Сомерсет Моэм
Герой

© The Royal Literary Fund, 1901

© Перевод. В. Вебер, 2012

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

* * *

Правь, Британия!

Правь, Британия! Правь волнами:

Британцы никогда не будут рабами.

Джеймс Томсон[1]. Альфред: Маска

О, Софонисба, Софонисба, о!

Джеймс Томсон. Софонисба

Посвящается мисс Джулии Моэм

Глава 1

Полковник Парсонс сидел у окна столовой, наслаждаясь последними мгновениями уходящего дня, и просматривал «Стандарт», желая убедиться, что ничего не пропустил. Наконец с легким вздохом он сложил газету, снял очки и убрал в футляр.

– Все прочитал? – спросила его жена.

– Да, думаю, все. Ничего интересного.

Он выглянул в окно на поддерживаемую в идеальном состоянии подъездную дорогу, на аккуратно подстриженные кусты лавра, отделявшие палисадник от общественного пастбища. Со счастливой улыбкой задержал взгляд на триумфальной арке, которая украшала ворота к возвращению сына – его ждали завтра – из Южной Африки. Миссис Парсонс прилежно вязала носок для мужа, пальцы работали ловко и быстро. Он наблюдал, как поблескивают спицы, находившиеся в непрерывном движении.

– Дорогая, ты испортишь зрение, если и дальше будешь вязать при таком свете.

– Мне смотреть не обязательно, – ответила его жена с мягкой любящей улыбкой. Но прекратила работу, похоже, устав, положила носок на стол, разгладила ладонью.

– Было бы хорошо, если бы ты сделала эту пару чуть выше, чем предыдущую.

– И какая высота тебя устроит?

Она подошла к окну, чтобы полковник показал на ноге точную высоту носка, а увидев, тихонько вернулась на стул у камина, опустила руки на колени и умиротворенно ждала, пока служанка принесет лампу.

Миссис Парсонс, высокая женщина пятидесяти пяти лет, всегда держалась несколько застенчиво: превосходя полковника ростом, она стыдилась этого. Ей казалось, что эти лишние дюймы выглядят отчасти оскорбительно. Миссис Парсонс знала, что ее духовный долг – внимать мужу, глядя на него снизу вверх, но физически ей всегда приходилось смотреть на полковника Парсонса свысока. И чтобы никто и никогда даже в малой степени не заподозрил ее в этом грехе, в поведении своем она являла саму покорность, дабы не возникло ни малейших сомнений, что обязанность повиноваться мужу для нее не только прямое указание Библии, но и веление сердца. Добрейшая, отзывчивая миссис Парсонс всей душой любила мужа, восхищаясь и его умом, и его мужеством. Он относился к тем несгибаемым людям, которые всегда шли дорогой, указанной Господом. Гладкое, безмятежное чело жены полковника, спокойствие взгляда, даже строгость прически – прямой пробор посередине и зачесанные назад волосы – говорили о том, что характер у нее искренний, простой и открытый. Для этой женщины зло не имело никакой притягательной силы, о его существовании она знала лишь теоретически. В жизни она видела только один путь – тот, что вел к Богу. Других для нее не существовало. Долг представлялся ей одной рукой с единственным пальцем, и палец этот всегда указывал одно направление. Однако жесткий рот и твердый подбородок миссис Парсонс создавали и иное впечатление. Когда она сидела недвижно, сложив руки и глядя на мужа любящими глазами, со стороны могло показаться, что эта женщина не такая уж смиренная и не склонна прощать недостатки ни себе, ни другим. При всей ее кротости она точно знала, что абсолютно правильно, а что – абсолютный грех, и последнее не простила бы никому, даже тем, кого любила больше всего на свете.

– А вон посыльный с почты! – вдруг нарушил тишину полковник Парсонс. – Джейми еще не мог приехать!

– Ох, Ричмонд!

Миссис Парсонс вскочила со стула, на ее бледных щеках заиграл румянец. Сердце учащенно забилось, глаза наполнились слезами нетерпеливого ожидания.

– Наверное, телеграмма от Уильяма, с сообщением, что корабль вошел в порт, – предположил полковник, чтобы успокоить ее. Но и его голос дрожал от беспокойства.

– Ничего не могло случиться, Ричмонд, правда? – От этой мысли щеки миссис Парсонс сразу побледнели.

– Нет, нет! Разумеется, нет! Какая ты глупая! – Слуга принес телеграмму. – Я ничего не вижу при таком свете.

– Дай ее мне. Я все хорошо вижу.

Миссис Парсонс прошла с телеграммой к окну, вскрыла ее.

– «Приезжаю этим вечером; 7.25. Джейми».

Миссис Парсонс посмотрела на мужа, потом, не в силах сдержаться, опустилась на стул, закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Перестань, Фрэнсис, перестань! – Полковник пытался улыбнуться, но у него от волнения перехватило дыхание. – Не плачь! Ты должна смеяться, узнав, что мальчик едет домой!

Он похлопал жену по плечу, и она, взяв его руку, ухватилась за нее, как за надежную опору. Другой рукой полковник поднес к носу платок и шумно высморкался. Наконец миссис Парсонс вытерла слезы.

– Ох, слава Богу, что все закончилось! Он едет домой! Надеюсь, нам больше не придется так тревожиться. Меня трясет от воспоминаний о том, как мы всякий раз ждали газету и боялись читать ее. Как просматривали список убитых, страшась, что увидим в нем имя нашего мальчика.

– Ладно, ладно, теперь все в прошлом! – весело воскликнул полковник, вновь высморкавшись. – Как обрадуется Мэри!

И действительно, он прежде всего подумал о том, что более раннее, чем намечалось, прибытие сына очень порадует Мэри Клибборн, с которой Джейми обручился пят лет назад.

– Да, – кивнула миссис Парсонс, – но она ужасно огорчится из-за того, что ее здесь не будет. Мэри поехала к Полсонам в Танбридж-Уэллс и вернется только к ужину.

– Какая жалость! Боюсь, уже поздно отправляться на станцию и встречать его. На часах почти семь.

– Да, и вечером сегодня сыро. Пожалуй, тебе не стоит выходить из дома.

Тут миссис Парсонс вспомнила про домашние дела.

– Надо же подумать об ужине, Ричмонд. У нас есть холодная баранина, а готовить курицу, предназначенную для завтрашнего обеда, уже поздно.

Они пригласили трех или четырех друзей на обед, чтобы отпраздновать возвращение сына, и миссис Парсонс уже запаслась всем необходимым.

– Что ж, мы можем поджарить отбивные. Надеюсь, Хоуи еще не закрыл свою лавку.

– Я пошлю Бетти. А на сладкое мы можем подать бланманже.

Миссис Парсонс ушла, чтобы отдать необходимые распоряжения, а полковник направился в комнату сына, желая убедиться, наверное, в сотый раз, что все в порядке. Они не один день обсуждали, нужно ли отдать молодому солдату лучшую комнату для гостей или поместить сына в ту, где прошли его детство и отрочество. Остановились на второй и не пожалели сил и времени, чтобы ему там понравилось; ни одна подробность не ускользнула из их памяти, они все ставили и переставляли, стараясь добиться нужного эффекта: войдя в комнату, он должен был увидеть, что за время его отсутствия ничего не изменилось. Так они пытались утолить самое жгучее сердечное желание: чувствовали себя более счастливыми, зная, что стараются ради сына. Когда любишь, самая тяжелая ноша – невозможность что-либо сделать для дорогого тебе человека, а когда появляется шанс сослужить ему службу, это всегда легко и приятно. Они не видели его пять лет, своего единственного ребенка. Из Сандхерста[2] он прямиком отправился в Индию, а оттуда, как только началась война, в Южную Африку. Никто не знал, что пережили одинокие родители за долгую разлуку, с каким нетерпением ожидали его писем, как часто их перечитывали.

Но не только родительская любовь вызывала у них столь горячий интерес к карьере Джейми. Они надеялись, что он восстановит честь имени, утерянную его отцом. Четыре поколения Парсонсов служили в армии, принеся славу семье и пользуясь заслуженным уважением. Полковник Парсонс унаследовал выдающийся послужной список, его предки проявили себя храбрыми людьми и хорошими солдатами, а он – самый верный, самый храбрый, самый достойный из них всех – замарал это имя грязью, ему пришлось уйти из армии под градом оскорблений, обесчещенным, опозоренным, потерявшим все.

Долгое время полковник Парсонс уверенно продвигался по службе. Он всегда ставил Бога выше военного ведомства, но результат получался вполне пристойный. Своих подчиненных он окружал отеческой заботой, и любое подразделение, которым командовал, тянуло на образцовое как по выучке, так и по внешнему виду. Все офицеры находили в нем верного друга, редко кто из командиров пользовался такой любовью. Сдержанный, с ровным характером, он ни при каких обстоятельствах не забывал любить ближнего, как самого себя, всегда помнил, что и у туземца самой низшей касты есть бессмертная душа, а перед Богом они равны. Полковник Парсонс относился к людям с такой мирной, добродушной и естественной набожностью, что устоять перед ней не мог никто. О сквернословии и богохульстве в его присутствии даже не помышляли, и самые закоренелые негодяи смягчались при общении с ним.

Но за пару лет до его выхода в отставку по возрасту проводилась небольшая операция против каких-то горных племен, и возглавил ее Парсонс. Он захватил врага врасплох, обнаружил в предгорьях, отрезал, выставив заслоны на двух возможных путях отхода. Расположив орудия на холмах справа, Парсонс мог сделать с горцами что хотел. Мог вырезать до последнего, но у него такой мысли и не возникло. Он предложил им сдаться, и вечером вожди пришли к нему и пообещали сдать оружие следующим днем: ночь выдалась холодной, темной, дождливой. Полковник радовался и своей стратегии, и своему гуманизму. Он не пролил ни единой капли крови.

– Относись к ним хорошо, – изрек он, – и они отнесутся к тебе еще лучше.

Он повел себя как джентльмен и христианин, но враг не был ни тем, ни другим. Полковнику и в голову не пришло, что горцы переиграли его, использовав предоставленную им отсрочку, чтобы послать гонцов с настоятельной просьбой о помощи. И всю ночь со всех сторон к позициям англичан стекались вооруженные люди, и ранним утром, еще до рассвета, заслоны подверглись атаке. Полковник Парсонс, изумленный донельзя, отправил им подмогу и, думая, что его отряд численно превосходит мятежников, ударил по их главным силам. Горцы только этого и ждали. Медленно отступая, они заманили его в ущелья, где он обнаружил, что попал в ловушку. Отряд Парсонса окружили. Пять часов прошли как в кошмаре. Людей полковника убивали враги, сами оставаясь невидимыми. В конце концов, после отчаянной схватки, остаткам отряда удалось вырваться, потеряв пятьдесят человек убитыми и более сотни ранеными.

Полковник Парсонс ушел с оставшимися людьми, но воевать дальше эти охваченные паникой солдаты уже не могли. Он был вынужден отступить. Личным мужеством полковник удержал солдат от беспорядочного бегства. Он собрал их вместе, подбадривал, не раз и не два рискуя жизнью. Но факт оставался фактом – Парсонс потерпел жестокое поражение. Провал операции, в силу ее незначительности, удалось замять, но последствия дали о себе знать. Горные племена, вдохновленные успехом, повели себя более решительно и дерзко. Мятеж, который могли подавить без проблем, теперь потребовал привлечения весьма значительных сил, и потери возросли десятикратно.

Полковнику Парсонсу предложили подать заявление об отставке, и он покинул Индию сломленным человеком. Вернулся в Англию, поселился в старом отцовском доме в Литл-Примптоне. Агония продолжалась, и, заглядывая в будущее, он видел только чудовищное отчаяние, безутешное раскаяние. Долгие месяцы Парсонс ни с кем не хотел общаться, полагая, что его считают человеком, за глупость которого пришлось заплатить многими жизнями. Когда он слышал смех, ему казалось, что смеются над ним, когда замечал в глазах людей сострадание, едва сдерживал слезы. Случившееся действительно сломило его. Он кружил по саду, подальше от людских глаз, вновь и вновь прокручивая в голове события той ужасной недели. И полковника не утешала мысль о том, что любой другой путь мог привести к столь же трагическому результату. Его ошибка бросалась в глаза. Он точно знал, в чем она состоит, и спрашивал себя: «Господи! Ну почему я так поступил?» Вот Парсонс и шагал без устали, не замечая ни холода, ни жары, а по щекам его текли жгучие слезы. И слова жены не утешали его.

– Ты хотел как лучше, Ричмонд, – говорила она ему.

– Да, дорогая, я хотел как лучше. Окружив их, я перебил бы всех. Но я не мясник. Мог хладнокровно перестрелять одного за другим. Но это была бы не война, а убийство. Что я теперь скажу моему Создателю, когда Он предъявит мне счет за все эти души? Я пощадил их. Думал, они поняли, но они сочли мой поступок слабостью. Я не сообразил, что они готовят мне ловушку. А теперь мое имя обесчещено, и я никогда не смогу ходить с поднятой головой.

– В глазах Бога ты действовал правильно, Ричмонд.

– Я думаю и верю, что действовал как христианин, Фрэнсис.

– Если ты порадовал Бога, тебе незачем обращать внимание на мнение человека.

– Ох, дело не в том, что они называли меня дураком и трусом… это я стерпел бы. Я поступил, как считал правильным. Думал, мой долг – беречь жизни моих людей и щадить врагов. В результате погибло в десять раз больше людей. И они не погибли бы, действуй я решительно и безжалостно. Теперь в Англии много вдов и сирот, и они проклинают меня, потому что по моей вине их мужья и отцы зарыты в горах Индии. Если бы я действовал, как дикарь, как жестокий зверь, как мясник, все эти люди сегодня ходили бы по земле. Я проявил милосердие, а мне ответили предательством. Хотел избежать лишних страданий, а они решили, что я слабак. Я простил их, а они посмеялись надо мной.

Миссис Парсонс положила руку на плечо мужа.

– Постарайся забыть это, Ричмонд. Все закончилось, и ничего нельзя изменить. Ты действовал, как богобоязненный человек. Твоя совесть чиста. Что такое суд человека в сравнении с судом Божьим? Если люди оскорбляли и унижали тебя, Бог воздаст тебе сторицей, ибо ты показал себя Его верным слугой. Я верю в тебя, Ричмонд, и горжусь тем, что ты сделал.

– Я всегда старался быть джентльменом и христианином, Фрэнсис.

Ночами ему снились те дни замешательства и смертельной тревоги. Полковник представлял себе, что вновь отступает, подбадривает своих людей, делает все, чтобы предотвратить беду, но осознавал, что его ждет только позор, что самый невежественный сипай из тех, кем он командовал, считал его некомпетентным и безумным. Парсонс видел это и в глазах своих офицеров, видел презрение и злость, потому что из-за него им пришлось отступать под напором врага, из-за него честь и слава ускользнули от них, а сами они стали посмешищем. Руки и ноги полковника дрожали, а тело прошибал пот, когда он вспоминал разговор со своим командиром: «Ты годишься только в чертовы миссионеры». И его последние слова: «Ты мне больше не нужен. Подавай прошение об отставке».

Но человеческая печаль – вода в глиняном горшке. Мало-помалу полковник Парсонс забыл о своем несчастье; он так часто прокручивал случившееся в голове, что в конце концов пришел в замешательство. Глубокая рана отчасти зажила, зарубцевалась. Парсонс начал проявлять интерес к окружающей жизни. Теперь, читая газету, не проецировал на себя каждое хлесткое словцо. Но ничто так не отупляет человека, как ежедневное и внимательное чтение газет. Гуляя в саду, полковник частенько болтал с садовником, слегка перестраивал дом – кирпич и цементный раствор помогали забыть прошлое, собирал марки, играл с женой в безик и наконец медленно, постепенно обрел душевный и умственный покой.

Но когда Джейми с отличием окончил академию, полковник подумал, что его доброе имя, которым он так дорожил, может заблистать вновь. Ранее Парсонс не рассказывал сыну о катастрофе, которая вынудила его уйти со службы, но теперь заставил себя дать ему полный отчет о том, что случилось. Жена сидела рядом, слушала, и глаза ее выражали боль: она знала, какие мучения вызывает у полковника эта полузабытая история.

– По-моему, лучше, чтобы ты услышал об этом от меня, чем от кого-то чужого, – сказал в заключение полковник. – Когда я пришел в армию, порукой мне было доброе имя моего отца. Моя репутация может только навредить тебе. Мужчины будут переглядываться и говорить: «Это сын старого Парсонса, того, кто провалил операцию против мадда-келсов[3]. Ты должен показать им свою доблесть. Я действовал из лучших побуждений, и совесть моя чиста. Я уверен, что выполнил свой долг, но если ты отличишься в бою… если заставишь их забыть… думаю, я умру более счастливым.

Джейми попал в полк, которым командовал давний друг полковника. Через какое-то время он написал Парсонсу, что мальчик пришелся ему по душе. Джейми уже отличился во время стычки на границе, а потом, после другой операции, его храбрость отметили в официальном донесении. К полковнику окончательно вернулось хорошее расположение духа: смелость Джейми и проявленные им знания в военной науке позволяли его отцу снова открыто смотреть на окружающий мир. Потом началась бурская война. Для родителей Джейми из Литл-Примптона и Мэри Клибборн потянулись тревожные дни. Их переживания только усиливались от того, что каждый стремился скрыть эту тревогу от другого. Наконец из газеты они узнали, что Джеймса Парсонса тяжело ранило, когда он пытался спасти жизнь другому офицеру, и его представили к кресту Виктории[4].

Глава 2

Парсонсы вновь сидели в столовой, считая минуты, остававшиеся до прибытия Джейми. Стол накрыли просто, по обычаю семьи. Бланманже, приготовленное к завтрашнему торжеству, тугое и неподатливое, как вероотступник, поставили в центре стола. Мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь обругал последними словами это самое отвратительное из всех национальных блюд, бледное, холодное, вязкое, неприятное для глаза и пресное на вкус. Кажется, это блюдо символизирует переходный период нашей культуры: как островитяне Южных морей, стоящие на пороге цивилизации, отказываются от вонючего кита ради поджаренного миссионера, так и средний класс Англии жалуется, что фруктовый пирог и сливовый пудинг слишком сытные и больше подходят для чревоугодников прошлого поколения. Однако бланманже они считают чем-то выдающимся; название как минимум намекает на французскую кухню. Да и приготовить это блюдо способна самая неопытная кухарка, оно не требует особых навыков.

– Я попрошу Бетти испечь для завтрашнего обеда рулет с вареньем, – нарушила тишину миссис Парсонс.

– Да, – кивнул полковник и, сделав паузу, добавил: – Тебе не кажется, что мы должны сообщить Мэри о приезде Джейми? Она захочет повидаться с ним сегодня же.

– Я уже отправила к ним слугу с запиской.

Все понимали, что Джеймс женится на Мэри Клибборн, как только станет командиром роты. Его родители обрадовались, когда он объявил о помолвке. Они всегда старались оградить сына от встреч со злом (нелегкая задача, если мальчик учился сначала в частной школе, а потом в Сандхерсте), придерживаясь принятого мнения, что неведение – синоним добродетели. Они также полагали, что помолвка с чистой и милой английской девушкой лучше всего защитит его невинность в многонациональной Индии. Они уже относились к Мэри Клибборн как к дочери, и она в отсутствие Джейми стала их единственным утешением. Парсонсы ценили ее мягкость, доброту, благочестие и поздравляли себя с тем, что с ней их сына ждет счастливая и добропорядочная жизнь.

Эти пять лет Мэри забегала к ним каждый день. Ее родители не чуждались мирских благ, и с ними она чувствовала себя не такой счастливой, как с полковником Парсонсом и его женой. Все трое постоянно говорили об отсутствующем солдате, всегда зачитывали друг другу его письма. Вместе смеялись над его шутками, сдержанно, как и положено людям, полагающим, что чувство юмора – от лукавого, вместе трепетали, когда ему угрожала опасность. В чувстве Мэри не было даже намека на страсть, поэтому она ничуть не смущалась, читая полученные от Джейми любовные письма его родителям. Мэри не помышляла о том, что они предназначались только для ее глаз, и в своем простодушии не испытывала ни малейшей стыдливости.

Но тут громыхающая двуколка подкатила к воротам, и Парсонсы поспешно устремились к двери.

– Джейми!

Трепеща от счастья, они привели его в дом и усадили за стол. Не находя слов от радости, родители стояли и смотрели на сына, широко улыбаясь.

– Наконец-то ты здесь! Мы удивились, получив твою телеграмму. Когда ты прибыл?

От волнения они произносили лишь банальности, словно говорили со случайным знакомым, приехавшим в этот день из Лондона. Привыкнув сдерживаться, они не знали, как себя вести, если эмоции перехлестывали через край.

– Может быть, поднимешься наверх и помоешь руки?

Родители последовали за Джейми.

– Видишь, все здесь, как и раньше. Мы подумали, что тебе понравится твоя прежняя комната. Если что-нибудь понадобится, позвони в колокольчик.

Оставив сына, они спустились вниз и сели друг против друга у камина. Полковник Парсонс – на «джентльменский стул», с подлокотниками, миссис Парсонс – на «стул для леди», без оных. Никому ни при каких обстоятельствах и в голову бы не пришло занять чужой стул. Встреча очень взволновала их, и теперь они приходили в себя.

– Как он похудел! – воскликнула миссис Парсонс.

– Будем хорошенько кормить его, – ответил полковник.

После чего до появления солдата они молчали. Как только он пришел, миссис Парсонс позвонила в колокольчик, чтобы принесли отбивные. Они все сели за стол, но ел один Джеймс. Родители, переполненные счастьем, лишь смотрели на него.

– Я заварила чай, но ты, если хочешь, можешь выпить кларет, – предложила миссис Парсонс.

За пять минувших лет Джейми не забыл, какое вино пьет его отец, поэтому предпочел чай.

– Думаю, чашка крепкого чая пойдет тебе на пользу. – Его мать кивнула, налила чаю и, как бывало в детстве, добавила молоко и сахар.

О предпочтениях Джейми никогда не спрашивали. Все делалось из лучших побуждений, исключительно для его пользы. Сладкое Джеймс терпеть не мог.

– Без сахара, мама, пожалуйста, – попросил он, когда она потянулась к сахарнице.

– Глупости, Джейми. – Миссис Парсонс добродушно и снисходительно улыбнулась. – Сахар тебе не повредит. – И положила в чашку два больших куска.

– Ты не спросил о Мэри, – заметил полковник Парсонс.

– Как она? – тут же поинтересовался Джеймс. – Где она?

– Потерпи немного – и будет здесь.

– Не знаю, что бы мы без нее делали, – вставила миссис Парсонс. – Она такая добрая, хорошая, скрашивала наши дни. Мы очень любим ее, правда, Ричмонд?

– Лучше девушки не встречал.

– И она такая заботливая. Ухаживает за бедняками, как настоящая медсестра. Мы говорили тебе, что Мэри жила у нас шесть месяцев, пока полковник и миссис Клибборн путешествовали по Европе. Никогда не сердилась, всегда весело улыбалась. У нее чудесный характер.

Эти добрые люди думали, что все это радует их сына. Он мрачно взглянул на них.

– Приятно, что она нравится вам.

Ужин подошел к концу, и миссис Парсонс на пару минут вышла из комнаты. Джеймс достал портсигар, предложил сигару отцу.

– Я не курю, Джейми, – сказал полковник.

Джеймс закурил. Полковник удивленно посмотрел на него, молча отодвинулся и сделал вид, что его ничего не беспокоит. Миссис Парсонс, вернувшись в комнату, полную табачного дыма, удивленно воскликнула:

– Джеймс! – В голосе ее звучал упрек. – Твой отец не переносит табачный дым.

– Сегодня это не имеет значения, – добродушно возразил полковник.

Но Джеймс, бросив сигару в камин, рассмеялся:

– Я совершенно забыл. Извини.

– Ты не писал нам, что начал курить, – осуждающе проговорила миссис Парсонс. – Ричмонд, может, открыть окна, чтобы проветрить комнату?

Послышался дверной звонок, а потом голос Мэри:

– Капитан Парсонс уже приехал?

– Это она, Джейми! – воскликнул полковник. – Поспеши же к ней, мой мальчик!

Но Джеймс медленно поднялся со стула. Он побледнел, и на его лице появилось странное выражение.

В комнату быстро вошла Мэри.

– Я прибежала, как только получила вашу записку. Здравствуй, Джейми!

Она повернулась к нему, улыбаясь, ее румяные щечки еще более раскраснелись, глаза блестели от счастья. И казалось, что Мэри разрыдается.

– Ты не поцелуешь ее, Джейми? – удивился отец. – Тебе незачем стесняться нас.

Джеймс подошел к Мэри, взял ее за руки и поцеловал в подставленную щечку.

С первого взгляда было видно, что Мэри Клибборн здорова морально и физически. Никто не назвал бы эту девушку красавицей, но природа наградила ее хорошей фигурой, сильными руками и крепкими ногами. Не вызывало сомнений, что десятимильная прогулка только взбодрит, а не утомит Мэри. И ее руки легко поднимали не только спицы для вязания. Мэри была типичной деревенской девушкой, с отменным здоровьем и чистой совестью, хоть и не слишком привлекательной внешне, но, безусловно, доброй. Ее лицо, сияющее счастьем, выражало уверенность в себе и жизнерадостность, а синие глаза – наивность и искренность. Добавьте к этому незатейливую прическу и загорелую от ветра и солнца кожу. Мэри нравилась любая погода, она обожала долгие прогулки во время грозы, когда дождь хлестал по щекам. И одевалась Мэри просто, в соответствии со своим характером, и никаких украшений не носила.

– Как жаль, что меня не было дома, когда ты приехал, Джейми, но Полсоны пригласили меня поиграть в гольф в Танбридж-Уэллс. Я прошла все лунки на один удар больше пара[5], полковник Парсонс.

– Правда, дорогая? Так это очень хорошо!

Полковник и его жена обменялись радостными взглядами.

– Я сниму шляпу.

Она отдала Джеймсу матросскую шляпку и плотный твидовый плащ, чтобы он отнес вещи в прихожую, сама же осталась в блузке, велосипедной юбке и тяжелых туфлях с квадратными мысками.

– Скажи, что рад видеть меня, Джейми! – смеясь, воскликнула она. Ее громкому, чистому и сильному голосу, возможно, не хватало модуляций.

Сев рядом с Джейми, Мэри начала весело, с юмором рассказывать обо всем, чем занималась в этот день.

– Какой ты молчаливый, Джейми! – наконец заметила она.

– Ты еще не позволила мне вставить хоть слово. – Он сухо улыбнулся.

Все рассмеялись, готовые с восторгом выслушать любую, даже самую плохонькую шутку, а добродушное подшучивание они ценили больше всего.

– Ты устал? – спросила Мэри, и ее сверкающие весельем глаза выразили сочувствие.

– Немного.

– Ладно, сегодня не стану докучать тебе, но завтра покажешь, на что способен.

– У Мэри не забалуешь, – рассмеялся полковник. – Мы все должны делать то, что она говорит. Эта девушка обведет тебя вокруг своего маленького пальчика.

– Правда? – Джеймс посмотрел на крепкие туфли, которые выглядывали из-под короткой велосипедной юбки.

– Не пугайте его сразу по приезде! – воскликнула Мэри. – Кстати, завтра утром я не смогу к вам прийти. Мне нужно проведать больных, а Джейми едва ли настолько окреп, чтобы составить мне компанию. Рана все еще дает о себе знать, Джейми?

– Нет, – ответил он. – Хотя рука не обрела прежней силы и подвижности. Но скоро все будет хорошо.

– Завтра ты расскажешь нам об этом великом событии. – Мэри говорила о подвиге, за который его представили к награде. – Ты застал нас врасплох, приехав раньше, чем предполагалось.

– Правда? Сожалею.

– Разве ты ничего не заметил, приехав этим вечером?

– Нет. Уже совсем стемнело.

– Господи! Мы воздвигли триумфальную арку и собирались устроить большой праздник. Все школьники пришли бы, чтобы поздравить тебя с возвращением.

– Очень рад, что обошлось без этого. – Джеймс рассмеялся. – Мне бы все это не понравилось.

– Я не уверена, что обошлось. Мы еще подумаем.

Тут Мэри поднялась, собираясь уйти.

– В любом случае завтра в час дня мы все придем к обеду.

Все направились к двери, чтобы проводить ее, полковник и его супруга улыбнулись от удовольствия, когда Джеймс и Мэри обменялись поцелуем, как брат и сестра.

Наконец-то Джеймс остался один в своей комнате. Вздох облегчения сорвался с его губ… вздох, очень уж похожий на стон от боли. Привычным жестом он достал трубку и начал набивать ее, но, вспомнив, где находится, отложил в сторону. Джеймс знал, что отец крайне чувствителен к запахам. И если бы он закурил, очень скоро раздался бы стук в дверь, а потом вопрос: «В доме пахнет дымом. У тебя в комнате ничего не горит, Джейми?»

Он начал ходить взад-вперед. Потом в изнеможении опустился на стул. Открыл окно, выглянул в ночь, но ничего не увидел. Небо закрывали неподвижные облака, лицо обдувал свежий ветерок, напоенный ароматами весны. Тихо моросил дождь, и земля, казавшаяся истомленной, впитывала влагу с короткими вздохами облегчения.

Когда осуществляется то, чего долго ждешь, всегда наступает естественная реакция. Джеймс стремился к этой встрече отчасти с ужасом, отчасти с нетерпением, но теперь все закончилось, и его разум, смятенный и усталый, не мог привести мысли в порядок. Он сжал кулаки, пытаясь заставить себя сосредоточиться, понимая, что должен определиться с дальнейшими действиями, но нерешительность парализовала его. Джеймс так нежно любил своих близких, так желал им счастья, и однако… однако! Если он кого-то и любил больше, так это отца – из-за жалкой слабости, из-за хрупкости, которая, казалось, требовала защиты. Старик почти не изменился за пять лет. Джеймс помнил его тощим, сутулым и хилым, с длинными седыми волосами, зачесанными на макушку, чтобы скрыть лысину, с впалыми морщинистыми щеками и седыми усами, чуть прикрывающими мягкий безвольный рот. Если память не обманывала Джеймса, его отец был таким всегда: старым и изможденным; его синие глаза кротко смотрели на людей, манеры выдавали неуверенность в себе. Полковника Парсонса, похоже, любили за скромность: он никогда ничего для себя не требовал. Напоминал ребенка, вызывающего сочувствие своей полной беспомощностью, неприспособленностью к тяготам и лишениям жизни. У окружающих всегда возникало желание защитить его.

Джеймс также знал, каким горьким унижением стала для отца его досрочная отставка. Он помнил, с какой невыносимой болью старый солдат рассказывал ему о причине своего бесчестья, помнил пот, выступивший на его лбу. Сцена эта навсегда запечатлелась в памяти Джейми наряду с другой: когда он впервые увидел только что убитого человека, его мертвенно-бледное лицо, остекленевший, устремленный в пространство взгляд. Со временем он привык к этому.

Полковник Парсонс попал в беду по доброте сердечной, из-за любви ко всем, кого встречал на жизненном пути. Джеймс поклялся сделать все, чтобы уберечь отца от ненужных страданий. Не забывал он и мать, за сдержанностью которой видел мягкость и нежную любовь. Джейми знал, что для них во всем мире существует только он и лишь в его силах сделать их счастливыми или несчастными. Сила любви к сыну наделяла его родителей тонким чутьем: они всегда знали, что с ним происходит. В их письмах, несмотря на кажущуюся веселость, легко угадывалась затаенная тревога, а если он находился в опасности – мучительная душевная боль. Ради него они были готовы на все: во многом отказывали себе, лишь бы сын ни в чем не нуждался. Всю жизнь они окружали его нежностью и заботой. И теперь твердо решили, что он должен жениться на Мэри Клибборн и сделать это быстро. Джеймс отвернулся от окна и, сжав голову руками, раскачивался из стороны в сторону.

– Я не могу, – простонал он. – Не могу!

Глава 3

Утром после завтрака Джеймс отправился на прогулку. Хотел подумать о том, что ему делать. Он понимал, что должен скорее определиться с этим. Нерешительность могла стать роковой, и все-таки незамедлительное объяснение казалось таким жестоким, таким бессердечным.

Чтобы ему никто не помешал, Джеймс прошел через сад к небольшому буковому лесу, где обожал играть мальчишкой. После ночного апрельского дождя день выдался теплым и ласковым, над головой синело чистое небо.

Войдя в лес, Джеймс постоял, вдыхая запах влажной почвы, роскошные ароматы нашей матери-земли, живущей молчаливой жизнью. На мгновение его опьянил этот свежий зеленый рай. Буки поднимались высоко-высоко в небо, и их тонкие ветви чернели на фоне молодых весенних листочков, нежных и ярких. Зелень казалась пухом, более легким, чем солнечный дождь, более прозрачным, чем туман на закате солнца. Зрелище это изгоняло мысли о том, как уныла жизнь, и чувство горечи. Свежесть и нежность листвы очищала и Джеймса. Как дитя бродил он по мягкой неровной земле, изрытой ручейками талой воды.

Ее устилал слой опавших листьев, и Джеймс представил себе, как они шуршали осенью под лапами зайца или торопливо бегущей по ним белки. Длинные ветки вереска цепляли его за ноги, тут и там в укромных местах цвели примулы и фиалки. Он слушал пение птиц, такое радостное, что оно казалось невозможным в этом мире печали. Спрятавшись среди листвы высоко на буке, выводили свои трели коноплянки, черные и обычные скворцы. Где-то далеко загадочно куковала кукушка, а еще дальше, будто эхо, ей отвечала другая.

Вся природа радовалась яркому солнечному свету, и только на его сердце лежала тяжесть. Джейми встал около сосны, более высокой, чем другие деревья, и напоминавшей мачту корабля. Она была прямая, как безупречная жизнь, но безрадостная, холодная, молчаливая. «И моя жизнь тоже безупречна, – подумал Джеймс, – была безупречна до этого дня». Он любил Мэри Клибборн. Но что это: любовь или привязанность, привычка, уважение? Других девушек Джейми не знал, они выросли вместе. Приезжая на каникулы из школы или позже из Сандхерста, он все время проводил с Мэри и скучал бы без нее. Довольно сильная, она могла играть в мальчишеские игры, и часто они даже думали одинаково. Те немногие, кто жил в Литл-Примптоне, постоянно виделись друг с другом, и хотя Танбридж-Уэллс находился всего в четырех милях, это расстояние мешало наладить близкие отношения с тамошними обитателями. Вполне естественно, что Джеймс не представлял себе будущего без Мэри. Без этой спутницы лежащая впереди дорога казалось длинной и ужасной. Когда Джеймса определили в полк, базирующийся в Индии, его огорчила перспектива долгой разлуки с привычной жизнью, но именно расставание с Мэри далось ему труднее всего.

– Не знаю, что я буду делать без тебя, Мэри, – говорил он.

– Ты забудешь нас всех, проведя месяц в Индии, – ответила она.

Но ее губы дрогнули, и Джейми заметил, что такой твердый тон давался ей нелегко. Она замялась, потом заговорила вновь:

– Для нас все по-другому. Те, кто уезжает, – забывают, а те, кто остается, – помнят. Мы всегда будем делать то, что напоминает нам о тебе. Но ты не забудешь меня, Джейми?

Последние слова вырвались сами, против ее желания.

– Мэри! – воскликнул он.

Он обнял Мэри, а она, положив голову на его плечо, заплакала. Джейми поцеловал ее, пытаясь остановить слезы, прижал к сердцу. Он действительно думал, что любит ее всей душой.

– Мэри, – прошептал он, – я небезразличен тебе? Ты выйдешь за меня?

И тут же объяснил, почему для них обоих гораздо лучше обручиться.

– Я долго не смогу жениться на тебе. Но ты будешь ждать меня?

Она улыбнулась сквозь слезы:

– Я буду ждать тебя до конца жизни.

От первых двух лет в Индии у Джеймса остались только приятные воспоминания. Впечатления новой жизни целиком захватили его, и разлуку с Мэри он переносил более спокойно, чем предполагал. Джейми всегда радовался, получая ее письма: они передавали атмосферу английской сельской глубинки, а мысль о том, что его будущее предопределено, согревала душу. Помолвка в известном смысле придавала устойчивость жизни, и Джеймс чувствовал, что в своем путешествии не собьется с правильного курса. Он не спрашивал себя, есть ли оттенок страсти в его любви, ибо воспитание и образование убедили Джейми, что страсть не принадлежит к числу моральных ценностей. Правильную и надежную основу для брака составляли равное социальное положение и добрый характер, который поможет идти по жизни рука об руку. С ранней юности Джейми впитывал народную мудрость, слыша пословицы и поговорки о том, как важна осторожность, сколь бренны красота и желание и какую непреходящую ценность представляют собой честность, добродетель, семейная жизнь, покладистый нрав…

Но мы все знаем, что природа не признает приличий, считает, что у мужчин и женщин есть только один интерес, она присутствует везде и всюду, указывая каждому нужное ей направление. Все остальное вторично; природа не чувствительна к страданиям и смерти, безразлична к Десяти заповедям и к законам морали Добропорядочного общества.

В конце концов Джеймс свел знакомство с некой миссис Причард-Уоллес, женой офицера полка, в котором служили индусы, миниатюрной, черноволосой, смуглой, с большими карими глазами… довольно обыкновенной, но на редкость симпатичной. Португалка из Гоа родила ее от мастера верховой езды, и случился даже небольшой скандал, когда Причард-Уоллес, отличный парень, женился на ней вопреки советам полковых дам. Но если эти сострадательные люди по-прежнему относились к ней настороженно, для других остроумие и привлекательность миссис Причард-Уоллес вполне компенсировали ее предполагаемые недостатки. Очень скоро эту даму окружала свита младших офицеров и им подобных, которые постоянно вились у ее юбок. Поначалу миссис Причард-Уоллес только забавляла Джеймса. Ее фривольность, циничные выражения, легкомыслие стали глотком свежего воздуха после удушливой пуританской атмосферы, в которой прошли его детство и отрочество. Джеймса изумляло, с каким веселым презрением она говорит о том, что казалось ему наиболее священным, например, о лондонском Тауэре и британской конституции. Предубеждения и милые сердцу догмы рассыпались в прах от ее добродушных насмешек. Эта женщина обладала способностью смотреть на мир с иронией, природа наделила ее удивительным женским даром представлять то, что казалось незыблемым, абсурдом. Видя в Джеймсе чудо простодушия, миссис Причард-Уоллес постоянно подсмеивалась над ним, потом он начал ей нравиться, она всюду брала его с собой, и ему это льстило.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Томсон, Джеймс (1700–1748) – шотландский поэт и драматург.

Вернуться

2

Сандхерст – Королевская военная академия. –Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

3

Мадда-келсы – пуштунские племена, кочующие в приграничных районах Афганистана и Пакистана.

Вернуться

4

Крест Виктории – высший военный орден, которым награждаются как военные, так и гражданские лица. Учрежден в 1856 г.

Вернуться

5

Пар – количество ударов, которое игрок должен совершить на одной лунке или на всем поле при безошибочной игре.

Вернуться