ненастным и дождливым – на вилле Геката впервые после похорон вновь собрались гости. Приехали Эмиль Ожье, мадам де Жюн и князь Фабрицио Салина. Его кузины, присутствовавшие на похоронах, в этот раз от визита отказались, отговорившись недомоганием.

Йохан подумал – уж не заподозрили что-то старые кошелки? Но затем решил, что суеверные сицилийки просто трусят – их пугает, что Готлиб умер в тот момент, когда проводили спиритический сеанс. И теперь они просто боятся плохих воспоминаний.

– Смерть косит молодых, – грустно заметил Эмиль Ожье за ужином, накрытым в малой столовой.

На ужин подавали телячьи отбивные, салат латук, фрукты, жареных моллюсков, вино из подвалов аббатства. Дамы – мадам де Жюн и Либби Кхевенхюллер – были одеты как для глубокого траура: черный атлас необъятных кринолинов, черное кружево, из украшений – только серый жемчуг на золотых нитях, вплетенный в прическу.

– Молодость быстротечна, – сказал князь Фабрицио Салина. – Каждому положен свой предел, но печально, когда это происходит так рано. По крайней мере, он пережил своего отца.

Mein Vater, mein Vater, und hörest du nicht…

Это донеслось до Йохана Кхевенхюллера – нет, не как эхо, и не как зов, и не как шепот спекшихся от жара, посиневших от удушья губ, а как… трудно описать как что – скрежет… царапающий нервы звук, словно где-то кто-то провел острыми когтями по мраморной гладкой плите, оставляя на ней глубокие борозды.

Я ему не отец. Он мне не сын…

Йохан Кхевенхюллер потянулся за бокалом вина и сделал большой глоток.

В этот момент он услышал – уже наяву – еще один странный звук: короткий безумный вопль – что-то среднее между визгом и мяуканьем, долетевший из темного ночного парка. Этот вопль услышали и гости.

– Белые павлины под дождем хандрят, – сказала мадам де Жюн.

– Кто-то охотится на них, – сказал князь Салина. – Не удивлюсь, если вы, Йохан, завтра утром обнаружите в парке парочку этих птиц, выпотрошенных, со сломанными шеями. Тут, на Яникуле, полно одичавших котов.

– На следующей неделе мы покидаем виллу Геката, – сообщил Йохан. – Возвращаемся домой.

– Вас будет не хватать в Риме в этом сезоне. – Князь Салина подбирал слова. – Надеемся увидеть вас в Италии снова.

Свечи в канделябрах потрескивали. Разговор не клеился, и это чувствовали все. Обычная салонная болтовня и сплетни в дни траура неуместны. О спиритическом сеансе никто не упоминал. Хотя Йохан видел по глазам Эмиля Ожье – этого писаки, что он не прочь поднять эту тему. Но правила приличия замыкали говорливому французу уста.

Йохан был уверен: Ожье, как и его сицилийских кузин, глубоко потряс тот факт, что смерть юноши совпала с ритуалом вызова духов. Для человека, увлекающегося спиритизмом, а таковым Эмиль Ожье, по его собственным словам, являлся, это имело глубокий смысл.

Черт с ним, – думал Йохан, – пусть и дальше забавляется этой ерундой. Главное, что он не задает нам с Либби никаких вопросов и не связывает наше отсутствие на сеансе с его смертью.

И тут новый душераздирающий вопль донесся из парка. Казалось, что он прозвучал совсем рядом – под самыми окнами виллы Геката.

– Это уж точно не белые павлины, – сказала мадам де Жюн.

– Дикие кошки. – Князь Салина встал из-за стола и подошел к темному окну. – А дождик-то перестал.

В окно заглянула луна – вид у нее в разрыве косматых туч был нездоровый, блекло-зеленый. Заглянула и снова скрылась.

Хотя в столовой не ощущалось ни малейших сквозняков, пламя свечей в двух канделябрах, стоявших на столе, дернулось, заплясало, фитили затрещали. И эти две свечи в двух разных канделябрах одновременно погасли.

– Когда дождь, у меня всегда мигрень, – пожаловалась мадам де Жюн.

– А у меня подагра, – горько констатировал князь Салина. – Будь она неладна. Ногу грызет, словно старый вурдалак кость на кладбище.

Йохан взглянул на жену Либби. Она сидела молча, не поднимая глаз. И была прекрасна в своем глубоком трауре, черный атлас и кружево оттеняли благородную бледность ее щек и нежность кожи. Тонкие пальцы теребили салфетку.

Йохан вспомнил, как они вдвоем убивали Готлиба, как душили его в потной мокрой постели и как жена его Либби этими своими тонкими прекрасными пальцами с почти мужской силой удерживала его судорожно дергавшиеся ноги.

Он ощутил тошноту, дурноту. Свет померк перед глазами. Казалось, что потухли все свечи в столовой. Но нет, они горели. Кроме двух.

Я ее возненавижу, – подумал Йохан, – А она меня. Ничто уже не будет так, как прежде…

Либби отложила салфетку и поднялась.

– Я отлучусь на минуту, мне надо проверить малыша, – сказала она, стараясь улыбаться гостям. – Угощайтесь, дорогие мои, сейчас подадут еще вина.

Шелест кринолина… черный атлас…

Этот звук уже не напоминал шипение ядовитой змеи, как тогда в коридоре, когда они спешно покидали место убийства. Плотный шелк просто шуршал.

Где-то в недрах дома послышался какой-то негромкий стук. Словно от сквозняка хлопнула дверь или окно.

– Замок теперь будет поглощать все ваше время, – сказала мадам де Жюн, обращаясь к Йохану. – Судя по описаниям, это великолепное поместье.

Йохан рассеянно кивнул. Он глядел на пламя свечей. Оно казалось таким желтым, болезненно-желтым, похожим на горячий гной.

– Там ведь у вас виноградники? – спросил князь Салина, оживляясь. – И сколько бочек вина вы производите?

Йохан начал подробно рассказывать и сам не заметил, как увлекся. Замок Ландскрон, сама мысль о том, что он теперь его полновластный хозяин, могла победить любую хандру, любую тревогу!

Разговор зажурчал, превратившись в обычную вежливую беседу за ужином.

Либби Кхевенхюллер из столовой направилась прямо в детскую. В этот раз она никого не обманывала. Она действительно хотела проверить маленького Франца и его няню. Перед ужином Либби уже навещала малыша. Франц только что поел, кормилица хвалила его за то, что он ничего не срыгнул.

Подхватив атласные юбки, Либби плыла по коридору. Взгляд ее привлекла дверь бельевой, распахнутая настежь.

Она удивилась и заглянула туда. Бельевую освещал лишь сальный огарок свечи. По полу разбросаны пеленки, словно их уронили чьи-то неловкие руки. А на стуле, свесив голову на грудь, сидела няня Франца Эрика – молодая крестьянская девушка, привезенная семьей Кхевенхюллер из замка Ландскрон.

Либби остолбенела. Поза и вид молодой няньки, распластавшейся на стуле и не отреагировавшей на появление хозяйки, в первый момент привели ее в замешательство, а затем вызвали острую тревогу. Сначала она решила, что нянька пьяна. Протянула руку, потрясла девушку за плечо. Голова няньки откинулась назад. Либби испугалась еще больше, решив, что девушка умерла. Но тут она заметила, что нянька дышит. Эрика спала. И продолжала спать этим странным сном, похожим на морок, несмотря на все усилия хозяйки ее разбудить. Либби трясла ее что есть сил, но глаза няни были закрыты. Она мерно дышала, но не просыпалась.

Либби испуганно оглядела бельевую: пеленки разбросаны. Няня пришла сюда за чистыми пеленками для Франца… И что? Рухнула на стул, вот так, в одночасье, мертвецки заснув? А Франц? Малыш один в детской? Няня всегда спала там, она не оставляла малыша одного, и вот теперь…

Что происходит?

Либби выбежала из бельевой и ринулась по коридору в детскую. Она открыла дверь и сразу поняла – что-то не так.

Холодно в детской.

Окно настежь, и ночной ветер колышет легкие занавески.

В детской – кромешная тьма. Обычно по ночам тут всегда горит ночник, потому что маленький Франц боится темноты. Но сейчас ночник погашен.

Кроватка Франца…

Либби сделала шаг через порог и…

Этот звук.

Шорох в темноте. Царапанье и какое-то хлюпанье, чавканье.

Либби прижала руку к груди. Эта тьма в комнате – как чернила. Здесь гораздо темнее, чем за окном в парке.

Снова этот звук. Хруст. Словно что-то с силой оторвали.

Либби повернулась и побежала в бельевую за свечой. Она не могла объяснить себе тот факт, что испугалась этой тьмы в детской и сразу не подбежала к кроватке, где спал ее долгожданный первенец.

Свеча… надо взять свечу и посветить.

Надо увидеть, что там.

Схватив свечу и оставив так и не проснувшуюся няньку в бельевой, она бегом вернулась к двери детской и высоко подняла свечу над головой, освещая темное пространство комнаты.

Но огарок давал слишком мало света. Она увидела темные углы, ковер на полу и…

Стеганое атласное одеяльце Франца валялось на ковре. По нему расползлись алые пятна. Тут же на ковре валялись маленькие кружевные подушки – они были все пропитаны алым.

– Франц, детка!

Либби медленно, потому что ноги в одночасье стали ватными и отказывались ее нести, прошла по ковру к подушкам.

Они были пропитаны свежей кровью. На ковре – лужа крови и что-то там белеет.

У Либби потемнело в глазах.

Снова этот звук. Хруст. Хлюпанье.

Угол, где стояла кроватка ребенка, по-прежнему был темным.

Либби сделала еще несколько шагов и споткнулась обо что-то.

Как во сне она наклонилась и поднялаэто с пола.

Это была оторванная, отгрызенная по колено детская ножка. Ножка младенца.

Либби издала душераздирающий визг и выбросила руку со свечой перед собой, словно защищаясь.

Пятно света упало на темный угол с кроваткой.

Оттуда, из тьмы, с пола поднималосьнечто.

Оно не походило ни на человека, ни на какое другое существо, известное Либби.

Приземистое, заросшее шерстью, тощее, но полное мощной первобытной силы.

Как угли сверкнули глаза.

Пасть ощерилась.

В скрюченных руках… нет, это были лапы – цепкие, с кривыми когтями – было зажато тельце ребенка.

На глазах Либби тварь поднесла младенца к морде и вцепилась в него зубами.

Либби визжала от ужаса. Она не осознавала происходящее. Она не знала, кто и что эта тварь, обликом похожая не на человека, нет, и не на зверя, а на дикую, небывалую в природе помесь, на жуткого демона с окровавленной пастью.

Крик Либби разнесся по всему дому. Он потряс виллу Геката до основания.

Тварь грозно зарычала. Выдрала из тельца ребенка кусок плоти, а затем швырнула останки в Либби.

Либби ощутила удар в живот. Тельце ее первенца упало к ногам. Его кровь обагрила ее кринолин.

Тварь в два прыжка на четвереньках пересекла детскую и вспрыгнула на подоконник. Она обернулась, сверкнула глазами. Черты ее странным образом изменились, словно из-под звероподобной маски выглянуло другое лицо – знакомое, но не менее жуткое, мертвое. Это длилось лишь мгновение.

А затем чудовище пропало в черном прямоугольнике окна.

По всему парку в страхе орали белые павлины, разлетаясь по кустам, словно комья снега.

В доме слышались голоса слуг, гостей.

Йохан Кхевенхюллер кричал: «Либби, что случилось?»

Первыми в спальню прибежали дворецкий и горничная Франческа, за ними перепуганные Эмиль Ожье, князь Салина, Йохан и мадам де Жюн.

Они увидели Либби в центре комнаты, среди разбросанных подушек, пропитанных кровью. У ее ног лежало растерзанное тельце Франца.

Либби не могла вымолвить ни слова, она лишь визжала и визжала на тонкой высокой ноте ииииииииииииииииииии!!!

И протягивала к ним руки – в левой был зажат огарок свечи. А в правой – оторванная по коленку ножка младенца.

Кровь из разрыва тяжелыми каплями падала на пол.

## Глава 4. Эмоции художника

10 ноября 1893 года. Вена

Тридцать лет спустя после событий на вилле Геката


– Это просто легенда. Темная суеверная небылица.

– Однако эта темная суеверная небылица сводит его с ума.

Разговаривали двое молодых людей в просторной комнате с большими окнами, заставленной подрамниками с холстами, столами, на которых громоздились картон, банки с красками, кисти, растворители, банки с олифой и скипидаром, запачканная краской ветошь.

Комната располагалась в Вене, в полупустой семикомнатной квартире на третьем этаже доходного дома, выходящей окнами прямо на знаменитую Башню Сумасшедших. Меблированными в квартире были всего три помещения: кухня, спальня и гостиная, служившая одновременно столовой. Квартиру нанимал художник из Санкт-Петербурга Юлиус фон Клевер, которого ученики и приятели звали Юлий Юльевич. Еще две самые большие комнаты своей венской квартиры он оборудовал под мастерскую, где писал картины маслом, и под салон, где он одновременно готовил краски и выставлял на подрамниках готовые полотна для владельцев венских художественных галерей и богатых любителей живописи.

Ученик и подмастерье фон Клевера Петя Воскобойников – двадцатилетний художник – только что вернулся с рынка с корзинкой свежих продуктов и склянками понижающих жар лекарств, купленных в аптеке. Его собеседник – постарше, но тоже молодой – звался Аполлоном Дерюгиным. Он служил у фон Клевера секретарем и агентом по сбыту художественных полотен. Оба они приехали в Вену вместе со своим патроном и сейчас горячо спорили о предмете, как им казалось, первостепенной важности.

– Она была сумасшедшей, эта женщина, Элизабет Кхевенхюллер. Этому делу вообще тридцать лет. Если бы Юлию Юльевичу не попался в поезде номер журнала с описанием уголовного процесса над супругами Кхевенхюллер, вообще бы ничего не произошло. А он прочел от скуки и словно заболел этой темой. Сколько я потом ему книг перетаскал из венской библиотеки, где описывается эта чертова легенда! – Петя Воскобойников сжимал в руках склянки с лекарствами. – Об этом столько писали разной суеверной чуши, что умом можно тронуться!

– Элизабет Кхевенхюллер, между прочим, держали вон там, в закрытой палате, – заметил Аполлон Дерюгин, кивая на окно. – Когда это еще была больница для умалишенных.

За окном – Башня Сумасшедших. Круглое многоэтажное кирпичное здание с окнами-бойницами, мрачное, массивное, служившее когда-то психиатрической клиникой и тюрьмой для безумцев, совершивших убийства.

– Юлий Юльевич, когда это узнал, здесь, в Вене, выбрал именно эту квартиру. И картины те писал, смотря из окон на окно камеры – палаты, где ее держали, – продолжил Аполлон. – Я уже тогда заметил, когда он написал первую картину, – что-то не так с нашим дорогим Юлием Юльевичем. Дальше – хуже: второе полотно, третье. А когда он начал писать четвертое, он был словно не в себе.

– Так же, как с «Лесным царем», – сказал Петя, кивая на подрамник, где являла себя зрителям картина Юлиуса фон Клевера «Лесной царь», столь будоражащая умы. – Он тоже тогда вел себя как одержимый. Зато сейчас у нас отбою нет от предложений владельцев галерей. Все хотят приобрести «Лесного царя».

– Я думал, что эти картины никто не купит, – Аполлон кивнул на три других полотна, выставленных на подрамниках. – Я думал, что такие вещи просто побоятся… ну, не знаю, я бы не стал вешать это на стену у себя в гостиной или в кабинете. Ей-богу, мороз по коже. Но нет, очень выгодные предложения на все четыре полотна. Просто царские предложения. Можно считать, что они уже проданы.

Оба собеседника как по команде обернулись и глянули на три картины.

Вилла Геката… Кто видел, мог бы сразу узнать ее на первом полотне. Кто не видел, того бы поразило в этой первой картине из четырех нечто другое.

– Надо было махнуть с этими полотнами в Париж. Там бы выручили втрое больше, – вздохнул Петя.

– Юлий Юльевич терпеть не может импрессионистов. Здесь, в Вене, конечно, сплошной бидермайер, но много уже и новых весьма оригинальных художников. Однако патрон резко выделяется и на их фоне. Он мне как-то признался, что и в Петербурге ему тесно: передвижники, Репин, Левитан, Шишкин – просто засилье традиций. А наш патрон вне традиции, хотя и пишет в академической манере. Но одно дело оригинальность, а другое – болезнь, одержимость. Вот о чем я толкую.

– Ему эта история со старыми убийствами покоя не дает. То, о чем болтают суеверы, когда эту легенду рассказывают, – заметил Петя. – Не спорю, это было кошмарное происшествие, но то, что рассказывала на суде эта больная женщина Либби – Элизабет, просто ни в какие ворота. Кто в конце нашего девятнадцатого века в такое поверит? И тогда, тридцать лет назад, тоже не верили. Ее обвинили в детоубийстве, а перед этим она призналась, что вместе с мужем совершила убийство его кузена из-за наследства, из-за замка в Каринтии. Два убийства, извращенный больной ум. Ее мужа Йохана Кхевенхюллера до самой смерти держали в тюрьме. Я Юлию Юльевичу подробно рассказывал все, что узнал из газет. Но он слушать ничего не хочет. Его интересует лишь легенда. Все эти несусветные ужасы.

– И в горячке он тоже все время об этом бормочет, – сказал Аполлон Дерюгин. – Врач только разводит руками – бред фантастический. Он на эмоции художника грешит. Мол, ваш патрон – творческая личность. Мир воспринимает по-особенному, страшные легенды тоже.

– Вот лекарство. Давать ему не пора? – озабоченно спросил Петя.

– Да, как раз время. – Аполлон глянул на часы – луковку на цепочке, вытащив их из кармана жилета.

И в этот момент они услышали в соседней комнате – мастерской – шум. Что-то упало.

– Он в мастерской. С постели поднялся – надо же! Врач ему строго-настрого запретил, приказал лежать, пока такой жар, – Аполлон всплеснул руками. – Слада с ним нет!

Они оба пересекли салон и распахнули двустворчатые двери, ведущие в мастерскую. Эта комната-зал имела два входа. В нее можно было попасть не только из салона, но и из спальни, через гостиную. Юлиус фон Клевер считал это удобным.

В мастерской – сильный терпкий запах свежей краски.

Ученики узрели своего патрона посреди комнаты, у подрамника, на котором была укреплена картина. Четвертая из цикла о вилле Геката. Цикл из четырех картин имел название – Юлиус фон Клевер сам его придумал. Однако его секретарь и подмастерье избегали произносить это название.

Юлиус фон Клевер – невысокий мужчина средних лет с темными волосами, обычно аккуратно расчесанными на прямой пробор, почти прилизанными и смазанными помадой, а сейчас дико растрепанными, – действительно поднялся с постели. На нем были кальсоны, домашние тапочки и рабочая блуза художника, натянутая прямо на ночную сорочку. Стеганый халат валялся на полу. Юлиус фон Клевер порой, не замечая, наступал на него ногами.

Его лицо покраснело от жара.

Полотно на подрамнике уже было густо закрашено серой краской, а теперь Юлиус фон Клевер резкими жестами наносил поверх краски еще и грунтовку.

– Юлий Юльевич, что вы делаете?! – воскликнул Аполлон. – Вы уничтожили свою картину!

– Это не должно существовать… я не могу… это невозможно. – Фон Клевер буквально бросал грунтовку на холст.

– Юлий Юльевич, опомнитесь! – всполошился его ученик Петя.

– Нет, нет, нет, нет! – фон Клевер почти кричал. – Это выше моих сил. Это невозможно. Это надо уничтожить, не то я попаду вон туда, – он указал кистью в окно, в сторону Башни Сумасшедших. – Это тьма, мрак… Он затягивает меня туда… убивает… Это все должно быть уничтожено! Несите три другие картины!

– Юлий Юльевич, нет! Их уже купили, у нас покупатели, – Аполлон пытался урезонить патрона, поднял с пола халат, пытался накинуть ему на плечи. – Юлий Юльевич, дорогой, ну что вы в самом деле?

– Несите картины, черт вас раздери! – заорал фон Клевер не своим голосом. – Делайте, что сказал, бездельники, не то уволю всех к чертям! Я вам покажу… вы не смеете перечить!

Он никогда прежде не вел себя так. Ученик и секретарь никогда слова грубого не слыхали от милого, доброго, интеллигентного питерского немца.

Этот безумный вопль словно отнял у него последние силы. Фон Клевер внезапно уронил палитру с грунтовкой, схватился за голову, словно она раскалывалась на части, и он пытался удержать ее от распада, и начал заваливаться на бок.

Петя и Аполлон едва успели его подхватить. Их патрон лишился чувств.

Они отнесли его в спальню, уложили в кровать. Петя со всех ног бросился за доктором, благо тот жил в соседнем квартале.

Доктор явился, начал хлопотать. Они все спрашивали: это что, удар? С ним удар?

Но доктор заверил, что это всего лишь обморок от сильного жара. Он привел фон Клевера в чувство при помощи нашатыря, напоил лекарством и остался дежурить у постели больного.

Воспользовавшись моментом, Аполлон Дерюгин вызвал Петю на кухню и наказал ему тут же упаковать три оставшиеся картины в бумагу, увязать веревками и дуть что есть силы в художественную галерею братьев Гирш, вручить картины для выставки и продажи с тем, чтобы покупатель, предложивший за три полотна максимальную цену, сразу бы получил картины в собственность и заплатил бы деньги.

Петя недолго возился с упаковкой – через четверть часа он уже ехал на извозчике по Вене, вез три картины. Как ни странно, о четвертой, замазанной картине он не сожалел.

## Глава 5. Пейзаж

Наши дни. Подмосковье

30 мая


– Как же здесь красиво! Прямо пейзаж садись и пиши.

Шеф криминального управления полковник полиции Федор Матвеевич Гущин произнес это с чувством неподдельного восхищения.

Катя – Екатерина Петровская, криминальный обозреватель Пресс-центра ГУВД Московской области, – процентов на восемьдесят была с ним согласна.

Они стояли на берегу Истринского водохранилища. И темно-зеленая водная гладь расстилалась перед ними до горизонта. В сером жемчужном свете ненастного, но теплого утра – часы показывали половину шестого – воздух над водой пропитался капельками тумана. Но эта взвесь, эта морось лишь добавляла картине колдовского очарования. Слева темнел лес, подступавший почти к самой воде, и столетние ели отражались в водной глади словно пирамиды – зелень хвои сливалась с зеленью воды, сгущала тени.

Там, откуда Гущин и Катя созерцали расстилавшийся перед ними пейзаж, берег был пологий и топкий, заросший кустами. Справа открывался вид на луга – изумрудные, с дымкой пара, курившегося над травой. За дальней рощей виднелись крыши каких-то строений.

Вдалеке по воде плыла маленькая белая яхта под белым парусом. И Катя этому немало изумлялась, потому что над Истринским водохранилищем царил полный штиль. Но яхта скользила по воде, словно призрак. И было так тихо, так покойно, что даже синие мигалки полицейских машин, оставленных на берегу подальше от топкого заболоченного берега, крутились, сияли беззвучно и походили просто на синие огни, волшебно мерцающие сквозь хвою.

# Сноски

1

Иван Тургенев работал в это время над своим рассказом «Призраки».

2

Эмиль Ожье (1820–1889) – французский драматург.