Галина Романова
Преступно счастливая

© Романова Г. В., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1

– Какие у них там преступники все сговорчивые.

Александр Волков тихо рассмеялся и устроил подушку удобнее под головой. И тут же добавил еще тише:

– Или дураки… Что встречается, но не часто.

– Са-а-а-ша! – возмущенным шепотом откликнулась жена со своей половины кровати. – Выключи телевизор! Щас по башке получишь!

– Да погоди ты! Хочу досмотреть.

– Что там смотреть, ну что там смотреть?!

Жена со вздохом заворочалась. Перекатилась с бока на спину. Уставилась на экран, сонно моргая.

– Что ты смотришь? – Она широко зевнула. – Тебе этого на работе не хватает?

– На работе так не бывает, детка. – Волков кисло улыбнулся экрану. – Так колоть, с такой легкостью, даже идиотов не получается.

– Да ладно! У тебя и не получается? Не верю! – Она повернулась к нему, пододвинулась ближе, положила руку ему на грудь, погладила. – Ты же у меня умнейший в городе сыщик, Волков. Все это знают. Начальство ценит, бандиты боятся. Ты авторитетный малый у меня, Волков.

И жена звонко приложилась губами к его плечу.

– Ага, авторитетный. – Он нашел ее ладошку, поцеловал. – Сейчас мой авторитет несколько поблек, дорогая.

– Чего это? – пробормотала она невнятно, она почти спала.

– Сейчас преступник стал таким изворотливым, таким изобретательным, что… Лично у меня мыслить, как он, не всегда получается. И это худо.

Жена не ответила. Она уснула.

– И это худо, – повторил для себя Волков, нащупал на прикроватной тумбочке пульт, выключил телевизор.

В спальне стало очень тихо. С улицы сквозь наглухо закрытые окна не проникало ни звука. Это было его требование. Спать он желал в абсолютной тишине. Звуки заполняли его жизнь с раннего утра. И раздражали.

Резкий визг микроволновой печи. Сердитое фырканье кофейной машины. Шум льющейся воды в душе. Громкое хлопанье дверей – семья просыпалась. Смех, крики детей. Возмущенные возгласы жены Анны, когда кто-то опаздывал. Потом они все уходили, и наступала относительная тишина. Если не считать звуков проснувшегося города за окнами, гудения лифта в подъезде, лая собак во дворе, то становилось относительно тихо.

И тогда Волков замирал. Сидел, не двигаясь. Смотрел на остывающий перед ним в тарелках завтрак. На недовольно ежившуюся молочную пенку в кофейной чашке. И не двигался. Он любил тишину. Она всегда бывала ему в помощь. Так легче думалось.

А подумать ему было над чем.

Он не знал, что станет докладывать сегодня на утреннем совещании по последнему несчастному случаю, который он неосторожно отнес к разряду криминальных.

– Ну, считаешь, что это не несчастный случай, работай, Волков, работай, – нехотя кивнул полковник Грибов. И тут же погрозил пальцем. – Полагаюсь только на твою интуицию, Саш. Пока наверх сообщать ничего не стану. Но у тебя только два дня, ты это понимаешь, так?

Волков тоже кивнул. Он понимал. Он не понимал другого: как можно было заставить крепкую, не старую еще женщину принять лошадиную дозу снотворного, а потом влезть в ванну, полную воды. Как?!

Эксперты не обнаружили ни единого следа присутствия посторонних лиц в квартире. Не было совершенно никаких насильственных действий. То есть никто не заставлял ее принимать пилюли, не держал за горло, не разжимал ей рта. Никто не подталкивал в спину и не помогал влезать в ванну. Никто не дергал и не держал ее за щиколотки, чтобы ее лицо погрузилось в воду и женщина захлебнулась. Ни синяка, ни ссадины, ничего!

Но тем не менее он был уверен, что это убийство.

– Откуда такая уверенность, майор Волков? – лениво улыбался его коллега Сергей Геннадьевич Гришин. – Все же ясно, без дураков, чего велосипед изобретать?

– Я ничего не изобретаю, – недовольно морщился Волков. – Я пытаюсь докопаться до истины.

– О! Я помню! Истина для нас всего дороже!

Узкие глаза Гришина тут же превращались в щелки. И из этих щелей в сторону Волкова обычно поддувало холодом. А может, он ошибался? Может, Гришин просто издевался? Или шутил? Но все время с чего-то Волкову казалось, что коллега его тайно ненавидит. Или завидует? Оттого, наверное, и не вышло у них дружбы. И еще оттого, что Гришин попытался приударить однажды за его женой. И Волков ему чуть в зубы не дал. Даже не ожидал от себя. Не ожидал, что способен на такую ревность. Чувство оказалось новым, необжитым, очень сильным и опасным. И еще неконтролируемым. А Волков привык к тому, что всегда себя контролировал. Всегда!

Видимо, и поэтому еще Гришин не пополнил ряды его друзей. Еще и поэтому…

Все сегодня пошло так, как он и ожидал. Дело пришлось закрыть за отсутствием состава преступления. Он даже спорить не стал. Доказательств нет.

– Ты же понимаешь, майор. – Грибов после совещания беспомощно развел руками. – Дело безнадежно. Станет висеть.

– Понимаю.

– Вот и я понимаю.

Грибов встал с места. Прошелся по кабинету от своего рабочего кресла до окна, потом обратно и снова к окну. Потюкал пальцем по стеклу:

– Скоро весна, Саша. Хорошо.

– Да, – вежливо поддакнул Волков. – Но мы же с вами понимаем, товарищ полковник, что это убийство.

– Возможно, ты прав, – осторожно отозвался Грибов после минутной паузы, покосился на подчиненного. – Возможно, ты и прав. Но наша с тобой уверенность ничего не стоит без доказательной базы.

– Так точно, – кисло улыбнулся Волков.

– Не нашлось ни одного человека, который бы указал нам на мотив, достаточный для того, чтобы желать этой даме смерти. Ни одного мотива, майор! – И Грибов стукнул по стеклу уже настойчивее. – Она давно оформила квартиру на свою племянницу. Племянница обеспечена выше некуда, и теткина квартира ей совершенно не нужна. Сама потерпевшая давно на пенсии.

– Так точно.

Это Ветров сам проверил. И уверен был на сто процентов, что племянница не убивала свою тетку.

– К тому же племянница эта сама сомневается в том, что произошедшее – несчастный случай, не так ли?

– Так точно, товарищ полковник. Она утверждает, что ее тетя никогда не принимала сильнодействующее снотворное. Его у нее даже не было в аптечке. Она обладала отменным здоровьем.

– Да, да, помню, спала, как лошадь, и без снотворного! – фыркнул Грибов, вспомнив эпатажную племянницу.

Та явилась в отделение полиции в невероятно узких джинсах, это при ее-то девяноста килограммах. В сапогах со шпорами, которыми она цеплялась за ножки стула, на котором сидела перед Волковым. Ее странно накрашенные глаза без конца удивленно на него таращились. А яркие губы постоянно кривились от недоверия по поводу версии о самоубийстве.

– К тому же тетка ее никогда не принимала на ночь ванну. Любила плескаться с утра после пробежки. Заметь, Волков, после пробежки! Это в шестьдесят-то пять лет! С вечера уснуть без задних ног. С утра на стадион, потом в душ. В ее годы. Позавидуешь такому здоровью! Н-да… – Грибов вдруг поник, опустил голову и пробормотал едва слышно: – А все равно не сберег Господь. Вот судьба она…

Волков молча сидел на том самом месте, на котором отсидел все совещание и на котором Грибов велел ему пока оставаться. Что-то полковник недоговаривает, решил Волков после очередной минуты тишины.

– В общем, так, майор. – Грибов вернулся на свое место, уткнулся взглядом в стол. Вид у него был какой-то странно нахохлившийся. – Как ты уже понял, дело мы закрываем за отсутствием состава преступления. Не убийство, не самоубийство и так далее. Несчастный случай. Понял меня?

– Так точно, товарищ полковник.

Волков насторожился. Это было вступлением. Что дальше?

– Но…

Грибов поднял на него упрямо-сердитый взгляд. И тут же потыкал пальцем воздух рядом со своим левым ухом:

– Но эта версия для них. Для отчетности и так далее. Мы-то с тобой понимаем, что имеем дело с очень опасным, очень хитрым и изобретательным врагом.

– Понимаем. – У Волкова вырвался вздох облегчения.

– Как-то он ее заставил проглотить полпачки снотворного. Как, майор?! Он что, гипнотизер? Я в них не верю! И не верил никогда! Но он ее заставил. Потом заставил пойти в ванную комнату, открыть воду и влезть в ванну.

– Она перед этим разделась, – напомнил Волков.

– Что?

– Он ее еще заставил раздеться, товарищ полковник.

– Вот именно! – возмутился тот. – Тетка была здорова, как лошадь, уснуть была способна, прислонившись к косяку. А тут снотворное! Ванну принимала утром, а тут с вечера залезла в воду. И разделась, майор! Перед кем, не стесняясь, она могла раздеться?! Она же…

– Ненавидела мужчин, – подсказал Волков.

– Именно!

– Считаете, убийца женщина?

– Не знаю. Но кто бы это ни был, он страшно умен. И отвратительно циничен. И знаешь, чего я больше всего боюсь, майор?

Он должен был сказать: никак нет. Но вместо этого коротко кивнул и произнес:

– Это только начало.

– Все-то ты знаешь, Волков! С тобой даже скучно!

Грибов мягко улыбнулся. Погладил себя по волосам – густым, черным, без намека на седину. Погрозил ему шутливо пальцем:

– Поэтому воспринимай мои дальнейшие слова, как эхо своих мыслей, майор Волков… В общем, дело-то мы с тобой закрыли, но… Но в памяти должны хранить все мельчайшие детали. Все до единой! Первое – это снотворное. Что ты о нем узнал?

– Отечественный производитель. Отпускается без рецепта. Запустили в производство не так давно.

– А точнее?

– Три года назад.

– Так… Купить можно везде.

– Так точно. Но я узнавал у провизоров, товарищ полковник. Пользуется им не так уж много людей. Предпочитают зарубежный аналог, у которого побочных эффектов меньше. Но он отпускается по рецепту.

– Ты что-то предпринял в этом направлении? Невзирая на закрытие дела, предпринял? – спросил с надеждой Грибов.

– Так точно. Мои помощники за две недели обошли все аптечные точки города и попросили их сотрудников взять на заметку всех, кто покупает это лекарственное средство. Это ведь не аспирин. Его редко берут.

– Именно, майор!

– Результат будет не скоро.

– Мы это с тобой понимаем. И мы не торопимся. Это нам с тобой нужно не для дела, которого нет. А для… – Грибов подыскивал нужные слова, пощелкивая пальцами. – А для тайного, так сказать, досье на преступника, о котором нам пока известно что?

– Что он очень хитер, изобретателен, осторожен.

– И, возможно, обладает способностью каким-то образом подавлять волю. Но это я так, мыслю просто. Вполне возможно, что он запугал пожилую женщину до обморока. Н-да… Слушай, Волков, точно в ее прошлом ничего нет? Никаких темных пятен? Ничего такого, что могло бы натолкнуть нас на мысль о мести?

– Если и было что-то, то ее близким людям об этом ничего не известно.

– А не близким людям?

Грибов вдруг посмотрел на часы, потом перевел взгляд на календарь, где красным передвижным квадратиком был отмечен день. Уже середина февраля.

– Ты вот что, Волков, поезжай-ка снова к племяннице. И стребуй с нее трудовую книжку утонувшей тетки. Телефонную книжку, записную, все известные ей контакты. И со всем этим ко мне сразу. Но только, майор, тихо! Очень тихо! Сам понимаешь, что задание это для тебя факультативное. Что сведения эти нам нужны не для расследования, а для чего?

– Для сбора информации.

– Правильно. Вдруг потом, не дай бог, кто-то еще неосторожно захлебнется? Вдруг в личных контактах найдется совпадение? Всех людишек на карандаш, майор. И сразу ко мне. Да, и это, Волков… – Грибов неуверенно улыбнулся, прикладывая палец к губам. – Никому, понял?

– Так точно.

Александр наконец полез из-за стола.

– Особенно Гришину! – Полковник плотнее прижал палец к губам. – Нам же с тобой известно, что его сильно заводит, когда ты выполняешь мои особые поручения. Так? Понял?

– Понял, товарищ полковник. Разрешите идти? Действовать.

– Разрешаю… И идти, и действовать, майор.

Глава 2

– Прикинь, сегодня совершенно случайно слышал в новостях, что Вера Степановна была найдена мертвой.

Белобрысая, коротко стриженная голова Игоря Малышко вынырнула из-за монитора. Бледно-серые глаза уставились на Богдана. Ни вопроса, ни азарта, ничего. Совершенно никаких чувств не выражали глаза коллеги! Как у рыбы, подумал Богдан с раздражением. Ему всегда бывало неприятно, когда Игорь таращился на него, как теперь – без выражения.

– А ты слышал? – не думал униматься Малышко. – Вера Степановна была найдена мертвой в собственной квартире!

– Не слышал, – пришлось отозваться, не отстанет ведь. – А кто это?

– Здрасте! – фыркнул Игорь.

Выкатился в кресле к краю стола. Поставил локти на столешницу, положил на сцепленные замком пальцы острый подбородок. Ясно! Собрался трепать языком. Это занятие он очень любил. Как, собственно, и любые другие, не связанные с работой. И кофе вам сварит, и за пирожными сбегает, и комплексный обед доставит, лишь бы не копаться в бумагах, не просматривать договоры, не обзванивать клиентов. Готов взяться за любую движуху, не касающуюся работы.

Богдан не понимал. Зачем тогда пришел сюда? Предупреждали же, что работать придется за троих. Будет тяжело, да. Перед их приходом юридический отдел как раз расформировали, народ повыгоняли. И вместо пятерых, плюс начальник отдела, оставили их двоих. Они с Игорем согласились. И первое время нагрузки были просто невыносимые. Богдан даже ночевал на работе. И это первое время он почти не замечал, что Игорь отлынивает. Не до него было. Заметил, когда его немыслимые нагрузки увеличились почти вдвое. Тогда он и возмутился. И поставил коллегу на место. Мягко пригрозил:

– Если не закончишь сачковать, Игорек, доложу руководству. Я один просто не смогу! Не вытяну!

Игорек перепугался и бездельничать перестал. И года полтора, может чуть больше, все было нормально. Они работали просто отлично, слаженно, результативно. И им даже помощницу в отдел посадили – милую тихую девушку с невероятно милым именем Маша.

Симпатичная, добрая, отзывчивая, она сразу понравилась Богдану. И спустя какое-то время он начал ловить себя на мысли, что в перерывах неотрывно смотрит в тот угол, где располагался ее рабочий стол. Ловит ее взгляд, ждет улыбки.

– Это ты зря, брат, – сделал однажды кислую мину Игорек Малышко.

– Что зря?

– Знаешь, чем обычно заканчиваются на этой фирме романы?

– Чем?

– Увольнением! – Игорек авторитетно покивал. – Я узнавал, дружище. Народ поговаривает, что прежний состав нашего отдела именно на этом и погорел. Вот так-то… Начальник завел роман с подчиненной, а уволили всех.

– Это ты к чему?

– Это я к тому, что из-за этой козы я не собираюсь лишаться работы. И тебе не советую. Чего ты на нее залип, не пойму! Это же не твой типаж! Ты вспомни Юльку! Там же тут и тут всего было навалом! – И Игорек принялся шлепать себя по бедрам и груди. – Какая девчонка была! А ты взял и бросил ее. А тут что? Костлявая, бледная, с косичкой. Двух слов связать не может. Мекает что-то… Коза!

Богдан ему тогда показал кулак и разговор свернул. Обсуждать Машу с Игорем он не собирался. И роман с ней заводить тоже. О порядках, царящих в конторе, он был наслышан. Ему просто нравилось на нее смотреть, и все. Смотреть-то не возбранялось. Ну и еще голос ее нравился и смех. И то, как она работает.

Но роман с ней заводить он точно не собирался. Так он думал полгода назад…

– Здрасте! – снова фыркнул Игорек, отвлекая его от мыслей о Маше. – Ты что, не помнишь Веру Степановну?!

– Не помню.

Богдан щелкнул мышкой, свернул документ. Важный, между прочим, документ. Ему поручили заниматься этим в обход Игоря. И премиальные солидные обещали. Тот ничего не знал. Узнает, осатанеет от зависти.

– Но как ты не помнишь Веру Степановну?! – Голос коллеги повышался. – Уборщица в школе! Эта мерзкая тетка, которая врывалась на переменах в наш туалет и ловила нас с сигаретами!

– А-а-а, вон ты о ком. Господи, я и думать забыл о том времени. Это было так давно. И уже стало неправдой.

Богдан тут же вспомнил школьные перемены, сигаретные бычки, передаваемые по кругу. Полную бесцеремонную женщину в темно-синем халате со шваброй в руках, врывающуюся в их туалет и выкрикивающую мерзкие слова. Сделалось противно, как тогда. И даже во рту почудился вкус горечи. И стыд обжег уши, которые долго трепал его отец. Укоризненный взгляд матери вспомнился. Та никогда не ругала, просто смотрела так, что хотелось тут же провалиться сквозь землю. Или сделаться невидимым.

– Вспомнил? – Игорек расплел пальцы, поднял руки к потолку, с хрустом потянулся. – Померла Вера Степановна, вот так-то… А не старая еще была.

– Бог с ней. Давай поработаем, а?

Богдан поморщился. Ему правда было некогда. Документ ждут к пяти вечера. А у него и конь не валялся. Еще и от Игоря надо скрытничать.

– Да ладно тебе, трудоголик. Отдохни минутку. Я сейчас кофе сделаю.

И Игорек, энергично выпрыгнув из кресла, помчался за стеклянную перегородку, где размещалась кофейная машина, кулер и шкаф с посудой. Пользуясь его отсутствием, Богдан начал печатать. Успел немало, пока Игорек кофе им готовил и трепался с девчонками из бухгалтерии, тоже явившимися за кипятком. Отвлекся лишь однажды, когда кто-то из них произнес Машино имя. Насторожился, прислушался. Но больше о ней не говорили.

– На вот, подпитай мозги.

Игорек поставил ему на стол кофейную чашку, тут же, конечно, расплескал, едва не запачкав бумаги. Но, кажется, даже не заметил этого. Повернулся к нему спиной и зашагал к своему столу. Богдан стер кофейное пятно со стола бумажной салфеткой. Аккуратно сложил ее в несколько раз и лишь потом бросил в корзину для бумаг. Взял в руки чашку, пригубил. Все, как он любил. Крепко, сладко, горячо.

– Спасибо. Замечательно, – похвалил он Игоря.

– Стараемся, – изобразил тот фальшивую скромность и тут же рассмеялся. – Мне надо было барменом идти работать, Богдаша. Тетка с дядей настояли на юридическом. А я, если честно, тухну тут.

– Не нравится? – удивился Богдан. – Ты вроде очень хотел получить это место.

– Хотел, – не стал тот спорить. – Только не я, а тетя! Я бы лучше кофе варить стал и коктейли смешивать. И с народом общаться. Знаешь, барная стойка – это почти исповедальня. Там столько секретов раскрывается, о-о-о! Стоишь себе, шейкер в руках крутишь и слушаешь, слушаешь, слушаешь… Кстати! Я тут на днях такую смесь придумал! Угощал девчонку одну, она просто пищала. Я в этом деле мастер!

– Коктейли смешивать или заставлять девчонок пищать?

Богдан сдержанно улыбнулся.

Его всегда поражало умение Игоря заводить знакомства. Худой и нескладный, с несимпатичным лицом и невыразительными бледно-серыми глазами, тот мог заговорить, кажется, даже с королевой. И мало заговорить, запросто мог пригласить ее поужинать, и она бы пошла, вот что странно. И отношения у него с девушками складывались легкие и необременительные. Легко сходился, легко разбегался, быстро забывал. У Богдана так не выходило. У него все и всегда заканчивалось сложно. Начиналось, к слову, так же.

– Слышал, наша Маша увольняется?

Игорек откатился в кресле к самой стене, задрал ноги на стол, чашку с кофе пристроил на груди. И уставился на Богдана одним из своих невыразительных отвратительных взглядов, за которые хотелось ему в лоб запустить чем-нибудь.

– Маша? Увольняется? Странно… Она же на больничном была. Чего вдруг?

Он старательно делал вид, что читает что-то с экрана. Пьет кофе и читает. И рассеянно слушает Игоря. И будто новости о Маше его нисколько не трогают. Это как-то не важно. Важно то, что перед ним на экране, вот!

Но на экране не было текста, читать было нечего. Там радужно корчилась яркая заставка для снятия напряжения с уставших глаз. Ядовитые цвета спектра переливались, скручивались кольцами, скользили по экрану. Богдан водил глазами туда-сюда, как если бы читал. Глотал кофе, уже почти не чувствуя вкуса, и делал вид, что жутко занят.

Игорь откровенно заскучал. Его новость не произвела на коллегу никакого впечатления. А он ждал другой реакции. То ли Богдану плевать на Машку, то ли он все знал. А откуда, интересно? Они что же, общаются вне работы? Интересно, интересно…

– Она закрыла больничный лист и написала заявление об уходе, – проговорил Игорек как будто с сожалением. И тут же недовольно фыркнул: – Год закончился. Работы валом. А она увольняется. Коза!

Богдан поставил пустую чашку на подставку. Сдержанно выдохнул, щелкнул мышью, сгоняя с экрана радужные кольца, снова открыл документ. Но потом решил, что должен что-то сказать. И произнес:

– Что мы с тобой, Игорек, не справимся, что ли? Нам не привыкать. Уволилась Маша, придет Саша или Даша. Да мы и без них с тобой справлялись. Так ведь?

– Ну да, ну да. – Игорек нехотя подкатился к столу, заглянул в документы, вздохнул с грустью: – Но так не хочется, дружище! Рутина… как я все это ненавижу… Кстати, знаешь, какую причину она назвала при увольнении?

– Кто?

Рука Богдана нервно дернулась над клавиатурой и замерла. Взгляд залип на букве «т». И не потому, что эта буква была следующей в слове, которое он набирал. А потому, что с этой буквы начиналось слово «тварь». Этим словом, а не по имени, он в последние недели про себя называл Машу.

– Да Машка же! Ты чего тупишь, Богдаша?! – возмутился Игорек и тут же покрутил пальцем у виска. – Отвлекись на мгновение, эй! Ты когда в работе, просто дурак дураком.

– Спасибо! – фыркнул тот весело.

Немного отпустило. Игорек не заметил его страха, не уловил фальши. Это хорошо.

– Так чего она уволилась? – Он снова застучал пальцами по клавиатуре, делал он это мастерски.

– Сказала, что личные причины. Назвать, говорит, не могу. Но исключительно личные причины. Ха-ха! – Игорек ядовито ощерился. Уставился на Богдана, выглянув из-за монитора. – Не ты ли та самая личная причина, Богдаша?

Задай он этот вопрос десятью минутами раньше, Богдан бы сдал себя с головой. Липкий страх просочился бы сквозь поры, сделав его смуглую кожу бледно-желтой. Он бы заставил его пальцы мелко дрожать, а взгляд метаться. Игорек бы все понял.

Но теперь…

Теперь он подготовился. Он справился. Времени было достаточно. Может, правда в этой яркой заставке что-то такое есть, а? И она не только дарит отдохновение уставшим глазам, но и приводит расшатанные нервы в относительный порядок?

И он справился. Он с легкостью подергал плечами. Недоуменно округлил глаза, вздохнул с фальшивой печалью:

– Я тя умоляю, Игореша! Ты же знаешь, что я не тот мужчина, который способен быть причиной! Это ты у нас сердцеед!

Комплимент все сгладил. Он ему понравился. Игорек отстал. И до конца рабочего дня они проработали, почти не разговаривая. Без четверти шесть Игорек с шумом выдохнул, отключил компьютер, громко задвигал ящиками стола. Домой засобирался.

– А ты что, снова остаешься? – Он почти обиделся. – Мы же с тобой, как негры, Богдаша! Полдня с мест не вставали!

– Да нет, нет, тоже заканчиваю.

Он переслал законченный документ руководству, закрыл его, поместил в папку под защитой, отключил компьютер и глянул на часы:

– Десять минут… Игорек, может, по кофейку?

– Легко, коллега!

Тот снова умчался за стеклянную перегородку, загремел посудой. И поскольку к нему никто не присоединился, он начал переговариваться с Богданом. Причем орал так, что его наверняка на первом этаже слышали. Сначала что-то про новый фильм орал, у которого кассовые сборы зашкаливали. Потом снова про свой невероятно убойный коктейль.

– Мне, наверное, следует запатентовать свое изобретение, – вынырнула в какой-то момент его бледная физиономия из-за перегородки и снова скрылась. И снова. – Это такая вещь, Богдаша! Это такой букет! Никто просто до этого еще не додумался…

Богдан лишь лениво кивнул. Игорек даже не увидел.

Ему не хотелось говорить, не хотелось думать. Ему ничего не хотелось. Он вымотался. Сейчас выпьет крепкого кофе, сядет в машину, поездит по городу, просто чтобы не сразу ехать домой. Может, завернет куда-нибудь поужинать. Хотя аппетита не было. Третью неделю не хотелось есть абсолютно. Вид еды, все равно какой, вызывал тошноту. Может, он болен? Маша не зря обозвала его больным уродом. Не зря…

– Прошу, коллега. – Игорек снова расплескал кофе на его стол, когда ставил чашку. – По чашечке, и домой!

– Какой же ты неаккуратный, Игорек. – Богдан снова полез за бумажной салфеткой. – Везде наследишь…

– Я-то? – Тот сел на край своего стола, поставил чашку себе на живот, проговорил, понизив голос почти до шепота: – Я вряд ли так наследить бы смог, даже если бы и постарался. А вот кто-то наследил конкретно.

– Это ты о чем?

Кофе вдруг перестал казаться вкусным, сладким и горячим. Он застыл на его языке огненной смолой. И рука принялась подрагивать мелко и противно. А в животе сделалось пусто и холодно, как если бы он летел вниз с большой высоты.

Почему-то ему показалось, что он знает, что в следующую минуту скажет Игорь. И тот сказал:

– Машка-то, по слухам, беременная…

Глава 3

«Как же это так меня угораздило? – как бы спрашивали ее глаза. – Как же так угораздило…»

Ее взгляд, пойманный минуту назад в запотевшем зеркале ванной, казался ей именно таким: вопрошающим, недоуменным, злым. Она же умная, сообразительная, ловкая, как же могла так попасться?!

Маша вздохнула и вытерла банным полотенцем потное зеркало, лучше не стало. Вытяжка в ванной совершенно не работала. И по зеркалу поползли мокрые разводы.

Она потопталась босыми ногами по резиновому коврику, рассеянно посмотрела в ванну, до краев полную мутной мыльной водой. Нагнулась и потянула за пробку. В сливном отверстии тут же булькнуло, на поверхности вздулся огромный пузырь. Ясно! Сток снова забит. Чертова ночлежка!

Она швырнула мокрое полотенце на стиральную машинку и пошла голышом в комнату. Комната радовала. Большая, светлая, с огромным окном и, что главное, – огромной батареей центрального отопления. От нее сейчас пыхало жаром. Маша тепло любила. Нравилось ходить голой по квартире и не мерзнуть. Нравилось спать голой и не накрываться. И свое тело нравилось видеть в отражениях шкафов – гибкое, стройное, длинноногое.

Что-то теперь будет с этим телом!

Маша положила обе ладони себе на живот, надавила. То, что находилось там – внутри, она не любила. А как еще?! Она не могла любить то, что перечеркнуло все ее планы. Что исковеркало ее жизнь.

Как же так вышло-то, а?! Как же она могла так бездарно вляпаться?! Она же не глупая наивная курица, поверившая в любовь с первого взгляда. Она и со второго и с третьего в нее не верила, в любовь эту. Она всегда громко ржала, когда смотрела сериалы про идиоток, верящих в любовь до гроба, залетевших от этой любви и потом надсадно добивающихся счастья.

– Чего ржешь-то, дура? – плакала милая Мила, ее верная любимая подружка.

Плакала та все больше в финале, когда у идиоток в фильмах все отлично складывалось. Из ниоткуда вдруг появлялся прекрасный принц, он же обеспеченный бизнесмен, он же порядочный человек, он же прекраснейший из прекрасных мужчина. Этот принц, бизнесмен, порядочный человек и прекрасный в одном наборе мужчина брал на содержание несчастную, опутав ее узами брака. Усыновлял или удочерял ее дитя, в зависимости от пола, и они начинали жить долго и счастливо.

– Чего ты ржешь, дура, все же так мило! – вытирала слезы с симпатичной мордахи Мила. – Все так хорошо…

– Так хорошо не бывает, запомни это! Эти сказки для дураков! – обрывала свой смех Маша. – Чтобы верилось, чтобы жить хотелось. В жизни так не бывает, малыш.

– А как же бывает-то?

Мила всегда обижалась за подобную оценку ее любимых сериалов, будто Маша наносила ей личное оскорбление.

– А бывает вон как у тебя.

– А что у меня-то сразу? – надувала Мила губы.

– А у тебя, малыш, работа с крохотной зарплатой.

– Зато любимая, – возмущалась подруга, работавшая библиотекарем.

– У тебя ухажер Серега – слесарь с местного автосервиса. С зарплатой чуть побольше, но которую он уравнивает с твоей, просаживая ее с друзьями в пивнухе. И вот выйдешь ты за него. А ты выйдешь! – приговаривала ее Маша на пожизненное. – Родите вы детей сопливых. Двоих, а может, если ты сумасшедшая, и троих. И станете вы тянуть лямку. Недоедать, недосыпать и все время верить в чудо, которое, малыш, только на экране, поверь. Серега с годами сопьется окончательно. Потому что ожидаемого чуда не случилось. Ты обабишься. Дети озлобятся…

Это был их, помнится, последний разговор. Подруга тогда так рассвирепела, так обиделась и за себя, и за Серегу, и за не рожденных еще детей, которые почему-то должны были вырасти отморозками, что выгнала Машу и велела больше на порог к ней не являться.

Маша сделала три попытки помириться. Три! Бесполезно. Мила не простила.

А за Серегу она все же вышла. И ребенка они родили, кажется, девочку. Маша видела их однажды с коляской издалека. И они показались ей странно счастливыми, хотя на Милке был все тот же купленный в девичестве пуховик, а на Сереге старая кожанка. Толкались, дурачились, обсыпались снегом. Потом Серега и вовсе Милку на руки подхватил и кружил долго. Пока их чадо в коляске не захныкало.

Она к ним не подошла. Наблюдала издалека. И вдруг поймала себя на том, что покусывает губы с досады. С досады на их простецкое, незамысловатое, но какое-то радужное счастьице.

Конечно! Конечно, она такого счастья себе не хотела. Ей хотелось основательного, красивого, яркого. Она планировала в него попасть без всяких отягчающих душу и тело обстоятельств.

А что вышло?! Она банально залетела! Она превратилась в одну из тех куриц, над которыми оглушительно ржала в свое время. Мало того, она осталась без работы! И принца, принца-то на горизонте – тю-тю – не видать!

И опять же, она бы со всем этим справилась на щелчок пальцев! Сейчас глотай таблетку, и нежелательной беременности как не бывало. Да, денег стоит, а что делать! Но…

Но ей не велели! Не велели избавляться от ребенка! Не велели дальше продолжать работать на фирме, где она получала достойную зарплату. Не велели ничего предпринимать без согласования. И это был залет почище первого!

Она перестала самостоятельно принимать решения. Ею управляли. Она перестала принадлежать самой себе. Из очаровательной девушки она превратилась в тварь, которой помыкали.

Маша внимательно осмотрела себя голую в стекле посудного шкафа. Безупречная белая кожа, упругое тело, длинные густые волосы, которые она постоянно заплетала в косу. Ей не хотелось это делать, но это тоже было одним из пожеланий. Опять же требования к внешнему виду на фирме были жесткими. Локоны по спине не приветствовались. Вот она и заплетала с утра тугую косу.

За окнами на улице вдруг что-то сильно бабахнуло. Маша подошла, оперлась голым животом о подоконник. Глянула.

Стройка. Под окнами разворачивалось грандиозное строительство. Скоро этажи достигнут уровня ее окон, и тогда голышом не походишь, не задергивая штор. Хотя с вздувшимся животом мало радости смотреть на себя.

Маше вдруг расхотелось ходить голой. Она влезла в шкаф, порылась в вещах. Достала любимый бархатный костюмчик лимонного цвета. Надела без нижнего белья. И снова с ненавистью уставилась на свой живот, где теперь топорщился карман от курточки.

– Кенгуру! – с отвращением выпалила Маша и посмотрела на часы.

Время близилось к восемнадцати тридцати. Рабочий день там, где она не так давно и сама работала, закончился.

Заедет или нет? Заедет или нет?

Пару дней назад, когда она оформляла свой расчет, он даже не глянул на нее. Коротко кивнул, здороваясь, и все. Даже не глянул! Потом позвонил с таксофона. Он всегда ей так звонил, чтобы не засветить свой телефон. Позвонил…

– Ты что, тварь, совершенно обнаглела?! – проговорил он, запыхавшись, как будто пробежал только что дистанцию.

Но он не бегал, она знала. Он запыхался от отвращения к ней. От необходимости с ней разговаривать.

– А что не так я сделала на этот раз? – кротко ответила она. – Я же уволилась, как ты хотел!

– А что ты лопотала при увольнении, а, тварь? О каких личных причинах? Ты что, рассказала о своей беременности?!

– Нет, – кратко, без объяснений проворчала она.

– Тогда что за личные причины? Что ты им сказала?

– Я сказала…

Она ничего не объясняла, она больше туману напускала, улыбалась загадочно. Но ему-то об этом знать вовсе не обязательно, так? В том, что с ней случилось, виноваты двое, так?

И поэтому она ему соврала:

– Я сказала им, что выхожу замуж.

– Что-о-о? Ты соображаешь, что сделала? – Его голос теперь напоминал голос умирающего от удушья человека. – И ты сказала, за кого?

– Упаси, господи! – хихикнула она неуверенно. – Я ведь и сама не знаю, за кого выйду, так ведь?..

Он тогда бросил трубку и больше не звонил. Прошло два дня. Сегодня была пятница. По пятницам он всегда к ней приезжал. И они неторопливо и с удовольствием занимались сексом. Ему секс с ней очень нравился. Ему даже не надо было об этом говорить, она видела.

Ей…

Ей было все равно.

Маша пошла на кухню. Полазила по полкам холодильника. Не густо, но если он приедет, ей будет из чего сделать его любимый салат. Больше на ночь он ничего не ел. Салат, зеленый чай. Крайне редко кофе. Пару раз, наверное, за все время их близости.

Маша поставила вариться яйца. И тут вспомнила.

Днем от Милы приходило странное сообщение. В нем она просила ее срочно перезвонить. И аж шесть восклицательных знаков. И смайлик с просящей рожицей. Первым порывом было набрать, потом неожиданно передумала.

Сделалось жутко жаль себя – одинокую, неприкаянную, в состоянии нежелательной беременности, в котором ее принуждают находиться. Сделалось горько от того, что она вот даже такого незатейливого счастья не может поиметь, в котором Милка плещется, как рыба в воде. Конечно, не так чтобы и хотелось именно так, но в настоящий момент можно было бы и так попробовать.

Не стала звонить днем. А сейчас вдруг решила набрать.

– Маша, привет. Я тебе писала. Просила позвонить. – И Милка замолчала.

– Я видела. Звоню. – И она замолчала тоже.

– Знаешь, чего просила-то?

– Нет.

– Мне это… Как бы помощь твоя нужна, Маш. – И подруга громко всхлипнула.

Спросила у больного здоровья, чуть не вырвалось у нее вместе с истеричным смешком. Она сама в полной, пардон, жопе! Ей бы тоже не мешало о помощи просить! Только у кого и какой именно помощи?

Кстати, а откуда у Милки ее телефон? Она же сменила номер.

– Я на работу тебе звонила, – призналась подруга. – Сказали, что ты уволилась по личным причинам. Намекали, что у тебя все просто отлично складывается. Что ты вроде замуж собралась за обеспеченного человека.

– Да уж не за слесаря автосервиса! – фыркнула Маша и со злостью прикусила губу.

Кто же, интересно, там такой осведомленный выдумщик?

– Зачем ты так, Маш? Сережа, он хороший, Маш.

– Ага! Чего же тогда тебя твой Сережа не выручает? Чего у меня помощи запросила, а?

Она аж повизгивала от бешенства. Сережа, стало быть, не обгадился за три года семейной жизни? По-прежнему у Милки в фаворитах.

– Он просто попал в беду.

– Да ну! Сережа и попал в беду?! Разве такое возможно?!

Честно? Ее неожиданно порадовало, что Милкино незатейливое счастьице оказалось со ржавчинкой. И даже чуточку, совсем немножечко сделалось ее жалко.

– Ладно, проехали, – буркнула Маша, услышав, что подруга расплакалась. – Рассказывай, что там у тебя?

Милка долго всхлипывала, сморкалась, просила не обижаться, что позвонила, потом наконец рассказала.

Оказывается, этот малограмотный лох Сережа полез в бизнес. То есть решил свою семью обеспечить таким образом, и это при своих-то куриных мозгах, заметьте! Разумеется, зарегистрировался как индивидуальный предприниматель, набрал кредитов под развитие. Даже начал как-то там развиваться. Арендовал помещение, набрал заказы. Начал работать. Бизнес стал приносить стабильный доход. Они купили квартиру, Милке шубу. А как же без шубы-то! Вот придурки! Поменяли машину. Причем не на что-нибудь, а на дорогой внедорожник. А как же! Статус и все такое! Он же – Серега-то – директор автосервиса, не простой слесарь.

– Все так хорошо складывалось, Маш, – пищала Милка в трубку. – И тут вдруг, как гром среди ясного неба…

Явились кредиторы из банка. Да не одни, а в компании с налоговой инспекцией. И понеслось!

– Оказалось, Сережа почти не погашал кредитов. Платил проценты и все. Еще как-то скрывал доходность, подделывал отчетность и… И у нас все отобрали, Маш! И машину, и квартиру, и все, что в ней, и бизнес, разумеется.

– Красавчик! – фыркнула Маша, развалившись в кресле у широкого окна и задрав ноги в тапках на горячую батарею. – А ты-то что, курица?! Ты-то что, совершенно не вникала в его дела?!

– Он говорил мне всегда… Говорил, что… Я все решу, дорогая!

Это была любимая Милкина фраза из любимого ею сериала. И Машка не сдержалась, заржала в полное горло. А подруга тут же в голос зарыдала.

Машу проняло.

– Ладно, не реви ты так. Все наладится, – не совсем уверенно пообещала она. – От меня-то что хочешь? Чем я могу помочь?

– Понимаешь, Маш… – Подруга замялась. – Сережа, он… Он ведь не только в банке деньги брал. Но еще у кого-то. Просто у людей.

– Ага! – Маша резко сбросила ноги с батареи, села прямо. – Погоди, угадаю! Твоего придурка поставили на счетчик?

– Да, – еле выдавила сквозь слезы Мила. – Я уже заняла, где только можно. Зарплату выпросила на полгода вперед. Но… Но все равно не хватает. А они ждать не хотят! И там каждый день просрочки – это деньги.

– Ясное дело! Ребята с серьезными намерениями!

Маша покачала головой. Она ожидала от Сереги всякого в их с Милой семейной жизни. И запойных выходных, и нищенского, жалкого существования с денежными крохами от зарплаты до зарплаты. Но чтобы так…

– У них очень серьезные намерения, Маша. Очень! – Подруга даже осипла от горя. – Они угрожают нашей дочери. Говорят, что похитят ее, Маша! Я этого не переживу!..

И она еще громче зарыдала. Маша поморщилась и отодвинула телефон от уха. Тут же глянула на свой плоский пока живот. Там ведь тоже кто-то растет уже. Дочь или сын. И он, родившись, потребует любви. А способна ли она так любить, как Мила? Способна ли так убиваться, переживать?

Вопрос…

– Помоги мне! Помоги, пожалуйста! Мне больше негде взять денег. Завтра последний срок. Они завтра придут за деньгами!

– Сколько?

– Что?! – Мила икнула от неожиданности и притихла.

– Сколько тебе не хватает, чтобы расплатиться с долгом? – сухо и по-деловому спросила Маша.

У нее деньги были. Она не такая курица, как ее подруга, всегда имела заначку. Откладывала, вкладывала пару раз. Удалось подняться. Поделила сумму пополам. Одну половину снова вложила. Вторую в банк на депозит. Снова удачно. И снова по отработанной схеме. Осторожно, без лишнего риска. И дома держала приличную сумму. Так, на всякий случай. Всегда помнила, что нельзя держать все яйца в одной корзине.

Она не дура. Она расчетлива и умна. Только вот с личными делами попала, так попала.

– Так сколько, Мила, денег тебе нужно? – повторила она со вздохом, потому что Мила затихла.

– Три тысячи… – тихонько ахнув, выговорила подруга. – Долларов, Маш!

– Ясно, что не рублей. Ладно, дам я тебе денег. Только расписку возьму, так и знай! Через год вернешь, поняла?

– Господи-и-и, Ма-аша-а-а… – громко застонала Мила. – Я за тебя свечи всем угодникам поставлю! Ты! Ты самая лучшая! Я за тебя в храме службу закажу!

– Побереги деньги, малыш. Они тебе еще пригодятся. Жду тебя у себя через час. Опоздаешь, сама виновата.

– Не опоздаю, – пошевелила Мила носиком. – Я уже у тебя во дворе, подруга. Так что открывай…

Глава 4

Утро не время для смерти, понял он, рассматривая восход солнца с балкона. Слишком агрессивен зарождающийся свет. Слишком ярко. Через какое-то время день заполнится звуками. Их будет очень много. В многообразии шума невозможно уловить слабое дыхание смерти. Слишком громко.

Он недовольно поморщился, осмотрел балкон. Очень пыльно. Цементная пыль, песок, белый налет штукатурной смеси. Можно наследить, да еще как. Если сюда явится новичок или грубиян, то наследит непременно. Он же…

Он же ходит тихо, аккуратно, не оставляя следов, как сама смерть, которую он выбрал себе в помощники.

Сравнение ему неожиданно понравилось, и он стал жутко горд собой. Даже в груди с левой стороны что-то сладко екнуло и заныло.

Он молодец! Он мастер! Кто бы что о нем ни думал и ни говорил, он умен, хитер, изворотлив и изобретателен. И его никогда не поймают. Потому что он тщательно готовится. Он думает, прежде чем что-то сделать. Много думает. Отрабатывает варианты, вдруг что-то пойдет не так. Вот и сейчас на этом пыльном балконе строящегося дома он торчит на восходе солнца не просто так. Он думает! И наблюдает. И считает.

До тех окон напротив, за которыми маячил с вечера силуэт девушки, дом еще не достроился. Еще один этаж. Но это его не смущало. Он видел то, что ему надо было видеть. Он представлял все действо так живо, как если бы сидел в партере театра и смотрел на сцену. Он знал, что и как будет. Знал, что не станет торопиться. Время у него есть. Время, пока о ней и ее интересном положении не узнали все.

Какая же дура! Какая же дура оказалась эта Маша, корчившая из себя поначалу недотрогу и скромницу. Как ловко она обвела вокруг пальца всех их. Как умело интриговала и использовала мужчин. И наживалась, наживалась на них.

Тварь!

Ну, ничего. Скоро он за ней придет. Он вместе со своей безмолвной спутницей, не оставляющей следов на пыльном полу. Придет, но не утром. И не днем. Вечером. Поздним вечером. Когда тихо, когда сладко дремлется в мягких подушках. Когда движения вялы, а мысли путаются. Идеальное время для убийства! Просто идеальное!..

Солнечный луч ударил по ее окнам. Ему даже почудилось, что он слышит слабое дребезжание стекол. И тут же поморщился. Слишком много света. Слишком много звуков. Тех, что не доступны обычному человеческому уху. Тех, что слышит только он.

Что-то заставило его отступить на пару шагов назад. В тень балконного проема. И не зря. Не сработай его чутье, она бы его точно заметила.

Она проснулась! Она выглянула из окна и посмотрела, кажется, именно туда, где он мгновение назад стоял. Он вовремя спрятался!

Что же ее, интересно, разбудило? Яркое солнце? Утренняя распевка птичьего хора? Или неожиданный телефонный звонок? Или интуиция, шепнувшая ей в утреннем сне об опасности?

Последнее вряд ли. Он высокомерно оскалился. Эта девушка не так осторожна и труслива, чтобы что-то прочувствовать. Он был уверен, что интуиция будится страхом. Простым, незатейливым, от которого липнет рубашка к лопаткам и дико хочется в туалет. Постоянный страх со временем порождает осторожность. Не оступиться бы! Не пропасть! Не попасться! Осторожность нога в ногу прошагала с ним по жизни, поучая, предостерегая, вооружая.

Страх и осторожность – вот что его всегда спасало. А интуиция…

Ой, да называйте как хотите!

Девушка Маша неожиданно вышла на балкон. В чем мать родила! Бесстыжая! Но красивая и желанная. Он тут же ощутил ладонями мягкую нежность ее кожи. Почувствовал на своем теле ее дыхание. Вспомнил, как скользят ее волосы по его плечам и животу.

Волнительно! И даже возбуждает! Но это ничего не меняет. Маша наделала кучу ошибок. Их исправить уже невозможно. И поэтому он ее приговорил. Вот так-то…

Глава 5

– Сережка! Вот смотри!

На Сергея, лежавшего на диване с пультом от телевизора, посыпался денежный дождь. Купюры, мягко ссыпавшиеся ему на грудь и живот, были новенькими, хрустящими. Он лениво улыбнулся. Небрежно скомкал деньги и протянул жене:

– Не отказала, стало быть?

– Нет! Даже посочувствовала! Чаем напоила! С таким дерьмовым, скажу я тебе, печеньем! Мы с тобой такое печенье в нужде не кушали. Теперь-то… – И Мила счастливо рассмеялась. – Ну что теперь?

– А что теперь? – Он резко сел, протянул руки к жене и шевельнул пальцами, как если бы звал ребенка. – Теперь мы с тобой осуществим задуманное, детка. Нам и не хватало-то всего ничего. Ты даже лишку у Машки взяла. Иди ко мне…

Мила с разлету опустилась на его коленки. Обняла за шею, уткнулась губами в щеку. От мужа пахло модной туалетной водой и дорогим лосьоном для бритья. Она обожала этот дорогой запах. Обожала своего мужа, который вопреки всем предсказаниям не стал неудачником. Обожала все его затеи, результатом которых стали резко поднявшиеся доходы в их семье. Бизнес бизнесом, а подпитка не помешает. Так любил приговаривать Сережа, сворачивая в тугую трубочку доллары после очередной удачной операции.

Бизнес недавно они продали. Так что если Машка вознамерится проверить, автосервиса, где Сережа был хозяином, она не найдет. И квартиры, которую они купили, тоже нет. Они ее благополучно продали. Загвоздка в машине, правда, оставалась. И еще в ребенке.

Машину Сережа категорически отказался менять. Она его устраивала. А ребенка просто-напросто у них не было. Решили пока не спешить. А коляска с ребенком, с которой Машка их однажды с Сережей увидала, была соседской. Попросил человек присмотреть за девочкой, чего не помочь!

Машу они в тот день еще издалека заметили. И решили немного подразнить, разыграть сцену абсолютного семейного счастья. Та стояла, не двигаясь с места. Значит, проняло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.