Карабаджак Наталья
Мимикрия жизни

1

Звонок среди ночи. Это было классическое убийство, а я – классический следователь. За свою, без малого, пятилетнюю следственную практику я почти привыкла к ночным бдениям, но, по-честному, не любила их: будучи «совой», ложилась поздно и внезапный «подъем» для моей сонной души – суровое наказание. Благо, родная милиция машину прислала, и не пришлось топать пешком к месту преступления. Хоть городок у нас и небольшой, и расстояния преодолеваются быстро, но машина – это услуга, это приятно. Я догадывалась, чьими стараниями она оказалась во дворе моего дома («замнач» по розыску питал ко мне нежные чувства, даже не надеясь на взаимность, и я, кокетничая, изредка использовала эту благосклонность себе на корысть. Мелькнула мысль: «Не забыть поблагодарить его»).

Ночь была тихой, погода безветренной, а небо усеяно звездами так бесконечно, что ощущаешь себя частью Вселенной. Такой космополитизм становился все более популярным, и он объясним на фоне центробежного распада страны, которую когда-то мы называли Родиной, и появления новых государств, одно из которых надо было называть Родиной. Древние римляне говорили: «Ubi bene, ibi patria»[1]. Наверное, правильно будет согласиться с древними, хотя от их постулата и веет конформизмом, а еще больше – мещанской утилитарностью. Ну, да в сторону политику и философию.

На месте все ждали только меня. Нервно курил замнач, только кивнув мне без своей обычной – почти голливудской – улыбки. Ваня-Витя (дежурные оперативники, всегда работавшие в паре) взялись, воистину оперативно, объяснять происходящее, но, увидев мои изумленно округлившиеся глаза при взгляде на их бронежилеты, как по приказу – мгновенно – примолкли.

– С каких это пор розыск выезжает на место преступления как спецназ? Или у нас не бытовуха? Террористы проявили к нам интерес? – пыталась я иронией прикрыть дрожь набежавшего страха.

– Вы зря веселитесь, – пессимистично заметил Ваня Бойко.

– Да-да-да… – поддакнул Витя Старыш тоже без оптимизма.

Я решила оставить свой наигранный тон, хотя он всегда помогал мне в первые минуты выезда сосредоточиться на главном. Но, видимо, сегодня ситуация у нас была, хоть и не «аль-кайдовская» (к счастью), но все-таки из ряда вон выходящая.

– Итак… – начала я.

– Итак, – повторил Витя.

Его привычка начинать разговор словами других никогда меня не трогала, а вот Ваню злила всегда. И посему мне была непонятна не только их профессиональная связка, но и личная дружба. Хотя, если покопаться, то, конечно, объяснение можно найти, однако сейчас у меня на это нет времени.

Продолжил Ваня:

– Звонок поступил в 2:20. Звонил сосед. Некто Ковалев Игорь Петрович. Сообщил, что слышал выстрелы, а потом к нему с малым ребенком на руках, в крови, то бишь раненая, постучалась соседка и умоляла спрятать, со слезами просила спасти от мужа, который в пьяном угаре уже застрелил ее отца и мать. Когда мы прибыли, во дворе действительно оказались два трупа – Иванова Ольга Павловна и Иванов Сергей Петрович, муж и жена. Огнестрельные ранения. Их дочь – Вальеву Екатерину Сергеевну – увезла «скорая» с огнестрельным ранением бедра. «Скорую» также вызвал сосед. До того, как Вальеву увезла «неотложка», она успела нам рассказать, что около двух часов ночи в дом ворвался ее пьяный муж – Вальев Валерий Иванович – и, угрожая ружьем, потребовал, чтобы она, Вальева, вернулась к нему, в его дом, т. к. он любит ее и не может жить без нее.

– Они разведены? – уточнила я.

– Официально – нет, но разбежались, чтобы, якобы, отдохнуть друг от друга.

– Да уж, теперь у них точно есть шанс отдохнуть… от совместной жизни…

– Вы дальше слушайте, – прервал мои рассуждения Ваня. – От шума проснулись родители Вальевой и стали на защиту дочери. Мол, никуда она с маленьким ребенком, на ночь глядя, не пойдет и, вообще, муж-пьяница ей не нужен, а потому шел бы он сам отсюда. И стали его выталкивать из дома во двор.

– И ружья не испугались? – удивилась я.

– Черт их знает. Вальева сказала, что он часто такие концерты устраивал, только без оружия, конечно. Видимо, уже привыкли. Но на этот раз что-то замкнуло у парня, во дворе стрелять начал, и тещу и тестя – наповал. Вальева, увидев, что творит муж, испугалась, побежала в дом, ребенка схватила и – в окно, а он в это время тоже в комнату вбежал и успел в нее выстрелить, но, слава Богу, только ранил. В погоню не помчался, а засел в доме.

– Хотя, – начал Витя, – возможно, там еще и самоубийство. Во всяком случае, на наши слова из дома никто не отвечает.

– Что же делаем? – спросила я.

– Виталий вызвал спецов, – Ваня кивнул в сторону замнача, который продолжал курить и раздавать указания окружающим. – Не хочет рисковать нашими жизнями, – добавил он. Странно, но пафосные слова в устах Вани всегда звучат по обывательски просто.

– Не хочет, – повторил Витя как эхо, подтверждая свой устоявшийся образ.

– Ладно, я пока трупы осмотрю, а вы ждите. Кстати, кто с соседом работает? – уточнила я.

– Пионер, – было мне ответом.

Пионер – это стажер Игорь Якименко, который уже месяц проходил у оперативников в отделе свою преддипломную практику. Юный, вежливый и воспитанный мальчик, который совсем не смотрелся в угро, где все поголовно циники, ругаются матом и пьют водку. Игорь был как будто из другого мира. Знал волшебные слова. Вставал, когда в кабинет входили женщины. Правда, выглядело это несколько комично. Все-таки в милиции сейчас работает немало дам, и они частые гости в уголовном розыске, как по делу, так и без оного, ведь там отбывает свои будни милицейский красавец и сердцеед – Ваня Бойко. К нему по поводу и без повода заходили и заходят все девушки райотдела только, чтобы «veni, vidi, vici»[2], однако пока это не удалось ни одной красавице. При этом меня всегда веселила картина: Игорь вскакивает со своего места чуть ли ни ежеминутно, а увальни-розыскники недоумевающе на него взирают при каждом таком пассаже.

Вспоминаю, как, по пролетарски прямолинейный в вопросах этики, но бесценный в оперативной работе, Эдик Горенко сетовал по поводу поведения Игоря, оговариваясь, что «парень дурью мается».

Я осматривала двор и трупы, что при плохом освещении было довольно не просто сделать, когда из дома раздался шум: топот, какой-то грохот. Я настороженно вслушивалась, боясь самого страшного, но, слава Богу, выстрелов не было.

Вскоре из дома вышел замнач, почему-то в бронежилете – неужели со спецами дом штурмовал? Хотя, по большому счету, штурмом этот гром трудно назвать, но, кто знает, чем все могло завершиться. Такого мальчишества я от него, конечно, не ожидала, ведь производит впечатление взрослого и разумного.

Виталий спустился по ступенькам дома, в правой руке как-то небрежно неся автомат, и спокойной походкой шел ко мне. Лицо непроницаемое и слова отрывистые:

– Оставь двор. Я сейчас организую своих ребят, они и его, и трупы осмотрят. К тому же вряд ли здесь во дворе есть что-то интересное. А тебя в доме работа ждет о-го-го какая!..

Это его последнее «о-го-го!» объяснило мне, как тяжело дались ему наши чрезвычайные обстоятельства. Но, даже понимая психологическое состояние замнача, я не могла удержаться от колкости:

– Что детство вспомнил? Давно в войнушку не играл? Чего тебя в этот дом понесло? Вон, сколько спецов вокруг. Как-нибудь без тебя бы справились, – иногда я позволяла себе панибратство с Виталием и он никогда не возражал.

– А ты переживала за меня? – с лукавой улыбкой ответил вопросом Виталий.

– Не за тебя, – решила я не кокетничать, – а за розыск, у которого был шанс остаться без толкового начальника. Ладно, хватит игр. Тем более что на тебе, все равно, лица нет, даже при том, что ты очень стараешься его сохранить.

– Что заметно? – спохватился Виталий и стал оглядываться вокруг, устанавливая, какое количество подчиненных могли заметить его растерянность.

– Скинь с себя эту броню, отдай ружьишко и закури спокойно сигарету, тогда твои подчиненные увидят своего прежнего начальника.

– Да, Анюта, – он тоже иногда позволял себе панибратство со мной, но я это не поощряла никогда, поэтому сразу же перебила:

– Анна Павловна, в крайнем случае – Анна.

– Да, Анна, – повторил, исправившись, Виталий, – не умеете Вы поддержать боевой дух милицейского начальника.

– А милицейскому начальнику не боевой дух нужен, а кое-что другое.

– Что же? – шепотом, склонившись к моему уху, уточнил Виталий.

– «Холодная голова, чистые руки и горячее сердце», – бесстрастно процитировала я и добавила поясняюще – это, кстати, слова вашего классика и, по-моему, в них есть резон, особенно относительно головы.

– А мне как-то больше нравиться относительно сердца, – и мой визави приложил руку к сердцу – получилось картинно.

– Не опошляй классика! «Железный Феликс» имел в виду совсем другое. И вообще переключаемся на дело. Что там? – спросила я хоть и запоздало, но серьезно.

Виталий в момент преобразился и стал прежним замначем – строгий спокойный взгляд и четкая речь:

– На первый взгляд – самострел, но последнее слово все-таки за Першиным.

Першин – это судебно-медицинский эксперт, гений судебной медицины нашего провинциального масштаба, но я так подозреваю, что и в столичных высях он был бы не последним специалистом. Перед ним заискивающе «ползают на коленях», умоляя в кратчайшие (!) сроки представить заключение, не только милицейские следователи, но и мы, следователи прокуратуры, якобы голубая кровь органов. Першин же одинаково со всеми несговорчив. Однако мне кажется, что к милиции он более благосклонен. Правда, однажды он признался, что дело совсем не в административных различиях, а… в гендерном различии. И, опережая мое удивление, пояснил: «Просто мужику с мужиком легче договориться: бутылку поставил, вместе выпили и – по рукам. А ты даже если и выставишь бутылку, то пить со мной не будешь, а если и будешь, то не так, как мужик. Вот тебе налицо – половой вопрос в органах».

Виталий продолжал:

– …Толмачев сейчас все сфотографирует, ты тщательно осмотри, опиши в протоколе, чтобы, в случае чего, не к чему было придраться. Да что я тебя учу, сама все знаешь. К тому же, наверняка, придется дело закрывать… Субъекта нет, а, значит, и состава преступления нет. Азы уголовного права. Верно? – вопрошающе взглянул на меня Виталий.

– Ты как будто сомневаешься в чем-то, – уловила я в его голосе какую-то неуверенность.

– Только не в основах уголовного права, – перевел он свои сомнения в академическую плоскость, – все, иди, изучай, а я ребят по соседям отправлю и двор осмотреть.

Виталий направился к стайке своих подчиненных, а я на ходу уже попросила его:

– Слушай, спецов-то отправь по домам. Чего они еще здесь? И еще, относительно орудия преступления – так понимаю – это ружье… Чье оно? Фигуранта? Или?.. Пусть ребята установят.

– Лады, – согласился замнач и повернул в сторону командира ОМОНа.

Внутри дома меня застала стандартная картина места преступления: разбросанные вещи, перевернутые стулья, со стола сброшен нехитрый скарб – чашки, ложки, тарелки – что-то разбилось, детская кроватка накренена набок, открытое окно и… труп: молодой мужчина сидит на диване, между ног охотничье ружье дулом вверх. Если бы не рана на голове, можно было бы подумать, что он спит сидя.

Осмотр я проводила тщательно, отмечая в протоколе все детали, даже те, которые на первый взгляд кажутся не имеющими значения. Однако я дотошно все фиксировала, вспоминая, как нас, студентов четвертого курса, муштровал профессор криминалистики Постика, методично, как слепых котят, гоняя по криминалистическому полигону и заставляя вносить в протокол осмотра абсолютно все мелочи, уверенно при этом усмехаясь: мол, как будущие следователи мы ему еще спасибо скажем. Однако мало кто из нас тогда мечтал о карьере следователя. Начавшийся период строительства капитализма открывал перед каждым широкие горизонты цивилистики. Поэтому абсолютное большинство видело себя преуспевающими адвокатами, другая – не маленькая часть – добропорядочными нотариусами со стабильным приличным доходом, третья – тоже довольно существенная категория – юрисконсультами достойных и богатых фирм, и, наконец, четвертая – совсем маленькая доля (даже можно сказать – долька) нашего курса, не отчаявшаяся в своей вере в государство – видела себя на службе у этого государства, но, как минимум, в роли судей или государственных чиновников городских, областных и, конечно же, самых высших ступенек власти. Судьба, увы, а может, к счастью, распорядилась по-своему и некоторые из нас, в том числе и я, все-таки загремели в следствие.

Надо признаться, что и в начале своей карьеры, и впоследствии я не раз вспоминала профессора Постику тихим добрым словом за его муштру. Мои протоколы осмотра вызывали зависть коллег, их можно было смело отправлять на выставки, однако выставки такие нигде не проводились. Как часто эти протоколы спасали мои, казалось бы, в прах рассыпающиеся дела, точнее спасали те мелочи, которые я включала в протокол при осмотре.

Снимаю шляпу, профессор Постика!

2

К пяти утра мы закончили и осмотры, и допросы.

Я собрала все протоколы, мечтая прочитать их у себя в кабинете за чашкой крепкого, сладкого и горячего кофе.

Ребята тоже устали за ночь, тем более что для некоторых из них это были уже вторые сутки на ногах. Каждый мечтал о своем, более близком и родном, нежели наше общее дело – уголовное, которому к тому же грозило закрытие. Однако формальная сторона нашей работы требовала все официально задокументировать, поэтому, когда в бумагах была поставлена последняя точка, все почувствовали определенное облегчение и поспешили скинуть «макулатуру» следователю, то бишь мне, для дальнейших раздумий и принятия решения. А что тут думать? Лица нет, значит, и преступления нет. Самоубийство – оно и в Африке самоубийство.

Но мне не давала покоя та нотка сомнения, которая дрожала в голосе замнача. Да и Игорь-пионер, когда отдавал мне протокол допроса соседа – Ковалева, отметил, что тот очень нервничает и глазки у него бегающие. Я, конечно, похвалила Игоря за внимательность, но при этом подумала, что в ситуации, в которой оказался Ковалев, мы бы все занервничали, а Игорю просто не хватает опыта в оценке поведения свидетеля.

Вместе с тем безосновательные подозрения Игоря усилили ту дрожь сомнения, которая блуждала на лице замнача, а его в отсутствии опыта я обвинить не могла никак – все-таки пятнадцать лет в органах! Мои пять лет ему в подметки не годятся. Ладно, поживем – увидим, а главное – дождемся заключения Першина. Если он ничего не обнаружит, то все наши опасения всего лишь расшалившаяся интуиция, которую надо обуздывать, иначе она возьмет верх над разумом. И так она слишком много себе позволяет. Вечно в первую очередь прислушиваешься к ней и только потом – к доводам рассудка. А почему не наоборот?..

Моя старая школьная подруга – Ангелина, увлекающаяся поэзией и не утратившая к ней интерес даже в наше смутно-прозаическое время, когда о рифмованных строках помнят только школьники, да и то под принудительным оком преподавателя литературы, когда в моде не ПОЭТЫ, а поэты-песенники, однажды прочла мне гимн разуму (автора стихов я, как полноправное дитя своего времени, не запомнила):

Я люблю и понимаю,
Что дарю, что отнимаю…
От дождя твой взгляд промокший
От себя я отпускаю.
И тебе, мой друг, продрогший
От сквозных судьбы ветров,
Мысль заветную вверяю:
Разумом располагай.

В радости иль в горе
Лишь рассудку доверяй.
Он – душе и сердцу кров,
Он – изгой, и он – герой,
Он – подмога в споре-ссоре,
Хоть невзрачен иногда,
Непонятен без пинка,
Горделив, не без причины,
От него ж на лбу морщины.

Пусть твердят, что он беда,
Только это отговорка для глупца.
Мир стоял, стоит и будет
Не на риске и отваге,
Не на чувственной браваде,
А на ratio-стезе,
Что душе – не по душе,
Но она лишь оболочка,
Да безумности отсрочка,
Потому ему – уму,
Не эмоции тщеславной -
Воздадим покорно славу!

Помню, как красиво эти строки читала Ангелина! Я всегда восхищалась ее талантом чтеца и сожалела, что она родилась не в свое время. Ей бы в Серебряном веке родиться – все литературные гостиные были бы ее! Однако Ангелину моя гипотетика не трогала, и она продолжала копаться в поэтических сборниках, читать о жизни поэтов, заучивать наизусть их стихи и затем на девичниках, в кругу своих подруг, измотанных работой либо семьей, либо и тем и другим вместе, услаждать наш обыденный слух рифмованными строчками, которые на какое-то время уносили нас от постоянных бытовых забот и позволяли хотя бы чуточку помечтать о своих неосуществленных желаниях… Ангелина – наш ангел, она поднимала нас над обыденностью. Чего ей это стоило, не знает никто, ведь жила она теми же буднями, что и мы все – тянула лямку семейных забот, растила сына, ухаживала за мужем, хоть и не пьющим, но с замашками феодала-собственника, присматривала за стареющими родителями, добросовестно выполняла свои функции на работе в одном из отделов городской администрации, причем любила свою работу, чему мы, ее подруги, очень удивлялись и не понимали, как в такой творческой натуре мог уживаться обыкновенный чиновник. Однако я отвлеклась. Лирическое отступление. Возвращаемся в будни и более того – в криминальные будни.

Виталий галантно распахнул передо мной дверь служебной машины, предлагая подвезти. Я не заставила себя долго уговаривать и впорхнула в машину в мгновение ока, хотя эта красочность – «впорхнула» – несколько преувеличена. Вряд ли можно так охарактеризовать движения уставшей, не выспавшейся женщины.

По дороге замнач пытался отвлечь меня от мыслей о деле, развлекая разными милицейскими байками. Но меня не покидала мысль выпытать у него причину его сомнений. Где и что такого увидел его наметанный глаз и не разглядели мои «настырные женские глазенки», как иногда нахваливал их он сам.

Я попытала удачу, хотя и понимала всю ее бесперспективность, так как знала, что Виталий никогда не говорит о своих сомнениях.

– Милицейский начальник, колись, что ты увидел на месте преступления?

– Вот те – на, так осмотр ведь ты проводила, а я – так, организационные функции выполнял. Тебе, заметь, оптимальные условия работы создавал, пока твой шеф по командировкам разъезжает. Кстати, когда он должен вернуться?

– Сегодня ночью. Уже, наверное, прибыл… Но ты ведь обращал внимание на окружающее, – не отступала я от своего, – что-то слышал, что-то видел. Что – спрашивается?

Виталий посмотрел на меня внимательно, но от разговора все-таки ушел.

– Тебя куда: домой или в контору? – уточнил он.

– Да какое домой, спать то все равно уже некуда, поэтому – вперед на службу Отечеству, долг отдавать.

– Ну, можно и ко мне домой, до начала работы еще два часа, как минимум. Найдем, чем заняться, – лукаво начал Виталий.

– Не пошли над нашими отношениями. Они такие дружески-добрые, что все женщины и мужчины не могут и мечтать о таких…

– Вот именно, – перебил меня Виталий, – никто из нормальных женщин и мужчин и не мечтает о таких отношениях…

Я тоже не осталась в долгу и перебила Виталия:

– А ты прежде, чем заводить новые романы, разобрался бы со всеми предыдущими, а то их, как я слышала, накопилось достаточно. И все грозятся глаза друг дружке выцарапать и волосья повыдергивать. А я, знаешь ли, дорожу своими наблюдательными глазками, – как я без них на работе? – да и тем, что пока еще осталось на голове я тоже как-то разбрасываться не желаю, – при этом я царственным жестом поправила свою якобы царственную прическу.

Виталий весело хохотнул и добавил усмехнувшись:

– Не думал, что ты сплетни слушаешь.

– Ой, ли. Эти сплетни о себе сами заявляют. Лучше бы научился дам сердца выбирать, а то барышни тебе попадаются какие-то мыльноопереточные.

– Ну вот, как только ты на меня внимание обратишь, так я сразу и изменю свою ориентацию, – закончил, весело смеясь, Виталий.

– Вот-вот, балаган, а не личная жизнь.

– Все в твоих руках, – не унимался Виталий.

– Ладно, хватит тебя воспитывать, толку-то никакого… – подвела я без оптимизма итог, и взялась за протоколы.

Как ни вчитывалась я в строки протоколов допроса всех обнаруженных свидетелей, как ни перечитывала свой собственный протокол осмотра, ничто меня не настораживало. Поэтому я решила перечитать все бумаги после чашки кофе, надеясь, что последний прояснит мой ум и заставит мои «серые клеточки» (как говаривал известный сыщик Эркюль Пуаро) оперативно мыслить.

Виталий подвез меня к прокуратуре, но составить компанию за утренним кофе отказался. Если честно, то я обрадовалась его отказу, т. к. не терплю в первые часы кабинетной работы по делу чьего-либо присутствия, которое отвлекает и не дает мне сосредоточиться.

Итак, есть он – Вальев, и она – Вальева. Не разведены, но живут врозь. Решили отдохнуть друг от друга или оттянуть момент развода? И что мне даст ответ на этот вопрос? Возможно, мотив убийства и причину самоубийства, если это, конечно, самоубийство… Да, кажется сомнения – это и моя (не только замнача) вторая натура.

Я взяла карандаш, чистый лист бумаги и начала составлять план действий по делу. Это единственное, что я не умела делать по форме. Составляла для своего собственного удобства со всевозможными сокращениями, схемами и таблицами.

В первую очередь надо съездить в больницу и допросить Вальеву обо всех обстоятельствах случившегося и об их с мужем взаимоотношениях.

Также необходимо собрать все характеристики на Вальева. Кто он? Почему смог убить, причем убить людей, близких ему? Почему смог решиться на самоубийство? Поручить пионеру собрать эти сведения.

Наконец, ружье! Установить владельца и допросить его, если это, конечно, не сам Вальев. И обязательно отправить ружье на экспертизу. Это, пожалуй, самое главное.

В это время внезапно и, как мне показалось, очень громко (я даже вздрогнула) зазвонил телефон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Родина там, где хорошо (лат.).

Вернуться

2

Прийти, увидеть, победить (лат.).

Вернуться