# Медальон сюрреалиста

Алина Егорова

Молодой Сальвадор Дали был уверен в своем превосходстве над людьми, ведь в его жилах текла дворянская кровь. Настоятель монастыря, куда отец отправил Сальвадора для смирения гордыни, подарил юноше старинный медальон, который обладал силой стирать социальные границы. Юноша скептически отнесся к словам священника, но вскоре сам не заметил, как безоглядно влюбился в красавицу цыганку… Как-то Арина показала дворовым приятелям Лене, Рите и Пашке старинный медальон, хранившийся в их семье, и рассказала о его магической силе. Друзья лишь посмеялись над ней, но через много лет Лена, работавшая горничной в доме бизнесмена Меньшикова, с удивлением узнала в невесте хозяйского сына Арину! Угрожая рассказать всем о не самом благородном происхождении старой подружки, Лена выпросила у Арины медальон, надеясь с его помощью устроить свою жизнь. Однако вскоре Лену обнаружили мертвой, а медальон оказался подброшен в вещи Арины…

© Егорова А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Начало апреля. Тихий дворик на Лиговском

По новым скоростным рельсам прямо го как стрела Лиговского проспекта бесшумно скользили симпатичные трамваи. На отреставрированных фасадах старых зданий, выполненные в виде кованых фонарей, ожерельем висели видеокамеры. Программа «Безопасный город» опутала улицы паутиной проводов, но отнюдь не сделала город безопасным.

В одном из дворов Лиговки прямо перед носом РУВД Центрального района среди бела дня было совершено преступление. Двадцатишестилетний охранник кафе «Бродяга» Павел Категоров был убит на своем рабочем месте. Труп обнаружила работница кухни Зинаида Лаврова. Она пришла на работу, как и положено, за час до открытия кафе. Днем, до ее прихода, в заведении общепита находились только охранник Категоров, не говорящий волнистый попугай Кеша и безымянные подвальные крысы.

Несмотря на близость к центру города, скрытое в галерее дворов-колодцев кафе «Бродяга» не пользовалось особой популярностью. Оно располагалось на втором этаже двухэтажного здания – бывшей швейной фабрики. Первый этаж пустовал ввиду своего запущенного состояния. Соседние дома относились к жилому фонду и имели такой вид, словно застыли в прошлом веке: обшарпанные, с узкими окнами, кривыми деревянными дверями парадных и надписями на них «Лестница №». Вывеска кафе соответствовала двору: небрежно написанная мелким шрифтом на поржавевшем металлическом листе. Крылечко с продавленными ступенями было под стать общему неухоженному виду.

– Чтоб тебя! Собака лесная! – споткнулся о порог Зайцев. На ногах он устоял, но новая дерматиновая папка с бумагами выскользнула из рук и спланировала прямиком в лужицу.

– Хреново, – резюмировал он.

Это было второе «хреново», произнесенное Зайцевым за последние полчаса. Первое слетело с его губ после известия о происшествии в кафе.

Андрею Зайцеву, оперативнику из отдела по борьбе с оборотом наркотиков, везло, как утопленнику. Наркодилер, за которым его группа наблюдала в течение долгого времени, погиб в самый неподходящий момент – когда до завершения операции оставалось совсем немного. Зайцеву и его коллегам удалось установить, что продает страждущим наркотики некий Категоров Павел Валентинович, выпускник педагогического лицея, работающий охранником в кафе. Также сыщики засекли факт получения Категоровым партии наркотиков для сбыта. Наркодилера решили пока не трогать, чтобы выйти на след поставщика. И вот в один из вечеров на пульт дежурного поступила информация, что охранника рок-кафе «Бродяга» Павла Категорова обнаружили на рабочем месте с рассеченной головой. Узнав о случившемся, Зайцев рванул на место происшествия, где уже работала оперативная группа.

Войдя внутрь, Зайцев оказался в полумраке. Верхний свет в кафе отсутствовал. Все освещение – лампы над барной стойкой и бра по периметру зала. Несмотря на то что оперативная группа на место прибыла довольно давно, труп еще не увезли, он распластался около одного из столиков. Рядом валялись осколки орудия убийства – бутылки крымского портвейна. На столике стояли два бокала с остатками напитка, вскрытый пакет фисташек, тарелка с шелухой и скомканный глянцевый лист, выдранный из какого-то яркого журнала.

– Что-нибудь выяснили? – с надеждой спросил Андрей знакомого оперативника Родиона Осокина.

– Удар пришелся сзади. Эксперт предполагает, что смерть наступила от подмешанного в портвейн яда, а бутылкой по маковке его огрели для пущего эффекту. Так сказать, приложили от души. Отпечатки на бутылке и бокалах есть, но обольщаться не стоит – они, скорее всего, принадлежат Категорову и сотрудникам кафе, имеющим доступ к бару.

– Что на бумажке? – кивнул на скомканный лист Зайцев.

– Ничего не написано, там картинка какая-то. Знатоки говорят, «Пластиковые часы» Сальвадора Дали.

– «Мягкие часы», – поправил Зайцев.

– Точно! Мягкие! – вспомнил Родион. – Что за мода – картинами разбрасываться?! Хоть бы каракулю какую оставили! Любители живописи хреновы!

– Может, это намек, типа: «Ты украл мои лучшие годы!» Убийство явно бабское.

– Точно! Ни дать ни взять – бабское! Портвейн тому подтверждение. Мужики этот лимонад пить не станут. Зуб даю – баба приходила!

– Скорее всего, – вступил в беседу участковый Уваров. Он вернулся с поквартирного обхода жителей двора. – Незадолго до убийства пенсионерка из дома напротив видела, как в «Бродягу» зашла девица. Описала ее одежду, прическу и комплекцию, но вот лица не разглядела, потому что видела ее со спины. На Лиговском камеры наблюдения висят, если девица попала в объективы, можно будет попытаться получить ее фото, а также установить время ее передвижения к кафе и обратно.

– Вряд ли убийца станет светиться перед камерами, – усомнился Зайцев.

– Всякое бывает, – пожал плечами Уваров. – Это мы знаем про видеонаблюдение, а преступник, может, и не знает. Зимой у меня на участке деятели телефоны у прохожих дергали прямо под камерами.

Еще немного потоптавшись в «Бродяге», Андрей собрался уходить, но не успел – его окликнул следователь.

– Заяц! Какого лешего ты тут ошиваешься?! – Черникин смотрел недобро. Следователи не любят, когда на месте преступления появляются посторонние.

– Василич! Это же мой клиент, – Андрей скроил добродушное лицо.

– Твой, говоришь? – хитро посмотрел на лейтенанта Кирилл Васильевич. – Тогда завтра жду тебя с подробностями.

«Хреново», – повторил про себя Зайцев. Черникин слыл мужиком неплохим, но въедливым и требовательным, никакой халтуры не допускал. Так что работать с Черникиным удовольствия было мало. Загоняет!


В городском видеоархиве оперативники нашли запись, где сначала во двор-колодец на Лиговском вошла девушка, подходящая по описанию свидетельницы Малининой, той самой наблюдательной бабули из дома напротив «Бродяги». Спустя двадцать минут та же девушка вышла на проспект и растворилась в толпе высадившихся из подоспевшего трамвая людей. Время пребывания девушки во дворе-колодце совпадало со временем убийства Категорова.

Темноволосая, одетая в ярко-зеленую куртку, расклешенную юбку глубокого серого цвета, на ногах полусапожки на каблуках, на голове модный в тон юбки берет, украшенный приметной виноградной гроздью. К сожалению, лицо девушки разглядеть не удалось, она то смотрела под ноги, то в телефон, а когда подняла голову, было слишком далеко, чтобы можно было идентифицировать личность. На самом удачном кадре черты оказались смазанными, а яркая косметика минимизировала шансы опознания.

– Не похожа на наркоманку, – констатировал Зайцев, просмотрев видеозапись. – Наркоши одеваются проще, а не как эта фифа.

О своих соображениях по этому поводу лейтенант Зайцев сообщил следователю, когда вместе с Осокиным явился к нему в кабинет.

– Мутное какое-то убийство. Мы этого Категорова три месяца пасли, никаких намеков, что его прикончат, не было. Терлись около него какие-то пацаны с района. Ну как пацаны? Гопники дворовые! Придут, дозу получат и отваливают. Мы все ждали, когда поставщик засветится. Они же, собаки лесные, каждый раз товар в новый тайник складывали.

– В день убийства вы Категорова не пасли? – спросил Черникин, понимая, что, скорее всего, нет. Круглосуточно наблюдать за каждым мазуриком – никакого личного состава не хватит.

– Нет, потому что Категоров на работе наркотой не занимался. Хотя, может, и приторговывал в кафе тихим бесом. Только, сами понимаете, за одним Категоровым непрерывно мы ходить не могли.

Кирилл Васильевич согласно кивнул. Он смотрел на фото, сделанные с видеозаписи камеры на Лиговском. На первом плане была девушка в зеленой куртке.

– Ее вы раньше около Категорова видели?

– Нет, не видели. И сразу скажу – не наркоманка она. Наркоманов я на раз определяю, насмотрелся, – повторил Зайцев.

– Может, она ходила к Категорову за дозой для кого-нибудь из знакомых?

– Такое бывает. Но если хотите знать мое мнение, то скажу, что тоже нет. Те, у кого близкие наркозависимы, очень несчастны, и лица у них печальные и озабоченные, совсем не карнавальные, как у этой куклы. Размалевываться и наряжаться точно не станут – не до этого. Все-таки это серьезная беда. И денег в обрез, на модное шмотье не хватит – наркота деньги у всей семьи выкачивает. Они понимают, что наркотик – это медленная смерть, и сами за этой смертью идут к наркоторговцу, и не пойти не могут, глядя на ломку близкого. А для просто знакомого за дозой никто не пойдет – слишком рискованное дело.

– Получается, девица к наркотикам отношения не имеет. Тогда за что она убила Категорова?

– Любовь-морковь, – предположил Осокин. – Яд в портвейне – чисто бабское убийство.

– Крепко же обиделась девочка, – хмыкнул Черникин.

– Бабе для обиды много не надо, особенно когда у бабы характер взрывной, особенно если у нее южная кровь. Я жил с одной армянкой, у нее характер был – огонь. Чуть что, сразу посуду хватала и швыряла, не глядя. Но зато в постели…

– Родион! – прорычал следователь. – Ближе к делу. По поводу убийства в кафе что-нибудь выяснили?

– В «Бродяге» нашли упаковку крысиного яда. Туда недавно из СЭС приходили, крыс травить. Вот убийце яд под руку и подвернулся.

– Эксперт сказал, что Категорова отравили цианидом.

– Может, это не она его? – предположил Зайцев. – Барышня слишком хорошо выглядит, чтобы быть подругой наркоши.

– Может, и не она. Тогда кто же? Кафе «Бродяга» находится во втором дворе. Выход из него есть только через первый двор на Лиговский проспект.

– И через крышу сарая в соседний двор, – заметил Зайцев.

– Сарай высоковат для того, чтобы перелезать, там два с половиной метра, – возразил Осокин. – К тому же из окон заметят столь странный маневр. Лезть через сарай – только внимание привлекать, а преступнику этого не надо.

– Итак, что мы имеем? – резюмировал следователь.

– В течение того дня, когда убили Категорова, во двор с Лиговского заходили лишь местные жители, два бомжа, какая-то старушка прошаркала – тоже, наверное, там живет, эта деваха в зеленой куртке и сотрудница кафе Лаврова, вызвавшая полицию. Местных жителей проверили, там либо алиби, либо полное отсутствие мотива.

– Я бы бомжей не стал списывать со счетов.

– Никто и не списывает. Только они по времени не подходят. Один бомжик пришел во двор с утра, справить нужду пытался, его жильцы прогнали. Второй нырнул под арку около полудня. Когда вышел со двора, не понятно. На видео этот момент не просматривается.

– Вроде все дыры проверили, никого не нашли.

– Ну да, – усмехнулся следователь, – знаю я, как вы проверяете. В старом фонде их столько и в таких неожиданных местах, что сразу не обнаружишь.

– За день успели только лестницы да чердаки обойти, всякие закутки позже добили. Спасибо участковому – помог. Он там все ходы-выходы знает. Все равно пусто, никаких следов пребывания людей не обнаружили.

Когда оперативники ушли, Черникин еще раз перелистал дело Категорова. Найденный возле трупа скомканный лист с изображением «Мягких часов» давал пищу для размышления. Лист оказался вырванным из подарочного издания «Сюрреализм», на нем обнаружились смазанные отпечатки пальцев. Следовало выяснить, какое отношение этот листок имеет к убийству, а пока оставалось строить догадки.

1. Было свидание с просмотром альбома. Внезапная ссора. Листок вырвали, скомкали, швырнули им в одного из участников ссоры. В ответ – яд в портвейн и бутылкой по голове.

2. А может, скомканный лист появился раньше? Может, его оставил кто-то из посетителей, а Категоров нашел?

3. А может, это ложный след, зачем-то оставленный убийцей?

4. Или нить, ведущая к разгадке?

1921 г. Испания

– Доктор Фернадо говорит, что наш сын ненормален. Его место в больнице для душевнобольных. Ты представляешь, Сальвадоре, надо же было такое сказать: наш сын ненормален!

– Слушай больше этого доктора! Он в психиатрии разбирается так же, как дона Луиза – в колумбийских изумрудах, – проворчал хозяин дома.

Филиппа самодовольно улыбнулась – она всегда считала свою соседку дону Луизу плебейкой, и любое подтверждение этому, звучащее из чужих уст, проливалось елеем на ее сердце.

– Не могу не согласиться, Сальвадоре! Луиза изумрудов отродясь в руках не держала, она не способна отличить простую стекляшку от драгоценного камня.

– Донья Филиппа! – кряхтя и шаркая ногами, со своего балкона тут же отозвалась дона Луиза – сухонькая старуха в заплатанном халате. – Я слышала, вы упомянули мое имя.

– Иди отдыхать, донья Луиза! Тебе послышалось.

Соседка не уходила. Она целыми днями маялась от скуки и искала всякий повод, чтобы поговорить.

– У старухи уши к стене приставлены, – понизила голос Филиппа.

– Ваш сын Сальвадор опять громко сморкался на балконе, – пожаловалась соседка. – Он нарочно это делает! Меня подкарауливает и сморкается. Дон Сальвадор! Повлияйте на своего отпрыска наконец, а то я обращусь к дону Каракасу, и он пришлет вам взыскание!

– А вы держитесь подальше от нашего балкона! – вступилась за сына донья Филиппа. Она всегда защищала сына – и когда на него жаловались соседи, и когда сердился отец. – Наш мальчик весьма одарен, гений, если хотите. Гений может иметь свои странности!

– Избаловали вы его, донья Филиппа, теперь оправдываете.

Здесь соседка была права. Весь квартал помнил, как маленький дон Сальвадор устроил истерику на площади из-за закрытой кондитерской лавки. Городовому пришлось просить лавочника прекратить сиесту и продать для капризного ребенка леденец. Мальчик подрос, «подросли» и его выходки.

– Сегодня он громко сморкается на балконе, завтра будет прилюдно испражняться. Помяните мое слово – однажды ваш сын угодит за решетку! – пообещала дона Луиза.

– Типун тебе на язык! – пожелала Филиппа и закрыла оконную раму.

Стоял пыльный июнь. Днем воздух накалялся, как сковорода в аду. В городе с его каменными стенами было еще жарче – ни ветерка, ни деревца, ни вожделенной прохлады моря.

– Открой окно! Дышать нечем! – возмутился муж Филиппы. Он сидел за письменным столом и, как всегда, что-то писал. Что именно писал дон Сальвадор маркиз де Дали, уважаемый в городе нотариус, Филиппа не интересовалась. Ей достаточно было знать, что дела у мужа идут хорошо и семья ни в чем не нуждается. – А сын у нас действительно ведет себя отвратительно! С этим надо что-то делать. Я уже говорил с отцом Кристиано о принятии Сальвадора в монастырь.

– Что?! – опешила Филиппа. – Сальвадоре! Что ты задумал?!

– Что слышала, то и задумал. Решено: я отправлю нашего дьяволенка в монастырь.

– Но ведь его уже выгоняли из монашеской школы!

– Тем более! Сальвадоре должен привыкать к дисциплине.

– Не могу поверить своим ушам! – ахнула мать гения. – Мальчик талантлив, ему надо обучаться живописи, а не служить Всевышнему!

– Думаю, что пара месяцев в монастыре пойдут ему на пользу. И вообще, мне это все надоело! С тех пор как Сальвадор появился на свет, я только и слышу отовсюду, какой он несносный. Весь город знает о странностях нашего сына и о его выпадах. Он боится кузнечиков… Что за блажь – бояться кузнечиков?! А его капризы и бесконечные выпады! Он кого угодно допечет! Этому нужно положить конец. Думаю, аскетизм монастыря – это то, что надо. Пусть там рисует свои натюрморты.

Дон Сальвадор сказал, как отрезал. Он шумно задвинул ящик письменного стола и отправился прочь из дома. За годы брака Филиппа хорошо изучила все привычки своего мужа. Сейчас дон Сальвадор напоминал быка на корриде – он был свиреп и решителен, поэтому Филиппа благоразумно не проронила ни слова.


С утра день выдался не слава богу. Перед самым пробуждением Сальвадор увидел один из неприятных повторяющихся в разных вариациях снов. Ему приснилась пристань, на пристани народ, собравшийся в путешествие на большом пароходе. Опустили трап, по нему стали подниматься разодетые дамы с детьми и со своими спутниками, одинокие господа, носильщики с вещами. Сальвадор за посадкой наблюдал со стороны, и вроде бы ему тоже надо было поторопиться на борт, но он почему-то медлил. И вот уже раздался гудок, отдали швартовый, судно стало набирать ход и оказалось в открытом море. «Все, не успел!» – раздраженно подумал Сальвадор. Он ненавидел проигрывать и оставаться в дураках, всегда злился, когда выходило не так, как он хотел. Подобные сны про пароход всегда заканчивались тем, что он каким-то образом оказывался на палубе среди других пассажиров. Тогда Сальвадор успокаивался – все шло правильно, как он привык. Но в этот раз он проснулся прежде, чем увидел себя на борту. Несмотря на то что это был всего лишь сон, юноша очень негодовал, будто бы и в самом деле опоздал на пароход.

Монастырь, в который его отправили, наводил тоску. Единственным развлечением здесь были сон и река. Вопреки монастырским порядкам, спал юноша долго. Отец Кристиано был к новому послушнику чрезвычайно лоялен. На его лояльность повлияли, конечно же, пожертвования дона Сальвадора-старшего. От монастыря требовалось не столько перевоспитание юноши, потому что это не представлялось возможным, сколько хоть какое-нибудь его взросление. Работой ли, беседами, молитвами – чем угодно, лишь бы парень усвоил, что отрочество закончилось и нужно пересматривать свое поведение. Отец юноши знал, что Сальвадор привык играть на публику, и решил, что отсутствие публики отучит его сына от эпатажных выступлений.

Как и рассчитывал дон Сальвадор, ни с кем из обитателей монастыря юноша не подружился, даже знакомиться не счел нужным. Всё, абсолютно всё монастырское окружение казалось юному Сальвадору не достойным его внимания. Да и кто там мог быть интересным?! Одни убогие, другие туповатые, и все как один плебеи! Ему, сыну аристократа, с такими и дышать одним воздухом зазорно, какое уж тут общение? Из всего окружения, по мнению Дали, ровней был лишь отец Кристиано, но и тот заносчивому юноше казался в некоторых вопросах безнадежно отсталым. Если бы не смертельная скука, то Сальвадор и со священником не стал бы разговаривать, а так отец Кристиано его забавлял. Старик хвалил его картины, хоть ничего в них не смыслил, и еще вдавался в рассуждения, а Сальвадор нарочно изображал черт знает что. Его наброски порой напоминали детские каракули, и понятно, что никакого смысла они содержать не могли. Бывало, что отец Кристиано критиковал Сальвадора, но делал он это очень тонко, с поистине аристократичной деликатностью.

Однажды отец Кристиано заметил:

– На ярмарке в Барселоне я видел, как один молодой художник продавал свои полотна, и люди у него брали их с большим желанием. Картины шли просто нарасхват!

– Что за картины? – ревниво поинтересовался Сальвадор.

– В основном пейзажи. Лес, поля, овраги… Но это не твоя тематика, каждый мастер своего дела.

Слова священника затронули струнки самолюбивой души Сальвадора. Он давно присмотрел овражек над рекой: сверху луг, пестрящий геранью и клевером, а внизу серебро тихой воды.

– Мастер своего дела тут один! – самоуверенно заявил юноша. С этими словами он взял свой планшет с набросками, карандаши и отправился к оврагу.

Погода хмурилась, серое с просинью небо обещало опрокинуться дождем. В такую погоду идти на пейзажи – все равно что время терять. Времени у Сальвадора была тьма, а еще имелся упрямый характер: раз он что-либо наметил, то его не остановит ничто – ни пожар, ни наводнение и уж тем более ни какой-то дождь.

Придя на место и устроившись над оврагом на бревнышке, Сальвадор посмотрел вдаль, где нависали темно-серые тучи, и понял, что погорячился. Ветер забирался под тонкую рубашку, пронизывая до мурашек. Он и по дороге к оврагу понимал, что погода не подходящая, но его гнали упрямство и юношеская самонадеянность. До монастыря далеко, по-хорошему нужно было брать ноги в руки и искать укрытие. Внизу, у берега, шатром раскинулся старый тополь, от ливня не спасет, но все же лучше, чем совсем ничего. Неуверенно ступая по песчаной насыпи, Сальвадор спустился вниз и устремился под дерево. Громыхнуло. От неожиданности юноша вздрогнул и тотчас услышал звонкий девичий смех. Под тополем, тряся копной черных кудрей, хохотала юная цыганка.

– Замолкни, проклятая! – рассердился Сальвадор. Он не любил бродяг, попрошаек и прочий люд, относящийся к социальному дну. Ему, Сальвадору Фелипе Хасинто и маркизу де Дали, не пристало знаться со всяким сбродом – это ему внушали с раннего детства.

Цыганка перестала хохотать, она смерила юношу надменным взором жгучих глаз и отвернулась, что-то бормоча на непонятном диалекте.

Дождь уже хлестал напропалую, потоки воды просачивались сквозь сито густой листвы, и, чтобы не промокнуть, Сальвадор прижался к стволу. С наиболее защищенной от ветра и дождя стороны дерева стояла цыганка. Юный сноб оказался совсем рядом с ней, так, что их отделяла пара сантиметров. Сальвадор чувствовал запах ее немытого тела, слышал легкое затаенное дыхание. Он презрительно отвернулся от девушки, но не сомневался, что она на него смотрит.

Каким же пристальным и сильным был ее взгляд! Он как плита приколачивал к месту и не позволял даже шелохнуться. Странное чувство охватило Сальвадора. Этот колдовской взгляд вызывал оторопь, ему вдруг пришла мысль, что он так и останется здесь стоять навсегда. От этого сделалось противно: какая-то бродяжка посмела парализовать его волю! И в то же время хотелось, чтобы это странное оцепенение не проходило.

Южные дожди недолги – гроза прошла так же быстро, как и началась. На небе обозначился просвет, последние капли поливали землю бесшумно и стремительно. Цыганка как стрекоза выпорхнула из-под дерева и побежала вдоль оврага прочь.

– Эй, куда ты?! – зачем-то закричал Сальвадор, выйдя из оцепенения.

Девушка уже была далеко. Мелькнув цветастой юбкой, она растворилась в пространстве.

В монастырь Сальвадор вернулся промокший и злой. Он шел по высокой в каплях траве, проходя мимо деревьев, дергал за ветки, стряхивая на себя воду.

– Теплоход ушел! Из-под носа ушел! – бормотал он.

Было невыносимо обидно от того, что он ничего изменить не мог. Какая-то цыганка посмела заставить его стоять истуканом на месте, а после исчезла, не позволив выместить свое негодование по этому поводу! Так по-свински с ним еще никто не обходился. Всюду тон задавал он и только он; это вокруг него все ходили на цыпочках, это его капризы всегда исполнялись, и это он мог всех заставить плясать под свою дудку.

Но Сальвадор еще не оценил масштабов бедствия. Цыганка завладела его мыслями: ее пестрый образ стоял перед глазами, а высокий смех звенел в ушах. И взгляд, сильный немигающий взгляд гремучей змеи врезался в память и вызывал озноб. Сальвадор не понимал, что с ним происходит, отчего злился еще больше.

Обедать он не стал, за ужином кусок в горло не лез. Грязная, щуплая, некрасивая оборванка даже не собиралась покидать его голову, как он ее оттуда ни гнал.

Сальвадор злился на самого себя за беспомощность. Он привык, что все складывается так, как хочет он, потому что он с рождения умел ловко манипулировать окружающими и всегда делал то, что хотел. Еще будучи ребенком, Сальвадор умел заставить мир крутиться вокруг его персоны, но справиться с собственными мыслями он оказался не в состоянии.

Сальвадор попытался отвлечься – взял карандаши, плотный лист бумаги, вышел на улицу. Думал нарисовать пейзаж: луг, деревья, собранные клином тучи над горизонтом, но после нескольких штрихов обнаружил, что рисует цыганку. Высоко запрокинув голову с засаленными космами, девушка издевательски хохотала. В бешенстве Сальвадор скомкал рисунок и швырнул его в сторону. Уже темнело, поднявшийся ветер забирался под свободную рубашку, надувал ее пузырем и щекотал холодными щупальцами крепкое молодое тело. По спине и рукам бежали мурашки, юноша ускорил шаг, направляясь в свою келью.

Спать, спать, спать! За ночь сон прогонит дурные мысли, и наутро от назойливой цыганки в памяти не останется и следа. Сальвадор содрал покрывало со слишком аскетичной для него кровати, разделся и лег. Засыпал он обычно сразу, спал крепко, наслаждаясь яркими необычными снами и долго нежась по утрам в постели. В этот раз заснуть не удалось.

За окном завывал ветер, качая скрипучую ветку старого ясеня. Ветка, как раненая птица, царапалась и билась в стекло; над нею, замутненная тучами, висела луна. Сон не приходил, вместо него появился образ цыганки. Дерзкая и нахальная, она явилась к Сальвадору ночью.

– Уйди, проклятая! – прорычал юноша и запустил в образ ботинком.

Поняв, что не уснет, он поднялся с постели. Отец, когда мучился бессонницей, выпивал бокал крепленого вина. Этого было достаточно, чтобы через пару минут мертвецки уснуть.

Недолго думая, Сальвадор оделся и отправился на монастырскую кухню за выпивкой. В первый день, когда ему показывали монастырь, он увидел в приоткрытой кухонной кладовке несколько бутылок. Кухня находилась в отдельно стоящем покосившемся строении и, вероятно, запиралась на ночь. Запертая дверь юношу ничуть не смущала, он запросто мог забраться через окно.

Прохладная каталонская ночь была доверчива и тиха. Свет в узких монастырских окнах погас, все давно спали, чтобы встать на рассвете. В тусклом свете луны Сальвадор добрался до кухни, толкнул высохшие створки окна, поднялся на руках и, вскарабкавшись на подоконник, исчез во тьме. Искать кладовку пришлось на ощупь. Чертыхаясь и натыкаясь на углы, он обнаружил то, что искал, – его рука нащупала пару пузатых бутылок. Откупорив одну из них, понюхал горлышко, потом сделал осторожный глоток. Запах сильно напоминал забродившее варенье из персиков, вкус был не то пивным, не то винным. Выпив примерно кружку, Сальвадор отметил, что напиток отдаленно напоминает сангрию. В голову ударил хмель, по телу пробежала приятная теплая волна, захотелось петь. Он тут же затянул в полный голос:

Siempre que te pregunto,
Que cuando, como y donde
Tu siempre me respondes…[1]

– Ого-го! – крикнул юноша.

– Quizas, quizas, quizas![2] – раздался тонкий девичий голос.

Сальвадор вмиг протрезвел. Он подлетел к окну и огляделся – никого.

– Что за дьявол! – выругался он, тряся в воздухе пиратской бутылкой. Юноша высунулся из окна по пояс, спьяну не удержался на подоконнике и вывалился наружу. Послышался издевательский смех. Это была она, точно она – вчерашняя цыганка! Или ее призрак? Ведь ее нигде нет, а смех есть. Сальвадор уже был готов поверить во что угодно. Она ведьма, точно ведьма!

Он подобрал с земли уцелевшую бутылку с не до конца вылившимся вином, одним махом допил остатки.

Шатаясь и покачиваясь, как матрос на палубе, Сальвадор шел к себе по наитию. В его голове шумел, разбавленный вином, хрустальный смех, а перед глазами призрачно мелькала пестрая юбка цыганки. Он уже не пытался прогнать этот образ, смирился с ее нахальным вторжением в собственный рассудок и даже поймал себя на мысли, что хочет ее увидеть.

– Сгинь! Сгинь! Сгинь! – злился Сальвадор. Не мог же он признаться даже самому себе, что цыганка ему нравится!

Видение не исчезало. Дерзкая цыганка, словно издеваясь, трясла перед глазами грязными патлами и неистово хохотала.

Как он добрался до своей кельи и в одежде и обуви упал в постель, Сальвадор не помнил.

Несмотря на прекрасную погоду, утром он встал разбитым с противным медным привкусом во рту. Голова трещала, как лед на Сегуре. Воспоминания о событиях вчерашнего вечера имели расплывчатые очертания, словно были написаны маслом на холсте. В центре этого холста, тряся чернявыми кудрями и монисто, неистово плясала цыганка.

Май. Юнтоловский лесопарк

Аринке везет, она улетает в Испанию. Там, наверное, сейчас теплынь, можно в шлепанцах и шортах по улице ходить, не то что у нас – холод собачий. Днем еще ничего, жить можно, а вечером без куртки не выйти. Май называется! В последние дни, правда, распогодилось.

– Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! – Лена постучала тонким кулачком по сосне. – Но это ненадолго, как пить дать, когда черемуха зацветет, опять начнется холодрыга. Везет же Аринке! Она на море едет, загорать будет, а мне тут пахать. Ишь, за босоножками ей надо! – зло процедила Лена вслух, переставляя ноги в резиновых сапогах по размытой дождем тропинке.

Несмотря на вечерний холодок, в парке вовсю гуляла весна, ее аромат волновал и дурманил. Даже замотанная работой, Лена ощутила, как внутри нее понемногу стала закипать кровь и в горле появился безумно приятный, сладкий привкус. Весна обещала головокружительную любовь, романтическую сказку, восхитительную нежность и немного стыдной страсти. Отсутствие хоть какого-нибудь, даже самого захудалого поклонника не мешало девушке верить в то, что ее личная жизнь вскоре чудесным образом наладится и она заживет счастливо.

Стряхнув минутное наваждение, Лена выбралась на сухой участок и бодро зашагала к развилке. «Где-то здесь», – подумала девушка, остановившись под кряжистой рябиной. Она присмотрелась, щуря близорукие глаза, и заметила метрах в двадцати от себя знакомый силуэт. Лена воодушевленно ускорила шаг, торопясь навстречу.

– Откуда он у тебя? И… зачем… здесь? – вместо приветствия удивленно вымолвила Лена.

Откормленный рыжий кот тоже не понимал, зачем его притащили в лесопарк. Он таращил по сторонам огромные апельсинового цвета глаза, выпускал когти, но вырваться из рук не решался – улица его пугала.

Ответа не последовало. Кот был мил. Лена не удержалась и потянула руку к пушистой кошачьей мордочке.

– Хорошенький. Как зовут? У-ти кися…

– Где она?! – Грозный окрик и сердитый взгляд не оставляли сомнений: никаких уси-пуси не будет.

– Я не виновата, так получилось! Я в следующий раз! – вырвалось у Лены. Она привыкла оправдываться.

– В следующий раз?! Я не собираюсь ждать! – Голос свирепый, вот-вот из глаз полетят искры.

– Ты что? – испугалась Лена. Она сжалась в ожидании праведного гнева. Сейчас ее назовут ни на что не способной идиоткой, тупой курицей, безмозглой кретинкой и еще как-нибудь обидно, но, увы, привычно. Потому что у нее, у Елены Земсковой, такая доля. Она девушка из простых, у нее нет богатой родни, чтобы не корячиться на работе, или хотя бы нужных знакомых, которые устроили бы на какое-нибудь теплое местечко. Ей пришлось идти сначала в официантки ночного клуба, затем перебиваться на подхвате в ресторанном дворике, а потом наняться горничной в дом Меньшикова. В ночном клубе, где она работала раньше, нередко собирался всякий сброд. Разгулявшись, клиенты унижали персонал почем зря, но приходилось терпеть. Лена терпела – все-таки работа в ночном клубе казалась лучше работы за прилавком магазина или менеджером на холодных звонках. А больше ее никуда не брали, пока однажды случайно не подвернулось место сначала в ресторанном дворике, а потом в доме Меньшикова. В целом нынешняя работа горничной Лену устраивала, не считая оскорблений жены хозяина, Анны Борисовны. К счастью, Меньшикова к Лене цеплялась не часто, только когда та попадала под горячую руку. К оскорблениям хозяйки Лена привыкла и воспринимала их как издержки своей работы. Да и раньше, бывало, дома мать на нее прикрикивала, так что Лена считала нападки в свой адрес справедливыми, только в глубине души ей было немного обидно, что она уродилась такой невезучей.

Вопреки ожиданиям, никаких обидных слов не последовало, но девушке отчего-то стало очень страшно. Внезапно обострившееся у нее животное чутье завопило, что надо спасаться. Лена инстинктивно попятилась назад; тело предательски оцепенело и стало неуклюжим. Ноги запнулись о корягу, Лена машинально обернулась, чтобы посмотреть, что ей мешает. Она едва успела заметить краем глаза, как ей в лицо летит серая тень. Тупой сильный удар, щеки запылали от боли. Еще миг – и Лена повалилась назад. Она упала на спину, некрасиво раскинув ноги. Кот испуганно зашипел и рванул в кусты.

– Ненавижу! Всех вас ненавижу! – услышала она над собой злобный голос.

Накануне. Сборы в дорогу

Телефон звонил надрывно и требовательно, его не заглушал даже шум воды. Арина уже вымылась, но выскакивать из душевой кабины и лететь к телефону не собиралась. Судя по мелодии, номер звонившего был не из списка контактов. Подождут, решила она.

Арина любила стоять под душем – только здесь она чувствовала себя спокойно. Несмотря на то что в огромном доме Меньшиковых ей выделили две смежных комнаты с санузлом и балконом, Арина не могла чувствовать себя в них комфортно. Она знала, что к ней могут зайти в любой момент кто угодно: Аркадий, его отец Александр Тимофеевич, его мачеха Анна Борисовна и даже прислуга. Она здесь не более чем гостья, невзирая на недавно полученный статус невесты сына хозяина дома. Под душем Арине нравилось думать, строить планы на день или просто отдыхать, не думая ни о чем серьезном. Сейчас нужно было прикинуть, что взять с собой в поездку. Поездка образовалась внезапно, в качестве сюрприза. Как-то серым промозглым утром, сонно поглядывая в телеэкран, где по сочной траве резво гоняли мяч испанцы, Аркаша заметил: а где-то сейчас лето. И тут же решил махнуть в Барселону. Дома его ничего не держало, отцовских денег хватало на любой каприз.

Арину тоже ничего не держало дома, правда, ее финансовое положение было не настолько устойчивым, чтобы путешествовать по Европе, когда заблагорассудится, но раз приглашают, то почему бы и не поехать. Особенно с работодателем, который любую свою прихоть может преподнести как служебную необходимость. Делал Аркаша это нежно, как бы шутя, и в то же время вполне серьезно, тоном, не предполагающим отказа. И как тут откажешь боссу? Командировка есть командировка, чемодан в руки – и вперед.

Положа руку на сердце, предстоящая поездка Арину радовала, не могла не радовать (а кого бы не обрадовала командировка на курорт?). К тому же она давно хотела побывать в Испании. Вдруг удастся съездить в Фигерас, на улицу Santjago la Ricada, 4, по тому самому адресу из медальона, не дающему покоя уже много лет.

Арине часто снился старый дом: трехэтажный, персикового цвета, с мансардой и низкими балконами, в крупных южных цветах. Она не сомневалась, что дом находится на улице Сантьяго ла Рикада в каталонском городе Фигерасе. Она шла к персиковому дому по летним извилистым улицам. Дорогу Арина не знала, шла по наитию, плутая в узких сквозных дворах. Прохожие по пути не встречались, только иногда на балконах стояли домашние хозяйки. Они ее не замечали, словно бы ее и не было вовсе, продолжали вешать белье, поливать пышную растительность балкона или болтать с соседями. В конце пути Арина добиралась до нужного адреса. В доме была всего одна дверь – старая, из разбухшего под осадками дерева, тяжелая и скрипучая. Арина открывала ее и проваливалась в темноту, после чего всегда просыпалась с учащенным сердцебиением.

Чемодан пока стоял несобранным, Арина всегда собиралась в последний момент, загодя лишь намечая список вещей. Туфли есть, нарядные шелковое и крепдешиновое платья сойдут за летние; пара футболок, джинсы, спортивные шорты… А вот за босоножками, пожалуй, придется съездить домой. Или купить новые? Можно приобрести для пляжа сланцы в ближайшем торговом центре – и весь вопрос. Завтра видно будет, решила Арина.

Завтра, «маньяна» – любимое слово испанцев и так нехарактерное для нее, в прошлом спортсменки, кандидата в мастера спорта, привыкшей ставить цели и планомерно к ним двигаться во что бы то ни стало. Спортсменов бывших не бывает, ибо спортсмен – это прежде всего характер, воспитанный тренерами с нежного возраста, и отношение к своему телу как к инструменту для достижения олимпийских высот. Можно потерять форму, гибкость, сноровку, спортивные навыки, можно сменить образ жизни на неспортивный, забыть о тренировках, но характер не поменяется никогда. Уже тринадцать лет как Ариадна Металиди ушла из художественной гимнастики, уже тринадцать лет как она перестала по нескольку часов в день отрабатывать элементы, ездить на сборы и с волнением ожидать оценок строгого жюри. Когда-то юная гимнастка Металиди подавала большие надежды, тренеры ей пророчили блестящее спортивное будущее, но из-за нелепой случайности все закончилось в один миг. Все в прошлом. Остались лишь медали, кубки и спортивный характер. Характер упорный и сильный, а это дорогого стоит. Спорт научил ее концентрироваться на главном и не позволять себе никаких «не могу». Все подвластно, все возможно для тех, кто крепок духом. Никаких сомнений и лени – есть план, надо ему следовать. Тогда и только тогда все будет выполнено вовремя и без всяких накладок – это касается как важных дел, так и мелочей. План у нее всегда был в голове, он мог меняться в зависимости от обстоятельств, в нем допускались «белые пятна», как в случае с этими босоножками, но не из-за лени и несобранности, а из-за необходимости работать в команде. Команда в данном случае – Аркадий. (Не случайно тренеры ей всегда говорили, что она – не командный игрок!) Еще неизвестно, когда они с ним завтра поедут за город смотреть строящуюся гостиницу и сколько времени это займет. Гостиница – это ее работа, где Аркадий работодатель и начальник в одном лице.

Работать под началом Аркадия Меньшикова было непросто. Его импульсивный характер и манера действовать по настроению ставили крест на всяком планировании, и Арина никогда не знала, где и когда закончится ее очередной рабочий день. На сегодня у них с Аркадием было намечено знакомство с нужными людьми. Так он назвал поездку в закрытый клуб на вечеринку. Там, по его словам, должен быть важный человечек, гуру в мире витража, с которым Арине предстоит сотрудничать. Аркадий так и сказал – человечек, будто бы тот был нарисованным или вылепленным из пластилина. Этот гуру приложил руку к интерьеру домов самых влиятельных персон Петербурга. Меньшиков пожелал, чтобы его хоромам уделил внимание модный «человечек». Сам Аркадий с утра уехал по делам, обещал появиться «как только, так сразу». Арина не любила неопределенностей и расплывчатых выражений, но повлиять на ситуацию она не могла – хозяином положения был Аркадий.

Арина вышла из душа, обмотала вокруг сильного точеного тела пушистое полотенце. Без интереса заглянула в телефон. Пять пропущенных вызовов – один неизвестно откуда, остальные Земскулины. «Что ей еще надо?» – возмущенно подумала девушка. Номер Земскули Арина в список контактов не вносила принципиально – незачем. Общаться с ней она не хотела и не собиралась. А вот Лена, наоборот, проявляла завидную настойчивость, словно у них уйма общих интересов. Земскуля – Елена Земскова – ее раздражала. Раздражала своей настырностью, внезапным дружелюбием, мотив которого даже не пыталась скрыть. Или пыталась, но слишком неуклюже.

И надо было Земскуле устроиться на работу именно в этот дом, словно других домов нет! Когда Арина впервые увидела Лену в доме Меньшикова, она ее не узнала. Не ожидала. Земскуля ее тоже не сразу узнала. Арина быстро последовала за Аркадием через холл в гостиную, не задержав взгляда на сметавшей в совок стекла горничной.

– Маман снова не в духе, – иронично прокомментировал разбитый бокал Аркадий. Мачеха была на десяток лет старше его, держалась высокомерно, пытаясь всем, и ему в том числе, показать, что хозяйка в доме – она, а его номер последний. Во всяком случае, после нее. Аркадий понимал, что у отца может быть жен сколько угодно, а наследник – один он, и относился к выпадам мачехи с подчеркнутой снисходительностью.

В этом доме прислуга знала свое место, задавать вопросы и беспардонно соваться в гостиную к Меньшиковым Лена не осмелилась. Она также не стала лезть с разговорами к Арине после «знакомства с родителями», когда Аркадий показывал ей дом, мимоходом представляя обслуживающий персонал.

– Горничная первого этажа, – кивнул он на Лену.

– Елена, Ленуля! – радостно представилась Земскуля, выражая всем своим видом: «Узнаешь? Это же я!!!» Лена рассчитывала, что ее персона для Арины станет сюрпризом. Сюрприз не удался.

– Очень приятно, – сдержанно произнесла Арина.

– Не узнала?! – На следующее утро подкараулила ее в коридоре Земскуля, когда Арина возвращалась с пробежки. Аркадий еще спал.

– Узнала, – равнодушно ответила Арина на ходу.

– Как дела?

– Спасибо, хорошо.

– А я вот тут работаю. Платят нормально, я уже в Хургаду ездила и в Белек! А в августе на Черное море собираюсь, куда-нибудь в Анапу, а может, даже на Кипр! – вывалила разом свои планы горничная. – Вообще здесь прикольно, девчонки нормальные и вообще… Слушай, а ты как тут оказалась? Меньшиков ведь крутой! Кого попало к себе не подпускает, а тебя, значит, подпустил. Везуха! А вообще, ты как? Кого-нибудь из наших видела?

– Не видела! – отрезала Арина и скрылась в комнате Аркадия.

После третьей неудачной попытки Земскуля наконец поняла, что дружбы не получится. Горничная обиделась, но все же отставать не желала, она сменила тон с дружелюбного на деловой.

– А ты нехило устроилась. Медальон помогает?

– Какой медальон? – нахмурилась Арина. Разговор ей не нравился.

– Вот только не надо ля-ля, видела я его у тебя.

– Ты рылась в моих вещах?

– Не рылась, а прибиралась в комнате. Развела грязь! – фыркнула Лена, словно наведение чистоты в доме не было ее обязанностью. – Отдай мне его!

– Что?! – задохнулась от возмущения Арина. Такой наглости от Земскули она не ожидала. Тихая, бесхребетная Земскуля, или Ленуля, как ее звали в детстве. Это уменьшительно-ласкательное имя подчеркивало ее характер, раньше Ленулю никто не воспринимал всерьез.

– Александр Тимофеевич, наверное, и не догоняет, откуда он у тебя. Меньшиков не потерпит в своем доме…

Лена не успела договорить, Арина схватила ее за запястье и сильно сжала пальцы так, что Земскуля вскрикнула.

– Не смей! Не смей лезть в мою жизнь! – произнесла Арина с ледяной улыбкой. В саду за жидкой ширмой еще не распустившийся сирени они стояли одни, их разговор заглушал фонтан, но Арина знала, что наверняка охрана все видит.

# Примечания

1

Каждый раз, когда я тебя спрашиваю,
Сможем ли мы встретиться,
Ты отвечаешь мне…

2

Может быть, может быть, может быть!