Д. А. Смирнов
НЕТИПИЧНЫЕ НОРМАТИВНО-ПРАВОВЫЕ ПРЕДПИСАНИЯ В СИСТЕМЕ НОРМ ТРУДОВОГО ПРАВА
Монография

Введение

Одной из главных задач правотворческой деятельности является грамотная формулировка текста нормативно-правового акта, использование в полном объеме потенциала нетипичных нормативно-правовых предписаний. К сожалению, на текущий момент указанные задачи далеко не всегда выполняются. Их решению, в частности, препятствует недостаточная теоретическая и научная проработка как общей теории нетипичных нормативно-правовых предписаний, так и отдельных их разновидностей, недостаточный учет как предыдущего опыта законотворчества, так и международного и зарубежного опыта. В полной мере указанная проблема относится и к трудовому праву. Следует отметить, что в трудовом праве указанная проблема приобретает особую актуальность в связи с тем, что значительная доля правотворческой деятельности в трудовом праве ложится на работодателя (локальные акты) либо на работодателя (его представителей) и представителей работников (коллективно-договорные акты). Ошибки в юридической технике, неправильное использование нетипичных нормативно-правовых предписаний, недостаточный учет уже существующего опыта регулирования трудовых отношений влекут возникновение трудовых споров, меньшую правовую защищенность работника и, как следствие, усиление социальной напряженности. Устранение и предотвращение указанных ошибок способно значительно улучшить положение работников и в конечном счете принести значительную пользу работодателю.

В рамках данной монографии мы попытаемся рассмотреть наиболее значимые моменты, связанные как с юридической природой нетипичных нормативно-правовых предписаний, так и с особенностями их использования в рамках трудового права. Данная монография не претендует на всеобъемлющую полноту, однако надеемся, что ряд вопросов, рассмотренных в ней, позволят сократить «область неизвестного» в сфере такого крайне интересного вопроса, как нетипичные нормативно-правовые предписания.

Глава 1
Нетипичные нормативно-правовые предписания: проблемы определения и построения классификации

§ 1. Нормы права и нетипичные нормативно-правовые предписания

В юридической науке распространенным является взгляд на право как на совокупность нормативно-правовых предписаний, создаваемых и охраняемых государством¹. При этом право, конечно же, не является неким конгломератом, неструктурированной массой норм. Как справедливо заметил С.С. Алексеев, «из положения о праве как о системе, отличающейся чертами органичности, следует, помимо всего иного, что образующие его нормы не есть некая однородная безликая масса нормативных положений, каждое из которых по своим признакам и особенностям во всем соответствует другим предписаниям»². В праве, по меткому выражению С.С. Алексеева, налицо некое «разделение труда»³ между отдельными нормами, причем как по критерию отраслевой (а также межотраслевой, подотраслевой, институциональной и т. п.) принадлежности, так и по той роли в правовом регулировании, которую выполняет конкретная норма (о разновидностях норм, созданных на основе данного критерия, будет сказано ниже).

А.Ф. Черданцев обращает внимание на то, что правовая система является системой практической. Это значит, что «правовая система и ее элементы призваны служить не целям познания социальной действительности, а практическим целям регулирования этой действительности путем воздействия на сознание и волю человека, через них на его поведение и в конечном счете на социальные отношения»⁴. Отсюда с необходимостью вытекает и необходимость специализации отдельных элементов, правовой системы с целью более эффективного воздействия на поведение человека.

Традиционно в науке к нетипичным нормативно-правовым предписаниям относят предписания, не являющиеся нормами в строгом смысле этого слова, т. е., как правило, не обладающие признаками, свойственными норме права (как, например, общеобязательность, предоставительно-обязывающий характер и т. п.), а также структурой, свойственной норме права (т. е. гипотезой, диспозицией и санкцией, если автор придерживается концепции трехчленной структуры нормы права, или гипотезой и диспозицией (санкцией), если автор придерживается концепции двучленной структуры)⁵. Подобный подход к нетипичным нормативным предписаниям влечет необходимость рассмотрения нами как собственно норм права, так и нормативных предписаний в целом с целью определения их существенных признаков. И только после изучения указанных категорий мы можем перейти к изучению собственно нетипичных нормативно-правовых предписаний.

§ 2. Нормативно-правовое предписание как элемент правовой системы

В науке нормативно-правовое предписание обычно рассматривается в качестве некоего объединяющего понятия, в которое включаются нормы и нетипичные нормативно-правовые предписания. При этом, как правило, признаки нормативно-правового предписания выводятся на основе общих признаков норм права и нетипичных нормативно-правовых предписаний.

Существует довольно много различных взглядов на юридическую природу нормативно-правовых предписаний. Так, например, В.Н. Карташов определяет нормативно-правовое предписание как «цельное, логически завершенное и формально определенное властное, общее, обязательное веление (распоряжение, правило, приказ и т. д.), которое служит особым (императивно-атрибутивным, юстициабельным, гарантированным и пр.) регулятором поведения людей, их коллективов и организаций»⁶.

А.В. Мицкевич понимал под нормативным предписанием «логически завершенное положение, прямо сформулированное в тексте акта государственного органа и содержащее обязательное для других лиц, организаций решение государственной власти»⁷.

Несколько более удачное, по нашему мнению, определение было предложено С.С. Алексеевым, согласно которому нормативно-правовое предписание – «это элементарное, логически завершенное государственно-властное нормативное веление (установление), непосредственно выраженное в тексте нормативного юридического акта»⁸.

Таким образом, можно сказать, что нормативно-правовое предписание, как правило, представляет собой выражение воли государства. При этом, для того чтобы быть надлежащим образом выраженным, адекватно отражать волю государства, оно должно отвечать определенным требованиям юридической техники. С.С. Алексеевым была выдвинута идея разделения всех технико-юридических средств и приемов на «две качественно различные группы: во-первых, средства и приемы юридического выражения воли законодателя (или воли субъекта индивидуального акта)»; к ним С.С. Алексеев относит нормативные построения, системные построения, юридические конструкции и отраслевую типизацию; «и, во-вторых, средства и приемы словесно-документального изложения содержания акта», которые «касаются не содержания… а текста акта, его внешнего, документального построения»⁹. Такое разделение представляется особенно плодотворным, если мы обратим внимание на его критерий: требования, касающиеся содержания нормативного акта, и требования, касающиеся формы нормативного акта.

Р.З. Лившиц обоснованно отмечал, что «существо правового регулирования заключается в определенном воздействии на те или иные общественные отношения. Те или иные правовые идеи законодатель претворяет в нормы, рассчитанные на возникновение новых или изменение существующих общественных отношений… Действует схема: идея – норма – отношения»¹⁰.

Мы полагаем, что средства и приемы юридического выражения воли законодателя в том смысле, который вкладывает в это С.С. Алексеев, представляют собой уточнение и конкретизацию воли законодателя, т. е., если использовать концепцию Р.З. Лившица, относятся к идее. Средства и приемы словесно-документального изложения акта относятся к нормативному предписанию (или норме, как ее именует Р.З. Лившиц).

Следует, однако, помнить, что далеко не всякая воля законодателя, выраженная в нормативном акте, является нормативно-правовым предписанием как элемент содержания права. Так, Л.Ф. Апт вполне обоснованно обращала внимание на то, что «структура содержания (права) отлична от структуры формы (законодательства). Если первая состоит исключительно из норм, вторая, обладая некоторой самостоятельностью по отношению к содержанию, включает, помимо нормативных предписаний, предписания индивидуального характера, а в ряде случаев и “пожелания”, “советы”, “призывы”, “обращения” и т. д.»¹¹. О.Э. Лейст указывал на существование особого вида предписаний законодательных и подзаконных актов, в которых не выражалось нормативно-правового предписания как формально-определенного, властного, обязательного веления. «Так, например, – писал он, – нельзя считать юридической нормой указание Типовых правил внутреннего трудового распорядка о том, что работники обязаны добиваться перевыполнения норм выработки. Какое-либо государственное принуждение к соблюдению этой нормы или юридическое нормирование размеров перевыполнения норм выработки совершенно недопустимо»¹². Юридическую природу подобных предписаний О.Э. Лейст объясняет следующим образом: «Эти нормы, содержащиеся в ряде нормативных актов, представляют собой не нормы права, а нормы коммунистической морали, соблюдение которых обеспечивается не авторитетом власти, а властью авторитета, силой советского общественного мнения»¹³.

В связи с этим необходимо коснуться вопроса о так называемых декларативных предписаниях. Л.Ф. Апт обоснованно обращала внимание, что от нормативных предписаний указанные декларативные предписания отличаются тем, что содержащиеся в них положения не имеют властного характера, а их наличие в законодательстве свидетельствует об использовании Советским государством разнообразных форм воздействия на волю и сознание человека¹⁴.

И действительно, декларативные нормы определяют позицию законодателя в отношении целей правового регулирования трудовых отношений¹⁵. В основе содержания нормативных предписаний лежит определенная воля законодателя (иными словами, принимая определенный нормативный акт, законодатель желает наступления определенных общественно значимых последствий). В то же время воля законодателя может искажаться как в процессе собственной «материализации» при помощи языка (т. е. в процессе формулирования ее при помощи письменной речи), так и при восприятии указанного «материального результата» правоприменителями. Функция декларативных предписаний сводится к нивелированию указанных искажений посредством прямого изложения общей воли законодателя. Иными словами, законодатель пытается облегчить работу правоприменителей по толкованию нормативного акта (и тем самым толкования воли законодателя, конкретизированной посредством иных нормативно-правовых предписаний в нормативном акте) посредством обозначения тех общих целей и задач, которые он преследует, издавая данный нормативный акт.

Как справедливо отмечает М.В. Лушникова, «цели, изложенные законодателем, должны учитываться:

1) при восполнении пробелов в праве путем применения аналогии права;

2) служить общеобязательным (нормативным) критерием толкования правовых норм;

3) быть ориентиром в дальнейшей правотворческой деятельности законодателя»¹⁶.

Таким образом, адресатом декларативных предписаний является не только правоприменитель, но и сам законодатель.

В то же время декларативные предписания, по нашему мнению, нельзя относить к нормативным предписаниям по причине того, что они не носят правового (т. е. предоставительно-обязывающего) характера.

Отдельного внимания заслуживает и вопрос о нормах-рекомендациях. Вопрос о правовой природе данных норм активно обсуждается в литературе.

В.К. Бабаев рассматривает данный тип норм как одну из разновидностей нормы права, имеющую специфику применительно к методу правового регулирования (наряду с императивными, диспозитивными и поощрительными нормами). Автор указывает, что данный тип норм устанавливает варианты наиболее желательного с точки зрения государства урегулирования общественных отношений¹⁷. Аналогичной позиции придерживается и В.Н. Карташов¹⁸.

Принципиально иную позицию занимает А.Ф. Черданцев. Он обращает внимание на то, что в самом словосочетании «рекомендательная норма» заключено противоречие, потому что нормы и рекомендации – это различные по своей природе логико-языковые и социальные феномены. Данный автор придерживается позиции, согласно которой рекомендательные нормы не имеют нормативной природы, являются всего лишь рекомендациями, советами. А.Ф. Черданцев называет единственный случай, когда рекомендация может иметь юридическое значение, а именно если указанное в рекомендации действие было ранее соответствующим государственным органом прямо запрещено. В данном случае, по мнению автора, рекомендательное предписание представляет собой управомачивающую норму¹⁹.

Промежуточную позицию занимает А. Нашиц, которая прямо называет рекомендации «промежуточной формой между обязательным предписанием того или иного поведения и оставлением на усмотрение сторон выбора правила поведения»²⁰.

Среди современных ученых, активно разрабатывающих данную проблематику, можно выделить В.Ю. Чуфарова. Согласно его позиции, рекомендации представляют собой отдельную разновидность нетипичных нормативно-правовых предписаний. Нетипичность данных предписаний, по мнению автора, определяется тем, что «правотворческий орган, формулируя через рекомендации желательную для него модель поведения адресата, ориентирует данного адресата среди бесчисленного множества вариантов действий и оказывает тем самым на него определенное регулирующее воздействие»²¹.

Следует отметить, что при предложенном решении проблемы рекомендательных предписаний практически любое предписание соответствующего нормативного акта будет являться нетипичным нормативно-правовым предписанием. В частности, к нетипичным нормативно-правовым предписаниям будут относиться и декларации, хотя автор в качестве таковых их не рассматривает.

В целом, подводя некоторый итог проблеме рекомендательных предписаний, мы изъявляем солидарность с позицией А.Ф. Черданцева, согласно которой рекомендации нельзя относить к нормативным предписаниям.

Следует также отметить, что далеко не все нормативные предписания представляют собой выражение воли государства. К таковым, в частности, относятся коллективные договоры и соглашения, а также локальные акты.

Вопрос об их правовой природе является спорным. Так, некоторые авторы считают, что в данном случае имеет место делегирование полномочий государства. Резко выступал против подобного понимания локальных актов еще в начале ХХ в. Л.С. Таль: «Объяснение правотворческой силы автономии делегациею со стороны государственной власти не более как фикция… Мысль, что, например, хозяин предприятия, издавая правила внутреннего трудового распорядка, выполняет государственную функцию, страдает явной искусственностью. Это не осуществление делегированной ему законодательной власти, а форма правового самоопределения, терпимого и охраняемого государством. Кроме того, делегация всегда совершается в пользу определенных лиц – физических или юридических, но нельзя без натяжки объяснить ею способность всякого организованного социального образования создавать необходимый ему внутренний порядок»²².

Для того чтобы разрешить данную проблему, попробуем пойти от противного. Представим себе ситуацию, когда государство запретит издавать работодателям локальные акты. Повлечет ли это прекращение нормотворчества работодателей? Вряд ли на этот вопрос можно ответить утвердительно. Л.С. Таль писал по этому поводу, что отличительным признаком юридически релевантных (т. е. имеющих правовое значение) объединений является «присущая им правовая организация и обязательный внутренний строй». «Вопрос о природе их организации и об основаниях обязательности их внутреннего порядка должен ставиться вне зависимости от того, является ли предприятие юридическим лицом или нет, – продолжает свою мысль Л.С. Таль, – он возникает каждый раз, когда лица, вступающие в договорные отношения с организованными предприятиями, как то: рабочие и служащие с заводом, пассажиры с железною дорогою, абоненты с обществом освещения или телефонов и т. д. – должны подчиняться установленному или даже впредь устанавливаемому без их участия порядку этого предприятия безотносительно к тому, стоит во главе его физическое или юридическое лицо»²³.

Нельзя не согласиться с Л.С. Талем и еще в одной мысли: «В области частного права государство в лице законодателя не может не считаться с необходимостью предоставить лицам, способным к самоопределению, свободный выбор правовых средств, соответствующий их интересам и целям, и широкую свободу правовой организации подвластной им сферы. Тут всякое вмешательство государства, ставящее пределы творческому участию личности в обороте, нуждается в разумном основании и оправдании. Таким оправданием может служить правильно понятый общий интерес или благо самой личности»²⁴.

В связи с вышеизложенным возникает вопрос: применимы ли изложенные выше идеи Р.З. Лившица и С.С. Алексеева к локальным и коллективно-договорным актам. Думается, что на этот вопрос следует ответить утвердительно. Сам Р.З. Лившиц указывал, что в модели «идея – норма – правоотношение» возможна и другая последовательность: «Идея претворяется непосредственно в конкретные отношения, они фактически складываются, а затем конкретизируются нормой»²⁵. Мы полагаем, что здесь имеет место как раз этот случай. Средства юридического выражения воли законодателя и изложения этой воли в нормативном акте используются для того, чтобы наиболее адекватно сложившееся фактическое положение конкретизировать и изложить в документальной форме.

Вернемся теперь к вопросу о правовой природе нормативно-правового предписания.

По справедливому замечанию А.Ф. Черданцева, «идеальные объекты, посредством которых осуществляется правовое регулирование, с помощью языка обретают материальную форму, становятся доступными для восприятия, получают определенную независимость от участников правового регулирования, в том числе от субъектов, их создавших, обретают свое собственное существование…»²⁶.

Следует обратить внимание на двуединую сущность нормативных предписаний. С одной стороны, они представляют собой соответствующие параграфы, пункты, абзацы нормативных актов. С другой стороны, они представляют собой те самые некие «идеальные объекты, посредством которых осуществляется правовое регулирование», т. е. нормы права, юридические дефиниции, правовые принципы, коллизионные нормы и т. п. На эту сущность нормативных предписаний, правда, применительно к норме права, в науке неоднократно обращалось внимание²⁷.

В то же время, как обоснованно отметил А.Ф. Черданцев, «… особенность юридической науки заключается в том, что она изучает право, которое не только служит средством регулирования общественных отношений, но и само выступает формой отражения действительности. Таким образом, мы имеем дело с двойным отражением: в праве отражается общественная жизнь, а в юридической науке – само право. Правовое регулирование в определенном отношении аналогично познанию. В нем также отражаются определенные идеальные объекты – нормы права, принципы права и др. Вся сумма, совокупность, а точнее, система указанных явлений составляет своеобразный “юридический мир”, который не только отражает мир реальный, но и воздействует на него»²⁸.

Действительно, право, как мы указывали выше, является системой норм и нетипичных нормативно-правовых предписаний. Норма же права (как, впрочем, и некоторые виды нетипичных нормативно-правовых предписаний) призвана действовать во всяком случае, подпадающем под ситуацию, описанную в гипотезе нормы. Ситуация же, описанная в гипотезе, является в определенной степени схематичной, описывающей лишь некоторые признаки конкретной ситуации. Из всего богатства качеств и отношений реального случая юриста интересуют лишь те, которые описаны в гипотезе правовой нормы. Все остальные признаки несущественны. Прослеживается довольно четкая аналогия с понятием, которое, будучи абстрактным образованием, также «не интересуется» частными, несущественными признаками конкретного объекта. Не следует, однако, забывать, что эти частные признаки не «исчезают» в понятиях, а органично входят в их состав.

В связи с этим необходимо обратить внимание на то, что нормативно-правовое предписание является по своей логической сути суждением, т. е. формой мысли, в которой устанавливаются отношения между понятиями и которое может быть истинным либо ложным²⁹. Следует, однако, отметить, что подобной точки зрения придерживаются далеко не все авторы. Так, А.Ф. Черданцев полагает, что норма права (норму права этот автор понимает достаточно широко, включая в ее объем в том числе и нетипичные нормативно-правовые предписания) не является суждением, так как нормы права не могут быть истинными либо ложными, они отражают не то, что есть, а то, что должно быть³⁰.

Мы полагаем, что нормативно-правовое предписание является суждением. Однако это суждение имеет существенную специфику по сравнению с остальными. В логике принято выделять так называемые суждения с деонтической модальностью, т. е. суждения, которые содержат «адресованные людям указания, побуждающие их к конкретным действиям»³¹. В.И. Кириллов и А.А. Старченко прямо указывают, что к деонтическим суждениям относятся и нормы права. Характерной особенностью деонтических суждений является и то, что отношения между понятиями в таких суждениях выражаются при помощи трех деонтических операторов: обязывание, запрещение, правомочие. Выделение подобных операторов прямо соответствует принятому в теории права делению норм на обязывающие, запрещающие и управомочивающие.

Весьма интересным является и вопрос о соотношении нормативно-правового предписания как воли законодателя (или иных уполномоченных субъектов) и нормативно-правового предписания как формы выражения этой воли. Касаясь этой проблемы, А.Ф. Шебанов писал: «Правомочие и обязанность сторон регулируемого отношения всегда соответствуют друг другу, хотя в своем словесном выражении в статье (параграфе) закона, указа или иного нормативного акта правовая норма может быть в интересах краткости изложения сформулирована либо в виде указания на обязанность одного из участников регулируемого отношения, либо в виде указания на правомочие одного из участников этого отношения. В таких случаях соответствующие правомочия или соответствующие обязанности других лиц непосредственно вытекают из самого смысла закона»³².

Добавим, что отношения между нормативно-правовым предписанием как частью нормативного акта и между нормативно-правовым предписанием как волей законодателя складываются примерно так же, как между суждением и предложением.

В идеале каждому нормативно-правовому предписанию, содержащемуся в соответствующем нормативно-правовом акте (пункте, части, статье, параграфе и т. п.), должна соответствовать выраженная в данном пункте воля законодателя, тем или иным образом урегулировать соответствующие отношения. Например, предписание ч. 1 ст. 3 «Каждый имеет равные возможности для реализации своих трудовых прав» ТК РФ выражает волю законодателя, которая в виде суждения, приведенного к нормальному логическому виду, звучит следующим образом: «Все (знак количества) люди (субъект) являются (связка) субъектами, имеющими равные возможности для реализации своих трудовых прав (предикат)».

Однако в нормативных актах нередко встречаются ситуации, когда воля законодателя и форма выражения этой воли не являются равнозначными. Эти ситуации являются следующими.

1. Воля законодателя выражена в двух и более нормативно-правовых предписаниях. Встречается, например, в случае использования законодателем бланкетных и отсылочных предписаний. Например, ч. 2 ст. 136 ТК РФ содержит указание на то, что форма расчетного листка утверждается работодателем с учетом мнения представительного органа работников в порядке, установленном ст. 372 ТК РФ.

2. В одном предписании выражено две и более воли законодателя. Например, предписание ч. 1 ст. 93 ТК РФ содержит два суждения законодателя. Первое выражается предписанием: «По соглашению между работником и работодателем могут устанавливаться как при приеме на работу, так и впоследствии неполный рабочий день (смена) или неполная рабочая неделя». Второе в законе звучит: «Работодатель обязан устанавливать неполный рабочий день (смену) или неполную рабочую неделю по просьбе беременной женщины, одного из родителей (опекуна, попечителя), имеющего ребенка в возрасте до четырнадцати лет (ребенка-инвалида в возрасте до восемнадцати лет), а также лица, осуществляющего уход за больным членом семьи в соответствии с медицинским заключением, выданным в порядке, установленном федеральными законами и иными нормативными правовыми актами Российской Федерации».

3. Существуют предписания, не выражающие воли законодателя и фактически не регулирующие общественных отношений. Примером может служить норма ст. 158 ТК РФ: «Коллективным договором или трудовым договором может быть предусмотрено сохранение за работником его прежней заработной платы на период освоения нового производства (продукции)». Указанная норма носит информационный характер и не регулирует общественных отношений, так как указанное правомочие вытекает из смысла ст. 41 «Содержание и структура коллективного договора» и ст. 57 «Содержание трудового договора», а его включение в ТК РФ обусловлено тем фактом, что основными «потребителями» норм ТК РФ являются люди, не являющиеся профессиональными юристами³³. В то же время непонятны мотивы, по которым законодатель не указал на возможность установления подобных условий в коллективном соглашении либо в локальном акте. Полагаем, что ст. 158 ТК РФ нуждается в существенном изменении: либо в исключении из ТК РФ, либо, что представляется более предпочтительным, в изменении содержания на следующее: «Коллективным соглашением, коллективным договором, локальным актом, трудовым договором может быть предусмотрено сохранение за работником его прежней заработной платы на период освоения нового производства (продукции)».

4. В принципе возможно существование нормативных суждений и без выражения их в каких-либо нормативных актах (при наличии пробелов в законодательстве). Естественно, однако, что мы при этом не можем сказать, что они представляют собой волю законодателя без выражения ее в нормативном акте³⁴.

Таким образом, нормативно-правовые предписания представляют собой двуединую сущность. Во-первых, это воля законодателя или иных уполномоченных лиц, направленная на регулирование тех или иных общественных отношений. Эту волю можно изложить в форме логического суждения деонтической модальности. Во-вторых, это форма выражения такой воли в виде статей, частей, пунктов, абзацев, параграфов и пр. Мы установили, что эти две стороны нормативно-правового предписания (его форма и содержание) далеко не всегда соответствуют друг другу. В первом случае мы имеем дело с нормами права и нетипичными нормативно-правовыми предписаниями, во втором случае – с частями нормативного акта (или нескольких нормативных актов), в которых они закреплены.

§ 3. Норма права

В науке под нормой права, как уже указывалось выше, понимается нормативно-правовое предписание, обладающее специфическими признаками (является общеобязательным правилом поведения, носит предоставительно-обязывающий характер и т. п.), а также имеющее специфическую структуру (гипотеза, диспозиция, санкция)³⁵.

Однако в литературе неоднократно указывалось на то, что норму права, которая действительно подпадала бы под такую трехчленную структуру, обнаружить чрезвычайно трудно. Как справедливо указывал Р.З. Лившиц, «по этой классической схеме правовая норма должна бы выглядеть примерно так: если имеют место такие-то обстоятельства (гипотеза), то участники отношений должны поступать так-то и так-то (диспозиция), в противном случае они подлежат такой-то ответственности (санкция). Но в законодательной практике нормы, построенные по этой классической схеме, почти не встречаются»³⁶.

Это позволило некоторым авторам вообще подвергнуть сомнению концепцию о трехчленной структуре нормы права³⁷. Например, А.Ф. Черданцев не без основания указывает, что «трехчленная структура – это структура нормы, реально не существующей, созданной путем искусственного соединения двух норм – регулятивной и охранительной». «…Следует иметь в виду, – продолжает свою мысль А.Ф. Черданцев, – что между нормами права существует “разделение труда”, т. е. разделение их юридических функций: позитивное регулирование (регулятивные нормы) и охранительное действие (охранительные нормы) и на этой основе – связи между нормами, их взаимодействие. Нарушение регулятивной нормы включает действие нормы охранительной, предусматривающей принудительные меры штрафного (ответственность) или восстановительного характера… Ряд норм вообще не нуждается в такой части, как санкция, ибо их реализация может быть обеспечена иным способом. Например, в случае нарушения нормы, регулирующей отношения по купле-продаже (покупатель не оплатил купленный товар), суд может вынести решение на основе самой регулятивной нормы (ст. 454 ГК РФ), не имеющей санкции, обязав покупателя принудительным путем исполнить свою обязанность»³⁸. Действительно, доводы А.Ф. Черданцева заслуживают внимания. Ведь за нарушение одной регулятивной нормы может быть сразу несколько санкций. Что же касается второго довода, то он представляется весьма спорным. Само по себе неисполнение требований регулятивной нормы обязанным лицом может вообще не повлечь правовых последствий. В качестве примера можно привести невыполнение налоговыми органами предписания о том, что они должны в течение месяца направить в банк поручение о списании недоимки по уплате налога за счет денежных средств налогоплательщика в банке. Закон не предусматривает правовых последствий пропуска данного срока, и соответственно нарушение нормы в данном случае не влечет каких-либо санкций. Пример же, который привел А.Ф. Черданцев, как нам представляется, является не вполне корректным. Суд, например, с тем же успехом мог расторгнуть договор, обязать покупателя компенсировать убытки, причиненные продавцу и т. п. Таким образом, как мы видим, этот довод А.Ф. Черданцева вряд ли можно признать удачным, наоборот, он подтверждает необходимость санкции.

С позицией о двучленной структуре нормы права был категорически не согласен А.Ф. Шебанов, указывая, что «такая конструкция норм чрезвычайно упрощает механизм действия правовой нормы, отождествляет, по существу, нормы и статью нормативного акта»³⁹.

Компромиссную позицию занимает С.С. Алексеев, который выделяет норму-предписание (т. е. внешнее выражение государственной воли, материализующееся при помощи слов и предложений), и логическую норму (представляющую собой «выявляемое логическим путем общее правило, которое воплощает органические связи между нормативными предписаниями (т. е. внешними выражениями) и обладает полным набором свойств, раскрывающих их государственно-властную, регулятивную природу»⁴⁰).

«Логическая норма, – развивает свою мысль С.С. Алексеев, – не представлена в тексте нормативного акта в виде одного, цельного фрагмента (единицы). В силу специализации права ее элементы «разбросаны», воплощены в ряде нормативных предписаний и в соответствии с этим расположены в различных статьях и других подразделениях текста акта или даже нескольких актов. Нужна логическая операция, включающая анализ и синтез, для того чтобы, рассматривая ряд фрагментов текста, собрать из нескольких предписаний логическую норму, увидеть ее. Невозможность скомпоновать из действующего нормативного материала такого рода норму – свидетельство неполноценности правового регулирования по тому или иному вопросу, просчета… законодателя, который при формулировании нормативных предписаний не придал им необходимых юридических качеств»⁴¹.

Таким образом, С.С. Алексеев, по сути, выводит логическую норму как сумму, совокупность двух (как правило) различных нормативных предписаний: в одном из них содержится гипотеза и диспозиция, в другом – санкция за нарушение диспозиции.

Схематически формулу логической нормы можно обозначить следующим образом:

Следует, однако, отметить, что при такой трактовке логической нормы нарушается сам критерий разделения нормы права на норму-предписание и логическую норму (т. е. на внешнее выражение правила поведения и содержание данного правила). Вряд ли будет правильным сводить логическую норму к сумме норм-предписаний по следующим причинам.

Как мы указывали выше, норма права (логическая норма) представляет собой идеальный объект, который материализуется при помощи письменной речи в нормативном акте. Воля законодателя, изначально субъективная, материализуется в нормах-предписаниях и таким образом как бы «отрывается» от своего создателя и становится «наличной действительностью».

Впоследствии на основе текста нормативного акта правоприменители как бы «заново воссоздают» волю законодателя, для каждого из них содержание нормативного акта также становится элементом их внутреннего мира, т. е., по сути, субъективным явлением⁴².

Данное положение, однако, вовсе не означает, что мы являемся «правовыми солипсистами». Мы, конечно же, признаем объективность права, однако вряд ли можно признать, что данная объективность в праве является однородной.

Нет оснований отрицать объективность нормативных актов. Однако для того, чтобы оперировать с нормативными предписаниями данных актов должным образом, правильно применять их положения, юрист должен сделать содержание этих предписаний содержанием своего внутреннего мира. Естественно, что по наиболее типичным случаям, ситуациям, прямо урегулированным соответствующей нормой права, у абсолютного большинства юристов будет единое мнение. Но чем глубже мы будем уходить в правовую материю, чем сложнее ситуации будем брать, тем больше будут расходиться мнения профессионалов, тем более различной будет судебная практика. Можно сказать, что чем глубже мы проникаем в правовую материю, тем больше будет нарастать рассогласованность в правовом регулировании.

Вернемся теперь к структуре логической нормы, предложенной С.С. Алексеевым. Как видно с учетом вышеизложенного материала, С.С. Алексеев, декларируя выделение логической нормы по критерию ее содержания, на практике как раз и не касается содержания нормы, а воспринимает логическую норму как сумму норм-предписаний, т. е. содержание нормы воспринимает как сумму форм ее отражения. Вряд ли подобный подход можно признать обоснованным.

Заслуживает внимания и позиция О.Э. Лейста. Он обратил внимание на логическое несоответствие, которое наблюдается при изучении структуры нормы права. А именно, если под нормой права понимается правило поведения людей, а под диспозицией понимается указание на определенное правило поведения людей, то «…надо сделать вывод, что при таком понимании диспозиция является чем-то более значительным, чем только часть, элемент нормы права. Если диспозиция является правилом поведения людей, то какие еще могут быть составные части правовой нормы, все содержание которой выражено в диспозиции?»⁴³.

Выход из сложившейся ситуации О.Э. Лейст видел в том, чтобы рассматривать гипотезу и санкцию не в качестве составных частей, а в качестве атрибутов правовой нормы. При этом под гипотезой он понимал «определение нормативным актом обстоятельств, при наступлении которых необходимо руководствоваться данной нормой права, а также круга лиц, которые должны соблюдать норму права, реализовать ее предписание»⁴⁴. Под санкцией О.Э. Лейст понимал «указание на меры государственного воздействия, принуждения, с помощью которых норма права охраняется от нарушений»⁴⁵. В то же время ясно прослеживается, что и гипотеза, и санкция являются, в свою очередь, самостоятельными нормами, ведь они сами содержат в себе определенные правила поведения. Осмысливая этот вывод О.Э. Лейста, П.Ф. Елисейкин писал, что «может быть, следовало бы говорить о более точном терминологическом обозначении связи гипотез и санкций с диспозициями. Думается, что правильнее говорить о функциях, которые выполняют отдельные и относительно самостоятельные нормы, взятые в единстве трехчленной формулы, в связи друг с другом. Об одной из них, очевидно, нужно сказать, что она выполняет функцию гипотезы, о другой – что она выполняет функцию диспозиции, а о третьей – что она выполняет роль санкции»⁴⁶.

Подведем некоторые промежуточные итоги. Те предписания, которые мы видим в абзацах, пунктах, подпунктах, частях, статьях и прочих структурных единицах нормативного акта (нормативно-правовые предписания как форма), являются не нормами права (которые по природе своей суть содержание права), а формой выражения данных норм, материализации норм при помощи письменной речи. Содержанием же нормы является субъективное представление, основанное на тексте нормативного акта.

В связи с вышеизложенным возникает необходимость в разрешении вопроса о структуре нормы права, а именно является ли норма права двучленной либо трехчленной.

С одной стороны, доводы сторонников двучленной структуры нормы права вполне логичны и обоснованны. Действительно, прямой зависимости между гипотезой и диспозицией и диспозицией и санкцией нет: данные группы элементов нормы закреплены, как правило, в различных нормативных предписаниях и даже различных правовых актах.

С другой стороны, отсутствие у правовой нормы механизмов, карающих за ее нарушение, лишает норму права одного из своих главных атрибутов – обязательности и не может рассматриваться как нормальная ситуация.

Для этого попытаемся рассмотреть с точки зрения обеих позиций правило об обязательности выплаты заработной платы не реже чем каждые полмесяца. Нормативно-правовое предписание, в котором закреплено данное правило, содержится в ч. 6 ст. 136 ТК РФ и звучит следующим образом: «Заработная плата выплачивается не реже чем каждые полмесяца в день, установленный правилами внутреннего трудового распорядка, коллективным договором, трудовым договором». Следует отметить, что в данной части содержатся два нормативно-правовых предписания: одно, устанавливающее обязанность работодателя выплачивать заработную плату работнику не реже чем каждые полмесяца; и второе, устанавливающее обязанность выплачивать заработную плату в день, установленный правилами внутреннего трудового распорядка, коллективным договором, трудовым договором. Гипотеза интересующего нас нормативно-правового предписания в части не зафиксирована, однако ее можно вывести исходя из смысла статьи: указанное правило распространяется на трудовые отношения между работником и работодателем, за исключением случаев, установленных в законе. Санкция за нарушение данного правила в статье не содержится, поэтому нам необходимо обращаться к другим предписаниям.

Так, в ч. 1 ст. 142 ТК РФ указано, что работодатель и (или) уполномоченные им в установленном порядке представители работодателя, допустившие задержку выплаты работникам заработной платы и другие нарушения оплаты труда, несут ответственность в соответствии с ТК РФ и иными федеральными законами. Однако из указанного предписания нельзя вывести правовую норму, так как оно является бланкетным и содержит отсылки к другим предписаниям. Попробуем эти предписания найти.

Первое из них мы обнаруживаем в ч. 2 ст. 142 ТК РФ, где предусмотрено, что в случае задержки выплаты заработной платы на срок более 15 дней работник имеет право, известив работодателя в письменной форме, приостановить работу на весь период до выплаты задержанной суммы (исключения установлены законом). Попробуем установить гипотезу данной охранительной нормы: из анализа статьи следует, что данное правило распространяется на все случаи задержки выплаты заработной платы на срок более 15 дней. Однако данная гипотеза не соответствует нарушению диспозиции ч. 6 ст. 136 ТК РФ, она рассчитана на более узкий круг случаев, так как устанавливает дополнительное условие для действия охранительной нормы – задержка должна быть более 15 дней.

Другое предписание мы обнаруживаем в ст. 236 ТК РФ, где установлено, что «при нарушении работодателем установленного срока выплаты заработной платы, оплаты отпуска, выплат при увольнении и других выплат, причитающихся работнику, работодатель обязан выплатить их с уплатой процентов (денежной компенсации) в размере не ниже одной трехсотой действующей в это время ставки рефинансирования Центрального банка Российской Федерации от невыплаченных в срок сумм за каждый день задержки начиная со следующего дня после установленного срока выплаты по день фактического расчета включительно». Попытаемся найти гипотезу указанного предписания и сравнить его с диспозицией. Итак, рассматриваемое предписание действует, как следует из закона, при нарушении работодателем установленного срока выплаты заработной платы, оплаты отпуска, выплат при увольнении и других выплат, причитающихся работнику. Также нетрудно заметить, что гипотеза указанной нормы вовсе не соответствует диспозиции нормы ч. 6 ст. 136 ТК РФ. Гипотеза охранительной нормы ст. 236 рассчитана на более широкий круг случаев, включая, помимо нарушения двухнедельного срока выплаты заработной платы, нарушение иных сроков выплаты заработной платы, а также сроков оплаты отпуска, сроков осуществления выплат при увольнении и других выплат, причитающихся работнику.

Помимо этого, ч. 1 ст. 237 ТК РФ предусматривает, что «моральный вред, причиненный работнику неправомерными действиями или бездействием работодателя, возмещается работнику в денежной форме в размерах, определяемых соглашением сторон трудового договора». Выделим гипотезу данного предписания и придем к выводу, что оно распространяется на все случаи причинения работнику морального вреда неправомерными действиями или бездействием работодателя. Опять же гипотеза рассматриваемой охранительной нормы рассчитана на более широкий круг ситуаций, чем просто нарушение предписания ч. 6 ст. 136 ТК РФ.

Кроме того, в соответствии со ст. 5.27 КоАП РФ индивидуальный предприниматель, юридическое лицо или соответствующее должностное лицо работодателя при наличии факта состава административного правонарушения при условии, что срок привлечения к административной ответственности не истек, и при некоторых других условиях может быть привлечено к административной ответственности по п. 1 ст. 5.27 КоАП РФ за нарушение законодательства о труде и об охране труда. И здесь тоже гипотеза нормы не соответствует нарушенной диспозиции ч. 6 ст. 136 ТК РФ.

И, наконец, в соответствии со ст. 145.1 УК РФ невыплата свыше двух месяцев заработной платы, пенсий, стипендий, пособий и иных установленных законом выплат, совершенная руководителем организации, работодателем – физическим лицом из корыстной или иной личной заинтересованности при доказывании наличия состава преступления, при отсутствии истечения сроков привлечения к уголовной ответственности и т. п., может повлечь привлечение к уголовной ответственности. Здесь гипотеза уголовной нормы опять же не совпадает с нарушением диспозиции ч. 6 ст. 136 ТК РФ⁴⁷.

Таким образом, в рассмотренном примере мы не смогли ни в одном случае обнаружить охранительную норму, гипотеза которой полностью бы соответствовала нарушению диспозиции. Кроме того, все указанные санкции могут вступить в силу и одновременно (за исключением того, что лицо может быть привлечено либо к административной, либо к уголовной ответственности).

Полагаем, что результаты проведенного анализа являются убедительным доказательством двучленной структуры нормы права.

Думается, что авторы, являющиеся сторонниками трехчленной структуры нормы права, путают должное и сущее (ошибка, к сожалению, не редкая в юридической науке). Действительно, каждая регулятивная норма должна обладать определенным охранительным механизмом, который бы вступал в силу в случае ее нарушения. Однако это вовсе не означает, что если указанный механизм отсутствует, то норма права перестает быть таковой.

Таким образом, норма права представляет собой разновидность нормативного предписания, специфика которого заключается в особой структуре данного предписания, а именно оно состоит из гипотезы (указание на ситуацию, когда действует норма) и диспозиции (собственно правило поведения).

§ 4. Нетипичные нормативно-правовые предписания

Как мы уже указывали выше, нетипичными нормативно-правовыми предписаниями считается такая разновидность нормативно-правовых предписаний, которая не относится к нормам права. Следует отметить, что в науке нет единства по вопросу о сущности и видах нормативно-правовых предписаний. Обусловлено это в том числе и различными взглядами авторов на сущность нормы права⁴⁸.

В целом большинство авторов разделяют мнение об особом характере нетипичных нормативно-правовых предписаний и о том, что их появление является результатом совершенствования нормативного регулирования и специализации нормативно-правовых предписаний⁴⁹.

Что касается признаков нетипичного нормативно-правового предписания, то наряду с признаками, присущими нормативно-правовым предписаниям в целом, можно выделить и признаки, являющиеся отличительными для нетипичного нормативного предписания как такового, для чего необходимо выяснить сущность нетипичных нормативно-правовых предписаний.

Думается, что в данном случае будет плодотворным попытаться проанализировать общий признак «нетипичности» нормативно-правовых предписаний. Для этого можно попытаться применить к нетипичным нормативно-правовым предписаниям рассмотренное нами выше деление нормы права на норму как правило поведения (содержание) и норму-предписание (форму).

Однако возможно ли подобным образом подразделить нетипичное нормативно-правовое предписание? Ведь у него нет атрибутов, присущих логической норме (гипотеза, диспозиция, санкция). Думается, что такая операция возможна. Как и любое нормативно-правовое предписание, нетипичные нормативно-правовые предписания также закрепляются в нормативно-правовых актах (т. е. имеют форму) и также несут в себе некую смысловую нагрузку (т. е. имеют содержание).

При таком подходе все нетипичные нормативно-правовые предписания можно классифицировать на следующие виды⁵⁰.

1. Нетипичные по форме (например, таблицы, знаки охраны труда и т. п.). Для того чтобы с достоверностью убедиться в том, что то или иное предписание является нетипичным по форме, нам необходимо осуществить две операции:

1) убедиться, что предписание изложено не при помощи слов и предложений (или, точнее сказать, не только при помощи слов и предложений);

2) проверить, возможен ли «перевод» данного нестандартного предписания в «стандартное» без изменения его смысла.

Например, Инструкция по охране труда для машиниста угольных мельниц (утверждена Минтрудом России от 20.05.2004) предусматривает при работе машиниста внутри угольной мельницы вывешивание запрещающего знака безопасности «Не включать – работают люди!». Данное нетипичное нормативное предписание можно без особых проблем перевести в «типичное», причем смысл его останется без изменений.

2. Нетипичные по содержанию (например, нормы-принципы, нормы-дефиниции, коллизионные нормы и т. п.), для выявления которых нам необходимо осуществить две операции:

1) убедиться, что предписание изложено «стандартным» способом, т. е. оно является соответствующей структурной единицей нормативного акта, изложено при помощи слов и выражений (и только при их помощи);

2) убедиться, что оно не содержит в себе элементов нормы права (как то гипотеза и диспозиция (а также санкция)), а также имеет признаки, отличные от признаков нормы права.

Классическими примерами подобных нормативных предписаний являются нормы-дефиниции, коллизионные нормы и др.

Следует отметить, что, как видно из критериев выделения первых двух классов нетипичных нормативно-правовых предписаний, данная классификация основывается на делении всех нормативно-правовых предписаний по двум критериям: по форме (типичные и нетипичные) и по содержанию (типичные и нетипичные). Поэтому наряду с двумя рассмотренными классами (нормативно-правовые предписания, нетипичные по форме и типичные по содержанию и нормативно-правовые предписания, типичные по форме и нетипичные по содержанию) у нас остаются нерассмотренными еще два класса (предписания, типичные и по форме, и по содержанию, и предписания, нетипичные ни по форме, ни по содержанию). Класс предписаний, типичных по форме и содержанию, не будет являться предметом нашего рассмотрения (в него входят нормы права). Таким образом, остается еще один класс.

3. Нормативные предписания, нетипичные ни по содержанию, ни по форме, которые обладают следующими признаками:

а) предписание изложено нетипичным способом;

б) содержание предписания также не является типичным.

На практике нам подобных предписаний встречать не приходилось, хотя, несомненно, они возможны.

В науке неоднократно указывалось на служебный характер нетипичных нормативно-правовых предписаний, их подчиненное отношение применительно к нормам. Как следует из представленной классификации, данный признак не является отличительным и обладает им только часть нетипичных нормативно-правовых предписаний.

Следует отметить, что применительно к видам нетипичных нормативно-правовых предписаний в литературе, как правило, ограничиваются лишь перечислением наиболее распространенных их разновидностей. Так, В.Н. Карташов выделяет следующие их разновидности (в терминологии автора – нестандартных нормативно-правовых предписаний): нормы-принципы; юридические цели; нормативные справки (данные предписания, в частности «закрепляют юридические основания (основы) деятельности разнообразных субъектов права, определенный нормативно-правовой массив, регулирующий соответствующий тип, вид или подвид общественных отношений»⁵¹); легальные юридические дефиниции; нормативно-правовые рисунки; нормативно-правовые формулы; нестандартные нормативно-правовые предписания-сроки, которые устанавливают определенные временные границы деятельности субъектов⁵².

Многие авторы не выделяют нетипичные нормативно-правовые предписания в отдельную группу, а фактически рассматривают их разновидности как отдельные разновидности норм права.

Так, М.Н. Марченко выделяет в зависимости от содержания, целевого назначения и характера изложения следующие виды норм: нормы-принципы, нормы-определения (дефиниции), нормы-цели и нормы-расчеты⁵³.

В.В. Лазарев и С.В. Липень выделяют особую группу специализированных норм, в которую включают дефинитивные нормы, нормы-принципы, оперативные нормы (т. е. нормы, направленные на отмену актов, их распространение на новые отношения и т. п.) и коллизионные нормы⁵⁴.

В.К. Бабаев в зависимости от критерия функций в механизме правового регулирования выделяет две основные группы норм: исходные правовые нормы и нормы-правила поведения. Исходные нормы он в свою очередь делит на нормы-начала, нормы-принципы, определительно-установочные нормы и нормы-дефиниции⁵⁵. Аналогичной позиции придерживался и М.И. Байтин⁵⁶.

М.Л. Давыдова всю совокупность нормативно-правовых предписаний делит на нормы права и правовые предписания, составляющие нормативно-вспомогательную часть права, к которым относит правовые декларации, правовые принципы и правовые определения⁵⁷. Позже, уже в своей докторской диссертации, М.Л. Давыдова добавила в этот перечень системосохраняющие нормативно-правовые предписания (к которым отнесла оперативные предписания, коллизионные предписания и т. п.)⁵⁸. Следует также отметить, что на уровне докторской диссертации М.Л. Давыдова проводит деление нормативно-правовых предписаний на типичные и нетипичные как один из вариантов их исследования и дает классификацию нетипичных нормативно-правовых предписаний, которая будет нами рассмотрена ниже.

Г.И. Денисов выделяет в составе нетипичных нормативно-правовых предписаний правовые презумпции, правовые фикции, правовые аксиомы, юридические конструкции, правовые символы, концепции нормативных правовых актов⁵⁹.

А.М. Лушников выделяет следующие основные виды нетипичных нормативно-правовых предписаний: нормы-принципы, нормы-определения (дефиниции), нормы-декларации (цели, заявления о намерениях), нормы-правовые презумпции, нормы-аксиомы, нормы-фикции⁶⁰.

Ряд авторов пытается провести классификацию нетипичных нормативно-правовых предписаний, используя для этого весьма различные основания.

Так, С.С. Алексеев наряду с группами регулятивных и охранительных норм выделял особую группу специализированных норм, в которые включал следующие виды норм: общие (общезакрепительные) предписания, «направленные на фиксирование в обобщенном виде определенных элементов регулируемых отношений»; дефинитивные предписания; оперативные предписания; коллизионные предписания. При этом первые три вида норм автор включил в особую группу обобщающих предписаний, указав в отношении остальных, что они являются как бы «нормами о нормах». Из обобщающих предписаний, по мнению С.С. Алексеева, образуются заглавные подразделения отраслей права, закрепляемые в общей части кодифицированных актов⁶¹.

М.Л. Давыдова делит все нетипичные нормативно-правовые предписания на три большие группы: нетипичные по форме выражения, нетипичные по содержанию и нетипичные и по форме, и по содержанию. К первой группе автор относит правовые символы, формулы, таблицы, схемы рисунки и другие веления, отклоняющиеся от традиционной формы изложения и включающие условные знаки, графические объекты и др. Данные предписания могут быть закреплены как в текстовой форме (т. е. собственно в тексте нормативного акта и прилагаемых к нему документах), так и во внетекстовой форме (например, висящий на дорогой знак дорожного движения).

Что касается второй группы нетипичных нормативно-правовых предписаний (нетипичных по содержанию), то здесь М.Л. Давыдова солидаризуется с позицией Ю.В. Блохина, выделяющего нетипичные нормативно-правовые предписания-примеры (предписания, излагающиеся казуистическим способом как веление индивидуального характера и использующееся как образец выполнения предписанных действий) и нетипичные нормативно-правовые предписания рекомендации (необязательное абстрактное веление общего характера), а также добавляет к ним типовые нормативно-правовые предписания (сочетает в себе черты двух предыдущих и представляет собой рекомендательный образец правила; примером данных предписаний могут послужить международные модельные нормы).

Достаточно оригинальную классификацию предлагает В.Ю. Чуфаров. Он предлагает разделить все нетипичные нормативно-правовые предписания в зависимости от функциональной роли, которую они играют в системе права, на три группы: системоформирующие (куда автор включает нормы-цели, нормы-задачи, дефиниции); системооптимизирующие (куда включаются презумпции и фикции); системоразвивающие (куда включаются рекомендации и правовые позиции Конституционного Суда РФ)⁶².

Как следует из нашего обзора литературных источников, проблема классификации нетипичных нормативно-правовых предписаний далека от решения. Позиций достаточно много, но большинство авторов ограничиваются лишь, по сути, примерным перечислением данных предписаний. Причины такого положения ясны: ввиду того что нетипичные нормативные предписания являются нормативно-правовыми предписаниями, но при этом не являются нормами права, да к тому же с совершенствованием правового регулирования увеличивается не только их удельный вес среди нормативно-правовых предписаний, но и количество их разновидностей, вряд ли вообще возможно перечисление всех видов нетипичных нормативно-правовых предписаний.

Обусловлено это во многом и тем, что при попытке построения классификации на основе функционального назначения предписания мы столкнемся еще с одной проблемой: разделенные по этому критерию нетипичные нормативно-правовые предписания могут одновременно входить сразу в несколько групп деления. Например, фундаментальный принцип уголовного процесса «презумпция невиновности» является одновременно и принципом, и оспоримой презумпцией.

Поэтому любая предлагаемая классификация нетипичных нормативно-правовых предписаний по содержанию будет носить примерный, прикидочный характер. Здесь можно выделить несколько критериев классификации.

Следует обратить внимание, что нетипичные нормативно-правовые предписания занимают принципиально различные позиции по отношению к норме права. Так, по той роли, которую играют нетипичные нормативно-правовые предписания по отношению к норме права, можно выделить приоритетные нетипичные нормативно-правовые предписания, имеющие большую юридическую силу, чем норма права (принципы), и вспомогательные нетипичные нормативно-правовые предписания, предназначенные для надлежащего обеспечения действия нормы права (дефиниции, презумпции, фикции, коллизионные нормы и т. п.).

Известный русский юрист Е.В. Васьковский вполне справедливо отметил, что правоприменитель при разрешении конкретного дела конструирует простой категорический силлогизм, малая посылка которого включает фактические обстоятельства дела (например, Иванов причинил своими действиями убыток Петрову в размере 25 руб.); большая посылка включает норму права, которая должна быть применима к данному конкретному случаю (в ст. 684 т. Х ч. 1 Св. зак. «всякий обязан вознаградить за вред и убытки, причиненные его деянием или упущением»); заключение представляет собой решение по делу (Иванов обязан уплатить Петрову 25 руб.)»⁶³. Это решение, будучи исполненным, удовлетворит интересы соответствующих субъектов. Подобный силлогизм формируется и при рассмотрении трудовых споров. Соответственно мы можем подразделить нетипичные нормативно-правовые предписания на относящиеся к большей посылке (дефиниции, принципы, коллизионные нормы и т. п.) и относящиеся к малой посылке (презумпции, фикции и др.).

Таким образом, нетипичные нормативно-правовые предписания можно классифицировать по целому ряду критериев, среди которых можно назвать способ фиксации нетипичного нормативно-правового предписания, позиция по отношению к норме права, отнесенность к норме права либо к фактическим обстоятельствам конкретного дела и др.

В связи с тем что в трудовом праве нетипичные по форме нормативные предписания играют сравнительно небольшую роль и равным образом потому, что их выделение не составляет особого труда, мы рассмотрим иной, более сложный с точки зрения правового анализа тип – нормативно-правовые предписания, нетипичные по содержанию. Из всех нетипичных нормативно-правовых предписаний, традиционно выделяемых в литературе, к этому типу можно отнести дефинитивные предписания, предписания-принципы, коллизионные предписания, предписания-презумпции, предписания-фикции и т. п.

Каждый из указанных видов мы рассмотрим в следующей главе.

§ 5. Юридические конструкции в трудовом праве и особенности их закрепления в нетипичных нормативно-правовых предписаниях (на примере конструкции трудового договора)

Проблема юридических конструкций была довольно обстоятельно разобрана как в работах по общей теории права, так и в отраслевых правовых науках⁶⁴.

В частности, значительный вклад в рамках общей теории права внесли С.С. Алексеев и А.Ф. Черданцев. Так, С.С. Алексеев обратил внимание на то, что юридические конструкции являются результатом типизации в праве. При этом автор особо обратил внимание на то, что юридические конструкции представляют собой «… ключевой, определяющий элемент именно собственного его [права] содержания (или структуры), когда оно выходит из состояния начальных, примитивных форм и получает развитие как самостоятельный и весьма своебразный феномен человеческой цивилизации, имеющий свое, особое содержание⁶⁵.

А.Ф. Черданцев определяет юридическую конструкцию как модель урегулированных правом общественных отношений или отдельных элементов, служащую методом познания права и общественных отношений, урегулированных им⁶⁶. С ним полемизирует А.В. Иванчин, который обращает внимание на то, что юридическая конструкция – это в первую очередь средство юридической техники⁶⁷.

Следует однако же отметить, что и сам А.Ф. Черданцев обращал внимание на то, что функции правовой системы носят прагматический характер: «Правовая система и ее элементы призваны служить не целям познания социальной действительности, а практическим целям регулирования этой действительности путем воздействия на сознание и волю человека, через них на его поведение и в конечном счете на социальные отношения»⁶⁸. Соответственно юридические конструкции представляют собой как собственно инструмент юридической техники, так и средство познания права.

Значительный вклад в разработку проблематики юридических конструкций внесли и дореволюционные юристы. Так, Н.М. Коркунов обращал внимание на то, что юридические конструкции представляют собой примененный к праву общий прием научного исследования. Причем под юридическими конструкциями автор понимал в первую очередь конструкцию правоотношения: «Основной прием юридической конструкции заключается в том, что отношения юридические, существующие между людьми, объективируются, рассматриваются как самостоятельные существа, возникающие, изменяющиеся в течение своего существования и, наконец, прекращающиеся. Затем в организации, в структуре этих отношений различают их субъектов, т. е. тех лиц, между которыми происходят отношения, и их объекты, т. е. те силы, пользование которыми служит поводом установления отношений. Наконец, в содержании отношений различают всегда два элемента: право и соответствующую праву обязанность»⁶⁹.

Чересчур широко, по нашему мнению, понимает юридические конструкции М.А. Жильцов. Под правовыми конструкциями в трудовом праве данный автор предлагает понимать «…совокупность юридических норм, регулирующих те или иные виды трудовых и иных непосредственно связанных с ними отношений, например конструкции, связанные с прекращением трудового договора»⁷⁰. Полагаем, что в данном определении не нашло отражение указание на идеальный, модельный характер юридических (или, как называет их автор, правовых) конструкций. Думается, что данное определение является, скорее, определением института трудового законодательства, чем определением юридической конструкции.

Отдельной и важной проблемой, к сожалению, недостаточно разработанной как в общей теории права, так и в отраслевых науках, является проблема закрепления юридических конструкций в текстах нормативно-правовых актов. Как мы уже указывали выше, С.С. Алексеевым была выдвинута идея разделения всех технико-юридических средств и приемов на две качественно различные группы: во-первых, средства и приемы юридического выражения воли законодателя (к ним, по С.С. Алексееву, относятся нормативные построения, системные построения, юридические конструкции и отраслевая типизация); во-вторых, средства и приемы словесно-документального изложения содержания акта, касающиеся текста, внешнего, документального построения акта (там же сноска на С.С. Алексеева).

Таким образом, как мы видим, юридические конструкции нельзя отнести к нетипичным нормативно-правовым предписаниям. Однако же данный прием юридической техники тесно связан с их использованием. Попытаемся рассмотреть некоторые особенности соотношения использования юридических конструкций и нетипичных нормативно-правовых предписаний на примере юридической конструкции трудового договора.

Мы указывали выше, что нетипичные нормативно-правовые предписания занимают принципиально различные позиции по отношению к норме права. А именно можно выделить приоритетные нетипичные нормативно-правовые предписания (принципы) и вспомогательные нетипичные нормативно-правовые предписания (дефиниции, презумпции, фикции, коллизионные нормы и т. п.).

Это же самое можно сказать и относительно соотношения нетипичных нормативно-правовых предписаний и юридических конструкций. Например, специфическая отраслевая конструкция трудового договора является своеобразной реализацией принципа свободы труда. Признано, что данный принцип трудового права хронологически возник первым⁷¹.

Значительно позже, в 1930 г., на уровне МОТ принцип свободы труда получил своеобразную защиту в виде резкого ограничения принудительного труда, под которым понималась всякая работа или служба, требуемая от какого-либо лица под угрозой какого-либо наказания и для которой это лицо не предложило добровольно своих услуг (п. 1 ст. 2 Конвенции МОТ от 28.07.1930 № 29 «Относительно принудительного или обязательного труда»).

Следует отметить, что принцип свободы труда, равным образом как и принцип запрета принудительного труда, получил закрепление и на уровне Конституции (п. 1, 2 ст. 37 Конституции РФ).

Принцип свободы труда носит межотраслевой характер и, естественно, должен иметь определенный механизм реализации. В трудовом праве данный механизм нашел закрепление в юридической конструкции трудового договора. А.М. Лушников и М.В. Лушникова обоснованно указывают, что юридическая конструкция трудового договора является базовой отраслевой юридической конструкцией, которая «связывает воедино все структурные подразделения трудового права (рабочее время и время отдыха, охрана труда, заработная плата и т. д.)»⁷².

Следует отметить, что, хотя конструкция трудового договора и имеет в своей основе общеправовую конструкцию договора, она обладает существенной отраслевой спецификой. В нашу задачу не входит подробное рассмотрение юридической конструкции трудового договора и выявление ее специфики относительно конструкций других договоров. Ограничимся лишь указанием на то, что самостоятельность категории трудового договора была обоснована еще в конце XIX – начале XX в. как в России, так и в целом ряде стран Западной Европы⁷³.

Коснемся основных аспектов материализации данной конструкции в нетипичных нормативно-правовых предписаниях ТК РФ. Наиболее ярко конструкция трудового договора отражена в дефиниции трудового договора в ч. 1 ст. 56 ТК РФ. Данное определение имеет достаточно сложную структуру и внешне схоже с определениями гражданско-правовых договоров в ч. 2 ГК РФ.

В качестве ближайшего рода законодатель использует понятие «соглашение между работником и работодателем», а в качестве отличительных признаков указывает обязанности сторон, вытекающие из данного договора. Следует отметить, что использование родового понятия нетипично для дефинитивных предписаний различных договоров ч. 2 ГК РФ, где законодатель избегает использование определений через ближайший род и сразу переходит к определению право и обязанностей. Например, по договору возмездного оказания услуг исполнитель обязуется по заданию заказчика оказать услуги (совершить определенные действия или осуществить определенную деятельность), а заказчик обязуется оплатить эти услуги (п. 1 ст. 779 ГК РФ). Полагаем, что это в немалой степени обусловлено и дискуссионностью категории «договор» в науке гражданского права.

Отдельного рассмотрения заслуживает проблема соотношения дефиниции трудового договора и трудовых отношений (ст. 15 ТК РФ). Уже беглое ознакомление с данными дефинициями позволяет говорить о том, что законодатель понимает под трудовым договором основание возникновения трудовых отношений.

Естественно, следует обратить внимание и на сильное сходство рассматриваемых дефиниций. Схожесть эта в значительной степени обусловлена и схожестью самих определяемых понятий. Дефиниция трудовых отношений также достаточно сложна по своей природе. А именно законодатель указывает, что трудовые отношения представляют собой отношения, основанные на определенном соглашении между работником и работодателем. Далее он определяет признаки данного соглашения, которые сводятся к тому, по поводу чего данное соглашение заключается (т. е. к конкретным действиям, относительно которых договариваются стороны). Следует обратить внимание и на то, что в рамках этой дефиниции помещено еще и определение трудовой функции, что еще более осложняет определение.

Однако, как мы видим, законодатель в ст. 15 ТК РФ определяет трудовое правоотношение именно через трудовой договор, т. е. как отношение, основанное на трудовом договоре (иных оснований для возникновения трудового правоотношения действующее законодательство не предусматривает).

В этом контексте решение законодателя, по сути, дать еще одно определение трудовому договору в ст. 15 ТК РФ вряд ли можно признать обоснованным по следующим причинам.

Во-первых, налицо дублирование юридических дефиниций в разных предписаниях кодекса (что особенно ярко проявляется в двойном закреплении определения понятия «трудовая функция» в ст. 15 и в п. 2 ч. 1 ст. 57 ТК РФ). Подобное дублирование нам представляется нецелесообразным.

Во-вторых, в дублируемых предписаниях налицо серьезные различия, способные ввести в заблуждение правоприменителя. Так, если в дефиниции трудового договора в ч. 1 ст. 56 ТК РФ содержится указание на две вытекающие из трудового договора обязанности работника и три обязанности работодателя, то в определении ст. 15 ТК РФ содержится указание на две обязанности работника и только одну обязанность работодателя (обязанности работодателя предоставить работнику работу по обусловленной трудовой функции, а также своевременно и в полном размере выплачивать работнику заработную плату исчезли, хотя указание на возмездный характер труда работника имеется).

В качестве гипотезы можно высказать предположение, что так произошло потому, что определения ст. 15 и ч. 1 ст. 56 ТК РФ готовились разными людьми, которые по-разному понимали обязанность работодателя обеспечить установленные условия труда (а именно в определении трудового правоотношения она формулировалась в широком смысле, как включающая все остальные обязанности работодателя в рамках трудовых отношений, а в определении трудового договора она формулировалась в узком смысле, наряду с двумя остальными ключевыми обязанностями). Однако согласно правилам трактовки нормативных актов (которые вполне сочетаются с логическими принципами и здравым смыслом), если оного не оговорено, термины и лексические обороты, употребляемые в нормативном акте, должны пониматься единообразно. В результате налицо коллизия между двумя фундаментальными определениями Трудового кодекса РФ.

Еще одним недостатком определения ст. 15 ТК РФ можно назвать использование законодателем оборота «при обеспечении работодателем условий труда…» после перечисления обязанностей работника. Данный оборот можно трактовать двояко: с одной стороны, как обязанности работодателя, сопутствующие обязанностям работника, с другой стороны, как обязанности работодателя, исполнение которых является условием для исполнения работником своих обязанностей. Вторая трактовка способна только ввести в заблуждение работников и правоприменителей, особенно если учесть, что трудовое законодательство предусматривает возможность самозащиты работника в форме отказа от исполнения трудовых обязанностей.

Таким образом, основополагающие дефиниции, закрепляющие основные положения конструкции трудового договора, нуждаются в значительной корректировке.

Следует также обратить внимание, что в рамках юридической конструкции трудового договора существенное значение имеет действие коллизионных норм, в частности, предписания ч. 2 ст. 9 ТК РФ, согласно которой если условия, ограничивающие или снижающих уровень гарантий работников по сравнению с установленными трудовым законодательством и иными нормативными правовыми актами, содержащими нормы трудового права, включены в трудовой договор, то они не подлежат применению.

Полагаем, что данная коллизионная норма является одним из существенных элементов юридической конструкции трудового договора. Данная норма разрешает противоречия между предписаниями нормативных актов и условиями трудового договора. Специфика ее по сравнению с нормами заключается в том, что данное предписание, хотя и имеет структуру, схожую с нормами права, не регулирует непосредственно отношений сторон (т. е конкретного поведения сторон), хотя и представляет собой необходимую предпосылку такого регулирования.

В литературе достаточно часто встречается позиция, согласно которой подобного рода коллизионные нормы представляют собой специфический трудоправовой принцип – принцип неухудшения положения работника по сравнению с актами более высокой юридической силы⁷⁴. Мы согласны с данной точкой зрения. Таким образом, можно говорить о достаточно своеобразном сочетании правового принципа и коллизионной нормы. Следует, однако, отметить, что принцип и сам по себе зачастую наделяется функцией разрешения противоречий в нормах права (что, собственно, и повлекло существование аналогии права)⁷⁵.

Таким образом, юридическая конструкция трудового договора получает достаточно интересную реализацию в нетипичных нормативно-правовых предписаниях. Во-первых, само применение данной юридической конструкции является следствием реализации межотраслевого конституционного принципа свободы труда. Материализация данной конструкции, в частности, связана с использованием законодателем юридических дефиниций трудового договора и трудового правоотношения. Так, дефиниция трудового правоотношения нуждается в серьезной корректировке. Также в рамках конструкции трудового договора серьезную роль играет принцип неухудшения положения работника, выразившийся применительно к конструкции трудового договора в рамках коллизионной нормы, согласно которой включенные в трудовой договор условия, ограничивающие или снижающих уровень гарантий работников по сравнению с установленными трудовым законодательством и иными нормативными правовыми актами, содержащими нормы трудового права, включены в трудовой договор, не подлежат применению.

Глава 2
Отдельные разновидности нетипичных нормативно-правовых предписаний в трудовом праве

§ 1. Предписания-принципы в трудовом праве

Принципы права являются категорией, которой уделялось достаточно много внимания как в теории права, так и собственно в науке трудового права.

Определение правовых принципов относится к вопросам, являющимся дискуссионными. При этом большинство авторов сходится в определении принципа как некоего основополагающего исходного начала, первоосновы, идеи, определяющей общую направленность, качество и эффективность правового регулирования общественных отношений⁷⁶. Весьма показательно в этой части определение принципов, данное А.В. Мицкевичем: «Принципы социалистического права – это закрепленные в действующем законодательстве и пронизывающие его руководящие идеи, которые отражают объективные закономерности и потребности общественного развития»⁷⁷. Однако следует отметить, что указанный родовой признак (начала, идеи, первоосновы) является, по нашему мнению, чересчур неконкретным. Более удачно, как нам кажется, родовой признак определил Л.Ю. Бугров, который под ним понимает категорию «основополагающее суждение законодателя»⁷⁸.

Обратимся к структуре принципов права. В качестве первой посылки возьмем уже упоминавшуюся нами позицию, что принцип права по своей природе представляет суждение законодателя⁷⁹. Это суждение деонтической модальности, как правило, выраженное в нормативно-правовых предписаниях. Уже сам факт того, что принцип является суждением деонтической модальности, говорит о том, что у принципа должен быть определенный механизм его защиты, без которого принцип превратился бы не более чем в декларацию. В связи с этим возникает вопрос, имеет ли принцип права такой же механизм защиты, что и норма права, т. е. существуют ли санкции за нарушение принципов и каков характер этих санкций.

Каждый принцип права сопровождает некоторая совокупность нормативных предписаний, в которых этот принцип конкретизируется и которые в том числе обеспечивают защиту данного принципа.

Следует, однако, отметить, что некоторые ученые включают подобные нормы в содержание принципа права⁸⁰. Мы не можем согласиться с подобной позицией. По нашему мнению, в данном случае необоснованно смешиваются сам принцип и нормы, этот принцип обслуживающие. Ведь изменение одной из этих норм повлечет изменение и самого принципа, а так быть не должно.

В науке неоднократно обращалось внимание на такую особенность принципа, как его первичность по отношению к правовой норме. Так, А.М. Лушников и М.В. Лушникова пишут: «Принципы первичны по содержанию и вторичны по форме. Первичность определяется тем, что нормы принимаются на основе принципов и должны им соответствовать. Вторичность означает, что принципы должны прямо закрепляться в нормах права (нормы-принципы) или выводиться из содержания норм. Здесь нельзя усмотреть порочный круг, так как механизм их взаимодействия на уровне отрасли запускался общеправовыми и межотраслевыми принципами, закрепленными в нормативном акте большей юридической силы, начиная с Конституции»⁸¹.

Таким образом, можно образно сказать, что принцип права – это своего рода правила для правил, иными словами, нормы права должны соответствовать принципам. А это значит, что у принципов должен быть механизм реализации данного правила, для того чтобы принципы в конечном счете не стали просто декларациями.

Представим себе ситуацию, что в законодательство вводится норма, в соответствии с которой, например, устанавливается, что труд лиц, принадлежащих к тоталитарным сектам, оплачивается в пониженном размере.

В этом случае лицо, которое считает, что указанным актом нарушены его права и свободы, может обратиться в Конституционный Суд РФ с заявлением о признании федерального закона, вводящего в действие эту норму, противоречащим Конституции РФ. Однако в данном случае мы сталкиваемся со значительными сложностями, ведь заинтересованное лицо будет обращаться в Конституционный Суд РФ, который, скорее всего, признает данный закон не соответствующим ч. 3 ст. 37 Конституции РФ, и законодательный акт в результате утратит силу с момента вступления в силу решения Конституционного Суда РФ. Принцип запрета дискриминации в оплате труда вряд ли сыграет какую-либо роль в отмене нормы, которая его нарушает. Подобная ситуация только с несколько иными процедурными правилами и действующими лицами произойдет в случае издания подобного акта другим субъектом нормотворчества. Вышеизложенное означает, что роль принципа не сводится к регулированию сродни нормативному, эта роль гораздо деликатнее, и ее сложней определить.

Как мы уже указывали, каждый принцип права сопровождает целая свита норм, конкретизирующих и обеспечивающих его. Естественно, что существует риск обнаружения недостатков в указанной совокупности норм. Недостатки эти, по нашему мнению, могут быть двух видов: во-первых, неспособность урегулировать какую-либо практическую ситуацию; во-вторых, наличие внутренних противоречий в самих нормах.

Отсюда и выводится два вида полномочий принципов права, два аспекта его деятельности: восполнение пробелов в праве и коллизионное регулирование.

В науке указывается, что восполнение пробелов в праве является проявлением прямого действия принципа, когда он напрямую регулирует общественные отношения. В современных научных исследованиях такая позиция резонно подвергается сомнению. Так, например, В.Б. Дресвянкин вполне обоснованно указывает, что «принципы трудового права носят общий характер, и поэтому не отражают всю специфику общественных отношений, связанных с трудом в качестве рабочих и служащих»⁸². Он обращает внимание на то, что при преодолении пробелов при помощи аналогии правоприменитель сам формулирует правоположение, на основе которого впоследствии и выносит решение по делу⁸³. Полагаем, что принцип права напрямую общественные отношения регулировать не может в силу собственной абстрактности, напрямую общественные отношения регулируют нормы права, относящиеся к данному принципу. А это значит, что неправильным является утверждение, будто в случае пробела в праве начинают действовать принципы права. Во-первых, принципы права, имея субъективную природу, не могут действовать сами по себе, их использует правоприменитель по отношению к конкретной неурегулированной ситуации. Во-вторых, указанные принципы не действуют, как уже указывалось, напрямую. На основе общеправовых принципов, а также принципов конкретной отрасли, института, субинститута правоприменитель выводит (формирует, изобретает) новую норму, которая регулировала бы пробельные общественные отношения.

Следует отметить, что некоторые ученые указывают на то, что применение аналогии права возможно только в том случае, если невозможно применить аналогию закона. Нам такая позиция представляется верной. Если исходить из фундаментального гносеологического принципа бритвы Оккама (не стоит плодить сущностей сверх надобности), изобретение абсолютно новой нормы права возможно только в случае, если не существует предписаний, чьи положения можно применить в данном случае.

В.В. Лазарев не без основания указывает, что при аналогии права аналогия в собственном смысле отсутствует, так как аналогия как логический прием означает перенесение некоторых качеств, свойственных одним явлениям, на другие, сходные с ними по ряду существенных признаков⁸⁴. Л.Е. Кузнецова полемизирует с ним, обращая внимание на то, что и «в данном случае также устанавливается сходство принципов права и практической ситуации, подлежащей оценке, что и является основанием для применения конкретного принципа»⁸⁵. Мы склонны согласиться с В.В. Лазаревым. Аналогия по своей логической природе является традуктивным умозаключением, т. е. степень абстрактности от посылок к выводу не изменяется. Это и имеет место при аналогии закона, когда на основании уже существующей нормы формулируется новая норма. При аналогии права, в частности, имеет место использование принципов права как наиболее абстрактных суждений и применение их к конкретной ситуации. Иными словами, в аналогии права мысль идет от абстрактного к конкретному, а это является признаком дедуктивного умозаключения.

Что касается коллизионного действия принципов права, то оно имеет место в случае, когда нормы отрасли права противоречат друг другу. Здесь действие принципа аналогично действию коллизионной нормы.

Следует, однако, отметить одну сложность, связанную с применением принципов. Как мы уже указывали, принцип по своей природе суть суждение законодателя. А это предполагает, что он должен быть объективирован в предписаниях соответствующего нормативного акта. Если принципы не объективированы либо объективированы некорректно, то их применение связано с серьезными сложностями на практике. В связи с тем что принципы суть порождение воли законодателя, мы не можем воспринимать их непосредственно, а если их материализация в предписаниях нормативного акта осуществлена неудовлетворительно (либо вообще не осуществлена), то правоприменитель вынужден «догадываться» о принципах данной отрасли (института, субинститута), выводя их из содержания соответствующих предписаний. Это с необходимостью влечет разночтения в трактовке системы принципов, что достаточно хорошо заметно на примере отрасли трудового права.

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос относительно правомерности отнесения принципов к нетипичным нормативно-правовым предписаниям. Данный вопрос относится к числу дискуссионных. Так, А.В. Мицкевич полагает, что принципы права не относятся к нетипичным нормативно-правовым предписаниям ввиду того, что обладают характерными чертами норм права. Однако А.В. Мицкевич предположил, что принципы представляют собой «особую разновидность норм права, отражающих такие стороны правового регулирования общественных отношений социалистического государства, которые являются общими для всего советского прав или для его отдельных отраслей»⁸⁶.

Среди современных авторов позицию о том, что принципы права являются всего лишь обладающими некоторой спецификой правовыми нормами, разделяет В.Ю. Чуфаров. В обоснование своей позиции он выдвигает два аргумента: во-первых, то, что большинство ученых-правоведов рассматривают принцип как разновидность нормы права; во-вторых, то, что по этому же пути идет и судебная практика (здесь автор ссылается на положения п. 1 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 10.10.2003 № 5 «О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров РФ»)⁸⁷. Однако относительно первого аргумента хотелось бы пояснить, что очень многие из ученых-правоведов, в том числе и из тех, на кого ссылается В.Ю. Чуфаров для обоснования своей позиции, вообще на разделяют идею о выделении нетипичных нормативно-правовых предписаний, считая их особыми разновидностями норм права (обзор данных позиций мы дали в первой главе). Что касается второго довода, то, как указывают специалисты в сфере международного права⁸⁸, данное определение Пленума Верховного Суда РФ четко увязано со ст. 53 Венской конвенции о праве международных договоров от 23 мая 1969 г., согласно которой «императивная норма общего международного права является нормой, которая принимается и признается международным сообществом государств в целом как норма, отклонение от которой недопустимо и которая может быть изменена только последующей нормой общего международного права, носящей такой же характер»⁸⁹. Однако в данном случае, как представляется, под нормой понимается не просто правило поведения (норма права в узком смысле), но любое нормативное предписание.

В целом же следует отметить, что вопрос о том, являются ли принципы права разновидностью нормы права или разновидностью нетипичных нормативно-правовых предписаний, имеет в большей степени теоретический характер. Все авторы признают существенную специфику принципа относительно правовой нормы. Мы полагаем, что принцип права все же существенно отличается от нормы права по причине того, что принцип в силу своего назначения не может непосредственно регулировать трудовых отношений. За него это делает норма, либо прямо зафиксированная в соответствующем нормативном акте, либо дедуктивно выводимая из принципа.

Необходимо обратить внимание и на еще один аспект принципов. Как мы уже указывали выше, в науке нередко обращается внимание на то, что нетипичные нормативно-правовые предписания играют вспомогательную роль в отношении нормы права. Относительно принципа этого сказать нельзя. Более того, из природы принципа следует то, что норма права играет подчиненную, вспомогательную роль по отношению к принципу.

Проблемные моменты легального перечня принципов в ТК РФ

Обратимся к ст. 2 «Основные принципы регулирования трудовых и иных непосредственно связанных с ними отношений» ТК РФ. В данном контексте интерес для нас представляет использование законодателем оборота «принципы регулирования отношений». В кодифицированных актах обычно для обозначения принципов используется оборот «основные принципы … законодательства» (например, основные принципы земельного законодательства, основные принципы лесного законодательства, основные принципы законодательства о градостроительной деятельности). Нередко встречается и оборот «основные начала» (основные начала гражданского законодательства, основные начала налогового законодательства, основные начала жилищного законодательства).

Оборот «основные принципы регулирования… отношений» среди кодифицированных актов используется только в Трудовом кодексе РФ. Изучение справочной литературы показало, что в большинстве комментариев и учебной литературы принципы права и принципы правового регулирования фактически не различаются⁹⁰.

Позицию научного сообщества по означенной проблеме довольно емко была выражена в учебном пособии «Трудовое право России» под ред. К.Н. Гусова и В.Н. Толкуновой: «Основные принципы правового регулирования труда, основные принципы трудового права и правовые принципы организации труда идентичны, хотя некоторые авторы рассматривают их как различные категории права. Но это одна и та же категория трудового права, представленная в трех формулировках»⁹¹

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.