Андрей Белянин
Ночь на хуторе близ Диканьки

© Белянин А. О., 2016

* * *

«Это что за невидаль: Вечера на хуторе близ Диканьки? Что это за вечера? И швырнул в свет какой-то пасичник!»

Вот вроде бы так начинается книга, так нас учили по школьной программе, верно?

Нет! Всё было совсем не так. Всё это, слава богу, началось гораздо ранее нижеследующих событий, хоть и увидело свет куда как позже. Ну а по совести говоря, чтобы не обманывать вас, любезные читатели мои, оказывается, и не было вначале никаких «Вечеров…».

Да что уж говорить, хлопнув смушковой шапкой с малиновым верхом, кою и самому заседателю из Миргорода не стыдно примерить будет, так, чтоб ни одна собака брехливая даже гавкнуть не смела да и морду свою поганую скривить в сторону хорошего человека, так вот, хлопнув об пол шапкой, побожусь, что истории те, что записаны пасечником Рудым Панько, и впрямь произошли в тихих краях наших. Но не пасечник их писал! Обман это всё… Так почему бы не рассказать ту правду, что вдруг стала мне известна? Вот только как поведать вам всё, не пытаясь подделаться под народный (тогда!) и высокий (теперь!) литературный стиль бессмертных строк. Ну да ладно, как смогу, так и начну, а уж вы решайте сами: читать не читать, верить не верить…

Но я и не стану врать, что, как любят говорить толкиенисты, «всё было не так, профессор не прав!». Всё так! Просто старая рукопись, попавшая мне в руки, ох, да и не рукопись, пожалуй, а объёмная пачка разрозненных пожелтевших листов, исписанных ажурным бисерным почерком, с грубоватыми рисунками на полях, вызвала у меня странные подозрения: всё ли мы знаем о том человеке, что придумал Диканьку и написал те самые «Вечера на хуторе…»?

И выходило, что ох как далеко не всё…

Папка была очень старой, кожаной, потрескавшейся от времени, а записи, которые она хранила, были куплены мной… даже не знаю зачем? Вот привязался на воскресном рынке какой-то полубомж, в крепком подпитии ещё с половины восьмого утра, то ли цыган, то ли немец[1], то ли ещё невесть какой чертяка с явно выраженным малороссийским акцентом, на голубом глазу уверяя меня, что «слухал про пана писателя, так шо вот оно вам тогда буде щиро интересно!», и всучил-таки мне за сто рублей эту разваливавшуюся древность.

Правда, когда через пять минут я проверил карманы, оказалось, что дал тому ушлому типу не сто, а тысячу целковых. Как?! Настроение резко упало, поскольку до дома мне теперь предполагалось идти пешком, ибо «панов писателей» любого уровня известности даже в нашей скромной провинции ни один таксист даром не возит. А тут ещё и дождь, чтоб его, проклятого, нашёл же время пролиться!

То есть в подъезд я ввалился уже практически мокрым насквозь, пряча под рубашкой злополучную покупку. Так у нас ещё и лифт отключили-и-и! Пешком на восьмой этаж!

Дома первым делом бросился в душ, потом налил большую кружку крепкого чая с малиной, удобно уселся в кресле, развязал верёвочки на папке и…

Господи боже, каково же было моё удивление, когда с первых страниц, чуть ли не рассыпающихся в моих руках, полилась певучая украинская речь и замелькали знакомые названия: Диканька, Миргород, Сорочинцы, почудился запах свежего сала с чесноком, аромат горилки с перцем, послышался перестук царицыных черевичков, а за окном разлилась дивная гоголевская ночь!

И пусть даже сейчас всё ещё до конца не понимая, чьи путевые заметки попали мне в руки, я попытаюсь рассказать эту историю вам. Другим языком и другим словом, и уж тем более не дерзая говорить от первого лица, а лишь скромным взглядом стороннего наблюдателя. Итак, пожалуй, начнём с того, что его звали Николя́…

Его звали Николя́. Именно так, на французский манер, с ударением на последний слог, он и предпочитал представляться людям, с ним ранее незнакомым. Понятно, что сёстры и матушка молодого человека обращались к нему иначе, да и в провинциальном Нежинске среди Богданов, Оксан, Левко, Мыкол, Тарасов и Ганн это вычурное «Николя» звучало совершенно не к месту, но…

Что до этих условностей молодому повесе, высокому и мускулистому, с едва пробивающимися усиками, хитрой полуулыбкой и насмешливыми карими глазами. Не одна сельская или хуторская красавица грезила в снах своих о молодом весёлом паныче с хорошо подвешенным языком и неокольцованным безымянным пальцем правой руки. Но ни одна покуда не взволновала всерьёз его сердца.

Увы, наш герой как раз только и входил в тот счастливый период благородной юности, когда романтическое отношение к противоположному полу скорее заставляет вас совершать безумные подвиги в честь прекрасной дамы, чем без лишних разговоров волочить ту же даму на сеновал или под венец.

Вздохи и слёзы загорелых селянок не тревожили его сердца, полностью отданного во власть величайшей из недотрог – он искал душою свою Лауру, свою Джульетту, свою Лукрецию, уж на худой конец, так и прекрасную Елену, взбреди ей в голову мыть ноги где-нибудь на отмели великого Днепра.

Последнее чрезвычайно огорчало тётушку, к которой выпускник Нежинской гимназии Николя прибыл на лето из города ради поправления здоровья и отдыха от скучной латыни, церковных псалмов и Евклидовой геометрии.

– Да что тебе надо, дитё ты неразумное? – всплёскивала полными руками добрейшей души Анна Матвеевна, заставляя скатерть, шитую красными петухами, громадными блюдами с пирогами, варениками, голубцами в виноградных листьях, могучим борщом да прочими полезностями. – Совсем ничего не ешь, уж так худ, что сердце кровью обливается! От нынче же скажу отцу Кондрату, чтобы посмотрел, что ты там за книжки небогоугодные за пазухой прячешь. Уж он-то у нас строг к вольтерьянству, таких епитимий, бывало, в церкви направо-налево отвешивает, что и матёрые запорожцы разлетаются, как спелые груши! Говори сей же час, что прячешь? Не доводи до слёз, ушибу…

– Стихи это, тётушка, – с тоской размышляя, как бы повежливее убраться из-за стола, был вынужден признаться молодой человек. – Вирши по-вашему.

– Вирши? Ох ты ж мне, грехи наши тяжкие… Чьи вирши-то? – Анна Матвеевна словно бы за поддержкой обернулась к двум слегка перезрелым дочерям.

– Великого английского стихотворца Шекспира Уильяма.

– Полюбовные, поди? – Двоюродные сёстры за столом прыснули смехом. – А почитай нам, Николенька, мы ужасть как полюбовные истории любим! Поди, всё интереснее, чем парубки за овином брешут…

– Цыть, охальницы-балаболки! – прикрикнула маменька, грозно вздымая деревянную ложку, и лицо её благолепное, умудрённой опытом зрелости стало пунцово-красным. – Я вам дам полюбовности! За овином, говорите? Так вона господина исправника уж попрошу тех парубков в шею гнать, а то и в солдаты лоб забрить за недозволенные речи! Знаю я, поди, что они там вам рассказывают. Было время, понаслушалася! А могла ить за самого настоящего генерала замуж выйти, если б не…

Тут затуманившийся воспоминаниями взгляд её пал на пустое место за столом.

– Николенька? Ах ты ж, стервец такой, ах ты ж…

Поздно. Осчастливленный свободой своей, молодой человек весьма вовремя утёк из дому. Яркое июньское солнце встретило его тёплыми объятиями, свежий ветер расцеловал в обе щеки, а ноги сами понесли за околицу, огородами, мимо зелёных яблонь и слив, в сторону тихой Диканьки. Именно там, в середине села, стояла огороженная плетнём добротная ухоженная хата, где с божьего благословения проживал сельский Тор, его единственный друг, добрейшей души кузнец Вакула.

Когда молодой паныч был ещё сопливым мальчишкой, именно Вакула, хоть и на год младше возрастом, отважно защищал Николя от компании соседских задир. В свою очередь и Николя проникся искренней дружбой к смуглому, крепколобому малышу, с трёх лет помогавшему отцу в кузне, и даже за год или два худо-бедно выучил приятеля грамоте. И тот и другой выросли, оба рано потеряли отцов, но если Николя от тяжёлого потрясения ударился в книги, то сын кузнеца с крестьянской основательностью продолжил родительское дело…

– Здрасьте, тётя Солоха, а Вакула дома? – ещё от плетня, не заходя во двор, крикнул недавний выпускник-гимназист.

– Нема его в хати, – сухо поджала сочные губы всё ещё роскошная женщина неполных сорока лет, поправляя расшитый платок, накинутый поверх заправленной в юбку рубахи. Вакула не раз рассказывал приятелю, что на его маму до сих пор изрядно заглядываются многие именитые козаки.

– А тебе он на що? Геть отседа! – Солоха недолюбливала молодого человека, никогда не скрывая своего неприятия их дружбы с её сыном, а потому возмущённо продолжила: – От дурень так дурень! Плечи шире, чем бричка у заседателя, а ума Бог дал не более, як трезвому куму на именинах у свояченицы. Говоришь ему: он паныч, а ты хто?! Ты що, ровня ему чи как? Та щоб он гикнулся от своей учёбы, ты будешь мать слухать?! Щоб у вас обоих под глазом по пузырю с копну величиной набежало, у него пид левым, у тя пид правым! Щоб вас пчёлы в язык покусали! Щоб вин… ой лышенько, ох серденько боли-ить…

Всё это и Николя, и Вакула слышали не раз и научились пропускать мимо ушей. Если дома друга не было, значит, он мог быть только в кузнице. Молодой гимназист пуще прежнего припустил вдоль околицы туда, где на самом отшибе стояла маленькая низкая хатка с кривой трубой и залихватски забекрененной крышей, на манер запорожских капелюх.

Сквозь открытое оконце долетал весёлый перестук молотка и запах свежей краски. Мало кто не знал, что скромный кузнец балуется ещё и «малюванием», а от верного друга тем более никаких секретов не было. Да Николя и сам порой привозил ему разные картинки из Нежинска, по большей части всяких диковинных птиц или заморские цветы, беззастенчиво вырезанные из профессорских энциклопедий.

– Га-а, кого бачим?! Яку учёну цацу до нашей хаты ветром донесло! – Вакула отложил молот и радостно обнял друга. – А ну, поворотитесь-ка, паныч. Экий важный вы стали, прям как из самого стольного Санкт-Петербургу!

– Словно сто лет не видались, – с улыбкой подтвердил Николя, чуть морщась от боли, ибо кузнец гнул подковы, как гречневые блины. – А я вот с матушкой твоей поздороваться успел.

– Ох, опять, поди, лаялась?

– Вполне умеренно. – Николя пристроился задом на тёплую наковальню и, улыбаясь, спросил: – А что ж, Вакула, правду ли говорят на селе, будто бы твоя мать ведьма?

– Брешут, сучьи бабы, – не очень уверенно откликнулся кузнец, припоминая, как под окнами Солохи поочерёдно трутся и местный дьяк, и степенный козак Чуб, и достойный запорожец Свербыгуз, который ежели начнёт расписывать истории, то все тока за животики хватаются, и даже порой, страшно подумать, сам сельский голова!

А голова на селе это… о-го-го! Это сила и власть, почёт и уважение! Да и кто не мечтает стать головой? Пред ним именитые козаки ломят шапку, девушки при встрече щебечут «добридень!», и даже господин исправник не гнушается откушать у него рюмку водки на Святках или церковном празднике в самом Миргороде.

– Как у тебя с Оксаной?

– Та-а… – неопределённо пожал широкими плечами кузнец и, понизив голос, прошептал: – А у старом храме за Диканькою, бают, шо нечистый балует…

– Расскажи! Ты же знаешь, как я люблю ваши малоросские сказки.

– Так сидайте сюды та слухайте. – Вакула кинул старый тулуп на один из мешков с углём. – Ось шо у нас на той недели такое було… И смех и грех в одной пропорции…

Когда надо, единственный сын красавицы Солохи умел ввернуть учёное словцо, пусть и не всегда вовремя и к месту, но впечатление это всё равно производило чрезвычайное. Девки млели на ходу, и даже сам пан комиссар, качая мудрой головой, почитал разумным добавить лишний грошик за починку колёс своей брички. Учёный человек в наших краях такая же редкость, как турецкий павлин в курятнике. Какой же петух ему там позволит горло драть?

Но простите Христа ради, что отвлёкся, так вот, история, рассказанная диканьковским парубком своему городскому приятелю, была и жуткой и завораживающей одновременно. Якобы один молодой бурсак спьяну подкатил с полюбовностями к старухе на постоялом дворе, а наутро старуха оказалась красивой девицей, которая от внезапно вспыхнувшей в сердце страсти так на месте и померла. А батька её, знатный запорожский сотник, потребовал от того бурсака читать молитвы над телом бедной панночки. Так бурсаку в том храме такие ужасы виделись, что он наутро седой вышел, а через день и вовсе преставился…

– Что, вот прямо так просто взял и помер?

– Ни! С гопаком, писнями та разными прибамбасами, – даже слегка обиделся рассказчик. – Вот вам крест, паныч, шо так оно и було! А коли не верите, так нехай вам про то лысый дидько[2] расповедае…

– Да не пыжься ты, как кобыла цыганская, которой трубку в одно место вставили и всем табором дуют, – улыбнулся тонко в усики Николя. – Так что, говоришь, будто в том храме и поныне нечисть шурует?

– А то ж!

– Так я посмотреть хочу.

– Шо?

– По-вашему, побачить. – Славный правнук запорожского атамана Гоголя свободно владел обоими языками, но в разговоре с Вакулой всегда переходил на русский.

Кстати, по просьбе последнего, искренне полагающего, что, ежели вдруг его в Санкт-Петербурге сама царица об чём-нибудь спросит, а он и ответить не знает как. Ну чтоб самому не обидно и матушку государыню в неудобное положение не ставить. Может, оно и двусмысленно получилось, но куда денешься…

Вакула честно приложил крепкую ладонь на высокий лоб друга, убедился, что не горячий, значит, на лихоманку не спишешь, и уточнил:

– Николя, паныч, вы шо, сдурели чи как?

– Хочу сам убедиться, что в том храме, о котором ты рассказывал, действительно есть какая-то потусторонняя сила. По-научному элементарии!

– Ох ты ж, – восхитился кузнец, мысленно пробуя на вкус новое слово. – Ну так вам бы до того в церковь сходить, помолиться, исповедаться, причаститься, мало ли шо…

– А что?

– Та сгинете там, а я по вашу душу свечку пудовую ставить должен?! – Вакула важно перекрестился, подмигнул другу и хмыкнул: – Та тю! Шутю я, шутю! Вдвоём пойдём, нешто я вам не товарищ, а свиной хвост в еврейской каше?! От то-то и оно!

Разумеется, Николя не стал спорить, да и кто бы стал? Отказываться от помощи первого сельского силача было по меньшей мере глупо, а по большей – и вообще мозгов не иметь. К тому же, по совести говоря, Вакула был единственным, кто называл молодого паныча именно Николя, а не Коля, Николай, Николенька, Николай Васильевич. В общем, эта странная, на взгляд окружающих, дружба подпитывалась огнём чистых сердец с обеих сторон, и когда в ту же кузню вдруг заявились незваные гости…

– Вакула, здоровеньки булы! Ты, поди, спишь, а шо ж, вилы батьки моего не готовы?! – В оконце заглянул один из диканьковских парубков, высокий лоб, под три сажени, если считать с шапкой. – Ой, а то хто? Нешто сам паныч до кузнецкого братки заявивси? Подивитесь, хлопцы!

В маленькое помещение тут же вломились аж шестеро не знающих, чем развлечься, крепких украинских парней. Недостаток культурного образования (меньшее, что только можно поставить им в упрёк) с лихвой компенсировался здоровым питанием, жизнью вдали от индустриальных центров, свежим воздухом и практически полной безнаказанностью. То есть общеизвестная присказка «когда парубки гуляют, сам голова из хаты носу не высовывает!» имела под собой самое практическое объяснение. Голова просто боялся быть бит…

– Та то ж паныч Мыкола, гимназист ученый, – на раз опознал первый хлопец, лет эдак двадцати (ежели не с хвостиком). – У его тут тётка живе, та ещё у ней две дочки. Страшны як бисы…

Николя, не говоря дурного слова, сгрёб первое, что ему попалось под руку, и запустил в болтуна. Тот на миг замер, получив тяжёлой подковой по зубам, а потом без писка рухнул навзничь.

– Шо? Хлопцы, так воны ж наших бьють?!

– От тоби и вилы батькины, – дружелюбно прогудел Вакула, опуская сельскохозяйственный инвентарь прямо на новенький сапог сунувшегося заводилы. Тот не сразу понял, что двинуться уже не может…

– Бейте их, козаки, бо вже достали-и!!!

По чести говоря, настоящих козаков, а тем более запорожцев, в самой Диканьке было мало. А сами парубки, хоть и справедливо числили себя козацкого роду, ни в одном военном походе участия не принимали, а турок и ляхов отважно рубали покуда лишь во сне да в фантазиях.

Невысокий крепыш Вакула сгрёб двоих драчунов и некрепко приложил лбами. Звук был как от пустых крынок, а хлопцы отлетели в разные стороны. Николя, считавшийся в гимназии тихоней, втайне изучал то, что англичане называли боксом, и чётко знал, с какой руки, увернувшись, бить противника в центр подбородка и чем хук отличается от апперкота.

Первый же удар получился настолько удачным, что веснушчатый хлопец вылетел через неплотно прикрытую дверь, оставив свои же сапоги в качестве трофея победителю. Ещё один ретивый соискатель ударил кузнеца в грудь, едва не вывернув запястье, взвыл от боли и позорно бежал. Остальных вынесли те, кто предпочёл сохранить зубы в целости.

– Та шоб на вас кошки клали под забором! Шоб у вас, собачьих сынов, руки-ноги поотсыхали! Шоб вам, москалям, никто поутру не дал рюмки водки опохмелиться! Шоб вам обоим прямо тут зараз же и опухнуть!!!

Не обращая никакого внимания на жалобную ругань побеждённых, Вакула и Николя церемонно обнялись. Дружба простого кузнеца и паныча знатного рода не нуждалась в лишних подтверждениях, пустых клятвах или красивых словесах.

– Як же вы ловки в драке, паныч…

– Да говори мне «ты»!

– Не, не можно. Вы ж пан, а я… Никак не можно!

Переубедить кузнеца было нереально, его так с детства воспитали. Николя в очередной раз махнул рукой, убедившись в бесполезности спора. В конце концов, не это важно. Сейчас, после короткой драки, когда горела кровь и радостно ныли мышцы, его пытливый ум вновь обратился к тайнам заброшенной церкви за селом…

Приятели договорились встретиться на перекрёстке четырёх дорог до полуночи и вместе отправиться в расхристанную церковку в двух верстах от Диканьки. У молодого кузнеца ещё было довольно работы на сегодня, а Николя надеялся умаслить тётушку, дабы она не посылала тревожные письма милой матери его, Марии Ивановне, и не отвлекала её от нежных забот о младших сестрицах Машеньке, Лизоньке и Олюшке.

В общем и целом товарищи сочли сегодняшний день вполне себе успешно начатым, вновь обговорили место и время встречи, после чего весёлый гимназист покинул гостеприимную кузницу верного друга своего и вернулся в тётушкины пенаты. Причём туда он бежал ещё быстрее, чем оттуда!

И не подумайте, ничего такого физиологического, как если бы неспелых груш человек объелся или напугался чего, передумал, решил отсидеться под крылышком заботливой Анны Матвеевны. Нет, сердце его было сердцем льва, а в жилах кипела кровь первых братьев лыцарей – запорожцев! Причина, заставляющая нашего героя увеличивать шаг, была куда более прозаичной и романтичной одновременно. Имя сей причине – литература!

В нашем случае сиречь сочинительство. Страдая (или наслаждаясь?) тайной страстию к театру, Николя скрытно пробовал силы свои в написании стихов и пьес. Однако же сегодня по дороге от кузницы пришла к нему в голову мысль совершенно оригинальная.

– И почему доселе никто не удосужился записывать предания и легенды простого народа Украины? – бормотал он себе под нос, совершенно довольный самим собой как собеседником и слушателем. – Ведь те самые «бабкины сказки» находят воплощение своё в бессмертной поэзии столичных господ сочинителей. Один Александр Сергеевич Пушкин с его нянюшкой чего стоят! Так чем же волшебные истории нашей Малороссии могут быть хуже?! Да и чем же они хуже-то, скажите на милость?! Разве не один народ их сложил? Разве певучая речь наша не внятна слуху братскому? Разве наши чудные истории запорожского козачества и колыбельные молодух, баюкающих детей своих милых, менее поэтичны, чем у любой иной народности, населяющей великую Родину нашу – Россию? Однако же не дело сие, господа хорошие, ох не дело…

И, полный решимости исправить досадное это недоразумение (если не оплошность или, того хуже, злонамеренную чиновничью ошибку!), вернувшись в дом, Николя заперся у себя во флигеле, достал три листа хорошей бумаги, очистил заранее кучу гусиных перьев, старательно, высунув язык набок, хитро сощурившись, словно дворовый пёс, заметивший соседского кота на крыше своей будки, и бросился заполнять лист мелким, хорошо читаемым почерком:

«Ведьмы, колдуны, русалки и всяческая иная нечисть встречается в краях наших довольно часто. Уж по-любому так чаще, чем в больших городах. Думается мне, что хоть столицы великие наши, Киев, Москва да сам стольный Санкт-Петербург, строились на так называемых линиях силы, а только сила та давно выдохлась. Раньше там стояли языческие капища, храмы древних богов, столь старых, что люди и не помнили сакральные имена их. А ныне? Ныне попробуй-ка встретить на Тверской в Москве или на блистательном Невском хоть того же чёрта?! Разве чижик-пыжик на тонких ножках прошмыгнёт вдоль Фонтанки. Нет уж, господа хорошие, придётся вам ехать за ним в нашу тихую Украину. Сюда, сюда, подальше от центра, собралась нечистая сила всех мастей…»

На этом месте господин сочинитель отвлёкся на дивные запахи борща с курятиной, свежеиспечённых ватрушек и душистого мёда. По старым традициям ужин тётушка готовила так, словно бы собиралась каждый вечер кормить роту солдат из Миргорода, а до кучи ещё и напоить их войсковое начальство. При всём том главной печалью добрейшей женщины был хороший метаболизм её стройного племянника, сметавшего всё, но категорически отказывающегося толстеть…

– От беда така-ая, шо ж ты не ешь, Николенька?! От же гусак печёный, гля, жир так и течёт по пальцам, як янтарь! А кашки гречневой, с грибами да маслицем, я те ща и молока сверху налью да сахару насыплю сколько хошь! А расстегай с севрюжкою с пылу с жару, севрюжка-то она тока вечор в реке плескалася. А может… стопочку перцовой аппетиту ради?

– Мы уже приняли, – радостно хихикнули сестрицы двоюродные, и, судя по румяным яблочкам девичьих щёк, не по одной. Но кто ж их осудит? Вопрос философски-риторический, а на украинской земле ещё и довольно обидный.

Не желая ввязываться в диспут и памятуя о позднем времени, Николя сказался усталым, выговорив себе разрешение удалиться во флигель прилечь пораньше. Прекрасно зная, что беспокоить его не станут, молодой человек тем не менее на всякий случай напихал разных вещей на кровать, создав таким образом не особо достоверную копию себя, спящего с головой под одеялом, спустился с подоконника, обнял здоровущего цепного пса, почесав разомлевшую зверюгу за ухом, и, перепрыгнув высокий забор, дал дёру в ночь.

А видели ли вы украинскую ночь?

О, вы не видели украинской ночи! На высоком необъятном небесном своде, прямо с середины его, глядит месяц. Земля вокруг вся замерла в дивном серебряном свете. Чудесный воздух ночной прохладно-душен и полон неги, и медленно двигается в нём целый океан благоуханий. Умолкло далёкое село. Тихо вокруг. Вот и спят уже все благочестивые люди. И лишь городской искатель приключений на филей бесшумно скользит вдоль старого плетня к далёкой дремотной Диканьке…

– Дивитись, люди добри, який парубок гарный. – От звука необычайно нежного и по-украински распевного девичьего голоска Николя едва не споткнулся. – Ой, лишеньки, так то сам паныч-гимназист!

Молодой человек остановился. Шагах в десяти от просёлочной дороги, у одинокого тополя, стояла дивная красавица в простом сельском наряде, белой вышиванке, коричневой юбке чуть выше колен, черноволосая, чернобровая и черноглазая. Прекрасная той яркой и ошеломительной красой, каковая до сих пор частенько встречается порой в бескрайних просторах наших.

– Добрый вечер! – галантно поклонился Николя, легко переходя на вполне знакомую ему манеру речи. – А что, не во гнев вам будь сказано, делает столь прекрасная панночка ночью у дороги?

– Та так, скучаю…

– Панночка скучает? – не сразу поверил доверчивый гимназист. – Ночью, одна, в чистом поле? Действительно, почему бы и нет…

– А что ж, паныч, не развлечёте ли бедную девицу? – Красавица жалобно повела бровками и эдак причудливо, по-женски качнула круглым бедром. Движение сие было крайне соблазнительное и столь же целомудренное, било наповал, и неискушённый Николя не устоял.

Да и кто бы устоял перед такими очами, кроткими, глубокими и просящими…

– Что угодно моей ясновельможной панночке?

– Та так, а можно я положу на вашу милость свою ножку?

Подобная откровенность несколько смутила благородного юношу из хорошей семьи. Тем паче что, как и говорилось вначале, невзирая на внешнюю приятственность, девичьим вниманием Николя чрезмерно обласкан не был. По разным причинам. Всё как-то не с руки, не до того, учёба, стихи да грешные мысли о театральной карьере занимали всё свободное время его. Возможно, поэтому на этот раз долго он и не раздумывал:

– Да не только ножку, а хоть и вся положись на меня! В смысле нет, извините, бога ради. «Положись» – это двусмысленно, да?

– Та, есть трохи, – с игривой капризностью усмехнулась роковая красавица, вздыхая так, что груди её полные призывно колыхнулись под рубашкой. – Так шо насчёт ножки?

Николя и ответить-то не успел, как девица, взметнув коротким подолом, ловко оседлала молодого человека, крепко сжав коленями его шею, взявшись за уши, как за поводья.

– Но! Пошё-ол… – прорычала хрипло.

Гордый потомок запорожских козаков взбрыкнул как норовистый конь, но сбросить прекрасную наездницу почему-то не получилось. Более того, одним движением отломив гибкую ветку от того же тополя, незнакомка так ловко хлестнула парня по икрам, что он и не заметил, как припустил рысью!

– Что за бесовская сила? – удивился Николя, а ноги его уже оторвались от грешной земли и понесли его на сажень, на две, на три вверх мимо спящей Диканьки, едва ли не под самые звёзды. От страха высоты и ужаса происходящего начал он молиться про себя и…

– Куды?! – громогласно раскатилось откуда-то снизу, и длинная железная цепь обвила правую лодыжку нашего ретивого героя. – А ну, вертайтесь взад!

В единый миг Николя, практически вспорхнувший под небеса, самым бесцеремонным образом был низвергнут обратно, в придорожную пыль, и наверняка бы разбился, как аптекарская колба, свистнутая пьяным солдатом у гарнизонного лекаря и проданная за стопку водки хитрой шинкарке, если бы не надёжные руки верного друга.

А руки кузнеца, хоть и огрубевшие от постоянной работы с железом, обладали тем не менее столь недюжинной силой, что не только сдёрнули с ночных воздусей странную пару, но ещё и ловко подхватили околдованного приятеля. Восседавшая же на нём красотка с матерными словами (тоже нередкими в устах украинских красавиц), сверкнув ляхами, кувырком вылетела в кусты!

От изумления с Николя разом рухнули все чары…

– Э-э, во-первых, спасибо. Во-вторых, что это было, а?!

– Шо? – на мгновение смутился Вакула, наматывая длинную цепь на локоть. – Якие же могут быть спасибки промежду добрыми приятелями. А шо це за красава, про то у вас спросить надобно. Нешто вы, паныч, никогда ведьму не бачили?

– Ведьму?!

– А то ж! У нас таких по губернии, як в Киеве на базаре, щиро богато. – Вакула сложил цепь в мешок, достал оттуда два молотка, взвесил в руках, а потом тот, что поменьше, протянул другу. – Та берите, берите, мало ли шо…

– Точно, вооружение никогда не повредит. И, кстати, напомни, что у вас тут вообще с ведьмами делают? Борются с ними как-то?

– Так шо з ними бороться? Молотком её по лбу али в мешок с камнями та в Днепр!

– Это самосуд, – не очень уверенно определил господин гимназист, но тем не менее первый полез мстить в кусты.

Зрелище, открывшееся взглядам друзей, было неприятным…

– Ось бачьте, паныч. Кажись, мы з вами старуху вбили!

– А-а… красавица где?!

Вакула подумал и ещё раз указал взглядом на лежащую в репейнике дряхлую, костистую бабку в драных, возрастом за стопятьсот лет, лохмотьях, с кривым носом набекрень и жёлтыми ногами кверху.

– Но там же была девица с ресницами, косой и вот такими вот этими… упс, на себе не показывают.

– Та чего уж, покажите! – Вакула оценил, уважительно хмыкнул и уточнил: – Ще дышит али как?

– Не знаю.

– Ну, так то вы подывитесь, а я прикрою.

Предложение в целом звучало вполне логично. Друзья детства не первый раз вляпывались в разные ситуации, и обычно Николя как раз таки лез первым, а Вакула прикрывал. Что, кстати, по трезвом размышлении отнюдь не делало кузнеца захребетником или трусом. Подумайте сами, вот ежели, к примеру, двое мальчишек бегут с поворованными яблоками из сада господина исправника, а следом за ними несутся два вдохновлённых погоней цепных пса, то кто рискует больше – тот, кто впереди, или кто прикрывает тыл? То-то и оно! А в сельских драчках тыл и фронт вообще так часто меняются местами, что и не уследишь, пока не вломили…

– Ну, шо там? Ох, не томите, паныч, шо с бабкой-то? Може, не насмерть вбили?

– Похоже, не дышит. – Молодой гимназист осторожно, двумя пальцами, попытался прощупать пульс на щиколотке старухи. Нет, он знал, что надо на запястье, просто ноги были ближе. – Сколько я помню, научный метод предполагает приложение зеркала к устам умершей. Если на поверхности стекла не останется влажного пятнышка, бабке точно кранты!

– И де же я вам тут зеркальце раздобуду?!

– Можно ещё стук сердца послушать, – задумался Николя.

– О! Так вы и слухайте.

– Почему сразу я?

– Так ить чья бабка, тот и слухает, – парировал кузнец.

– Да с чего же она моя?!

– Тю, не орите ж так, всю Диканьку разбудите, – шикнул Вакула, и действительно, со стороны села донёсся полусонный собачий гавк. – А чья ж вона, чья? Мабуть, не вы её по небу на своём горбу катали? Чужих старух эдак-то, поди, не возют. Тока родня так на шею садится!

Любящий поспорить паныч Николя собрался было с философским ответом на зазубренной латыни, но передумал и плюнул. Пёс с ним, всё равно не проймёт. Но и приникнуть ухом к бабкиной впалой груди горячего желания не было…

– Давай просто отнесём её куда-нибудь? Да хоть к тебе в кузницу, здесь оставлять как-то не по-христиански будет.

– Ни! За! Шо! – набычился Вакула, а когда он вот так упирался рогом, уж тут сдвинуть его со своей позиции было не проще, чем бычка-шестилетка. – У моей кузне дохлой бабке не место! Та шо ж вы её к себе не хотите?

– Ага, вот тётушка-то обрадуется, – наигранно всплеснул руками Николя, раздосадованный, что такое чудесное разводилово не прошло. – Она ж спит и видит, как я заявляюсь поутру с трупом незнакомой старушки через плечо. А уж сестрицы двоюродные как подпрыгнут от счастья-а… Их и так никто замуж не берёт (пьют и страшны как кикиморы), так ещё такая веселая слава на всю губернию! Решат ещё, что, раз я гимназист, так мне оно для опытов надо…

– Ни-и, у нас за таковые шалости и дом сжечь могут, – рассудочно добавил кузнец, как быстро вспыхивающий, так же легко и отходящий сердцем. – Так от шо я мыслю, паныч, а ежели нам по здравом размышлении не турусы разводить, а на пару взять да и отнесть покойницу, к примеру, хоть в у ту заброшенную церкву, шо на отшибе стоит? Утром скажем, шо, дескать, нашли от, а отчего вона вмерла – того знать не знаем, ведать не ведаем!

– Как это – не знаем?

– Да от уж так! Иль вы господину исправнику по правде скажете, шо от та красава (с вот такими…) на вас по небу летала, а потом кузнец Вакула з Диканьки вашу светлость за ногу споймал, так шо бабуля об грешную землю навернулась да волей божьей и помре?!

Николя задумался. В принципе, тому же исправнику по пьяни, вполне возможно, и не такие чудеса виделись, благо горилка здесь добрая. Но что-то внутри говорило…

– Не поверит.

– Так и оно ж! Щё брехуном назовёт, и це добре, коли плетей воспитательных всыпать не прикажет, несмотря на ваше благородное происхождение… А як же ж!

Последний довод был наиболее весомым и решил дело. Усталый молодой человек компенсировал душевные страдания, взвалив бабку на широкую спину друга. Тут уж Вакула не мог особо спорить: кто сильнее, тот и тащит. В принципе, он и самого Николя мог бы до кучи на закорках понести, ничего, не закряхтел бы, к тому же до старого, полуразрушенного и потрёпанного ветрами храма идти было не слишком далеко – по прямой две, в обход три версты.

А уж прогуляться в хорошей компании, с верным другом, по ночной прохладе, свежему воздуху, наполненному ароматами полыни и спелых яблок, так вообще одно сплошное удовольствие. Даже если с трупом за плечами…

– Ось вона, вже близенько.

И впрямь, на невысоком холмике, в окружении десятка засохших вязов и тополей, стояла маленькая церковка. Стены её, некогда белёные, ныне были вымыты дождями до красного кирпича, в дырах покосившегося купола свистел ветер, посеребрённый крест давно утерян, а некогда широкая дорожка заросла крапивой да репейником. Уж, наверное, лет десять, а то и больше никто не служил здесь церковных служб, не вершил треб, не пел тропарей, не освящал пасху, не благословлял, не венчал молодых, не крестил новорождённых и не отпевал в последний путь усопших…

Честные люди забыли сюда дорогу, а нахохлившиеся вороны на чёрных ветках, страшные вестники смерти, жадно следили круглыми бусинами чёрных глаз за парой молодых ребят с недвижимой бабкой на горбу…

– Ось дывитесь, як зашевелились чёртовы птахи. Поди, добычу чуют. Чорный во-о-орон, шо ж ты вьёсси-и…

– Слушай, вот не надо военных песен, – остановил друга Николя. – Что-то не нравится мне тут. Не комильфо, мон шер ами…

– Не выражайтесь матюками, за Христа ради, – тут же попросил Вакула, левой рукой придерживая сползающую старуху, а правой мелко крестясь. – И так же ж на душе погано, а туточки ще вы лаетесь по-иноземному, як немец какой!

– Вообще-то это был французский.

– Та нам у Диканьке всё едино, хто не по-людски говорит, так, стало быть, немец!

– Ладно, отложи ведьму в уголок, всё равно не убежит, а мы с тобой пока церковь осмотрим.

Кузнец пожал широкими плечами, послушно сбросил труп под кустик, подкинул на плечо мешок с инструментом и, лихо заломив шапку, пошёл за верным другом навстречу новым испытаниям. Ежели кто вдруг отчего-то подумал, что Вакула по природе своей был мазохистом, обожающим лезть куда не просят, ловя за это плюхи и тумаки, так оно совсем не так, как кажется.

Просто традиции дружбы на тихой нашей мати Украине извеку почитаемы, и нет на ней уз святее товарищества! Чем в полной мере и пользовался его городской приятель. Тот ещё хитросделанный тип, как вы, наверное, поняли…

Двери в заброшенный храм давным-давно были сорваны с петель и валялись у входа. Изнутри навстречу им прыснули летучие мыши, а из-под ног шмыгнули худые злобные крысы. Не то чтоб так уж и страшно, конечно, но оптимизму оно никому не добавляло, это точно.

– Шо це таке?

– А что? – не понял Николя, как всегда идущий первым, а также традиционно не обращающий внимания на мелочи.

– Лампадка горит. – Вакула ткнул пальцем через плечо друга.

В дальнем углу, у почти чёрного от копоти и грязи алтаря с распятием Христовым, действительно теплился робкий огонёк.

– Храм-то уж сколько лет заброшенный, так хто ж лампадку запалил? Ох, не ладно здесь, паныч. От гуторили же бабы на селе, шо тут нечисть всякая жуткая, а вы – брешут, брешут…

Николя укоризненно обернулся к приятелю, дабы потребовать подробнейших объяснений (когда, где, в какое время, при каких обстоятельствах он говорил «брешут»), но передумал. Просто покачал головой и пошёл прямо на свет лампады, собирая по пути крошечные огарки давно остывших свечей.

Вакула поступил так же, и уже через пару минут вся церковка была освещена двумя десятками свечей, зажжённых от лампадного огонька.

– Ну вот, теперь совсем другое дело! Жить можно!

– Тока чую я, шо недолго…

– Да ты, как мне сдаётся, труса празднуешь?!

– А в ухо?

Как вы понимаете, Вакула не хуже Николя поднаторел в библейском искусстве ответа вопросом на вопрос. Друзья ухмыльнулись друг другу и приступили к осмотру места.

Ведь что ни говори, а мужчины, они в любом возрасте дети. Ежели есть какая тайна или просто какой необъяснимый запрет, без дела никем зазря не возводимый, так ведь непременно сыщется пара ретивых хлопцев с шилом в заднице, что не даёт им сидеть со спокойствием на одном месте, а так и толкает в шею, ровно бес мелкий из-за левого плеча нашёптывает: поди, глянь, вдруг чё интересное, а?!

Да разве ж есть у народа русского и украинского, что, по сути, единое тело и душа, силы противостоять эдакому-то искушению. Вопрос безответный, ибо и так все всё про себя знают, так чего уж теперь…

– Ось бачьте, шо я сыскав! – Вакула толкнул носком смазанного дёгтем сапога серый череп с рожками. – Може, то бес поганый, а може, какое научное латинское прозвание для сей диковинки имеется?

– Бесиус вульгарис, – со знанием дела ответил Николя, приняв профессорскую позу, хотя меж лопаток его пробежал предательский холодок.

Пребывание в роли верхового коня под юной ведьмой не задело особых струн в его душе, разве что добавило ещё один камешек к огород доверия к женщинам. А вот явный череп бесовского существа – это вам не фунт изюму. Хотя одна находка, конечно, ничего не решает, а…

– Та тут их, як полюбовников у дьяконовой кумы! Шо не козак, так мимо ихней хаты не пройдёт, не вытянув по-журавлиному шею, шоб хоть одним глазком подсмотреть в оконце, как там хозяйка какую рубаху на новую переменяет… Ох и добрая баба!

– Ты тоже подсматривал?

– Я-то?! Ни! Упаси господи, та тю на вас! Да ни в одном глазу! Шоб я сдох! Шоб у вас за такие-то мысли… Тьфу, тьфу, тьфу, с нами крестная сила и духовная рать!

– Вакула, не истери.

– Я?! Чого? Та ни в жисть! Шо я, голых баб не бачив?!

– Погоди. – Николя остановил красного, как борщ, друга. – Это уже не просто череп, это более на мумию египетскую похоже.

– А шо це за зверь? Я ж тока про казни египетские у отца Кондрата слыхал, когда ему в притворе чёрта намалював. Ох и мерзкий был чёртяка! А отцу Кондрату з глузду почудилось, шо рожа у нечистого дюже на его свояченицу похожа…

– Но ты, конечно, не с неё писал.

– А с кого же ж?!

Николя остановил эмоциональный всплеск чувств возбуждённого друга и продемонстрировал ему страшное существо, до половины торчащее из кирпичной стены у самой алтарной зоны. Вытянутый череп, собачья морда, козлиные рога и тело трёхлетнего дитяти с лягушачьими лапками. Раз взглянешь, так вовек не забудешь и до старости во сне вздрагивать станешь…

– Може, я на него плюну?

– Зачем?

– Т-так. Уж дюже воно погано, – взмолился кузнец.

Николя пожал плечами и разрешил. На свою голову. Ибо в тот же миг по всему храму словно бы пронёсся холодный порыв ветра, завывая по-волчьи, взметая пыль, заставляя зажмуривать глаза и сжимая самые храбрые сердца ледяной рукой страха…

– Спаси-сохрани, царица небесная-а…

В один момент ожила вся церковь. Наполнилась хохотом, визгом, хрюканьем и (да простит меня интеллигентный читатель) звуком ветров, пускаемых задницами неведомой нечисти. Что-то тяжко загрохотало по крыше, гулко застучало по потолку, подозрительно заскреблось по углам.

Разом погасли все свечи, кроме разве что маленькой лампадки, наоборот вспыхнувшей ещё более ярким оранжевым пламенем. Потом вдруг резко настала такая тишина, что Николя, казалось, слышал, как волосы шевелятся на голове его друга. А потом в дверной проём пополз синий туман, хищными осьминожьими щупальцами скользя по полу, с нехорошим шипением и гадостным запахом заполняя все углы…

– Вакула.

– А-а-а-а!!!

– Ты чего орешь?

– А шо вы мене пугаете?! – едва ли не бабьим фальцетом ответил могучий кузнец, раскатывая по полу длинную железную цепь.

– Что это? Зачем вообще? Это же суеверия махровые.

– Угу, подвиньтеся трохи…

– Да, конечно. – Николя отступил на шаг назад, дабы не мешать другу с оцеплением. – Но, право, я даже изумлён слегка, ты ведь по местным меркам считаешься культурным человеком. Кузнец! Это же, по сути, рабочая кость, цвет нации, сливки общества, центр вселенной, можно сказать. Ты же грамотный! Рисовать умеешь…

– Малювать, – нервно поправил кузнец, не отрываясь от дел.

– …малювать умеешь, церковные службы не пропускаешь, у самого пана головы на хорошем счету. А нервничаешь из-за каких-то природных явлений. Ну дунуло в двери сквозняком, так чего же сразу бледнеть-то?!

Вакула наверняка хотел как-то ответить, и даже не словами, а чем-то потяжелее, но не успел. Раздался дробный стук копыт, и в дверном проходе показались две колонны маленьких, не больше вершка, уродливых бесов. Голые, с длинными мохнатыми хвостиками, бодро поднятыми вверх, рожки торчком, пятачки выше бровей, и шаг печатают, как гренадёры в Киевском пехотном полку.

Николя даже невольно залюбовался их почти что армейской выправкой, но, когда мелкая нечисть выстроилась вдоль стен, под дикий, немузыкальный вой влетел в закрытый храм чёрный гроб! И, что страшнее всего, в гробу том сидела та самая бабка…

– Ха-ха-ха! – театрально-демоническим голосом расхохоталась старуха, встав в полный рост и разгоняя подолом облака перед слегка обалдевшими (или не слегка, если уж совсем по совести) приятелями. – Вот и смерть ваша настала, охальники!

Молодой человек открыл было рот то ли от изумления, то ли для ответа, но верный друг сгрёб его сзади за штаны, втягивая в очерченный цепью круг.

– Сопротивляться дерзаете, дурачочки? Так нет же вам!

Зависший в воздухе гроб, словно фрегат на всех парусах, рванулся вперёд и… отлетел, будто бы ударившись о невидимую стену! Стоящую на капитанском мостике бабку едва не выкинуло на фиг вверх тормашками, гулко стукнув затылком о край гроба. Даже бесы осторожно хихикнули в кулачок…

– Это чёй-то было, злодеи?! – Как вы заметили, старуха, в отличие от образа чернобровой красавицы, на малороссийский акцент даже не претендовала, а материла друзей на чистом русском. – Я ж вас, щенки куцехвостые, наизнанку выверну! Я вам уши оборву и при вас же съем, в соль макая, как яичко на Пасху! А потом причинадалы отвинчу, на колбасу порубаю и…

Вакула целомудренно прикрыл уши другу, а бабка, вновь встав в гробу в позу Стеньки Разина на челне, бросилась на штурм. Молодой гимназист так и замер, словно заворожённый суслик посреди малороссийской степи, а его приятель, наоборот, опустился на колени и, беспрестанно осеняя себя крестным знамением, пустился читать молитвы.

– Хосподи, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да свершится воля Твоя, да…

Ведьма завизжала, залаяла по-собачьи, бесы упали на пол, зажимая ладошками уродливые уши свои, пытаясь спастись от чистых слов, обращённых к престолу небесному. Не терпит этого их чёрная сущность, но и отступиться от христианской души не смогли они, ибо нет для мира нечистого ничего желаннее, как загубить православного козака! Впрочем, не только козака.

Вполне подойдёт для сей цели и богобоязненный кузнец, и образованный паныч из Нежинской гимназии. Хотя Вакула по-любому был предпочтительней, даже если просто исходить из общей массы мясного продукта. Николя же куда как менее румян и более тощ…

– Всё равно возьму! Мои будете! Никуда вам не деться! – орала бабка в гробу, долбя невидимую стену, очерченную кузнецом, с упорством турецкой армии, бьющей в стены Азова. Но наши герои божьими молитвами и твёрдой рукой держали оборону.

– Молоток дай.

– Да рассеются врази твои, як… шо?

– Молоток, говорю, дай.

– Та вона у мешке, вам надо, вы и берите. И не отвлекайте ж меня за-ради всего святого!

– Извини, – мрачно улыбнулся потомок великих запорожцев, пошарил в мешке кузнеца и вытащил среднего весу молот на длинной ручке. – Подвинься, пожалуйста. Что ты там только что говорил?

– А? Так, шо… э-э… во имя Отца и Сына и…

– …Святаго Духа! – закончил Николя, со всего плеча врезая железным молотом по летящему на них гробу. Удар оказался столь эффективен, что злобную старуху вышвырнуло на пол и накрыло обломками того же гроба сверху.

Бесы изумлённо притихли…

– А шо, так тоже можно було? – недоверчиво обернулся кузнец. – Отец Кондрат учил тока молитвою душу от нечистой силы защищать. Про молот я в проповеди отродясь не слыхивал.

– Западноевропейская нечисть, британская в особенности, жутко боится холодного железа, – авторитетно заявил геройский гимназист, счастливый самой возможностью поблистать книжными знаниями. – Отчего же и в наших пенатах украинских сие сработать не должно? Вот я и решился на научный эксперимент в условиях, приближенных к экстремальным, и по результату хоть сей же час садись да диссертацию на профессорское звание пиши! Хотя думаю, что учёные умы наши не готовы ещё к…

– Вот вы, значит, как, молодёжь, а? Драться решили?! Никакого уважения к старшим, ходи, стало быть, бабушка, голодной… Кума! Кума! Наших обижают!

Парни и переглянуться не успели, как в дверной проём влетела ещё одна ведьма на метле. Две нижние челюсти отвисли одновременно. Николя выпустил из рук молот, упавший по закону Ньютона на ногу Вакулы.

– Мамо! – возопил тот. И не подумайте, что из-за молота. Ну то есть не только из-за него…

– Сыне?! – столь же искренне удивилась прекрасная Солоха, пытаясь побыстрее развернуть метлу обратно. – А що ты тут робишь? Що тебе не спится, а?

– Так это твой, что ли? – Старуха-ведьма вылезла из-под гроба, отряхнула подол и чуть виновато зыркнула на друзей. – Вот ведь недаром же говорят, что чужие дети быстро растут. Как вымахал-то, кума? Всё, чернявого есть не будем. Но второго-то можно?

– Що? А-а… энтого можно, энтого даже нужно, – поняв, что ситуацию уже не исправить, решилась мама кузнеца. – Сыноньку…

– Шо, мамо?

– Цепочку разомкни, коханый мой.

– З чего бы то?

– Ну як же? – Солоха спустилась, тщательно подбирая слова. – Та ты не бойся, родненький, тебя ж, кровиночку мою, при мне никто не покусаеть. А его не жалей, вин дурний, вин тебя ничему хорошему не научит!

– Эх, мамо, мамо, – горько вздохнул Вакула, доставая из необъятного мешка своего таких размеров молот, что Николя его и поднять-то не дерзнул бы, чтоб пупок не надорвать, и легко покачал инструмент в руках.

– Сыне, ты що? – не на шутку всполошилась Солоха.

– Вот уж и впрямь воспитала сыночка, – язвительно поддержала старуха. – Ни себе, ни добрым людям. Третий день голодная хожу, ни одного бурсака на постоялом дворе. Отдай паныча, жадина!

– Сынонька, Вакулушка, серденько моё, послушай мамоньку свою. Що тоби в том балаболе?! Он же ж и языка нашего простого не розумиет. Та тю на него! А вона бабушка голодная. Тебе бабушку не жалко?! Кидай его сюды, ну?

– Ловите, мамо, – без малейшей улыбки ответил Вакула, запуская молот в короткий перелёт.

Пудовый кузнечный инструмент приземлился ровно в руки пышной мечты половины мужского населения той же Диканьки и близлежащих хуторов. Кума рухнула на куму, придавив последнюю и метлой, и молотом, и собственной задницей. Мат взлетел аж до самого потолка!

Мелкие бесы не сдержались, воодушевлённо хлопая в ладоши и топоча копытцами, им же любое буянство только в радость. А в перекрытие всего поднявшегося шума, словно гром небесный, раздался первый петушиный крик, возвещающий начало нового дня. Единый миг – и исчезло всё, ровно не было…

– До дому, до хаты? – хрипло спросил кузнец, от души крестясь на тихую лампадку.

– Пожалуй, – всё ещё не пришедший в себя от сих изумительных чудес, вздохнул Николя. – А что тут было-то? Твоя мать, почтенная Солоха, получается, на самом деле ведьма?

– Привиделось, – обрезал Вакула, выходя из круга и подбирая молот. – Не могло того быти. Вона же ж мамо, и шоб… ни-ни!

Молодой гимназист посмотрел на солидный кулак, поднесённый к его носу, признал весомость аргумента и кивнул. В конце концов хорошо всё, что хорошо кончается, а там, бог даст, без суеты да спешки разберёмся. Поэтому друзья не стали стоять в круге, честно дожидаясь третьих петухов. Вооружились молотами, смотали цепь и, укрепив сердце своё молитвою, осторожненько, плечом к плечу вышли из заброшенной церкви.

На первый взгляд ничего такого уж страшного не произошло. На второй, кстати, тоже. Можно было перекреститься, выдохнуть и выйти навстречу первым лучам восходящего светила. Свежее утро встретило их розовым светом, сладким ветром, дышащим с цветущих полей, птичьим щебетом, необъяснимой, первозданной чистотой малоросской природы, в коей каждый миг и час проявляется великая щедрость и неизбывная доброта Господа Бога.

Дыша этой радостью, этим счастьем вечной жизни, едва ли не держась за руки, словно беззаботные крестьянские дети на весеннем лугу, пошли герои наши от того жуткого места к родной Диканьке, и сердца их пели! Просто потому, что молодые люди элементарно не понимали, во что вляпались…

– Так шо, паныч, може, ко мне в кузню заглянем?

– Нет, извини, надобно успеть до завтрака, а тётушка встаёт рано.

– Кланяйтесь от меня доброй Анне Матвеевне. У прошлом годе ставил я ей кованый засов на ворота. Так она добре заплатила, так ще и стопку водки поднесла и отрезом ситца одарила, дай ей боже всяческого благополучия!

– И ты передавай поклон маме. – Николя вовремя закусил губу, надеясь, что друг не обиделся.

Вакула, конечно, поиграл желваками, но также решил не развивать тему дражайшей Солохи, которая, как оказалось, и впрямь ведьма. Выходит, не брехали «сучьи бабы», а если и да, уж во всяком случае не относительно его маменьки…

– Молчу, – после неловкой паузы добавил Николя.

– От то верно, – без улыбки подтвердил Вакула. – Шо мне показалось, то и вам погрезилось, и нехай воно всё буде як оптическа иллюзия. Я про них на Сорочинской ярмарке слыхал, там цыгане с лошадьми такие штуки вытворяют, сплошной обман зрения. Шо?

– Я молчу.

– И шо ж вам не верю…

– Э-э, вроде как в животе бурчит, завтракать пора, да? – выпутался молодой гимназист.

Кузнец кивнул, церемонно пожал руку приятелю и распрощался от всей души:

– Коли днём будете у наших краях проходить, так же и проходите!

– Я после обеда загляну?

– Ни, ни, не приведи господь! Отдыхайте.

– Ну, кстати, да… я так вроде что-то пописывать начал.

– От впредь и пописывайте, так будет добре. А шо касается маменьки моей…

– Сказал же, молчу.

На этой дружески-оптимистичной ноте наши герои попрощались и пошли каждый в свою сторону. Господину гимназисту из Нежинска следовало едва ли не бегом нестись до тётушкиного дома. Куда он практически и прилетел на крыльях молодого энтузиазма и здорового вдохновения.

Все невероятные приключения сегодняшней ночи категорически требовали срочного выплеска на бумаге, коя, как известно, терпит всё. И покуда нежной души тётушка не позвала Николя к завтраку, у вдохновлённого героя нашего было не менее часу, дабы спокойно посидеть, кусая кончик гусиного пера и набрасывая на чистый лист красивые убористые строчки. По крайней мере, он очень на это надеялся.

На счастье его, в тётушкином доме все ещё спали, редко кто так уж любит добровольно вставать на зорьке. Вот и домашняя прислуга тётушки, отличнейшим образом изучившая нравы и привычки своей хозяйки, державшей дворню в разумной строгости, тем не менее редко просыпалась раньше семи утра, стало быть, и весь дом преспокойнейшим образом видел сны до половины седьмого. Николя как раз успел перелезть через забор, проскользнуть по саду и, забравшись в открытое окошко комнатки своей, скинуть сапоги да, на свою беду, не сесть сразу за сочинительство, а, не раздеваясь, лишь на минуточку упасть лицом в подушку. Тут же и уснул бедный. А уже через какие-то час-полтора милейшей души Анна Матвеевна постучала к нему в дверь:

– Вставай, Николенька, к завтраку пора! А то ить знаю я тебя, опять небось до полуночи вирши свои сочинял. Оно, конечно, занятие куда как безобидное, однако ж многие молодые люди книгами увлекались, потом сами чего пописывали, а уж опосля и пускались во все тяжкие! Говорят, даже газеты французские почитывали. – Тётушка понизила голос и сделала неопределённый жест плечами. – А в газетах тех, грехи наши тяжкие, вольнодумства всякие с неприличностями…

Николя открыл дверь одетый, свежий, отдохнувший, как будто не только что прилёг, в вязаных домашних тапочках на босу ногу и с улыбкой во всё лицо.

– И вам доброе утречко, тётя. – Он быстро чмокнул старушку в щёку. – Да, верно, зачитался сегодня. А что у нас на завтрак?

– Проголодалось дитятко… – умилилась Анна Матвеевна, поскольку обычно её племянник особым аппетитом не отличался. Посадят за стол – всё съест, не посадят – и так счастливый ходит.

Но нервы и эмоции, потраченные долговязым как коломенская верста «дитяткой» этой ночью на беготню от ведьм и битву в старой церковке, а также короткий сон требовали срочно подкрепить силы. Поэтому за столом он был приветлив, немногословен и ел за четверых, к шаловливому хихиканью сестриц и полному удовольствию тёти.

– Уж не влюбился ли наш красавчик?

– Ах нет, от любви, говорят, сохнут, кусок в горло не идёт.

– Ты ему сало пододвинь! Видишь, через весь стол тянуться приходится. И соленья туда же, всю миску!

– А ты курочку отдай по-хорошему, вдруг бросится да с рукой откусит? Сама отдай, не искушай человека…

– Изголодался братец у себя в гимназиях-то, может, уж сразу и обед накрывать?

Пока девицы соревновались друг перед дружкой в туповатых остротах, сама хозяйка дома молча сидела напротив племянника, подперев подбородок и мечтательно полуприкрыв глаза. Почему так умиляет всякую женщину вид обедающего мужчины? Только ли в материнском инстинкте дело, пусть и с невероятной щедростью отпущен он всем представительницам слабого пола на Великой, Малой и Белой Руси?

Или же дело в самой кулинарии, ибо только в Париже мужчины готовят лучше баб, а у нас на Украине всё прямо наоборот. Мужик в хате как на чужой территории, только миски переколошматит да яичницу сожжёт, а баба за час так богато, щедро да вкусно стол накроет, что и самого пана комиссара до вечера за уши не оттащишь!

Или же видела в тот момент Анна Матвеевна молодость свою, покойного ныне мужа, могущего, бывало, откушать под хорошее настроение да горилку с перцем целого запечённого порося! И ничего ему с того не было, одно здоровья прибавление! Жаль, помер рано…

Кто угадает мечтательный взгляд женский? Кто проследит слезинку, пробежавшую по морщинистой щеке? Кто вернёт нам хоть на мгновение весенним ливнем пронёсшиеся годы?

Николя встал из-за стола на четверть пуда тяжелее, чем за него сел. Живот его был набит, как кладовая домовитого пасечника с хутора близ Диканьки. Дважды икнув и сердечно поблагодарив за завтрак, молодой человек очень неторопливо вернулся к себе во флигель, где и взялся наконец за перо и бумагу. С этого памятного дня все написания его были полны уже не отвлечёнными философствованиями, не умственными красотами, а личным, пережитым, пусть и не до конца осознанным, жизненным опытом.

«Удивительные чудеса, свидетелем коих я был недавно, вызывают в мятущейся душе моей противоречивые чувства. Отчего же красавица черноокая обернулась старухой-ведьмой? И ведь покуда юные черты её соблазняли взгляд, говорила она на украинском языке, а став бабкою, с какого-то невнятного беса перешла на чисто русский? Неужели один язык более подходит для искушения и обмана, а другой возвращает нас к горькой правде? Каким чудным образом устроен мир, что всё в нём подражает и переменяет друг друга?»

Молодой человек отложил написанное, перечитал, подумал и, дав себе мысленно слово ещё раз вернуться к тексту с правками, подтянул в себе другой лист.

Обмакнул перо и, высунув кончик языка, принялся рисовать ту самую ведьму. Сначала в первом её прекрасном и искусительном воплощении, потом в старушечьем облике, берущем за сердце от жути. Разумеется, снискать лавры великих художников Егорова или Брюллова он не дерзал, но общее обучение благородных людей в те времена включало и курс изобразительного искусства.

Посему худо-бедно, но передать по памяти бумаге впечатления свои Николя смог. Подержал рисунок у открытого окна, чтоб побыстрее высохли чернила, а потом вместе с записями убрал под кровать. Мало ли, вдруг кто наткнётся, пойдут расспросы, уговоры, призывы всё рассказать исправнику, а то и сорочинскому заседателю, не говоря уже о том, чтобы бегом мчаться в церковь исповедоваться у отца Кондрата.

Когда же выяснится, что по большому счёту никто и не пострадал, а любой козак в Диканьке сто раз побожится, что прекрасная Солоха ни в одном глазу не ведьма (и хозяйство у неё знатное, и горилка в доме местного производства, а не невесть какого еврея-самогонщика), то и выйдет, что он, Николя, на добрых людей худое слово молвил. Вызвал нелепые подозрения на пустом месте. А ежели все так делать будут, то, поди, и до бунта недалеко, так что ли?! Тогда мигом прощай уютный флигелёчек в тётушкином доме и шагом марш по этапу в пыльный, душный Нежинск с клеймом брехуна-сочинителя за плечами. Нет уж, чиновное панство, нехай всё будет тихо да гладко, чем меньше власть знает, тем спокойнее народ спит, а мы покуда…

Под этим «мы» и многозначительным «покуда» молодой человек решительно скрыл собственную беспомощность и робкую надежду на то, что в обозримом будущем его друг сдаст пану голове собственную мать, раз она всё-таки ведьма. Хотя по зрелом размышлении Николя признал, что если Вакула окажется способен предать маму, то и их мужской дружбе конец, он никогда больше не смог бы его уважать.

Примерно с этими мыслями наш герой на минуточку прилёг на кровать, потянулся до хруста в суставах и вновь не заметил, как уснул. Ему снился дивный сон, словно бы продолжение какой-то чудесной сказки. Вот будто бы сидит он в своей комнатке, пьёт чай, а в раскрытое окошко заглядывает слон. Расписной такой, в индийских узорах, без одного бивня, дышит через хобот запахом карри, но говорит на хорошем русском, хоть и иноземными словами:

– Открой свои чакры, настрой свой лингам, насыть себя праной, а когда приблизишься к сути Брахмана, то не забудь поделиться со мной галушками…

– Что? – не сдержался мало что понявший гимназист.

– Горилки нэма? – печально опустил уши слон, переходя на украинский. – И совести нэма…

– Чего?!

Ой, у вишнёвому саду
Соловейко щебетав.
До хаты к милой я просився,
А её батька мене не пускав! –

хорошо поставленным, практически оперным голосом, хоть и чуть гнусавя в хобот, прогундел слон, изобразил пляску на одной ноге и исчез, вильнув хвостиком.

Сон кончился.

Откуда-то из сада доносилось печальное девичье пение, разморённое жужжание пчёл, яблочный аромат и дивный, ни с чем не сравнимый запах середины лета в Малороссии. Лета чистого, солнечного, с белозубой улыбкой, румянцем во всю щёку и загорелой кожей. Кто ни разу не был в братских объятиях дивной родины нашей, Украины, тому не понять. Того можно лишь пожалеть…

– Приснится же всякая дрянь, – зевая, сам себе сообщил Николя и резко повернул голову, заслышав издалека знакомый разбойничий свист.

Резкий звук сей, разрывающий пространство, подобно тетиве татарского лука Чингисхана или самого Батыя, разорителя стольного Киева, был прекрасно знаком слуху молодого человека. Ещё с первых малолетних и босоногих шалостей своих по густым садам и речным отмелям условный свист козаков атамана Сирко верно служил двум приятелям. Позже они договорились использовать козачий посвист (к слову сказать, не получавшийся никогда у Николя) только в самых исключительных случаях, требующих немедленного решения, а также участия обеих сторон.

– Иду, иду, – быстро натягивая сапоги, буркнул молодой гимназист и пулей метнулся по лестнице вниз, едва не сбив по пути милую тётушку, разметав по углам взвизгнувших сестриц, чудом избежал столкновения лоб в лоб с перепуганным фикусом и, плечом раздвинув в стороны конюха и дворника, бегом вырвался на свободу.

Тётушкины квохтанья глохли под напором нежнейшего украинского мата, где каждое слово в сравнении с русским звучало благостнее, мягче и лиричнее. Сравните сами: пидлота, сволота, дурень и милейшее слуху – пришелепкуватий!.. Не будем заморачиваться переводом, у родни это не принято, верно?

Поскольку дом Анны Матвеевны стоял ближе к окраине, быстроногому герою повествования нашего не требовалось так уж много времени, чтобы удрать за околицу. Тем более что так далеко бежать-то, по сути, и не требовалось – за плетнём уже переминался с правой на левую ногу его широкоплечий друг с чёрными усиками и стрижкой под горшок.

Если вдруг кто не в курсе, или не понял, или счёл это новогламурным собчаковским стилем, поясню: на голову обросшего волосами парубка (хлопца, парня, юноши, отрока) надевался самый натуральный глиняный горшок, и портняжными ножницами безжалостно обстригалось всё, что из-под него торчало. Пять минут, и всё готово, следующий!

Между прочим, именно так стриглись даже французские короли! Только горшок им на голову надевали золотой или серебряный. Хотя чаще бывало, что и ночной, но они же французы, им всё можно…

– Ох, я же весь заждавси, як дивчина на выданье.

– Вакула, вот не надо греческих страданий, а? Я прибежал так быстро, как смог.

– Та то-то вы не так уж шибко бегли. Могли б и швыдче.

– Да что случилось-то?

– Да у нас такое случилось. – Вакула изобразил нечто среднее между зубной и головной болью. – Мамо в хате заперлась, матюками лается, як собака, и мене не слухает. Як скажена!

– Можно подумать, это с ней в первый раз. – Николя приобнял друга за крутые плечи. – Но ведь ты меня не за этим позвал. Давай выкладывай, в чём проблема?

– Чёрта я бачив.

– Где? – сразу заинтересовался молодой человек, прекрасно знающий, что галлюцинациями кузнец не страдает и до зелёных чёртиков не пьёт.

К тому же после того как они оба могли засвидетельствовать парад мелких бесов в заброшенной церкви, то и предположение о том, что в окрестностях Диканьки можно встретить всамделишного чёрта, даже с научной точки зрения выглядело абсолютно логичным.

Николя вспомнил свой недавний рисунок и подумал, что для его литературного повествования портрет чёрта был бы очень даже кстати. Он, разумеется, отдавал себе отчёт, сколько в культурном мире разными художниками понарисовано всяческих чертячьих морд. Ежели на каждую хоть по разу плюнуть, уж и целого года, поди, не хватит. Да и что это за развлечение глупое, скорее сплошная потеря времени, ровно кому делать нечего, как тока с утра до вечера в картинных галереях по чертям с разбегу плеваться?!

Но суть не в этом, а в том, что господину начинающему писателю до икоты вдруг захотелось заполучить себе в рукопись собственного чёрта…

– Я говорю: где ты его видел?

– Дак я зараз и талдычу вам, – щёки Вакулы полыхнули смущённо-гневным румянцем, – у своей же хате!

– Ого! Давай в подробностях.

Кузнец скорбно кивнул, остановил друга за старым тополем, воровато зыркнул по сторонам, не видать ли где пана головы, волостного писаря иль самого заседателя, а убедившись, что каждый из них, слава тебе господи, занят своим делом, перекрестясь, пустился рассказывать необыкновенную историю.

Когда ранним утром приятели разошлись каждый своей дорогой, Вакула, естественно, отправился к себе домой. Правда, сначала он заскочил в кузницу, оставив там мешок с инструментами, и только потом, помолясь стоящей в уголке иконке Николая-угодника, направился к дому. Столь ранним утром никого, кроме двух-трёх брехливых псов, по пути он не встретил, две сплетничающие старухи у колодца также не выразили желания к общению, потому их тоже не стоило брать в расчёт, а дверь в родную хату вдруг оказалась заперта изнутри. Не сказать бы, что Вакула сильно удивился, просто постучал:

– Мамо, отворите. То я!

Внутри дома началась какая-то беготня, суета, шум, но двери отворить никто не поторопился. Постучав ещё пару раз, осторожно, с чётким пониманием того, что в случае чего чинить дверь, выломанную с косяком, придётся ему же, кузнец решил постучать в оконце.

И каково же было его изумление, когда, прилипнув носом к стеклу, узрел он чертячью морду, любующуюся на него изнутри хаты! От шока и удивления Вакула отпрянул, зажмурился, перекрестился, быстро прочёл «Отче наш», а когда, вновь открыв глаза, собирался уже кулаком пудовым своим дать врагу рода человеческого в пятак, чёрт уже исчез.

Вместо него в оконце мелькнуло заспанное лицо прекраснейшей Солохи, поправляющей платочек на голове и даже не глядящей в сторону собственного сына. Бедный парень попытался привлечь её внимание стуком, поскрёбыванием, размахиванием руками, криком и топаньем ногами, но Солоха, в упор не замечая реальности за окном, кого-то лаяла в хате, торопливо носясь взад-вперёд, зевая и матюкаясь, судя по артикуляции губ.

Нет, такого учёного слова, как «артикуляция», простой кузнец, разумеется, не знал, он и слово «пропорция» учил не один год, в результате вставляя его к месту и не к месту. Но тем не менее Николя всё понял правильно, сомнений в словах приятеля (как и в его адекватности) не проявил, но один каверзный вопрос всё ж таки задал:

– Если всё это произошло утром, так почему ты пришёл за мной только сейчас? Время-то уже обеденное.

– Та я об чём?! Жрать же охота, а маменька так и не отперлася, – горячо всхлипнул голодный кузнец. – Там уж бабы собрались, гуторят, шо Солоха не в себе. Скоро и пан голова заявится с дьяком. А ежели в доме и впрямь чёрт? Не дай же бог, дойдёт до господина исправника…

В общем, убедившись, что в хату его не пускают, простодушный Вакула поступил точно таким же образом, как и его учёный друг, – завалился спать у себя в кузне. Долго спать ему не дали, на просёлочной дороге лопнула железная шина на чумацком возу, пришлось чинить.

Заглянув после работы домой, Вакула убедился, что положение только ухудшается, и, соответственно, не придумал ничего лучшего, как приплести верного товарища к этому делу. Не совсем понятно, как появление молодого гимназиста могло повернуть ситуацию в нужное русло, но кто в годы беспечной молодости задаётся лишними вопросами?

Однако же на сей раз вопрос сам заявил о себе, когда наши герои вышли-таки к кузнецовой хате, окружённой сердобольными соседями…

– Ой, лышенько-о!.. Ой, горюшко-о! Ой, Хосподи, та шо ж я так ору, дура-а…

– Куме, а шо там бабы бают, будто бы Солоха приболела? Мабуть, вона с похмелюги лежить, так то лечится. Мне полведра горилки завсегда помогают!

– А я вам говорю, шо Солоха повесилась! У хати! Не знаю як! Гвоздь у стену лбом вбила, верёвку привязала да и…

– Втопилась! Я кажу, втопилась! В бадью з водою башкой, и уся недолга, аж булькнуло!

Бедный Вакула обернулся к приятелю с самым страдальческим выражением лица. Понятно, что в малороссийских сёлах народ столь же душевный и заботливый, что и в любом селе Новгородской, Московской или Тверской губернии. Все всё про всех знают, никому спуску не дадут и без внимания не оставят. А что, разве у вас не так же? Удивлён…

– Ось бачьте, люди добри, Вакула заявивси!

– Га, блудный сын! Где его бисы носили?!

– Ты б полегче, куме? Вин же кузнец, у него руки як наковальни. Раз вмажет, так с носом набекрень и похоронют…

Друзья плечом к плечу беспрепятственно прошли мимо смутившихся соседей и встали перед дверями в белёную хату Солохи. Николя первым постучал в дверь и громко прокричал:

– Тётя Солоха, добрый день! Будь на то ваше доброе расположение, а не могли бы вы отпереться?

К немалому изумлению всей почтенной публики, в ту же секунду дверь распахнулась, и на пороге появилась дражайшая мама Вакулы, причёсанная, разнаряженная, хоть прямо сейчас замуж или даже в столичный театр, с ясными глазами, белозубой улыбкой и широкой душой…

– А я-то гадаю, що там громыхае? Може, гроза где? Та ни, то мой сыноньку з товарищем добрым заглянули. Идите, хлопцы, идите до хаты, вареники уже на столе!

– А-а… – только и выдохнули бабки-сплетницы, не зная, какими словами обложить роскошную красавицу Солоху, обломавшую им всё удовольствие.

– А на вас тьфу! Курви, стерви, подлюки пидколодные, – счастливо улыбнулась соседкам заботливая мама кузнеца, пропуская молодых людей в дом и демонстративно захлопывая за ними дверь.

Добрые жители Диканьки, сетуя и качая головами, вынужденно разошлись в разные стороны.

Ну а что же тут поделаешь, коли сын с мамой нашли общий язык и не собираются раздувать желательную скандальность на всё село? Не по-людски как-то получается…

– Заходьте, будь ласка, до дому, до хаты, гости дорогие! – нарочито суетилась дражайшая (уж оставим это определение, дарованное ей самим дьяком!) Солоха. – Сыноньку, ты що ж товарища за стол не сажаешь? Ох, то не по-человечески буде, мы ж, поди, не басурмане, не католики, не турки, а?! Сидайте, сидайте! Може, вже по стопочке горилки, для аппетиту?

Вакула, изумлённый ничуть не меньше Николя, привыкшего уже за долгие годы скорее к мату и проклятиям из уст родительницы кузнеца, молча сел за стол плечом к плечу с другом, абсолютно не понимая, что тут вообще происходит, а его добрая (точно не надо ставить кавычки?) маменька продолжала нагнетать…

– А я-то тесто затеяла, та и не слышу, що там кто-то у хату ломится. Так у мене и не заперто було! От кого б я запиралась-то?! Нешто от сыноньки любимого, кровиночки моей, солнышка моего ненаглядного? – Солоха в страстном порыве чувств даже потрепала Вакулу за щёку. – А що там злые языки брешут, так вы их не слухайте! От я выйду да как погоню всех поганой метлой с моего двора! Ой, та що ж я, як дура, всё болтаю да болтаю?! У мене ж хлопцы голодные-е…

– Сыты мы, – твёрдо сказал голодный до бурчания в животе кузнец, локтем толкая друга. – Ще потравит чем…

– Да, большое спасибо, не беспокойтесь, мы так, зашли на минуточку. Вакула?

– Шо? А-а… та, мамо, мени для колеру кобальтового яйца куриные треба. Два, а лучше шесть.

– Да поди ж в курятнике возьми!

– Ни-ни, мамо. – Вакула встал из-за стола, цепляя маму под руку. – Давайте мы вместе пойдём. А то у вас петух злой як собака! Кусается, зараза, так, шо аж больно.

Солоха упиралась, охала, ахала, пыталась вырваться и удрать, лишь бы не оставлять Николя одного в доме. Но совладать с собственным сыном, слывшим первым силачом во всей губернии, разумеется, не смогла. Таким образом, у нашего героя было примерно три-четыре минуты, каковыми он и воспользовался в полной мере, проводя такой бессмысленный и беспощадный шмон, на который разве что способен только миргородский отец настоятель, проверяющий личные вещи бурсаков.

В единый миг чисто прибранная ухоженная хатка стала подобна разграбленной французами Москве или ордами варваров Риму! Всё вверх дном, всё разбросано, раскидано, перевёрнуто, опрокинуто, распахнуто, выпотрошено и развёрнуто. А толку с гулькин нос…

– Неужели Вакула обознался?

И где-то на третьей минуте разрушения крестьянского быта молодому человеку улыбнулась удача. Ну-у как улыбнулась…

– Чё надо, гимназист?

Из бадьи, где Солоха собиралась или уже поставила тесто, на Николя глянула мерзкая немытая рожа со свиным пятачком, козлиными рогами, собачьими ушами, кабаньими глазками, испанской бородкой и тонкими усиками, как у самого что ни на есть петербургского щёголя.

– Э-э?!

– Крышку закрой. И рот тоже. Ты меня не видел, я тебя, – хмуро предложил чёрт, прекрасно понимая, что не прокатит.

Николя, на миг впавший в замешательство, тем не менее твёрдой рукой ухватил нечистого за козлиную бороду.

– Вот ты каков, враг рода человеческого!

– Пусти, дурак, я защищаться буду, у меня лишай, я укусить могу!

– Вакула-а! Сюда! Пойма-а-ал… – только и успел крикнуть начинающий литератор, как чёрт вывернулся и кинулся наутёк, нарезая круги по хате. При этом нечистый дух вертел во все стороны поганым хвостом, бил копытами посуду, плевался и кидался всем, что попадётся под руку. К тому же матерился он столь изобретательно, что у Николя от зависти опустились руки.

Ежели допустить дословную передачу всего текста, то, наверное, оно было бы верхом неуважения ко всем добрым читателям, но чего ж иного можно было ожидать от чёрта?! Красный до ушей Николя, пожалуй, запомнил лишь:

– В… на… на… по… в… если ты… в… тебе… на… и… на… через плечо!

Не подумайте, что все эти неприглядности сходили рогатому с рук. Пару-тройку раз молодой человек успевал-таки приложить похабника сапогом под хвост. Потом, правда, чёрт резко обернулся и, винтом подпрыгнув вверх, копытцем сбил преследователя в угол.

Крепко приложившись затылком об стену, Николя сполз вниз, помутневшим взором видя, как нечистый бросается на грудь его, раскрыв поганый свой рот с мелкими острыми зубками, и наотмашь врезал врагу первым, что попалось под руку. Не сказать, чтоб удар был так уж силён, однако от чертячьего визга заложило уши, и хвостатый негодяй в сей же миг исчез в печке…

– Николя! Братка, да ты живой ли?! – Крепкой рукой Вакула поставил господина гимназиста на ноги. – Шо тут було?! Мы ж с маменькой от курей идём, полну корзину яиц понаотбирали, а петух же, ей-богу, кидался до нас як цепной пёс! Бачим, из трубы нашей хаты живой чертяка выпрыгнул!!! Да як даст стрекача через весь двор на тоненьких ножках, стрекулист поганый, так через плетень и усвистел! А маманя у корзину с яйцами молча села, тока за сердце держится…

– Ты… был прав, – чуть покачиваясь, признал Николя, пытаясь сфокусировать взгляд на двух-трёх кузнецах, размыто плывущих перед ним справа налево. – Это был чёрт. Настоящий. Мы тут… подрались немножко…

Вакула округлил глаза, перекрестился и с трудом вырвал из рук приятеля тяжёлую доску с нерукотворным ликом Христа Спасителя. Николя держал её мёртвой хваткой, как единственное оружие, которым можно было всерьёз дать трепака нечистому.

– Ох ты ж, страсти господни… А це у вас шо? – Кузнец осторожно сдвинул чуб приятеля – на лбу Николя алел чёткий отпечаток раздвоенного копытца. – Та-ак… то недобре, вас же в единый миг заарестуют да на допрос к дьяку поволокут, а там и до отца Кондрата дойдёт, коли не до Священного синода! Може, сбрешем, шо на вас свинья наступила, пока вы пьяный пид забором заспались, га?..

– Почему нет? – без особого энтузиазма откликнулся Николя, осторожно ощупывая голову. – Крепко припечатал?

– Да уж неслабо! Бог милостив, к завтраму сойдёт, а покуда, – кузнец порыскал где-то в сундуке и достал новенькую шапку из чёрных смушек с синим атласным верхом, – ось купил по случаю на Сорочинской ярмарке, думал, шо свататься в ей пийду. Но для вас ничого не жалко!

Он плотно, до бровей нахлобучил шапку на голову друга, так что отпечатка чертячьего копыта теперь и видно не было. Хотя сам Николя в своём городском платье стал походить на какого-то заезжего немца, бог весть с чего возжелавшего непременно привезти в качестве сувенира козацкий головной убор. Такие, говорят, и по сей день встречаются в Киеве на Крещатике, скупающие оптом местное козачье барахло…

– От то и добре. Пошли-ка отселя, по дороге погуторим.

Через минуту героическая парочка, кузнец и гимназист, вышли во двор, под руку прошествовав мимо так и сидящей на яйцах Солохи.

– Мамо, мы до шинка. Вы бы там трохи прибрались у хати…

Солоха молча кивнула, скорлупа хрустнула ещё раз.

Вакула и Николя прошли огородами к стоящему на отшибе невысокому, потрёпанному ветрами дому. Дверь висит на одной петле, музыка слышна ещё за полверсты, над входом пустой штоф, а внутри вечное гулянье. Воистину народная тропа к таким заведениям никогда не зарастает.

Быть может, и не всегда здешняя лира пробуждает в сердцах чувства добрые, но кто не знает, что в любом украинском местечке шинок – это ж наипервейшее культурное заведение. Это вам не среднерусская распивочная или трактир. Выпить козак распрекрасно может и дома, что и делает каждодневно, раз уж именно горилкой Господь Бог щедро благословил мати нашу Украину.

А в шинок он идёт ради душевного общения, ради разговора за жизнь, ради чудесных историй, которые рассказывают приезжие чужаки, ради певчего из-под Полтавы, как никто берущего нижние басы, ради того искреннего тёплого, крепкого мужского словца, коего так недостаёт городским жителям в их повседневном бытии. Что ни говори, а в сравнении с людьми, живущими в глубинке, на земле, под чистым небом милой сердцу моему Малороссии, вся Москва да и сам стольный Санкт-Петербург в чём-то усталы и даже унылы…

Пока шли, Николя, до сих пор неуверенно перебирающий ногами, честно описывал верному другу всю событийную линию, способствовавшую изгнанию из хаты дражайшей Солохи натуральнейшего чёрта. Доверчивый кузнец охал, ахал, кивал, крестился, но ни на единый миг не подвергал сомнению слова друга. Да и в чём бы он сомневался, когда сам первым увидел мерзкую чертячью харю через окно собственной хаты?

Вид этой поганой морды до сих пор стоял пред внутренним взором богобоязненного кузнеца, одновременно пугая и заставляя в предвкушении сжимать тяжёлые кулаки. Разумеется, никто их не взвешивал и не собирался, но, думается, речь идёт о чисто физических величинах, где масса помножена на скорость. Исходя из этих научных пересмотров, можно смело предположить, что кулаками своими скромный кузнец мог бы валять дебелых диканьковских козаков, как переспелые груши, а попадись ему под тяжёлую руку тот самый чёрт, что проштемпелевал его друга… Лететь бы нечистому до самой Луны, вдариться в неё дурной башкой, сломать оба рога и плакать там, строча жалобы на украинский беспредел в толерантные суды самого Страсбурга иль Брюсселя! Да и нехай! Бог им там всем судья, а мы, добрые христиане, здесь родились, здесь умрём, но никакой власти чёрта над собой не попустим. Ибо на том стоит и стоять будет земля Русская!

Вот и ныне шёл потомок козаков осёдлых из Сечи и практически волок на своём горбу потомка атаманов запорожских. Надо признать, волок без особого усилия, так как Николя хоть и был на голову выше Вакулы, но сложение имел жилистое и сухопарое.

– Слава те господи, навродь и дошли, – выдохнул кузней, кивая в сторону шинка. – Я ще такий голодний, шо, може, и слона бы зъив!

– Слона… вряд ли, – вспомнив свой странный сон, откликнулся Николя. – У него бивень сломанный и соусом карри в нос шибает, аж жуть.

– Э-э… то навроде хрена буде?

– Не сказал бы…

– А на шо воно похоже?

Николя хотел было сказать, что, с его непредвзятой точки зрения, оно больше всего похоже на смесь куриного помёта с горчицей, но решил, что сие неаппетитно, и гастрономическая тема не получила дальнейшего продолжения.

Молодые люди, чуть пригнувшись, шагнули в низенький дверной проём питейного заведения. Внутри было темновато, свет лился лишь в два крохотных окошечка, стоял один больщущий стол от стены до стены, две длинные лавки, три кособокие табуретки, вот и вся мебель. У горячей печи суетилась шинкарка, жилистая, горбоносая баба вполне себе четко выраженной национальности, она подавала жидкий борщ и пшенную кашу на сале.

Лук и чеснок щедро отсыпались прямо на стол в качестве бесплатной закуски к горилке, коя подавалась тут практически в неограниченном количестве. И хоть по крепости была она пониже государственной, но зато и дешевле на порядок. Так это ещё при условии, что горилку в Диканьке гонит каждая вторая старуха, но ведь не у каждой допросишься, да и общество не то, что в шинке.

– Здоровеньки булы, панове, – первым поздоровался вежливый Вакула. – Не то чтоб мы хотели нанесть вам всем какую ни есть обиду, но, не во гнев вам будь сказано, нам с товарищем погуторить треба, да выпить, да брюхо чем ни придётся набить. За то готовы проставиться честной кумпании!

– Так то ж Вакула! Кузнец, шо малюет знатно! Га-а! Сидайте, добры люди, будь ласка!

Четверо диканьковских козаков, сидевших за столом, церемонно кивнули, подвинув тяжёлые зады и освободив друзьям место в дальнем углу.

Николя также поклонился завсегдатаям, прошёл за другом и присел в уголке. Шинкарка, прикинув опытным взглядом платёжеспособность новых клиентов, выставила две миски каши, белый каравай и полулитровый штоф с мутной жидкостью. Такая же бутыль по кивку кузнеца была выставлена завсегдатаям как компенсация за возможность посидеть отдельно, без всенепременного участия в пьяной застольной беседе, ради чего, собственно, приличные люди и идут в шинок!

Правда, один из козаков, самый поддатый, или не самый трезвый, попытался было выразить некоторое возмущение тем горьким фактом, что «учёный паныч» не снял перед ними шапку, чем не уважил общее застолье. Определённая логика в этом, по правде, конечно, была, поэтому Вакуле пришлось ещё и кулак показать, что на некоторое время успокоило буяна. Но, как оказалось, ненадолго…

– В общем, поверь, это был самый что ни на есть натуральнейший чёрт.

– От я ж его, сукина сына, в окне бачив! Ох, мамо, мамо-о…

– Да уж, как такая эффектная, многоступенчатая, я бы выразился, женщина, как Солоха, могла запустить в свой дом чёрта?

– Та хиба ж я её розумию?! Мамо, вона… вона… у ей свои закидоны…

– Понятно. Но, ей-богу, чёрт в доме – это уже перебор.

– Та тю… – Чего конкретно это «тю» могло или должно было значить на данный момент, осталось неизвестным, так как тощий козачок лет сорока с хвостиком решил на минуточку докопаться до городского гостя.

– А шо пан гимназист перед честным козачеством шапку не ломае? Може, он видит у том себе якой ущерб чести?!

Вакула переглянулся с другом, получил утвердительный кивок, попросил шинкарку поставить ещё один штоф честной компании, после чего, нимало не чинясь, поймал болтуна за штаны и за ворот, одним широким движением выкинув оного из шинка! Прощальное «шоб тебе здохнуть!» исчезло где-то за огородами…

– Ты, конечно, можешь думать всё, что душеньке твоей угодно. Однако же при научном, логическом взгляде на вещи нельзя отрицать того явного факта, что…

– Не було.

– В смысле?

– Не було того факту!

– То есть ты отрицаешь, что сам, своими глазами видел собственную маму на метле?!

Вакула в отчаянии опрокинул стопку, ища в голове своей чуть более объёмный ответ, чем «не було!», но…

– А може, тот паныч нас зовсим не уважаеть? Може, он и Господа Бога не уважаеть, коль пред нашими святыми иконами шапку не ломае, ась?!

Три собутыльника кривыми улыбками изобразили, что штоф практически пуст. А стало быть, компания пребывает в состоянии недопития, что не есть дюже добре…

– Ваше благородие, нам бы ще горилочки… – хором завели козаки, а кузнец, не обращая на них внимания, смог наконец выразить свою точку зрения:

– Мамо, вона ж всегда мамо! Может и приласкати, а может и рушником по заду. Як я можу ридну маменьку видьмой назвати? Ни як! Може, оно так и було, шо греха таить, однако же…

– Что?

– Ну як же вы не бачите?! Мамо и видьма – то ж не в пропорции!

– Вакула, тебе никто не говорил, что ты переувлекаешься этим своим золотым сечением? – покачал головой Николя, лихорадочно нащупывая последние серебряные монетки в кармане.

– Так зараз тот паныч и самого Бога не уважаеть, так я ему так дулю пид нос суну, шо вин…

Кузнецу пришлось вставать второй раз, извинившись перед всей честной компанией, и отправлять буяна в новый полёт по параболе за плетень. Трое козаков удовлетворённо крякнули и церемонно подняли стопки за товарища-лётчика!

– Ладно, не будем же мы ссориться на пустом месте, – примирительно поднял руку Николя. – Давай пойдём путём химического эксперимента. Ты следишь дома за почтенной пани Солохой, и если чёрт самоорганизуется второй раз, то…

– Плохо дило, – честно признал Вакула. – Слухай, а може, то не чёрт был, а який-нибудь парубок в вывороченном тулупе. Ось же вони в ночь перед Рождеством мажуть себе рожи дёгтем, на башку рога бараньи, да и пошли из-за плетня брехать по-собачьи, орать по-козлиному! Тьфу, срамотища! А вы не признали…

– Слишком жирная на мой вкус. – Господин гимназист, поморщившись, передвинул свою порцию каши другу. – Но нет, прости, этот тип был именно что чёрт, и не попадись мне под руку икона святая…

– Ну так уж вона и святая, то я её намалював!

– Ясное дело, что не монашеского письма с Афона, но ведь в церкви ты её освящал?

– Та як же?! – торопливо ответил Вакула, потому что козачок, выползший из-под плетня, благословился крестным знамением, быстро выпил стопочку у приятелей и с неубиваемым оптимизмом навис над нашими героями.

– А позволю себе спросить учёного паныча, вот ежели колесо у брички оббить железом да загрузить её солью или, к примеру, чугуном, так вот дойдёт ли та бричка до Америки али хоть до Берлину?

И, пока Николя пытался воспроизвести в голове все физические величины сей задачи, козачок мигом увёл миску с кашей из-под носу Вакулы, с размаху надев её ему же на голову! Шинок аж подпрыгнул от искреннего мужского хохоту!

– От Голопупенко, от ловкач! Какие кунштюки откалывает, сучий бес!

– Да уж он у нас мастер устраивать всякие забавные штуки! А памятае, панове, как в запрошлом годе он козу волостного писаря в платье бабье переодел и запустил у хату к писарю, а тут и сам господин писарь на четвереньках до дому дополз и к той козе целоваться… Га, га, га!

– Ох и рожа у нашего кузнеца, подывитесь, добри люди! Помню, была у кумы корова брюхаста, так вот кума от ей молока надоила, та и иде з кринкой до хаты, а там сам пан голова у плетня присел. Прихватило животом, тока усы кверху. Ну так дурная баба перепугалась да и со всей дури ему…

Что дальше произошло и чем закончилась эта чудесная история, никому дослушать не удалось: Николя только и успел снять миску с головы друга и крепко шарахнуть ею же в лоб весёлого козака Голопупенко. Глиняные осколки так и брызнули во все стороны, а глубоко обиженный, ровно разбуженный медведь посереди зимней спячки, Вакула уже поднимался из-за стола.

– Прибьёт ще, хлопчик, – попытались храбро улыбнуться пьяницы. – Та ты що, мы ж нищо?! Так то шутка, як меж собой трохи, по-соседски, дурью помаялись, як про между благородными людьми водится.

– А шо у вас тут, панове, так весело? – В дверях шинка появился невесть откуда здоровенный козачина в красной свитке.

И, собственно, больше он тоже ничего не спрашивал. Не успел. Озорник Голопупенко от крепкого пинка полетел прямиком ему в грудь, пушечным ядром выкинув гостя наружу.

Следом разъярённый Вакула отправил и трёх друзей-собутыльников. Не подумайте, что никто не сопротивлялся. Дебелые козаки от всей души пытались навешать ответных тумаков рослому сыну прекрасной Солохи, как греки персам, и с тем же успехом. Минуты не прошло, как все четверо завсегдатаев шинка с синяками, шишками и прочими телесными повреждениями разной тяжести лежали во дворе, на солнышке. Баба-шинкарка ругалась на чём свет стоит на иврите…

– Таки шоб ви знали, у меня тут приличное заведение и никаких, прости господи, шоб мне лопнуть, драк не попускается! Я таки на вас управу сыщу, я таки и до самого пана головы (он мне уже месяц как ведро горилки должен!) дойду, а может, и до самого исправника! Да что там, что там, ой вей, я таки самому комиссару пожалуюсь! Нет такого закону, чтоб в моём приличном заведении миски об лоб бить! Кстати, шоб вы все сдохли, каша хоть вкусная была?!

Вакула, дважды опустив голову в бадью с водой, вытер лицо рушником и, судя по всему, был готов продолжить буйствовать, когда, легко высвободившись из-под куча-малы, козак в красной свитке кинул на стол целую полтину серебром.

– Уймись ты, чёртова баба! И подай нам водки на стол, бо я хочу угостить таких гарных хлопцев. От бы им со мной на Сечь пойти, любо было б, право, любо, а?!

Четвёрка диканьковских завсегдатаев шинка радостно обернулась было на его слова, но в тот же миг, встретив огненный взгляд гостя из-под чёрной изогнутой брови, почёсываясь и постанывая, пошла себе восвояси.

– А подай-ка нам ещё до того варенухи, сала, галушек да окорок, – потребовал гость, крутя чёрный и длинный ус свой. – Сам пью, сам гуляю, сам за всё плачу!

– Это кто? – шёпотом спросил Николя.

– А бис его знае, – пожал плечами Вакула. – Може, простой козак, може, и запорожец, а може, то с самой Сечи знатный пан полковник заявився.

– Не очень похож, – подозрительно сощурился молодой гимназист. – Ни трубки, ни сабли, ни пистолетов. И одет как-то… слишком вызывающе, что ли…

– А я-то сам с Запорожской Сечи буду, – нарочито громко продолжал горланить незнакомец, поправляя на голове высокую барашковую шапку с красным верхом. – Вот и шаблюка моя верная, у ляхов с бою взял. Вот и пистоль турецкий в отделке богатой. А где ж люлька моя? От и она! А не угостить ли табачком честное собрание, братцы?

Николя готов был поклясться чем угодно, что, когда этот человек появился на пороге, вот ничего из всего вышеперечисленного у него не было! С другой стороны, ему ещё в детстве доводилось слышать дивные рассказы о козаках-характерниках, хранителях древней магии. Чудесных воинах, защитниках Руси, способных отводить глаза противнику, наводить морок, не есть, не пить и не спать неделями, притом сохраняя силу и разум. А были и такие, вроде легендарного Сирка, что полки турок и ляхов боялись их пуще огня и одно имя грозного атамана порой разворачивало вспять вражеские войска…

– А коли я чем волею или неволею нарушил вашу беседу, так то не в обиду или какое вашей чести оскорбление. За шо, не во гнев будь вам сказано, так готов и проставиться!

Такое культурное обращение требовало соответственного ответа. Потерять лицо (ровно как и ударить им в грязь) друзья уже не могли. Если минутой ранее Вакула мечтал лишь о том, чтобы спалить к бесу всё это заведение, а потом ещё и сплясать гопака на угольях, то теперь законы приличия требовали разделить стол и беседу со столь важным гостем.

– Я кузнец местный, с Диканьки, а то мой приятель Николя с гимназии.

– Ну а меня кличьте Байстрюк, – широко улыбнулся щирый запорожец, обнажая отличные лошадиные зубы. – Так за то не отметить ли нам начало нового знакомства?

Шинкарка, почуяв в госте большую выгоду, мигом вывалила на стол, что даже было припрятано в закромах. Вот уже стояла пред благородным товариществом миска со смальцем, солёные огурцы, розовое нежное сало, резанное достойными ломтями, духмяный свиной окорок, сметана и полкаравая белого хлеба. Само собой, ровно из ниоткуда появилась здоровенная бутыль настоящей русской водки и солидный штоф мутной горилки с перцем.

Запорожец в красной свитке собственной рукой наполнил три стопки, но Николя, остановив Вакулу, прикрыл свою ладонью.

– А что, пан Байстрюк, могу ли я спросить вас прямо: в каком родстве вы приходитесь чёрту?

На миг всё замерло, словно бы и течение времени вдруг остановилось.

Дрогнувший кузнец ахнул. Однако гость подмигнул, опрокинул горилку в горло, занюхал рукавом и кивнул:

– Та якой же вы догадливый, паныч!

– Уж простите.

– Та ни в коем разе. Я и есть чёрт!

Шинкарка побледнела на месте и выронила половник.

– Не боись, своих не трогаем, – игриво подмигнул Байстрюк и на недоумённые взгляды друзей пояснил: – Ни, она ни разу не ведьма, а так, горилкой палёной торгует трохи…

– Ой вей?! Да шоб ви знали, моя горилка на пять градусов крепче государственной! – возмутилась перепуганная женщина.

– А я про шо? Ох, Менделеева на тебя нема…

– Сына портного Мойши Менделя из Шепетовки? Ха! Так за то я вас умоляю…

Однако дальнейшие вопросы чёрт Байстрюк оставил без ответа, а лишь плеснул себе ещё стопарик и смачно выкушал, заедая целым ломтём сала шириной в ладонь кузнеца.

– Стало быть, вы… – Вакула потянулся за нательным крестом.

– Без фанатизма, – жёстко предупредил запорожец, снял шапку и показал маленькие крепкие рога на манер козлиных.

– Ось так. Значит, шоб я, православный козак, за одним столом з нечистым духом горилку пил?! Наливайте.

– Правильно, – поддержал друга Николя. – Мы надеемся, вы всё-таки расскажете, зачем сюда заявились и чего вам от нас надо? Предупреждаю сразу: душой не торгуем!

– Та я и не надеялся, – буркнул Байстрюк, вновь пряча рога под роскошной запорожской шапкой. – Дело у мене до вас, хлопцы. Важное дело. На сто рублёв.

– З нечистой силой не якшаемся. – Вакула уверенно опрокинул стопку, занюхал рукавом и кивнул чёрту. – Ще одну налей!

– Со всем моим благорасположением к панам приятелям!

Николя же отказался пить, а его друг церемонно чокнулся с запорожским гостем.

– Так вот в чём суть моей просьбы. – Байстрюк зацепил пятернёй горсть квашеной капусты, отправил в рот, похрустел, поцокал языком, заценил вкус и продолжил: – Клянусь самим сатаной и всеми его присными, шо не посмел бы подойти к двум таким достойным людям с недостойным предложением. Я ж не мелкий бес, шоб вас на какие ни есть лохотронства разводить! А вот шо кузнец и паныч слыхали про Сорочинскую ярмарку у позапрошлом годе?

– Ох и знатная пропорция была! – Нимало не заплетаясь языком, но слегка осоловело поблёскивая глазками, Вакула задумчиво налил себе третью, вежливо привстал, произнёс короткий тост «за соучастие!» и уточнил: – Так же ж та ярмарка у Сорочинцах каждый год по осени шумит, добрые люди что могут продают да покупают, отчего ж нам о ней не знать?

– Да от того, что всё знать невозможно, – поправил друга догадливый Николя. – Так вы, Байстрюк, не знаю, как вас по батюшке, похоже, хотите поведать нам занятную историю. А не будет ли в том греха?

– За то рог даю! – громко поклялся чёрт, крутя длинный ус. – Нет и не будет вам греха, коли историю мою выслушаете, а там уж и поступайте, як вам честь козацкая подскажет!

– Ещё по одной? – предложил Вакула, но гость уже начал своё повествование…

– А ведомо ли вам, паны-браты, что село то, Сорочинцы, не на простом месте стоит? Да и то сказать, разве ж кто хозяйство огромное наугад ставит? На перекрёстке семи дорог, на семи ветрах, во чистом поле, так, чтоб откуль ты ни шёл, а ярмарку миновать никак не можно было. Известно ведь, что нет того товару, чтоб на Сорочинской ярмарке сыскать нельзя! Чего там только нет: и пшеница, и соль, и мука, и горшки, и ложки, и кони татарские, и нижегородские волы, и голландские куры, и фрукты всякие турецкие, сыры кругами, величиной с колесо от комиссаровой брички, и варенуха французская янтарного цвету, клопами пахнущая, а уж скока всего распрекрасного бабы да девки покупают, про то и представить трудно! Бусы да мониста, серьги да кольца, ленты да ткани, кружева да черевички, чего только не сыщешь на ярмарке. И всё бы то было добре, да вот в позапрошлом годе появился там один важный польский шляхтич…

– И шо вин? Задумав всих нас поворотить в католики?!

Чёрт вздохнул, наполнил стопку вспыхнувшего кузнеца и успокоил:

– Та не! Шо вин, совсем дурной? С глузду спрыгнув?! Не, поставил он себе лавку, пошлину заплатил пану голове, всё честь по чести, да и торговлю завёл. А сказать чем… тьфу, срамота, честному козаку и выговорить-то такое неудобно! Рубахи женские нижние с кружавчиками по подолу на всё людское обозрение выставил, а?!

– Срамота-а… – серьёзно признал Вакула, оборачиваясь за поддержкой к другу.

– Нижнее бельё, – пожав плечами, кивнул Николя. – Ну и что? В Польше, Венгрии да землях немецких все такое носят. В чём же беда?

– Дак вот на первый взгляд и ни в чём. – Чёрт скептически хмыкнул и вновь смачно захрустел капустой. – А только бабы да девки красные шибко за товар ухватилися, бо брал за то красавец-шляхтич всего один поцелуйчик! У губки!

– Недорого.

– Так-то оно так, да только… Наутро исчез тот шляхтич, а с ним и полсотни девок без следа пропали!

– Та то, поди, сказки…

– Да разве я когда не в свой черед, в обход товарищей, лишнюю рюмку водки выпил, шо мне за то и веры нету?! – всерьёз обиделся чёрт в красной свитке. – А коли вам, панове, оно и всё равно, так мне христианские души терять не с руки! Бо энтот паскудник, считай, всё моё хозяйство увёл! Шо ж, я рукава засучил – и в погоню, а догнав, то дело в полной печали нашёл…

Вакула и Николя заинтересованно вытянули шею.

– Так вот шоб вы знали, то был известный польский чёрт Смолюх, мне извечный соперник и конкурент! И за таковую обиду послал я ему вызов – один на один на шаблюках биться!

– Дуэль?

– Она ж, зараза иноземная! Да тока, по всем законам, коли я его вызвал, то и ему от вызова того уклониться нельзя, мелкие бесы засмеют. Он же поляк, а у них гонор выше собственного носу! Ответил честь по чести, что подуэлиться на шаблюках не прочь, однако ж будут с его стороны два секунданта. И…

– И вы надеетесь, что мы…

– А як же ж! Выручайте, хлопцы, – едва ли не на коленях взмолился запорожский чёрт. – Не дайте ж попустить рогатому прощелыге з Варшавской крайны. Там и робить-то ничого не треба, стойте себе, любуйтесь, як мы друг дружку за чубы дерём!

Николя посмотрел на друга и пожал плечами. Действительно, на первый взгляд ничего такого уж страшного или даже неприличного в предложении нечистого не было. Да и ежели подумать хорошенько, так разве есть кому какая беда от того секундантства? Как происходят дуэли, Николя в книжках читал, а возможность стравить двух нечистых, нашего и ихнего, вообще, поди, богоугодное дело, с какой стороны ни посмотри. К тому же украденных безвинных украинских девушек тоже было жалко…

– В принципе, я не против. Но какие гарантии?

– И шо там вы гуторили про сто рублёв? – вовремя вспомнил кузнец, изогнув бровь. Четыре (или уже пять?) стопок горилки нипочём бы не отвлекли его от вышеозвученной громкой суммы.

Байстрюк попытался было выкрутиться, что то-де было фигуральное выражение, но слово не воробей, вылетит – не прихлопнешь. Посему он честно поднял руки вверх и огласил все условия.

Сама дуэль проводится на нейтральной территории, там, где нет ни католичества, ни православия, ни, прости господи, какого ни на есть буддизма, на польских саблях, но по русским правилам – от первого удара до первой крови!

Каждая сторона имеет право привести двух секундантов, обязанных обеспечить порядок и благородное соблюдение правил. Вне зависимости от исхода дуэли личность секунданта завсегда остаётся неприкосновенной. За одно участие в данном мероприятии обоим друзьям предлагается по пятьдесят рублей золотыми червонцами. То есть сто рублей на двоих, сумма немалая. Если вспомнить стоимость целого вола на той же Сорочинской ярмарке, то и вообще….

Хозяйственный Вакула быстро прикинул, что сможет легко отстроить себе новую хату, посвататься богачом к неприступной красавице Оксане, и даже, бог даст, ещё и на свинарник трохи останется. Ну, в случае чего всегда ведь можно занять у друга, ибо ему-то куда девать такую чертову прорву деньжищ?

Николя, как натура более утончённая и даже в чём-то романтическая (хотя чего ж греха таить, романтическая во всём!), на финансовую часть соглашения смотрел сквозь пальцы. Его манили иные горизонты. Такие, как возможность увидеть настоящего чёрта Смолюха.

Ох, да кто его не знает?!

В определённых кругах просвещенных европейских читателей это была личность не менее легендарная, чем сам Борут! Это тот тощий чёрт в панском кожухе и шапке с пером, чей профиль порою виден в безоблачную ночь на самой луне! Да что там на луне, пройдите старой Варшавой мимо памятника королю Сигизмунду, и там, на перекрёстке, за улицей Козла, увидите вы с левой руки корчму, где на скатерти и полотенцах изображён тот же самый польский чёрт!

Варшавские поляки к тому же искренне верят, что тот, кому взбрело в полночь выпить доброго польского пива, хоть той же «Варки» или чёрного «Окочима», непременно получит заветную кружку из рук самого Борута. А уж если кто сумеет выпить подряд десять кружек да ещё потом и сплясать под диавольскую скрипку, так тот точно уйдёт из кабака с карманами, набитыми золотом!

Смолюх, конечно, рангом пониже, помоложе, но зато выше гонором и ещё не скатился до того, чтоб ловить христианские души по кабакам да чешским госпо́дам! Выходит, что не боится он появляться среди крещёного люда, хотя каждому честному человеку ясно, как запорожцы относятся к шибко добрым панам-католикам. При первой же встрече бьют промеж глаз нещадно!

Как же после всего этого не воспользоваться редчайшим шансом увидеть польского чёрта и не поглазеть на его дуэль с чёртом русским?!

– Шо скажете, паныч Николя?

– Что ж я скажу, друг Вакула…

– Лишних грошей немае!

– Верно. И учиться никогда не поздно.

– Тока чую, от я б молот потяжелее взял. Та так, мало ли шо…

– Лучше два. Один для меня, и не такой тяжёлый.

– В полпуда?

– Вполне.

– Та я до себе двухпудовый возьму. И цепоньку потолще. И ще до того, може, одну икону…

– Стало быть, по рукам? – Чёрт в красной свитке мгновенно разлил на троих и поднял свою стопку в знак полного подтверждения договора.

– Договорились, – церемонно чокнулся Николя.

– От тока сбреши там, нечиста сила, – подтвердил кузнец. – Убью же ж!

Один миг прошёл, все и вздохнуть не успели, как втроём оказались в чистом поле, в незнакомом им месте.

– Мы хучь выпить-то выпили? – жалобно пискнул Вакула, озираясь вокруг.

Николя помнил, что стопки они подняли, вроде даже как чокнулись, но пригубили ли… Кто ж теперь знает?

Странный пейзаж окружал обоих друзей. Под ногами распростёрлась голая, чёрная, обугленная земля, чудом удерживающаяся, чтобы не провалиться в тартарары! Сквозь крупные и мелкие трещины на поверхности её вспыхивали зелёные и оранжевые огни. Небес никак не было видно, всё над головой затянуто плотными грозовыми тучами. То тут, то там сверкают молнии, однако ж ожидаемый спасительный ливень никогда не прольётся на адские пажити.

Справа и слева высились грозные вершины вулканов, выбрасывающие вверх жёлтую раскалённую лаву, брызги коей едва не долетали до сапог наших героев. Горячий ветер доносил издалека стоны и вопли страждущих.

– Га! Здравствуй пекло, дом родной! – в полный голос захохотал коварный Байстрюк, обнимая за плечи товарищей. – Здесь мы Смолюха приветим! А як же? Другого такого миста нема. Бо у пекле ни христианина, ни буддиста, ни иудея, ни католика, ни православного козака – нет. Уси едины! Так як вы, хлопцы, про всё мыслите?

Насмешливый тон Байстрюка быстро вернул нашим героям трезвость ума и жажду жизни. Вакула широко перекрестился, отчего вся природа местная явственно вздрогнула. Земля под ногами испуганно замерла, прекратив вращение и качание, небушко прояснилось, тучки разбежались, а с притихших вулканов ощутимо потянуло свежим ветерком.

– Эй, та вы шо? Вы бы это, не шутковали так, – перепуганно обернулся нахальный Байстрюк. – Мы ж не где-нибудь, а в самом пекле, тут вам не там, здесь оно…

Договорить чёрту не удалось, поскольку Николя твёрдой рукой поймал его за чуб, как опытный учитель в бурсе ловит за ухо нерадивого школяра.

– А почто ж ты, сукино вымя, чтоб тебе, заразе, не довелось поутру рюмку водки выпить, опохмелиться, не сказал, что мы идём в пекло?!

– Я шо… Я ж… хлопцы, так вы… и сами…

– Николя, давай мы ще з тобою и помолимся тут Христу Богу Милосердному, – мстительно предложил кузнец, ловя обеими руками чёрта за усы. – Шоб ты, сукин кот, поганая твоя морда, и куда те надо без нашего согласия хвост поганый не волочил! Га? Га! Шо ты там себе под нос бурболишь, вражий сын?

Байстрюк хоть и был в силе на своей же территории, выражаясь фигурально, у себя дома, где и стены помогают, но тем не менее особо так рыпаться не рискнул. Уж больно решительно выглядели эти два приятеля, гимназист и кузнец, связываться с ними всерьёз выходило себе дороже…

– Дзень добрий, шановне паньство, – мягким баритоном раздалось за их спинами.

Все трое (ну, насколько позволяли возможности) резко обернулись. Позади них, буквально в десяти шагах, стоял стройный красавец-шляхтич, затянутый в чёрный кафтан с пышными рукавами, из которых выглядывала белая свитка такого дорогого сукна, что и сорочинский заседатель не мог бы себе позволить на нижнее белье купить даже в самом стольном Санкт-Петербурге.

Плечи широкие, ровно у того же Вакулы, лик красоты неописуемой, один тонкий нос чего стоит, глаза чёрные, с поволокой, в обрамлении таких дивных ресниц, что хоть десять спичек на них уложи – всё одно выдержат! Сам гладко выбрит, усы устроены на польский манер, длинные и закрученные кверху, на роскошном поясе богатая польская сабля с золоченой гардой и ножнами, усыпанными всяческими драгоценностями.

Да если к тому добавить ещё бархатные штаны с люрексом, а ноги обуть в высокие, до колен, сафьяновые сапоги на каблуке и с загнутым носком… Так, в общем, мимо такого богатого шляхтича пройти да не заметить просто невозможно! Наш местный запорожец Байстрюк в сравнении с ним выглядел буквально голодранцем…

– Пше прошу, если вмешиваюсь не в своё дело. Но у меня тоже есть рахунек[3] к этому украинскому прощелыге! Быть может, пан и его холоп позволят мне избавить их от проблем?

– Шо-то я ни зрозумив, кого вин холопом назвал? – тихо спросил Вакула.

Николя пожал плечами и покрутил пальцем у виска.

– Агась, то е вин глупак?

Николя неуверенно кивнул и, отпустив Байстрюка, обратился к новоявленному дуэлянту:

– Дзенькуе бардзо за комплимент. – Молодой гимназист показал, что при желании легко может говорить и по-польски. – Но раз вы столь прекрасно владеете русским, так охотно представлю вам моего доброго друга, кузнеца Вакулу. Отнюдь не холопа, как это, может быть, у вас принято, а свободного козака, честно зарабатывающего на хлеб насущный молотом и наковальней. Желательно ли пану проверить его рукопожатие?

Обдрившийся от недавней обиды Вакула счастливо шагнул вперёд, обращая под аристократический нос шляхтича пудовый кулак размером с добрую дыню.

Видимо, в тот момент и до поляка дошёл общий смысл сего простонародного аргумента. По ходу дела понял это и Байстрюк…

– Так шо, пан Смолюх, вот он я! А то мои добрые товарищи, сиречь секунданты. А ты шо ж, вражья харя, один пришёл? Или за твою светлость никто не подписался, а?!

Элегантный польский чёрт не стал даже отвечать на столь низкие инсинуации. Он лишь слегка покачал головой и с демонстративным равнодушием щёлкнул пальцами у самого уха. В тот же миг за его спиной выросла странная пара фигур. Судя по доспеху, леопардовым шкурам да имитации крыльев – два польских гусара. Вот только под шлемами их поблёскивали голые черепа, а из пустых глазниц светилось синее пламя. Что уж были за твари сии, из какого ада выпущены, ради чего сюда призваны – оставалось только гадать.

– А вот то и мои добрые приятели, – презрительно скривил губки красавчик Смолюх. – Ещё лет пятьдесят назад героически погибли в бою с татарами. Я их сам выкопал! Жизнь вдохнул, себе на службу призвал. Жалованье, правда, не плачу. Сами кормятся, с клинка сабли, как орлы-падальщики…

В тот же миг, словно подтверждая слова господина своего, оба мертвеца выхватили из ножен тяжёлые карабелы, отсалютовав ими на кавалерийский манер.

– Добро ж тебе, пан Смолюх, потешаться, – сквозь зубы пробормотал Байстрюк, засучивая рукава красной свитки. – Я-то в секунданты живых людей привёл, достойных товарищей, а ты меня мертвечиной потчуешь?!

– Кому что жрать привычнее, – хохотнул польский чёрт. – Бардзо смаково, пан! Дзенькую за свежее мясо. А ты иди грызи кости, шелудивый пёс!

Далее следовала тягомотная дежурная перебранка со взаимными оскорблениями, плевками под ноги, низкопробным бахвальством из разряда «кто круче и у кого больше», с целью не столько унизить соперника, сколько поднять собственный боевой дух. Модный Смолюх всё чаще сыпал польскими ругательствами, более прямолинейный Байстрюк отвечал ему распевным малороссийским матом. Коий хоть и схож по сути своей с русским по буквам да понятиям, но тем не менее произношение оного куда как приятнее для слуха. Вот вроде и лается человек непотребно, а всё как будто бы стихи вслух читает. Быть может, в этой мягкости, душевности, домашней простоте и есть некое отличие дивной нашей родины Малороссии от великой России? Бог весть…

– Э-э, паныч Николя, а шо-то мне кажется (може, перекреститься треба…), шо тот Байстрюк з нами в дурачка играет? Может так быть, шо вин нам вместо ста рублёв дулю покаже, а? – быстро зашептал Вакула.

– Если смотреть на сложившуюся ситуацию с позиции непредвзятого оптимизма, то логическое решение при научном подходе, не лишённом известного скептицизма, говорит нам, что теоретически без экспериментальной методы мы не…

– А можете то ще раз и по-людски?

– При любом раскладе он нас обманет, – уверенно ответил начинающий литератор. – Иначе ведь и быть не могло, раз мы связались с чёртом.

– Так… шо ж?! Ну боже ж мой, я козак простой, тёмный, пропорционального образования не имеющий, но вы-то як?! Вы-то пошто на всё сие дело подписалися?!

– Ради науки! Ну и интересно же всё-таки.

Вот тут кузнец не стал спорить. Вакула и сам по природе своей был любопытен до икоты. Если только вспомнить, что в его жилах текла кровь настоящей ведьмы, так и… Не-не! Кузнец, слава богу, был душой крещёной, даже богобоязненной, а потому за слова «твоя мать ведьма» свернул бы челюсть любому шутнику. Хоть по факту так оно, как водится, и было, но!

Сын ведьмы не всегда сам ведьмак, верно же? Если в жилах доброго кузнеца и была часть «нечистой крови», то она находила себе реализацию в творчестве, а не в чём-то ином. То есть Вакула успешно самовыражался в живописи. Или, честнее, в малювании.

– Так что ж мы, пан Смолюх, будем биться али браниться?

– Дальше за меня будет говорить моя сабля!

– Начинается, – напомнил господин гимназист, толкая локтем друга. – Что ж, господа! Не угодно ли вам примириться?

– Шо? – дружно недопоняли лях и запорожец.

– Ясно, не настаиваем. Тогда предоставьте нам ваши сабли!

Простодушный кузнец, вытаращив глаза свои, с немалым восхищением глядел на образованного приятеля, отнюдь не подозревая за ним таких знаний. Но в Нежинске была неплохая библиотека… И Николя с малолетства относился к категории самых преданных её читателей, нахватавшись всего и всякого в сочинениях господ французов, чья изящная, хоть и несколько затянутая манера повествования изобиловала довольно-таки детальным описанием дуэлей благородных людей. Почему же не применить эти правила к неблагородным чертям?

– Чтоб мне с моста башкой в реку пьяному зимой свалиться, из проруби выбраться та ещё и в сугробе уснуть, – пробормотал Байстрюк, крутя ус. – Ежели я хоть шо понял, но звучит же! Ей-ей, звучит-то как! Бери шаблюку мою, я его и без оружия не убоюся…

– Пся крев, если я хоть на миг позволил бы наглому запорожцу взять верх в храбрости над польским паном, хоть бы тот пан и был самый безродный шляхтич от Катовице до Гданьска и от Варшавы до Кракова! – в свою очередь призадумался Смолюх, кусая тонкие губы. – Что надлежит сделать, мой юный друг? Вы хотите сравнить наши сабли? О, черна курва, это справедливо!

В руки Николя легли две сабли. Польская карабела длиннее и тяжелее, ни малейшего сомнения в том, что уж если удар придётся в цель, то мало никому не покажется. В опытных руках такая сабля и быка напополам развалит.

Запорожский клинок был более изогнут, лёгок и остёр как бритва. Казалось, что и в руках его держать опасно, а уж махать им и вовсе страшное дело – либо ногу себе же отрубишь, либо уши. Таким образом, каждое оружие содержало в себе как плюсы, так и минусы, а посему оба клинка были признаны равными. Не по параметрам, разумеется, но согласитесь, абсолютно честные дуэли невозможны по самому факту.

– Что ж, если примирение сторон не состоялось, то прошу вас к барьеру!

Вообще-то к барьеру обычно становятся с пистолетами, но черти, воодушевлённые взаимной обязанностью соблюдать некоторое подобие правил, всё поняли верно и встали на расстоянии двух шагов друг от друга с обнажёнными саблями в правой руке, левая за спиной, и выставив носок правой ноги вперёд.

– Та бийтись вже, а то стоят, як две знатные панночки у церкви на Пасху! От гуторять и гуторять, глазами лупают, а сами тока и ждут, як бы подруге в космы вцепиться! Ну шо ж, уже бы и начали. Ты дай ему леща, а ты ему плюху! Гоп, гоп, пишлы, пишлы, панове-е…

Неслабо охреневшие от такой малодопустимой фамильярности из уст простого кузнеца, два чёрта заломили шапки, сдвинули брови и бросились в атаку, крутя саблями над головой. Мёртвые польские гусары, ни во что не вмешиваясь, притушили свет своих глазниц, встав в сторонке и скрестив руки на груди. Николя и Вакула, наоборот, хлопали в ладоши, свистели, подбадривая каждый «своего». Парни явно увлеклись, даже забыв, где находятся и ради чего они сюда пришли.

– В лоб ему вломи, поганому католику! Та шоб моему отцу черти в пекле бороду опалили, ежели запорожская нечисть хоть в чём варшавской попустит! Гаси его! Гаси, а то ще и от меня у пятак словишь!

– Смолюх, ух! Не робей! Байстрюку рога забрей!

– Это шо?.. Не зразумив. Вы за кого болеете? За того ляха?! От то ж и фокус…

– Почему нет? Болеть за одного и того же неинтересно.

– То ж не патриотично?

– Бывает.

– И то верно. Байстрюк, шо ты як баба на сносях?! Забий вже его!

Ну, по совести говоря, наверное, дуэлянты их даже не слышали. Лёгкая перебранка молодых людей таяла втуне, покуда черти искренне, истово и рьяно гвоздили друг дружку. Сабли так и мелькали в горячем воздухе, высекая оранжевые и голубые искры. Судить, кто был лучше, просто не представлялось возможности. Оба были невероятно быстры, ловки, хитры, увёртливы и дрались как черти! Уж простите, Христа ради, за масло масляное, соль солёную, мясо мясное, жир жирный, а мёд медовый.

Противники традиционно не были равны. Байстрюк тяжелее, старше, опытнее, и его скорость владения острейшей турецкой саблей прямо-таки завораживала. Польский шляхтич держал спинку прямо, двигался танцевально, не сгибая ног в коленях, словно циркуль юного геометра, а удары наносил размашистые, от плеча. Запорожец, наоборот, вертелся ужом, выписывая клинком невероятные финты, восьмёрки и знаки бесконечности, нападая со всех сторон и отплясывая вокруг своего противника, словно парубок вокруг дивчины на вечёрках.

Даже неопытному зрителю было видно, что Смолюх привык биться в тяжёлой кирасе против такого же пана рыцаря, а наш козачина выходил в бой в одних шароварах, голый по пояс и защищаемый собственной саблей лучше любого доспеха.

– Ох и славно же рубятся, право слово! Шоб нам с вами, паныч, довелось вот так же лихо горилку пить, як они рубятся!

– Согласен. Очень разные техники фехтования, стойки, стили, и даже жаль, что нет возможности чуток зарисовать всё это дело.

– Та легко! Вернёмся до хаты, я ж вам их в один миг намалюю.

Оба мертвеца-гусара сердито шикнули, приложив указательный палец к губам. Друзья виновато пожали плечами – действительно, не стоило пустой болтовнёй отвлекать дерущихся. Всё ж таки тут дуэль, а не посиделки на завалинке, разок задумался, оглянулся, проморгался, и всё – пропал ни за понюшку табаку!

Так что секунданты наши терпеливо переминались с ноги на ногу, наверное, ещё с полчаса, а то и дольше. Байстрюк со Смолюхом упоённо пластали воздух, всё более и более увлекаясь самим процессом, не нанеся тем не менее друг дружке никакого видимого урона.

Ещё через какое-то время Николя зевнул. Потом Вакула сел прямо на тёплую землю и, делая вид, что не спит, захрапел так, что, наверное, перебудил всех бесов в пекле. Возмущённые гусары и шикали, и шипели, и надбровные дуги хмурили, но толку…

Всем известно, что ежели малоросский козак уснул, так его только трубами Страшного суда и поднимешь! Что, по сути, тоже является гиперболической гипотезой, ибо научным методом никем не проверено. А без научного метода оно всё вполне может показаться умным людям некоторой бездоказательной мифологичностью.

Посему и Николя, державшийся вежливого поведения более друга своего, тоже подустал от беспрерывного мельтешения двух фигур и звона сабель и, сев спиной к широкой спине Вакулы, тоже вознамерился слегка вздремнуть, да по привычке пробормотал: «Господи, спаси и помилуй», после чего перекрестился и…

Нет, закрыть глаза он не успел, поскольку грянул такой гром небесный, что и сама земля под ним содрогнулась.

– Шо?! Я не сплю! – возопил подпрыгнувший на сажень кверху обалдевший кузнец, продирая кулаками глаза свои. – А шо случилось-то, люди добри?

– Негоже поминать в месте сем Всевышнего, – пояснил заметно побледневший Байстрюк. – А уж креститься тут…

– Пся крев, – поддержал его шляхтич. – Ты что ж, паныч, решил всё пекло погубить? Секундант тоже мне, курва-лярва…

И тут же, не меняя тона, одним коротким взмахом всадил свою карабелу в живот запорожского чёрта. Тот охнул, покачнулся, выронил из ослабевших пальцев своих верную турецкую сабельку и, сведя глаза к переносице, рухнул навзничь!

– Сдохни, запорожский пёс, – презрительно сплюнул пан Смолюх, выдёргивая свой клинок и указуя им на Вакулу с Николя. – Так что скажут паны, честна ли была дуэль?

– Дуэль? Да, вполне честной, – твёрдо заявил молодой гимназист, чувствуя, как холодеет спина его. – Вот к самой вашей рубке у нас претензий нет, верно?

– То так, – сурово поддержал друга кузнец. – Однако ж потом вы того Байстрюка попросту зарезали, як волк овцу.

– Скорее барана, – поправил Николя.

– А шо, барана режут иначе?!

– Нет, разумеется, просто уточнил. В остальном ты прав. Это было не по-честному.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

У нас в Малороссии любой иноземец, англичанин ли, француз, а то и просто чужак, все едино немец! – Здесь и далее примеч. авт.

Вернуться

2

Здесь: чёрт.

Вернуться

3

счёт, чек к оплате за что-либо (польск.).

Вернуться