ФОРМИРОВАНИЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ НА ОСНОВЕ РЕЗУЛЬТАТОВ ОПЕРАТИВНО-РОЗЫСКНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Е. А. Доля

Монография

ВВЕДЕНИЕ

Посвящается светлой памяти моего учителя

Василия Яковлевича Дорохова

Первая книга, посвященная анализу комплекса проблем, связанных с использованием результатов оперативно-розыскной деятельности (ОРД) в уголовном процессе, была подготовлена автором и вышла в свет в 1996 г.[1] В настоящей работе продолжено исследование наиболее сложной из предусмотренных законом форм использования результатов оперативно-розыскной деятельности в уголовном судопроизводстве.

За прошедшие годы интерес к проблемам использования в доказывании результатов оперативно-розыскной деятельности со стороны теории, законодателя и практики уголовно-процессуальной и оперативно-розыскной деятельности не только не ослаб, а наоборот – лишь усилился.

В период, прошедший с момента выхода первой книги, был опубликован целый ряд работ, авторы которых исследовали различные аспекты проблем использования результатов оперативно-розыскной деятельности в доказывании. Это работы В.И. Баскова, Н.А. Громова, А.Н. Гущина, В.И. Зажицкого, В.К. Зникина, Ю.В. Кореневского, Н.В. Луговца, М.В. Лямина, А.Г. Маркушина, М.П. Полякова, А.В. Пономаренко, А.П. Попова, Н.М. Попова, М.Е. Сафонова, В.Ю. Семенцова, В.А. Токаревой, Ю.В. Францифорова и других авторов[2]. Значительный вклад в разработку указанных проблем в предшествующий период внес Д.И. Бедняков[3].

Содержание работ названных авторов свидетельствует об отсутствии в теории и на практике единого подхода к решению проблем использования в доказывании результатов оперативно-розыскной деятельности. Спектр предлагаемых решений достаточно широк: от весьма распространенного предложения использовать указанные результаты напрямую в качестве доказательств (с определенными оговорками или без таковых) до предложений по легализации результатов оперативно-розыскной деятельности, их трансформации, преобразовании в доказательства, уголовно-процессуальной интерпретации или переводу в уголовный процесс.

Вопросы использования в доказывании результатов оперативно-розыскной деятельности нашли отражение в Модельном уголовно-процессуальном кодексе для государств – участников СНГ (ч. 4 ст. 142) – рекомендательном законодательном акте, принятом в феврале 1996 г. В 1998 г. была принята межведомственная инструкция «О порядке представления результатов оперативно-розыскной деятельности органу дознания, следователю, прокурору или в суд»[4]. В 2001 г. принимается УПК РФ, содержащий отдельную статью, посвященную использованию оперативно-розыскной деятельности в доказывании. В 2007 г. была принята новая межведомственная Инструкция о порядке представления результатов оперативно-розыскной деятельности дознавателю, органу дознания, следователю, прокурору или в суд[5].

Отсутствие в теории единого подхода к решению проблем использования в доказывании результатов оперативно-розыскной деятельности не позволило сформулировать научно обоснованные рекомендации законодателю по их надлежащему решению в нормативно-правовой сфере. Об этом красноречиво свидетельствуют приведенные выше нормативные правовые акты. В них нашел отражение практически весь спектр противоречивых решений, содержащихся по данным проблемам в теории.

Так, Модельный уголовно-процессуальный кодекс для государств – участников СНГ допускает (хотя и с некоторыми оговорками) в качестве доказательств материалы, полученные оперативно-розыскным путем или с использованием услуг частного детектива, если они получены в соответствии с законодательством, регулирующим осуществление оперативно-розыскной и частной детективной деятельности. Уголовно-процессуальный кодекс РФ в статье, посвященной использованию в доказывании результатов оперативно-розыскной деятельности (ст. 89), фактически заблокировал эту возможность. Содержание данной статьи противоречит не только ее названию («Использование в доказывании результатов оперативно-розыскной деятельности»), но и замыслу законодателя в этом вопросе. Действующая редакция ст. 89 УПК РФ не согласуется и со ст. 11 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности»[6], допускающей возможность использования результатов оперативно-розыскной деятельности в доказывании. В упомянутых выше межведомственных нормативных правовых актах (Инструкции 1998 г., новой Инструкции 2007 г.) устанавливается возможность использования результатов оперативно-розыскной деятельности в качестве основы для формирования доказательств в уголовном процессе.

Естественно, что такой разброс мнений в теории, противоречивость нормативно-правового регулирования затрудняют использование результатов оперативно-розыскной деятельности в практике доказывания по уголовным делам, а подчас вообще исключают такую возможность, что самым негативным образом сказывается как на оперативно-розыскной, так и на уголовно-процессуальной деятельности.

Об этом свидетельствует угрожающая тенденция роста нераскрытых преступлений. Например, из зарегистрированных в 2003 г. почти 3 млн преступлений 1 млн 200 тыс. (включая тяжкие и особо тяжкие преступления) остались нераскрытыми, что на 25 % больше, чем в 2002 г.[7] Указанная тенденция сохраняется и в последующие годы. Так, согласно данным Министерства внутренних дел РФ в январе – марте 2005 г. было раскрыто 423,7 тыс. преступлений, а не раскрыто 316,6 тыс., что на 7,5 % превышает аналогичные показатели января – марта 2004 г.[8] В 2007 г. от общего числа совершенных преступлений почти половина (1 млн 800 тыс.) остались нераскрытыми, в том числе каждое седьмое убийство[9].

Рассматриваемые проблемы находится в прямой связи с эффективностью всей оперативно-розыскной деятельности, особенно той ее части, которая направлена на борьбу с тяжкими и особо тяжкими преступлениями, в частности с терроризмом, захватом заложников. На необходимость уделять особое внимание повышению эффективности оперативной работы по этому направлению обращал внимание Президент РФ[10]. Неудовлетворительное положение с раскрываемостью преступлений во многом объясняется недостаточной результативностью оперативно-розыскной работы. Оперативным путем раскрывается только треть преступлений[11].

Потребность в расширении возможностей использования результатов оперативно-розыскной деятельности в доказывании по уголовным делам носит объективный характер. В значительной мере она обусловлена тем, что обеспечение успешного раскрытия, расследования, рассмотрения и разрешения уголовных дел о тяжких и особо тяжких преступлениях только уголовно-процессуальными средствами и методами в современных условиях часто оказывается просто невозможным.

Отмеченная потребность поставила новые задачи перед наукой уголовного процесса, теорией оперативно-розыскной деятельности по разработке комплекса проблем, решение которых должно обеспечить правильное, законное и эффективное использование результатов оперативно-розыскной деятельности в судопроизводстве, причем, как представляется, не только в уголовно-процессуальной сфере. Роль науки в решении данного комплекса проблем приобретает решающее значение в условиях проводимой судебно-правовой реформы, направленной на построение в России демократического, правового и социального государства.

Возникает ряд новых вопросов, которые должны быть разрешены и в рамках учебного процесса при подготовке оперативных работников, дознавателей, следователей, прокуроров и судей. Соответствующие коррективы должны быть внесены в учебные программы и учебно-методические материалы. Это должно выразиться прежде всего в усилении фундаментальной правовой подготовки работников правоохранительных органов и судей, повышении уровня их теоретических знаний по специальным дисциплинам.

Об актуальности проведенного исследования для практики оперативных подразделений, дознавателей, следователей, прокуроров и судей свидетельствует и связь эффективного использования результатов оперативно-розыскной деятельности с надлежащим уровнем защиты личности, общества и государства от преступных посягательств, соблюдением прав и законных интересов личности в уголовном процессе, обеспечением режима законности в оперативно-розыскной и уголовно-процессуальной деятельности.

Работа подготовлена с учетом положений нового УПК РФ, иных законов и нормативных правовых актов, имеющих значение для использования результатов оперативно-розыскной деятельности в доказывании, принятых после 1996 г. В ней содержится анализ вышедших после этого многочисленных работ по исследуемым проблемам, обосновываются выводы, к которым автор пришел к настоящему времени. Такой подход позволил изложить взгляд на проблемы использования результатов оперативно-розыскной деятельности в доказывании в целостном виде, в развитии, по мере того как практика, законодатель сталкивались с новыми трудностями, а в теории предлагались различные варианты их решения.

В ходе проведенного исследования основное внимание уделялось проблемам фундаментального характера, разрешение которых позволило автору сформулировать предложения по реализации принципиально нового подхода к законодательному регулированию межотраслевого института использования результатов оперативно-розыскной деятельности в доказывании по уголовным делам[12]. В качестве методологической основы при этом использовались положения теории познания и теории доказательств. Указанный подход обусловлен тем, что оперативным работникам приходится осуществлять свою деятельность (формировать, проверять оперативные данные, принимать на их основе в ходе оценки правовые решения) в условиях гносеологической неопределенности, дефицита правовой информации, значительно более сложных и экстремальных, чем это имеет место в работе дознавателей, следователей, прокуроров и судей. Поэтому знания, связанные с фундаментальными категориями и понятиями теории познания, теории доказательств, доказательственного права, необходимые для правильного формирования результатов оперативно-розыскной деятельности, принятия законного и обоснованного решения об их использовании в качестве основы для формирования доказательств в уголовном процессе, оперативным работникам нужны, как это ни парадоксально, никак не в меньшей, а может быть, даже и в большей мере, чем дознавателю, следователю, прокурору или судье.

В работе последовательно отстаивается и развивается высказанная и обоснованная автором в первой книге на эту тему идея, согласно которой результаты оперативно-розыскной деятельности могут рассматриваться (использоваться) лишь в качестве основы для формирования доказательств в уголовном судопроизводстве, но сами по себе доказательствами не являются.

Конкретизация данной идеи применительно к потребностям практики оперативно-розыскной и уголовно-процессуальной деятельности позволила решить ряд вопросов фундаментального характера, без ответов на которые достигнуть комплексного решения по проблемам использования результатов оперативно-розыскной деятельности в доказывании невозможно. Среди них следует назвать вопросы, касающиеся: соотношения познавательной и правовой сторон оперативно-розыскной деятельности, результатов оперативно-розыскной деятельности и доказательств; значения правовых знаний о доказательстве, виде доказательства, различных видах доказательств и доказывании для формирования доказательств на основе результатов оперативно-розыскной деятельности; требований, которым должны отвечать результаты оперативно-розыскной деятельности, представляемые в уголовный процесс; порядка представления результатов оперативно-розыскной деятельности органам расследования, прокурору или в суд. К числу данных вопросов следует отнести и ряд других, затрагивающих фундаментальные основы оперативно-розыскной и уголовно-процессуальной, связанных с познавательной стороной данных видов деятельности, соблюдением при этом прав и свобод человека и гражданина, а именно: будет ли нарушать или ограничивать права и свободы человека и гражданина представление результатов оперативно-розыскной деятельности в уголовное судопроизводство и использование их в качестве основы для формирования доказательств в уголовном процессе; должны ли доказательства, формируемые на основе результатов оперативно-розыскной деятельности, проверяться и оцениваться по общим правилам доказывания или для них должен существовать специфический режим доказывания; может ли практика оперативно-розыскной деятельности в виде ее результатов, полученных при проведении оперативно-розыскных мероприятий, использоваться в качестве критерия истинности содержания доказательств, сформированных в уголовном процессе на основе данных результатов.

Выводы и предложения, сформулированные в ходе проведенного исследования по проблемам использования результатов оперативно-розыскной деятельности в доказывании, прошли апробацию на практике. Часть из них, касающаяся развития правовой формы использования в уголовном процессе результатов оперативно-розыскной деятельности, была учтена при подготовке проекта УПК РФ межведомственной рабочей группой, созданной по решению Правительства Российской Федерации на базе Министерства юстиции Российской Федерации. В состав данной рабочей группы входил автор настоящей работы.

Основная часть выводов и предложений, сформулированных в процессе исследования, послужила методологической базой для межведомственной Инструкции «О порядке представления результатов оперативно-розыскной деятельности органу дознания, следователю, прокурору или в суд» (1998 г.), содержащей регулирование всего комплекса вопросов, связанных с представлением результатов оперативно-розыскной деятельности органу дознания, следователю, прокурору или в суд, формированием на их основе доказательств и их использованием в судопроизводстве.

Межведомственной рабочей группой, в состав которой входил и автор настоящей работы, при подготовке Инструкции были использованы обоснованные им выводы и предложения относительно: структуры Инструкции; определения понятия результатов ОРД; требований, предъявляемых к содержанию и форме результатов ОРД, представляемых органу дознания, следователю, прокурору или в суд для подготовки и осуществления следственных и судебных действий, в качестве поводов и оснований для возбуждения уголовного дела, основы для формирования доказательств в уголовном процессе; условий и порядка представления результатов ОРД органам расследования, прокурору или в суд; мер по защите сведений об органах, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, и обеспечению безопасности ее участников в связи с представлением и использованием в уголовном процессе результатов ОРД. Новая Инструкция (2007 г.) сохранила преемственность по названным вопросам регулирования в этой сфере.

Глава 1
ОПЕРАТИВНО-РОЗЫСКНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ: ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЙ И ПРАВОВОЙ АСПЕКТЫ

§ 1. Процесс познания – основа оперативно-розыскной деятельности

Решение задач, возложенных на органы, осуществляющие оперативно-розыскную деятельность, Законом об ОРД (ст. 2), предполагает не только знание самого закона и его неукоснительное исполнение на практике, но и глубокое понимание существа оперативно-розыскной деятельности, процесса познания, лежащего в ее основе, знание закономерностей, по которым она развивается. Только при соблюдении этих важных условий органы, осуществляющие оперативно-розыскную деятельность, выполнят свое предназначение, обеспечат защиту личности, общества и государства от преступных посягательств, добывание информации о событиях или действиях, создающих угрозу государственной, военной, экономической или экологической безопасности Российской Федерации.

Знание существа оперативно-розыскной деятельности, процесса познания, образующего ее основу, закономерностей, по которым она развивается в действительности, позволит оперативным работникам в законных правовых формах с учетом задач, принципов, правового положения субъектов оперативно-розыскной деятельности, связей между этими правовыми категориями и закономерностей их развития в процессе собирания, проверки и оценки оперативных доказательств эффективно реализовывать объяснительную и регулятивную функции закона на практике.

Что же лежит в основе оперативно-розыскной деятельности, пронизывает ее существо, системообразует развитие ее содержания и формы во всех ее проявлениях, начиная с момента ее возникновения в простейших, низших и заканчивая зрелыми, высшими, переходящими в иные качества формами? Методологическое, определяющее значение сформулированных вопросов для эффективной реализации оперативно-розыскной деятельности в целом диктует необходимость их специального рассмотрения.

Имеются веские аргументы для утверждения, что основу всей оперативно-розыскной деятельности составляет процесс познания, а точнее, его сердцевина – оперативное доказывание[13], представляющее собой частный случай применения теории познания в интересах решения задач и достижения целей, стоящих перед данным видом деятельности. В связи с этим представляется крайне актуальным вывод о том, что сущность оперативно-розыскной деятельности большей частью скрывается под покровом оперативно-розыскного доказывания[14].

Оперативное доказывание образует основное содержание деятельности оперативного работника. Именно в форме оперативного доказывания происходит развитие и выражение развивающегося содержания оперативно-розыскной деятельности. В форме оперативного доказывания осуществляется не только познание весьма специфической части социальной действительности, образующей объект оперативно-розыскной деятельности, но и ее упорядочение и преобразование[15], т. е. развитие общественных отношений в оперативно-розыскной сфере в направлении, необходимом для нормального функционирования и развития личности, общества и государства.

Являясь разновидностью познавательной деятельности, оперативное доказывание в целом развивается в соответствии с законами познания, законами теории отражения. Как в любом процессе познания, в оперативном доказывании имеет место чувственное и рациональное познание, осуществляемое субъектами оперативно-розыскной деятельности. Возможность и необходимость применения чувственного и рационального познания в оперативно-розыскной деятельности, как и в других областях познания, обусловлены самой объективной действительностью.

Обстоятельства и факты, образующие объект оперативно-розыскной деятельности, отражаются в окружающем мире различными сторонами и свойствами. Однако не все из них находят прямое отражение в действительности, а следовательно, непосредственно проявляются вовне. Например, мотивы лиц, подготавливающих, совершающих или совершивших преступления, довольно редко получают такое отражение, но это не значит, что они не могут быть установлены в процессе оперативно-розыскной деятельности. Возможность познания невидимого, неслышимого заложена в самих событиях объективной действительности, в объективных связях, существующих между явлениями, доступными для непосредственного восприятия органами чувств, и явлениями, не доступными для такого восприятия.

Указанной выше предпосылки недостаточно, чтобы познать отношения и свойства, не доступные непосредственному восприятию органов чувств. Другая предпосылка заложена во взаимосвязи чувств и разума, их принадлежности к человеческому сознанию. Причем связь в сознании человека между чувственным и рациональным должна отражать, воссоздавать связи, существующие в объективной действительности между свойствами и явлениями, доступными соответственно для чувственного и рационального познания. «Наше субъективное мышление, – писал Ф. Энгельс, – и объективный мир подчинены одним и тем же законам, и поэтому они не могут противоречить друг другу в своих результатах, а должны согласовываться между собой»[16].

Чувственному познанию в оперативно-розыскной деятельности соответствует часть оперативного доказывания, именуемая собиранием (формированием) оперативных доказательств, рациональному познанию – их оценка, происходящая в процессе мыслительной деятельности. Оценивая оперативные доказательства, субъекты оперативно-розыскной деятельности оперируют результатами чувственного непосредственного и опосредованного познания, т. е. сведениями, содержащимися в оперативных доказательствах.

Переход от чувственного познания к рациональному в ходе оперативного доказывания происходит при проверке оперативных доказательств. Только после этого они могут быть использованы для промежуточных и конечных выводов в оперативно-розыскной деятельности.

Собирание, проверка и оценка оперативных доказательств являются относительно самостоятельными частями единого органического целого – оперативного доказывания.

Познанию в оперативно-розыскной деятельности присущи особенности, отличающие его от других видов познавательной деятельности.

При осуществлении оперативно-розыскной деятельности имеются большие возможности использования непосредственного чувственного познания обстоятельств и фактов, имеющих значение для данной деятельности, чем это имеет место, например, в уголовном процессе. В уголовном судопроизводстве познается событие прошлого (преступление). Поэтому возможности непосредственного восприятия фактов и обстоятельств, имеющих значение для уголовных дел, в уголовном процессе весьма ограниченны.

В оперативно-розыскной деятельности в большей мере осуществляется познание обстоятельств и фактов в том реальном пространстве и времени, в которых они существуют и развиваются в действительности. Этой особенностью бытия оперативно-розыскной деятельности объясняются большие ее возможности по предупреждению и пресечению преступлений по сравнению с аналогичными возможностями уголовно-процессуальной деятельности.

Собирание, проверка и оценка оперативных данных в оперативно-розыскной деятельности максимально приближена по времени к тем имеющим для дела оперативного учета событиям и фактам, сведения о которых содержатся в оперативных данных. Данная особенность познания в оперативно-розыскной деятельности обусловливает возможность, если можно так выразиться, ее фактического включения в реальные общественные отношения, образующие предмет данной деятельности. Отсюда и значительные возможности по воздействию оперативно-розыскной деятельности на ее объект, а следовательно, и по преобразованию той части действительности, которая его образует.

Познанию в оперативно-розыскной деятельности присуща особенность, связанная с тем, что на ту его часть, которая реализуется оперативным работником в форме опосредованного чувственного познания, значительное влияние оказывает установка. Речь идет о том, что проведению оперативно-розыскных мероприятий, основу которых составляет непосредственное восприятие лицом, оказывающим содействие органам, осуществляющим оперативно-розыскную деятельность, оперативно значимых обстоятельств и фактов, как правило, предшествует инструктаж данного лица оперативным работником. При этом указанное лицо ориентируется на восприятие и запоминание не любых фактов и обстоятельств, а только тех, которые могут иметь значение для оперативно-розыскной деятельности. Одновременно оно инструктируется и относительно своего поведения в условиях предстоящего оперативно-розыскного мероприятия. В отличие от этого властные субъекты уголовно-процессуальной деятельности не могут заранее ориентировать, например, свидетеля или потерпевшего на восприятие тех значимых для уголовного дела обстоятельств и фактов, очевидцами которых они стали.

К особенностям рассматриваемого познания следует отнести и то обстоятельство, что оно осуществляется в условиях конспирации, когда субъекты оперативно-розыскной деятельности стремятся к тому, чтобы проверяемые, разрабатываемые и окружающие лица не знали о существовании в отношении их соответствующего оперативного интереса. Это, с одной стороны, затрудняет возможности познания, а с другой – создает благоприятную почву для его осуществления в условиях естественного существования познаваемого объекта.

С указанной особенностью связано еще одно отличие познания в данной сфере от других видов познания. Оно состоит в том, что проверяемые и разрабатываемые лица не могут принять участия в процессе познания, осуществляемом в ходе оперативной проверки и оперативной разработки. Познание в оперативно-розыскной деятельности протекает в условиях крайне ограниченного участия в нем граждан, учреждений и должностных лиц, не являющихся субъектами данной деятельности. В отличие от этого доказывание в уголовном процессе осуществляется, как правило, при активном участии подозреваемых, обвиняемых и других субъектов уголовно-процессуальной деятельности, что снижает риск ошибок.

Познание в оперативно-розыскной деятельности протекает в условиях ограниченного социального контроля за данным видом деятельности.

Отмеченные выше включенность оперативно-розыскной деятельности в реальные общественные отношения, ее преобразующая действительность составляющая в сочетании с конспиративной основой данной деятельности, влиянием установки на ее результаты, ограниченным социальным контролем за ее осуществлением создают предпосылки к тому, что она при определенных условиях может утратить предусмотренную законом свою качественную определенность. Например, в случае отступления при ее осуществлении от принципа законности она превратится из правового средства защиты личности, общества и государства от преступных посягательств в свою противоположность – изощренное средство ограничения прав и свобод. Положение усугубится еще и тем, что отмеченные особенности оперативно-розыскной деятельности затруднят для личности, общества и государства возможность отделить естественную (правовую) составляющую данной деятельности от того, что в ее содержание было искусственно (незаконно) привнесено при ее осуществлении.

Перечисленные обстоятельства диктуют необходимость строжайшего соблюдения законов, подзаконных актов, прав и свобод человека и гражданина (попавших в сферу оперативно-розыскной деятельности), тщательной проверки и оценки оперативных данных в ходе проведения оперативно-розыскной деятельности и принятии оперативных решений.

Выделение особенностей, присущих познанию в оперативно-розыскной деятельности, имеет существенное теоретическое и практическое значение. Их знание позволяет более глубоко исследовать онтологическую, гносеологическую и правовую природу данной деятельности в их неразрывной взаимосвязи, выделить новые факторы, которые необходимо учитывать при ее нормативно-правовом регулировании и осуществлении на практике. Указанные особенности влияют и на процесс познания, реализуемый в форме доказывания в уголовном судопроизводстве. Поэтому они должны обязательно учитываться и при формировании доказательств на основе результатов оперативно-розыскной деятельности и их последующем использовании в уголовном процессе.

Оперативное доказывание начинается с собирания оперативных доказательств. Оно представляет собой производство властными субъектами оперативно-розыскных мероприятий (ст. 6 Закона об ОРД), направленных на обнаружение, рассмотрение и сохранение фактических данных, имеющих значение для оперативно-розыскной деятельности, включая действия подготовительного и обеспечивающего характера. Обнаружение фактических данных предполагает отыскание источника оперативного доказательства и получение из него этих данных. Обнаруженные при производстве оперативно-розыскного мероприятия данные рассматриваются оперативным работником, в результате чего решается вопрос об их относимости к обстоятельствам, имеющим значение для решения задач оперативно-розыскной деятельности.

Собирание оперативных доказательств, как правило, осуществляется при активном участии граждан, которые с их согласия могут привлекаться к подготовке или проведению оперативно-розыскных мероприятий. При собирании оперативных доказательств в целях наиболее полного и точного отражения и сохранения оперативных данных возможно использование информационных систем, видео- и аудиозаписи, кино- и фотосъемки, а также других технических и иных средств, не наносящих ущерба жизни и здоровью людей и не причиняющих вреда окружающей действительности (ч. 3 ст. 6 Закона об ОРД).

Именно в ходе собирания оперативных доказательств властные субъекты оперативно-розыскной деятельности получают возможность для непосредственного (как, например, при наблюдении) и опосредованного (например, при опросе граждан) чувственного познания обстоятельств и фактов, имеющих значение для оперативно-розыскной деятельности, и формирования в своем сознании образов и представлений о них.

Чувственное познание в оперативно-розыскной деятельности, как и в других видах познавательной деятельности, находит выражение в таких формах, как ощущение, восприятие и представление. Они формируются в сознании оперативного работника, когда он в процессе, например, такого оперативно-розыскного мероприятия, как наблюдение (п. 6 ч. 1 ст. 6 Закона об ОРД), сам воспринимает обстоятельства и факты, создает в своем сознании их мысленные образы, выделяет из них те, которые имеют значение для оперативно-розыскной деятельности, и сведения о них отражает в оперативно-служебном документе.

Чувственное, но уже опосредованное познание оперативного работника будет иметь место, например, при проведении такого оперативно-розыскного мероприятия, как опрос граждан (п. 1 ч. 1 ст. 6 Закона об ОРД). При этом схема процесса формирования знания будет выглядеть так: события (факты, являющиеся их составной частью и существующие на момент восприятия) – чувственное восприятие гражданином данных событий (фактов) – формирование в сознании этого лица мысленного представления о воспринятых событиях (фактах) – актуализация в ходе опроса под воздействием оперативного работника в сознании опрашиваемого лица сохранившегося мысленного образа воспринятых ранее событий (фактов) и выделение в них той их части, которая имеет оперативную значимость, – сообщение опрашиваемым лицом оперативному работнику оперативных сведений об оперативно значимых событиях (фактах) – восприятие этих сведений оперативным работником – формирование в сознании оперативного работника на основе этих сведений мысленного образа оперативно значимых событий (фактов), бывших предметом непосредственного восприятия опрашиваемого лица, – отражение сведений об этих событиях (фактах) в соответствующем оперативно-служебном документе. Как видно, и в такой ситуации основой опосредованного чувственного познания оперативного работника является непосредственное чувственное восприятие лицом оперативно значимых событий (фактов).

Содержание приведенных схем свидетельствует о том, что первоначальную часть оперативного доказывания более точно именовать не собиранием, а формированием оперативных доказательств. Именно этот термин отражает и выражает существо происходящего при этом процесса познания – формирования знания в ходе чувственного познания. Собрать можно то, что существует в готовом виде: яблоки, грибы, из готовых частей – машину. Оперативные доказательства, как и образующие их содержание сведения, не существуют в готовом виде, они формируются оперативным работником в ходе проведения оперативно-розыскных мероприятий. Поэтому в дальнейшем при употреблении термина «собирание оперативных доказательств» будем иметь в виду их формирование.

Чувственное непосредственное и опосредованное познание оперативного работника частично имеет место и при проверке оперативных доказательств, когда качество уже сформированных оперативных доказательств устанавливается путем собирания новых оперативных доказательств, связанных с проверяемым через отображаемые факты, – например, когда сведения о фактах и обстоятельствах, имеющих значение для оперативно-розыскной деятельности, полученные в результате оперативного наблюдения, проверяются при опросе граждан, воспринимавших указанные обстоятельства и факты.

Активную роль в ходе чувственного познания оперативного работника, осуществляемого при собирании и частично при проверке оперативных доказательств, играет мышление[17]. Чувственное восприятие субъектов оперативного доказывания при производстве оперативно-розыскных мероприятий по собиранию и проверке оперативных доказательств всегда осмысленно. Мышление всегда органически вплетено в практическую деятельность по собиранию и проверке оперативных доказательств. С его помощью определяется направленность восприятия, происходит формирование мысленного образа познаваемых фактов и обстоятельств, выделение из них тех, которые имеют оперативную значимость, отражение сведений о них в оперативно-служебных документах, первичная проверка их содержания. Так, в приведенном выше случае в ходе конспиративного наблюдения оперативный работник с помощью мышления направляет свое чувственное восприятие на обнаружение не любых, а строго определенных фактов и обстоятельств, решает, какие из них могут иметь значение для оперативно-розыскной деятельности и каким образом сведения о них (последовательность, полнота) следует отразить в оперативно-служебном документе.

Активную роль мышление оперативного работника играет и в процессе опроса, например, должностного лица при формулировке перед ним вопросов о фактах и обстоятельствах, подлежащих выяснению, при отборе из полученных в ходе объяснения сведений тех, которые могут относиться к предмету оперативного доказывания, постановке уточняющих и дополняющих вопросов, организации и фиксации полученных сведений в соответствующем оперативно-служебном документе.

Проверка оперативных доказательств осуществляется путем анализа и синтеза их содержания, сопоставления содержания оперативных доказательств между собой и собирания новых доказательств. Каждый из перечисленных способов проверки, примененный изолированно, вне связи с другими способами, не позволяет сделать окончательного вывода о доброкачественности проверяемого оперативного доказательства. И только использование их в совокупности гарантирует надежность проверки и создает необходимые предпосылки для принятия в последующем обоснованных и законных решений в процессе оценки оперативных доказательств. Необходимо отметить, что проверка оперативных доказательств должна начинаться уже в процессе их формирования. По окончании формирования оперативного доказательства его проверка, как правило, продолжается.

Принимая во внимание ту роль, которую проверка оперативных доказательств играет в процессе оперативного доказывания, надлежащем решении задач, стоящих перед данным видом деятельности, представляется неоправданным отсутствие в законе ее правового регулирования.

Чувственное познание, осуществляемое при собирании и частично проверке оперативных доказательств, способно верно отразить действительность, но лишь частично. Его непосредственная связь с объективной действительностью не позволяет отделить знание общего от единичного, объективного от субъективного, выявить и исследовать в предметах и явлениях необходимые связи, зависимости и отношения, отделить их от случайных или привнесенных субъектом познания.

Чувственное познание не дает знаний о сущности фактов, связей, зависимостей и отношений, скрытых за поверхностью явлений, доступных чувственному восприятию[18]. Например, при обнаружении в ходе конспиративного обследования помещения предметов и документов, имеющих значение для оперативно-розыскной деятельности, оперативный работник, особенно на первоначальном этапе проверки, не может сделать окончательного и достоверного вывода об их происхождении, назначении. С подобного рода трудностями он столкнется и в ходе опроса граждан при получении от них сведений о фактах и обстоятельствах, относящихся к предмету оперативно-розыскной деятельности.

Познание существа обстоятельств и фактов, входящих в предмет оперативно-розыскной деятельности, недоступное для чувственного познания, реализуется оперативным работником посредством рациональной формы познания – на логическом уровне при оценке всей совокупности собранных и проверенных оперативных доказательств. При этом обстоятельства и факты, входящие в предмет оперативного доказывания, отражаются не со стороны явлений, доступных чувственному восприятию, а со стороны их сущности – внутренних связей, зависимостей, отношений и закономерностей внутреннего движения, недоступных чувственному познанию. Субъекты оперативного доказывания на данном уровне непосредственно с объективной действительностью не соприкасаются, разум при этом опирается на данные чувств, «к нашему глазу присоединяются не только еще другие чувства, но и деятельность нашего мышления»[19].

Формами выражения логического знания, получаемого в оперативно-розыскной деятельности, как и в других видах познавательной деятельности, выступают понятия, суждения и умозаключения. Их виды, правила построения изучает логика. Для правильного отражения на логическом уровне познания обстоятельств и фактов, относящихся к предмету оперативно-розыскной деятельности, необходимо связать понятия в соответствии с действительно существовавшими и существующими связями между явлениями, предметами, имеющими значение для установления истины, их свойствами, связями и отношениями.

Понятия, сформированные при проведении оперативно-розыскных мероприятий на основе чувственного познания, дающего знания о внешних, отдельных, как бы застывших связях, сторонах, зависимостях, отношениях обстоятельств и фактов, входящих в предмет оперативно-розыскной деятельности, должны быть подвергнуты логической обработке в ходе оценки оперативных доказательств. Понятия «должны быть также обтесаны, обломаны, гибки, подвижны, релятивны, взаимосвязаны, едины в противоположностях, дабы обнять мир»[20]. Только посредством рационального познания субъект оперативного доказывания может воссоздать в мышлении не фрагментарную, не одностороннюю, не застывшую картину обстоятельств и фактов, подлежащих установлению в процессе оперативно-розыскной деятельности, а их целостную картину в развитии, во всей полноте общественно-правовой сущности.

Задачи оперативно-розыскной деятельности, направленные на выявление, предупреждение, пресечение, раскрытие преступлений, обнаружение лиц, их подготавливающих, совершающих или совершивших, скрывающихся от органов расследования и суда, уклоняющихся от уголовной ответственности, без вести пропавших граждан, добывание информации о событиях или действиях, создающих угрозу государственной, военной, экономической или экологической безопасности Российской Федерации, не могут быть решены только в ходе осуществления оперативно-розыскных мероприятий.

Оперативно-розыскные мероприятия являются не чем иным, как лишь способами формирования и проверки оперативных доказательств. Промежуточные и итоговые задачи оперативно-розыскной деятельности решаются в ходе принятия оперативных решений, основу которых образует оценка совокупности собранных и проверенных оперативных доказательств, представляющая собой продолжение (при оценке ограниченных совокупностей доказательств) и завершение (при оценке всех собранных доказательств в их совокупности) процесса оперативного доказывания на логическом уровне познания.

Мыслительная (логическая) деятельность подчиняется законам логики, а не права. В связи с этим правовое регулирование оценки оперативных доказательств осуществляется законодателем в минимальной мере. Об оценке результатов оперативно-розыскной деятельности в самой общей форме говорится в ч. 2 ст. 10 Закона об ОРД. В этой части законодательное регулирование оперативно-розыскной деятельности может быть усовершенствовано. В частности, в нем имеет смысл указать на метод оценки совокупности оперативных доказательств, необходимость руководствоваться при этом законом и правосознанием.

В основе оперативных решений должна лежать совокупность проверенных, внутренне непротиворечивых и согласующихся между собой оперативных доказательств, из содержания которой следует однозначный вывод, образующий существо принимаемого решения. Если совокупность оперативных доказательств, положенных в основу решения, не позволяет сделать такого вывода, а дает основания для различных выводов, это свидетельствует о том, что оперативные доказательства, на основе которых строится решение, требуют дополнительной проверки и принятие решения преждевременно.

Реализация идеи развития в процессе оперативного доказывания требует выделения в нем перехода от чувственного познания к логическому (рациональному). Переход от чувств к разуму, от чувственного познания к логическому познанию невозможно понять, не учитывая его диалектичность. Можно сказать, что в процессе оперативного доказывания переход от чувств к разуму, от чувственной формы познания к рациональной происходит именно при проверке оперативных доказательств, хотя взаимодействие чувственного и рационального, но в иных формах и соотношениях имеет место и при собирании, и при оценке оперативных доказательств. Однако наиболее рельефно он просматривается на этапе проверки, так как именно тут сознание оперативного работника совершает переход от ощущений, восприятий, представлений, сформированных в процессе собирания оперативных доказательств, к оперированию сведениями, содержащимися в этих формах.

При проверке оперативных доказательств мышление оперативного работника, с одной стороны, еще напрямую в ходе производства оперативно-розыскных мероприятий связано через его ощущения, восприятия и представления с объективной действительностью, а с другой стороны, оно уже совершает «отлет», отрывается от нее (когда оперативный работник исследует содержание доказательств) и в дальнейшем поддерживает связь с ней только опосредованно – через доказательства, опыт, знания. «Движение познания к объекту всегда может идти лишь диалектически: отойти, чтобы вернее попасть»[21].

В ходе этого перехода сознание оперативного работника освобождается от ограниченности чувственного познания, преодолевает его и делает качественный скачок вперед, к возможности познания сущности явлений, внутренних связей, отношений и свойств, обстоятельств и фактов, подлежащих оперативному доказыванию, недоступных для чувственного познания. Этот переход был бы невозможен, если чувства и разум в процессе познания были оторваны друг от друга.

Именно при проверке оперативных доказательств наиболее рельефно видно, как с помощью мышления осуществляется взаимодействие содержания оперативных доказательств и формы, в которой должен развиваться дальнейший процесс оперативного доказывания, – этих двух относительных противоположностей, переходящих друг в друга.

Содержание и форма оперативно-розыскной деятельности, представляя собой относительные противоположности, переходящие друг в друга, взаимообусловлены и существуют в единстве. Взаимообусловленность содержания и формы проявляется в возможности их взаимного перехода. Единство содержания и формы выражается в невозможности существования бессодержательных форм и неоформленных содержаний.

Противоположность содержания и формы оперативно-розыскной деятельности относительна, а их единство абсолютно. Эти положения в полной мере распространяются на содержание и форму всей оперативно-розыскной деятельности. Так, например, в ходе анализа и синтеза содержания оперативного доказательства оперативный работник устанавливает связи, отношения, зависимости, существующие между различными его сторонами, которые в большей или в меньшей мере отражают связи, отношения, зависимости фактов и обстоятельств, имеющих значение для оперативно-розыскной деятельности, сведения о которых несет оперативное доказательство. При этом он формирует в своем сознании представления о неполноте, неточности, внутренней противоречивости оперативного доказательства, служащие основой для выводов о путях и формах дальнейшей проверки, а именно: его сопоставлении с содержанием строго определенных оперативных доказательств уже собранных на данный момент; производстве конкретных оперативно-розыскных мероприятий, направленных на собирание новых оперативных доказательств, связанных с проверяемым через отображаемые факты; порядке производства указанных оперативно-розыскных мероприятий.

Представления о путях и способах проверки оперативного доказательства, полученные в результате исследования его содержания, и образуют сначала идеальную, а потом и реальную форму, в которой в дальнейшем протекает и развивается оперативное доказывание. Происходит как бы «перелив» содержания проверяемого оперативного доказательства и содержаний других связанных с ним оперативных доказательств в форму-метод, по которому должно развиваться оперативное доказывание. Другими словами, речь идет о «самом себя конструирующем методе» оперативно-розыскной деятельности.

Посредством этих представлений субъекты оперативного доказывания, по существу, в первом приближении воспроизводят в мышлении связи, отношения, зависимости, существовавшие и существующие между фактами и обстоятельствами, составляющими содержание проверяемого оперативного доказательства, и связанными с ними другими фактами и обстоятельствами, сведения о которых образуют содержание собираемых оперативных доказательств.

Представления о методе дальнейшей проверки оперативных доказательств окажутся результативными (позволят получить новые оперативные доказательства, связанные с проверяемым через отображаемые факты) только в случае, если они будут отражать, воспроизводить в логике понятий связи, отношения, зависимости, существовавшие или существующие в действительности между относимыми к делу фактами, составляющими содержание проверяемого и вновь получаемых оперативных доказательств. Логика оперативного доказывания (познания) в конечном итоге должна совпадать с объективной логикой, логикой развития связей, отношений и зависимостей, существовавших и продолжающих частично существовать между обстоятельствами и фактами, входящими в предмет оперативного доказывания.

Отмеченным выше переходом содержания в форму завершается только первый этап взаимодействия содержания оперативных доказательств с формой оперативного доказывания и подготавливается переход ко второму этапу, когда начинается обратный процесс воздействия теперь уже формы на содержание и ее «превращение» в содержание оперативных доказательств и процесса оперативного доказывания.

Результатом осуществленной в ранее определенной форме проверки доказательств (сопоставления с конкретными оперативными доказательствами, производства конкретных оперативно-розыскных мероприятий в установленной последовательности) становится получение сведений, дополняющих неполноту проверяемого оперативного доказательства, устраняющих и объясняющих его неточности, противоречивость, несоответствие другим оперативным доказательствам. Иными словами, в указанной форме происходит уточнение представления о содержании проверяемого оперативного доказательства, а через него и уточнение, развитие знаний о фактах и обстоятельствах, имеющих значение для оперативно-розыскной деятельности. Следуя форме, определенной содержанием проверяемого оперативного доказательства, субъекты оперативного доказывания возвращаются, приходят, но на более высоком уровне, к его содержанию, развивают его через «содержательную форму». Форма доказывания «превращается» в содержание оперативных доказательств и содержание развивающегося процесса оперативного доказывания.

Переход от содержания к новому более полному и точному содержанию в рамках оперативного доказывания (через форму-метод) можно рассматривать в двух аспектах. Во-первых, как связь чисто внешнюю, проявляющуюся в несоответствии, внутренней противоречивости оперативного доказательства, его полном или частичном несоответствии содержанию других доказательств, что имеет место на первоначальном этапе проверки оперативных доказательств, когда лишь выявлены эти несоответствия и противоречия и неизвестны их причины, а намечаются только формы их решения. И, во-вторых, как связь более глубокую, связь развития, имеющую место на завершающем этапе проверки оперативных доказательств, когда выявлены причины неполноты и противоречивости оперативного доказательства, когда оперативный работник, установив, что в нем соответствует действительности, а что – нет, получает на этой основе новое, более полное и точное знание о фактах и обстоятельствах, входящих в предмет оперативного доказывания. При этом имеет место не просто возврат к исходному содержанию проверяемого оперативного доказательства, а получение на его базе приращения содержания, нового знания об обстоятельствах и фактах, имеющих значение для оперативно-розыскной деятельности, т. е. развитие оперативного доказывания.

Следует отметить, что познание в оперативно-розыскной деятельности невозможно без одновременного происходящего при этом преобразования действительности, образующей предмет данной деятельности. Преобразование действительности, составляющей предмет оперативно-розыскной деятельности, хотя и в меньшей мере, чем в уголовном процессе, но свойственно и оперативно-розыскной деятельности.

Оно имеет место уже в процессе проведения предусмотренных законом оперативно-розыскных мероприятий. С учетом именно необходимости преобразования действительности законодателем сформулировано, например, положение, согласно которому органам, осуществляющим оперативно-розыскную деятельность, предоставлено право прерывать предоставление услуг связи в случае возникновения непосредственной угрозы жизни и здоровью лица, а также угрозы государственной, военной, экономической или экологической безопасности Российской Федерации (п. 1 ч. 1 ст. 15 Закона об ОРД).

Удельный вес преобразующей составляющей оперативно-розыскной деятельности увеличивается по мере осуществления проверки результатов оперативно-розыскной деятельности, принятия на их основе промежуточных и итоговых оперативных решений по делам оперативного учета. Так, преобразование действительности имеет место при решении задач оперативно-розыскной деятельности, связанных с предупреждением и пресечением преступлений, розыском лиц, скрывающихся от органов расследования, суда, уклоняющихся от уголовного наказания (ст. 2 Закона об ОРД). Меньшие допустимые и обязательные пределы преобразующего содержания оперативно-розыскной деятельности по сравнению с уголовно-процессуальной деятельностью обусловлены соответствующими онтологическими, гносеологическими и правовыми предпосылками, которые требуют отдельного исследования.

Конечно, реальный процесс оперативного доказывания значительно богаче, разнообразнее, но в приведенных рассуждениях внимание акцентируется на его существе, тенденции развития, для выделения и использования которых в практике оперативно-розыскной деятельности известное огрубление просто необходимо. «Изображение движения мыслью есть всегда огрубление»[22].

В литературе высказана точка зрения, согласно которой центральную часть оперативно-розыскной деятельности необоснованно именовать оперативным доказыванием. «Если признать, что целью оперативно-розыскного доказывания является установление объективной истины, то нужно будет объяснить, что входит в ее содержание, чем она отличается от истин, устанавливаемых в уголовном судопроизводстве… и т. п.»[23]. Исходя из этого «с учетом специфики оперативно-розыскной деятельности, ее задач и применяемых средств, способов и условий, сделать это довольно сложно»[24]. При этом подчеркивается, что термины «оперативное доказывание» и «оперативные доказательства» не вполне адекватно отражают стоящую за ними реальность[25].

Не приводя развернутой аргументации относительно указанных суждений, так как проблема характера, содержания и способов установления истины в оперативно-розыскной деятельности требует отдельного самостоятельного исследования, ограничимся лишь отдельными замечаниями.

Действительно, раскрыть содержание истины, устанавливаемой в оперативно-розыскной деятельности, показать ее отличие от истины, устанавливаемой в уголовном судопроизводстве, решить другие связанные с этим вопросы довольно сложно. Но сложность решения тех или иных вопросов вовсе не означает, что они не могут быть решены. Поэтому данное обстоятельство не может служить аргументом в пользу того, что истина в оперативно-розыскной деятельности не достигается. Уже одно то обстоятельство, что органы, осуществляющие оперативно-розыскную деятельность, в большинстве случаев успешно решают стоящие перед ними задачи, является веским подтверждением того, что в этих случаях результаты их деятельности достигают соответствия с действительностью.

Если бы в процессе оперативного доказывания не достигалось соответствия получаемых при этом знаний действительности, то невозможно было бы успешное решение ни одной из стоящих перед ним задач. Однако законодатель формулирует такие задачи и в отличие от авторов, отрицающих возможность установления истины в ходе оперативно-розыскной деятельности, исходит при этом из возможности ее достижения. В противном случае зачем формулировать в законе задачи данной деятельности? Мир познаваем. Это фундаментальное положение теории познания в полной мере распространяется и на оперативно-розыскную деятельность, в форме которой происходит не только познание специфической части бытия, но и ее преобразование в направлении, необходимом для нормального существования и развития личности, общества и государства.

Что касается разницы в содержании истины, устанавливаемой в оперативно-розыскной деятельности, и истины, достигаемой в уголовном процессе, то она, бесспорно, существует. В самом общем плане это различие, в частности, состоит в том, что в содержание истины, устанавливаемой в оперативно-розыскной деятельности, входит установление лишь тех обстоятельств, которые связаны с решением задач, стоящих перед данным видом деятельности (ст. 2 Закона об ОРД). В содержание истины, достигаемой в оперативно-розыскной деятельности, не входит установление значительной части обстоятельств, которые подлежат доказыванию при производстве по уголовным делам (ст. 74 УПК РФ). Так, в частности, за пределами истины в оперативно-розыскной деятельности лежит привлечение лица, заподозренного в совершении преступления, в качестве подозреваемого.

Не может служить аргументом в пользу невозможности использования применительно к оперативно-розыскной деятельности термина «оперативные доказательства» и утверждение о том, что в этом случае, «проявляя последовательность», следовало бы «говорить об использовании в доказывании по уголовным делам оперативно-розыскных доказательств, а не результатов оперативно-розыскной деятельности»[26]. При этом не учитывается, что уголовно-процессуальный закон понимает под результатами оперативно-розыскной деятельности сведения, полученные в соответствии с Федеральным законом от 12 августа 1995 г. № 114-ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности», о признаках подготавливаемого, совершаемого или совершенного преступления и т. д. (п. 36¹ ст. 5 УПК РФ). Именно эти сведения автор настоящей работы именует оперативными доказательствами и использует этот термин в качестве эквивалента понятию «результаты оперативно-розыскной деятельности».

В данном случае наш оппонент поступает последовательно в соответствии со своей логикой, согласно которой содержанием соответствующих доказательств становятся сведения, выявленные оперативно-розыскным путем[27].

Автор работы в данном вопросе исходил и исходит из принципиально иной позиции. Результаты оперативно-розыскной деятельности (оперативные доказательства) могут использоваться лишь в качестве основы для формирования доказательств в уголовном процессе, но сами доказательствами не являются. Поэтому, проявляя последовательность, в данном вопросе следовало опровергать нашу логику. Ведь именно в соответствии с представлениями нашего оппонента в доказывании по уголовным делам используются оперативно-розыскные данные. «Содержанием соответствующих доказательств все же становятся сведения, выявленные оперативно-розыскным путем», – утверждает он[28].

И последнее, что касается суждения относительно не вполне адекватного отражения терминами «оперативное доказывание» и «оперативные доказательства» стоящей за ними реальности. Его нельзя признать существенным, поскольку автор не привел каких-либо аргументов в его подтверждение.

В отличие от приведенного выше взгляда, ставящего под сомнение возможность установления истины в оперативно-розыскной деятельности, А.Г. Маркушин и М.П. Поляков полагают, что ее достижение в данной деятельности имеет место. При этом они исходят из отсутствия различий между процессом познания истины с применением оперативно-розыскных мероприятий и процессом познания следственным путем[29]. Представляется, что данная точка зрения, в отличие от проанализированного выше взгляда, выражает другую крайность во взгляде на проблему истины в оперативно-розыскной деятельности.

§ 2. Законодательное регулирование оперативно-розыскной деятельности

Содержание оперативно-розыскной деятельности, осуществляемой на территории Российской Федерации, система гарантий законности при проведении оперативно-розыскных мероприятий в настоящее время определяются Федеральным законом от 12 августа 1995 г. № 114-ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности», принятым 5 июля 1995 г. В соответствии с ним под оперативно-розыскной деятельностью понимается вид деятельности, осуществляемой гласно и негласно оперативными подразделениями государственных органов, уполномоченных законом, в пределах их полномочий посредством проведения оперативно-розыскных мероприятий в целях защиты жизни, здоровья, прав и свобод человека и гражданина, собственности, обеспечения безопасности общества и государства от преступных посягательств (ст. 1).

Оперативно-розыскная деятельность направлена на решение задач по выявлению, предупреждению, пресечению и раскрытию преступлений, а также выявлению и установлению лиц, их подготавливающих, совершающих или совершивших; осуществлению розыска лиц, скрывающихся от органов дознания, следствия и суда, уклоняющихся от уголовного наказания, а также розыску без вести пропавших; добыванию информации о событиях или действиях, создающих угрозу государственной, военной, экономической или экологической безопасности Российской Федерации.

Правовую основу оперативно-розыскной деятельности образуют Конституция Российской Федерации, Федеральный закон «Об оперативно-розыскной деятельности», другие федеральные законы и принятые в соответствии с ними иные нормативные правовые акты федеральных органов государственной власти (ч. 1 ст. 4 Закона об ОРД). К иным законам, образующим правовую основу оперативно-розыскной деятельности, которые регулируют ее отдельные аспекты, относятся Закон Российской Федерации от 5 марта 1992 г. «О безопасности», Уголовный и Уголовно-процессуальные кодексы РСФСР, Закон Российской Федерации от 21 июля 1993 г. «О государственной тайне», Федеральный закон от 22 февраля 1995 г. «Об органах Федеральной службы безопасности в Российской Федерации», Закон РСФСР от 18 апреля 1991 г. «О милиции»[30].

Органам, осуществляющим оперативно-розыскную деятельность, предоставлено право издавать в пределах своих полномочий в соответствии с законодательством Российской Федерации нормативные акты, регламентирующие организацию и тактику проведения оперативно-розыскных мероприятий (ч. 2 ст. 4 Закона об ОРД)[31].

Оперативно-розыскное законодательство и регулируемая им деятельность основываются на соответствующих принципах. Все нормы оперативно-розыскного законодательства должны соответствовать принципам, они образуют сложную ткань оперативно-розыскной формы, пронизывают всю оперативно-розыскную деятельность.

Принимая во внимание огромное значение регулятивной и объяснительной роли принципов оперативно-розыскной деятельности, имеет смысл в Законе об ОРД дать нормативное определение принципа данной деятельности. При этом под принципом оперативно-розыскной деятельности следует понимать закрепленную в законе наиболее общую правовую идею оперативно-розыскного характера, выражающую одну из существенных сторон данной деятельности, определяющую оперативно-розыскную форму во всех ее проявлениях и служащую решению ее задач. Исходя из этого ст. 3 Закона об ОРД предлагается изложить в следующей редакции:

«Статья 3. Принципы оперативно-розыскной деятельности

(1) Принципы оперативно-розыскной деятельности – закрепленные в настоящем Законе наиболее общие идеи оперативно-розыскного характера, выражающие одну из существенных сторон данной деятельности, определяющие оперативно-розыскную форму во всех ее проявлениях и служащие решению ее задач.

(2) В редакции действующей статьи 3 Закона об ОРД.

(3) Все нормы настоящего Закона должны соответствовать принципам оперативно-розыскной деятельности.

(4) Ограничение действия принципов оперативно-розыскной деятельности в настоящем Законе допускается только в тех случаях, когда их последовательная реализация вступает в противоречие с задачами оперативно-розыскной деятельности.

(5) Нарушение принципов оперативно-розыскной деятельности представляет существенное нарушение закона и во всех случаях влечет юридическую ничтожность оперативно-розыскных действий и решений».

Согласно закону оперативно-розыскная деятельность основывается на принципах законности, уважения и соблюдения прав и свобод человека и гражданина, конспирации, сочетания гласных и негласных методов и средств (ст. 3 Закона об ОРД)[32].

Принцип законности в оперативно-розыскной деятельности проявляется прежде всего в том, что должностные лица органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, и иные ее участники обязаны точно исполнять положения Конституции и законов Российской Федерации[33]. Действием данного принципа объясняется и то, что законом четко определены цели, задачи и принципы оперативно-розыскной деятельности, круг органов, уполномоченных на ее осуществление, правовое положение ее субъектов, основания, порядок проведения оперативно-розыскных мероприятий[34], урегулированы формы судебного контроля за ограничением при этом конституционных прав граждан, регламентирован порядок и пределы использования результатов оперативно-розыскной деятельности. В соответствии с данным принципом органы, осуществляющие оперативно-розыскную деятельность, решают задачи, определенные Законом об ОРД, исключительно в пределах своих полномочий, установленных соответствующими законодательными актами Российской Федерации[35].

Принцип законности находится в тесной связи с содержанием всех остальных принципов оперативно-розыскной деятельности. Содержание принципа законности проявляется в соблюдении содержания всех иных принципов оперативно-розыскной деятельности. Именно соблюдение содержания всех принципов оперативно-розыскной деятельности и образует содержание принципа законности. Нарушение принципа законности всегда означает отступление от одного или нескольких иных принципов данной деятельности. И наоборот, нарушение одного или нескольких указанных принципов в то же время представляет собой отступление от принципа законности, а следовательно, и его нарушение.

В связи с отмеченной интегрирующей ролью принципа законности, его системообразующим значением для всей оперативно-розыскной деятельности особое значение приобретает его неукоснительное соблюдение в ходе осуществления данной деятельности. Отступление от принципа законности не может быть ничем оправдано. На тревожное положение с соблюдением принципа законности в оперативно-розыскной деятельности обращал внимание Генеральный прокурор РФ на итоговой (за 2007 г.) коллегии Генпрокуратуры. Из изученных 400 тыс. дел оперативного учета надзирающими прокурорами выявлены нарушения по каждому четвертому. Чаще всего это проявляется в том, что они заводятся и ведутся с нарушением установленных сроков[36].

По этой причине в принципе нельзя согласиться с авторами, допускающими возможность использования в доказывании по уголовным делам результатов оперативно-розыскной деятельности, полученных с нарушением положений Закона об ОРД[37].

При этом возможность использования результатов оперативно-розыскной деятельности, полученных с нарушением Закона об ОРД, в доказывании по уголовным делам оправдывается тем, что указанные нарушения находятся за рамками уголовного процесса и не означают нарушения предусмотренной уголовно-процессуальным законом процедуры получения доказательств (в частности, вещественных доказательств)[38]. Сделанная при этом оговорка о том, что «мы отнюдь не поощряем нарушения принципа законности в оперативно-розыскной деятельности. Каждый факт нарушения закона должен быть установлен, тщательно проанализирован, а виновное лицо (лица) должно быть привлечено к… ответственности»[39], не меняет существа данного взгляда. Его автор по-прежнему считает, что позиция сторонников недопустимости использования в уголовном судопроизводстве результатов оперативно-розыскной деятельности, полученных с нарушением Закона об ОРД[40], является односторонней. Исходя из этого он призывает к недопустимости проявления односторонности, необходимости «обеспечивать осуществление бескомпромиссной и эффективной борьбы с преступностью»[41]. При этом не учитывается то важное обстоятельство, что использование в уголовном процессе результатов ОРД, полученных с отступлением от принципа законности, фактически означает возможность использования в судопроизводстве указанных результатов, полученных в условиях нарушения и всех других принципов оперативно-розыскной деятельности.

Ошибочно осуществлять бескомпромиссную борьбу с преступностью за счет компромисса с принципом законности и другими принципами оперативно-розыскной деятельности. В связи с этим реализация рассмотренного подхода может гарантировать лишь одно – тотальное нарушение в ходе осуществления оперативно-розыскной и уголовно-процессуальной деятельности прав и свобод граждан, но никак не эффективную борьбу с преступностью.

Предлагаемый подход оставляет открытым и немаловажный вопрос, касающийся допустимых пределов нарушения принципа законности в оперативно-розыскной деятельности. Как показывает горький исторический опыт нашей страны, это путь к правовому беспределу. Представляется, что в условиях построения демократического правового государства данный путь не является истинным, и ему нельзя следовать[42].

Допуская возможность использования в уголовном процессе результатов оперативно-розыскной деятельности, полученных с нарушением Закона об ОРД, автор вступает в явное противоречие и с предлагаемым им самим нормативным определением результатов оперативно-розыскной деятельности: «Результатами оперативно-розыскной деятельности являются сведения… полученные органами, осуществляющими эту деятельность, в рамках ведения дел оперативного учета в порядке, предусмотренном Федеральным законом «Об оперативно-розыскной деятельности» (выделено мною. – Е.Д.)»[43]. Непоследовательно считать результатами оперативно-розыскной деятельности сведения, полученные в порядке, предусмотренном Законом об ОРД, и в то же время допускать, что их правовое значение сохраняется и в случаях нарушения предусмотренного законом порядка их получения. Спрашивается: зачем тогда устанавливать каждый факт нарушения закона в оперативно-розыскной деятельности и за что виновных в таком нарушении привлекать к ответственности (вплоть до уголовной)? Ведь они, следуя приведенной выше рекомендации, освободившись от «одностороннего» подхода, стремились обеспечить «осуществление бескомпромиссной и эффективной борьбы с преступностью».

Судебная практика идет по пути признания недопустимыми результатов оперативно-розыскной деятельности, полученных с нарушением требований Закона об ОРД. Так, решением Судебной коллегии Верховного Суда РФ был отменен оправдательный приговор Оренбургского областного суда по делу Т., обвинявшегося по ч. 3 ст. 159 УК РФ. При обосновании данного решения коллегия отметила, что ход и результаты оперативного эксперимента (оперативно-розыскного мероприятия) не должны признаваться недопустимыми, пока не будет проверен порядок их получения не только в соответствии с нормами УПК РФ, но и в соответствии с Законом об ОРД[44].

Закон регулирует и контроль за оперативно-розыскной деятельностью. В пределах полномочий, определенных Конституцией Российской Федерации, федеральными конституционными законами и федеральными законами, его осуществляют Президент Российской Федерации, Федеральное Собрание Российской Федерации, Правительство Российской Федерации (ст. 20 Закона об ОРД). Надзор за исполнением законов Российской Федерации органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность, возложен на Генерального прокурора Российской Федерации и уполномоченных им прокуроров (ст. 21 Закона об ОРД)[45].

Пронизывает всю оперативно-розыскную деятельность и принцип соблюдения прав и свобод человека и гражданина (ст. 5 Закона об ОРД)[46]. В соответствии с ним не допускается осуществление оперативно-розыскной деятельности для достижения целей и решения задач, не предусмотренных Законом об ОРД.

Лицу, полагающему, что действия органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, привели к нарушению его прав и свобод, предоставлено право обжаловать их в вышестоящий орган, осуществляющий оперативно-розыскную деятельность, прокурору или в суд. Предусмотрена и возможность истребования лицом, виновность которого в совершении преступления не доказана в установленном законом порядке, от органа, осуществляющего оперативно-розыскную деятельность, сведений о полученной о нем информации в пределах, допускаемых требованиями конспирации и исключающих возможность разглашения государственной тайны. Отказ в предоставлении запрошенных сведений или их предоставление не в полном объеме могут быть обжалованы в судебном порядке. При рассмотрении жалобы в суде обязанность доказывать обоснованность отказа в предоставлении лицу сведений, в том числе в полном объеме, возложена на соответствующий орган, осуществляющий оперативно-розыскную деятельность.

Проявление принципа соблюдения прав и свобод человека и гражданина представляет собой и положение закона, обязывающее орган, осуществляющий оперативно-розыскную деятельность, представить в установленных пределах судье по его требованию оперативно-служебные документы, содержащие информацию о сведениях, в предоставлении которых было отказано заявителю. Реализации указанного принципа служит и регламентация законом порядка хранения материалов, полученных в результате проведения оперативно-розыскных мероприятий в отношении лиц, виновность которых в совершении преступления не доказана в установленном законом порядке. Этой же цели подчинены и ряд запретов, установленных для органов (должностных лиц), осуществляющих оперативно-розыскную деятельность. Так, им запрещается:

проводить оперативно-розыскные мероприятия в интересах какой-либо политической партии, общественного и религиозного объединения;

принимать негласное участие в работе федеральных органов государственной власти, органов государственной власти субъектов Российской Федерации и органов местного самоуправления, а также в деятельности зарегистрированных в установленном порядке и не запрещенных политических партий, общественных и религиозных объединений в целях оказания влияния на характер их деятельности;

разглашать сведения, которые затрагивают неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, честь и доброе имя граждан и которые стали известными в процессе проведения оперативно-розыскных мероприятий, без согласия граждан, за исключением случаев, предусмотренных федеральными законами.

Сведения, затрагивающие неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, честь и доброе имя граждан, которые стали известными в процессе проведения оперативно-розыскных мероприятий, могут быть преданы гласности только с разрешения граждан или в случаях, предусмотренных федеральными законами.

Законом запрещено проведение оперативно-розыскных мероприятий и использование специальных и иных технических средств, предназначенных (разработанных, приспособленных, запрограммированных) для негласного получения информации не уполномоченными на то физическими и юридическими лицами.

Нарушение Закона об ОРД при осуществлении оперативно-розыскной деятельности влечет ответственность, предусмотренную законодательством Российской Федерации. При нарушении органом (должностным лицом), осуществляющим оперативно-розыскную деятельность, прав и законных интересов физических и юридических лиц вышестоящий орган, прокурор либо судья в соответствии с законодательством Российской Федерации обязаны принять меры по восстановлению данных прав и интересов, возмещению причиненного вреда.

Одной из существенных мер, направленных на обеспечение прав и свобод человека и гражданина, соблюдение законности в оперативно-розыскной деятельности, является введение судебного контроля (вместо предусмотренного прежним Законом об ОРД от 13 марта 1992 г. контроля прокурора)[47] за законностью и обоснованностью ограничения при проведении оперативно-розыскных мероприятий конституционных прав граждан на неприкосновенность жилища, тайну переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений, передаваемых по сетям электрической и почтовой связи (ч. 2 ст. 8 Закона об ОРД).

Крайне важно, что законодатель предусмотрел и правовой механизм реализации данного контроля, включающий основания и судебный порядок рассмотрения материалов об ограничении конституционных прав граждан при проведении оперативно-розыскных мероприятий (ст. 9 Закона об ОРД). Их проведение допускается только по судебному решению и при наличии оснований, предусмотренных Законом об ОРД. Основаниями для проведения данных оперативно-розыскных мероприятий является информация (сведения) о: признаках подготавливаемого, совершаемого или совершенного противоправного деяния, по которому производство предварительного следствия обязательно; лицах, подготавливающих, совершающих или совершивших противоправное деяние, по которому производство предварительного следствия обязательно; событиях или действиях, создающих угрозу государственной, военной, экономической или экологической безопасности Российской Федерации.

Для получения разрешения судьи на проведение оперативно-розыскного мероприятия, ограничивающего перечисленные выше конституционные права граждан, один из руководителей органа, осуществляющего оперативно-розыскную деятельность, выносит мотивированное постановление, которое представляется в суд. Рассмотрение таких материалов должно осуществляться судом, как правило, по месту проведения оперативно-розыскных мероприятий или нахождения органа, ходатайствующего об их проведении. Предусмотрено, что материалы рассматриваются уполномоченным на то судьей единолично и незамедлительно, при этом он не может отказать в их рассмотрении. Судье дано право истребовать от органа, осуществляющего оперативно-розыскную деятельность, иные материалы, касающиеся оснований для проведения оперативно-розыскных мероприятий (за исключением данных о лицах, внедренных в организованные преступные группы, о штатных негласных сотрудниках органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, и о лицах, оказывающих им содействие на конфиденциальной основе, об организации и о тактике проведения оперативно-розыскных мероприятий), если представленные материалы недостаточны для принятия решения.

Решение судьи по результатам рассмотрения представленных материалов, разрешающее проведение соответствующего оперативно-розыскного мероприятия или отказывающее в его проведении, должно приниматься в форме мотивированного постановления, которое, будучи заверенным печатью, выдается инициатору проведения данного мероприятия вместе с представленными им материалами. Срок действия вынесенного судьей постановления исчисляется в сутках со дня его вынесения и не может превышать шести месяцев, если иное не указано в самом постановлении. Разрешены в законе и вопросы, связанные с продлением срока действия постановления судьи, порядком обжалования отказа судьи в проведении оперативно-розыскного мероприятия (ч.ч. 5, 6 ст. 9 Закона об ОРД). Принимая во внимание реалии жизни, законом регламентированы условия и порядок проведения оперативно-розыскных мероприятий в случаях, не терпящих отлагательства и могущих привести к тяжким последствиям (ч. 3, 4 ст. 8 Закона об ОРД).

Законодатель дал исчерпывающий перечень органов, которые уполномочены осуществлять оперативно-розыскную деятельность на территории Российской Федерации. В него входят оперативные подразделения: органов внутренних дел Российской Федерации; органов Федеральной службы безопасности; федеральных органов государственной охраны; органов Пограничной службы Российской Федерации, таможенных органов Российской Федерации; Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков; Службы внешней разведки Российской Федерации, Министерства юстиции Российской Федерации (ч. 1 ст. 13 Закона об ОРД).

Законом установлено, что оперативные подразделения органов внешней разведки Министерства обороны Российской Федерации могут проводить оперативно-розыскные мероприятия только в целях обеспечения безопасности указанного органа внешней разведки и в случае если проведение этих мероприятий не затрагивает полномочий других органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность.

Перечень органов, уполномоченных осуществлять оперативно-розыскную деятельность, может быть изменен и дополнен только федеральным законом. Подтверждением стремления законодателя ограничить круг субъектов, полномочных проводить оперативно-розыскную деятельность, служит положение Закона Российской Федерации от 11 марта 1992 г. «О частной детективной и охранной деятельности в Российской Федерации», в соответствии с которым граждане, занимающиеся частной детективной деятельностью, не вправе осуществлять какие-либо оперативно-розыскные действия, отнесенные законом к исключительной компетенции органов дознания (ч. 3 ст. 1)[48]. Круг оперативных подразделений, правомочных вести оперативно-розыскную деятельность, их полномочия, структура и организация работы определяются руководителями органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность.

На органы, осуществляющие оперативно-розыскную деятельность, законом возложены следующие обязанности:

принимать в пределах своих полномочий все необходимые меры по защите конституционных прав и свобод человека и гражданина, собственности, а также по обеспечению безопасности общества и государства;

исполнять в пределах своих полномочий поручения в письменной форме органов расследования, следователя, указания прокурора и решения суда о проведении оперативно-розыскных мероприятий по уголовным делам, принятым ими к производству;

выполнять на основе и в порядке, предусмотренных международными договорами Российской Федерации, запросы соответствующих международных правоохранительных организаций, правоохранительных органов и специальных служб иностранных государств;

информировать другие органы, осуществляющие оперативно-розыскную деятельность на территории Российской Федерации, о ставших им известными фактах противоправной деятельности, относящихся к компетенции этих органов, и оказывать этим органам необходимую помощь;

соблюдать правила конспирации при осуществлении оперативно-розыскной деятельности;

содействовать обеспечению в порядке, установленном законодательством Российской Федерации, безопасности и сохранности имущества своих сотрудников, лиц, оказывающих содействие органам, осуществляющим оперативно-розыскную деятельность, участников уголовного судопроизводства, а также членов семей и близких указанных лиц от преступных посягательств (ст. 14 Закона об ОРД).

Для решения задач, возложенных на органы, осуществляющие оперативно-розыскную деятельность, им предоставлены следующие права:

проводить гласно и негласно оперативно-розыскные мероприятия, предусмотренные Законом об ОРД, производить при их проведении изъятие предметов, материалов и сообщений, а также прерывать предоставление услуг связи в случае возникновения непосредственной угрозы жизни и здоровью лица, а также угрозы государственной, военной, экономической или экологической безопасности Российской Федерации;

устанавливать на безвозмездной либо возмездной основе отношения сотрудничества с лицами, изъявившими согласие оказывать содействие на конфиденциальной основе органам, осуществляющим оперативно-розыскную деятельность;

использовать в ходе проведения оперативно-розыскных мероприятий по договору или устному соглашению служебные помещения, имущество предприятий, учреждений, организаций, воинских частей, а также жилые и нежилые помещения, транспортные средства и иное имущество частных лиц;

использовать в целях конспирации документы, зашифровывающие личность должностных лиц, ведомственную принадлежность предприятий, учреждений, организаций, подразделений, помещений и транспортных средств органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, а также личность граждан, оказывающих им содействие на конфиденциальной основе;

создавать в установленном законодательством Российской Федерации порядке предприятия, учреждения, организации и подразделения (ст. 15 Закона об ОРД).

В процессе осуществления оперативно-розыскной деятельности могут проводиться следующие оперативно-розыскные мероприятия: опрос; наведение справок; сбор образцов для сравнительного исследования; проверочная закупка; исследование предметов и документов; наблюдение; отождествление личности; обследование помещений, зданий, сооружений, участков местности и транспортных средств; контроль почтовых отправлений, телеграфных и иных сообщений; прослушивание телефонных переговоров; снятие информации с технических каналов связи; оперативное внедрение; контролируемая поставка; оперативный эксперимент (ч. 1 ст. 6 Закона об ОРД)[49]. Указанный перечень оперативно-розыскных мероприятий может быть изменен или дополнен только федеральным законом.

При проведении оперативно-розыскных мероприятий допускается использование информационных систем, видео- и аудиозаписи, кино- и фотосъемки, а также других технических и иных средств, не наносящих ущерба жизни и здоровью людей и не причиняющих вреда окружающей среде.

Законом установлено, что оперативно-розыскные мероприятия, связанные с контролем почтовых отправлений, телеграфных и иных сообщений, прослушиванием телефонных переговоров с подключением к стационарной аппаратуре предприятий, учреждений и организаций независимо от форм собственности, физических и юридических лиц, предоставляющих услуги и средства связи, со снятием информации с технических каналов связи, проводятся с использованием оперативно-технических сил и средств органов федеральной службы безопасности, органов внутренних дел и органов по контролю за оборотом наркотических и психотропных веществ в порядке, определяемом межведомственными нормативными актами или соглашениями между органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность.

Должностные лица органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, решают ее задачи путем личного участия в организации и проведении оперативно-розыскных мероприятий. При этом они могут использовать помощь должностных лиц и специалистов, обладающих специальными познаниями в области науки, техники, искусства или ремесла, а также отдельных граждан с их согласия на гласной и негласной основе.

Проведение оперативно-розыскных мероприятий и использование специальных и иных технических средств, предназначенных (разработанных, приспособленных, запрограммированных) для негласного получения информации, не уполномоченными Законом об ОРД физическими и юридическими лицами запрещено.

Согласно закону законные требования должностных лиц органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, обязательны для исполнения юридическими и физическими лицами. Неисполнение данных требований либо воспрепятствование законному осуществлению оперативно-розыскной деятельности влекут ответственность, предусмотренную законодательством Российской Федерации (ч. 2, 3 ст. 15 Закона об ОРД).

Важной гарантией законности и обоснованности оперативно-розыскной деятельности, соблюдения при ее осуществлении прав и свобод человека и гражданина выступает регламентация оснований проведения оперативно-розыскных мероприятий. Законом установлены следующие основания для проведения оперативно-розыскных мероприятий:

1. Наличие возбужденного уголовного дела.

2. Ставшие известными органам, осуществляющим оперативно-розыскную деятельность, сведения:

1) о признаках подготавливаемого, совершаемого или совершенного противоправного деяния, а также о лицах, его подготавливающих, совершающих или совершивших, если нет достаточных данных для решения вопроса о возбуждении уголовного дела;

2) о событиях или действиях, создающих угрозу государственной, военной, экономической или экологической безопасности Российской Федерации;

3) о лицах, скрывающихся от органов дознания, следствия и суда или уклоняющихся от уголовного наказания;

4) о лицах, без вести пропавших, и об обнаружении неопознанных трупов.

3. Поручения следователя, органа дознания, указания прокурора или определения суда по уголовным делам, находящимся в их производстве.

4. Запросы других органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, по основаниям, указанным в настоящей статье.

5. Постановление о применении мер безопасности в отношении защищаемых лиц, осуществляемых уполномоченными на то государственными органами в порядке, предусмотренном законодательством Российской Федерации.

6. Запросы международных правоохранительных организаций и правоохранительных органов иностранных государств в соответствии с международными договорами Российской Федерации (ч. 1 ст. 7 Закона об ОРД).

Следует отметить, что именуемые в пп. 1, 3–6 ч. 1 ст. 7 Закона об ОРД основания для проведения оперативно-розыскных мероприятий весьма спорно рассматривать в качестве таковых. Более правильно их было бы отнести к условиям проведения оперативно-розыскных мероприятий. Основаниями для проведения указанных мероприятий всегда являются соответствующие сведения (оперативные доказательства). Именно через них оперативные работники поддерживают связь с обстоятельствами и фактами, имеющими значение для правильного решения задач оперативно-розыскной деятельности. Поручения органов расследования, указания прокурора, запросы органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, международных правоохранительных органов не могут рассматриваться в качестве оснований для проведения указанных мероприятий в силу того, что все они сами по себе должны быть обоснованными, сделанными при наличии к тому соответствующих сведений (данных). Наличие поручений, указаний, запросов еще не свидетельствует об их обоснованности, равно как, например, наличие возбужденного уголовного дела автоматически не порождает оснований для проведения по нему оперативно-розыскных мероприятий. Таким образом, основания для проведения оперативно-розыскных мероприятий фактически закреплены лишь в пп. 1–4 ч. 1 ст. 7 Закона об ОРД, где в качестве таковых законодатель регламентирует соответствующие сведения.

Закон предусматривает возможность проведения оперативно-розыскных мероприятий и в целях сбора данных, необходимых для принятия следующих решений:

о допуске к сведениям, составляющим государственную тайну;

о допуске к работам, связанным с эксплуатацией объектов, представляющих повышенную опасность для жизни и здоровья людей, а также для окружающей среды;

о допуске к участию в оперативно-розыскной деятельности или о доступе к материалам, полученным в результате ее осуществления;

об установлении или о поддержании с лицом отношений сотрудничества при подготовке и проведении оперативно-розыскных мероприятий;

по обеспечению безопасности органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность;

о выдаче разрешений на частную детективную и охранную деятельность (ч. 2 ст. 7 Закона об ОРД).

Исходя из того, что проведение оперативно-розыскных мероприятий связано с ограничением конституционных прав и свобод граждан, законодатель ввел ряд условий, которые должны соблюдаться при осуществлении некоторых из них. Так, проверочная закупка или контролируемая поставка предметов, веществ и продукции, свободная реализация которых запрещена либо оборот которых ограничен, а также оперативный эксперимент или оперативное внедрение должностных лиц органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, а равно лиц, оказывающих им содействие, должны проводиться на основании постановления, утвержденного руководителем органа, осуществляющего оперативно-розыскную деятельность. Условия проведения оперативного эксперимента в законе сформулированы в виде целей, на достижение которых он должен быть направлен. Его можно проводить только для выявления, предупреждения, пресечения и раскрытия тяжких преступлений, выявления и установления лиц, их подготавливающих, совершающих или совершивших (ч. 7–8 ст. 8 Закона об ОРД).

Проведение таких оперативно-розыскных мероприятий, как обследование помещений, зданий сооружений, участков местности и транспортных средств, контроль почтовых отправлений, телеграфных и иных сообщений, прослушивание телефонных переговоров, снятие информации с технических каналов связи, запрещается с целью сбора данных, необходимых для принятия решений, связанных с допуском граждан к определенным видам информации, работ и деятельности. Так, перечисленные оперативно-розыскные мероприятия не могут проводиться для сбора сведений, необходимых для принятия решений: о допуске к сведениям, составляющим государственную тайну; о допуске к определенным видам работ; о допуске к участию в оперативно-розыскной деятельности или материалам, полученным в результате ее осуществления; об установлении или поддержании с лицом отношений сотрудничества при подготовке и проведении оперативно-розыскных мероприятий; о выдаче разрешения на частную детективную и охранную деятельность (ч. 9 ст. 8 Закона об ОРД). При условии, что указанные оперативно-розыскные мероприятия направлены на обеспечение безопасности органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, и наличии в письменной форме согласия граждан на их проведение, они могут осуществляться без судебного решения (ч. 10 ст. 8 Закона об ОРД).

Для информационного обеспечения и документирования оперативно-розыскной деятельности закон допускает создание и использование информационных систем, а также заведение дел оперативного учета. Дела оперативного учета могут заводиться только при наличии оснований, предусмотренных пп. 1–6 ч. 1 ст. 7 Закона об ОРД и в целях собирания и систематизации сведений, проверки и оценки результатов оперативно-розыскной деятельности, а также принятия на их основе соответствующих решений органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность. Таким образом, посредством конкретизации целей заведения дел оперативного учета в самых общих чертах осуществлено законодательное структурирование познавательной стороны оперативно-розыскной деятельности, выделены такие относительно самостоятельные ее части, как собирание, проверка и оценка оперативных данных, что является шагом вперед в направлении целостного правового регулирования.

Законом установлено, что перечень дел оперативного учета, порядок их ведения определяются нормативными актами органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность. Важной гарантией, направленной на защиту личности, является положение закона, в соответствии с которым факт заведения дела оперативного учета не может являться основанием для ограничения конституционных прав и свобод, законных интересов человека и гражданина. Дело оперативного учета подлежит прекращению в случаях решения задач оперативно-розыскной деятельности, а также установления обстоятельств, свидетельствующих об объективной невозможности их решения (ч. 3–5 ст. 10 Закона об ОРД).

Участие граждан в оперативно-розыскной деятельности может осуществляться в форме их содействия органам, ведущим оперативно-розыскную деятельность. В целях исключения тотального вовлечения граждан в оперативно-розыскную деятельность законом установлено, что к подготовке или проведению оперативно-розыскных мероприятий могут привлекаться отдельные лица с их согласия с сохранением по их желанию конфиденциальности такого содействия, в том числе по контракту (ч. 1 ст. 17 Закона об ОРД). Контракты могут заключаться органами, осуществляющим оперативно-розыскную деятельность, с совершеннолетними дееспособными лицами независимо от их гражданства, национальности, пола, имущественного, должностного и социального происхождения, образования, принадлежности к общественным объединениям, отношения к религии и политических убеждений. Запрещено привлекать к конфиденциальному содействию по контракту депутатов, судей, прокуроров, адвокатов, священнослужителей и полномочных представителей официально зарегистрированных религиозных объединений (ч. 3 ст. 17 Закона об ОРД).

Согласно закону лица, содействующие органам, осуществляющим оперативно-розыскную деятельность, находятся под защитой государства. Тем из них, которые осуществляют такое содействие на контрактной основе, государство гарантирует выполнение своих обязательств, предусмотренных контрактом, включая правовую защиту, связанную с правомерным выполнением ими общественного долга или возложенных на них обязанностей. Предусмотрены и иные меры, направленные на социальную и правовую защиту граждан, содействующих органам, осуществляющим оперативно-розыскную деятельность. Так, лица, сотрудничающие с органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность, либо оказывающие им помощь в раскрытии преступлений или установлении лиц, их совершивших, могут получать вознаграждение и другие выплаты, которые налогом не облагаются и в декларации о доходах не указываются. Время сотрудничества граждан по контракту с органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность в качестве основного рода занятий, включается в их трудовой стаж. Данные лица имеют право на пенсионное обеспечение в соответствии с законодательством Российской Федерации (ст. 18 Закона об ОРД).

Преступления, а также события или действия, создающие угрозу безопасности Российской Федерации, чаще всего подготавливаются и совершаются тайно с применением негласных методов и средств, а лица, скрывающиеся от органов дознания, следствия и суда, уклоняющиеся от уголовного наказания, предпочитают не афишировать свои действия. Поэтому задачи, стоящие перед оперативно-розыскной деятельностью, связанные с выявлением, предупреждением, пресечением и раскрытием преступлений, добыванием информации о событиях или действиях, создающих угрозу безопасности Российской Федерации, розыском лиц, скрывающихся от уголовного преследования, не могут быть решены без адекватного реагирования – использования органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность, конспирации, гласных и негласных методов и средств. Исходя из этого законодатель закрепил в качестве принципов оперативно-розыскной деятельности конспирацию, сочетание гласных и негласных методов и средств.

Указанные принципы реализуются в различных правовых формах. Так, согласно закону оперативно-розыскные мероприятия могут производиться как гласно, так и негласно. Действием принципа конспирации обусловлено положение, в соответствии с которым по желанию граждан содействие, оказываемое ими органам, осуществляющим оперативно-розыскную деятельность, может носить конфиденциальный характер. Конфиденциальность такого содействия, сохранение в тайне методов и средств, используемых в оперативно-розыскной деятельности, обеспечивается и нормами закона, направленными на защиту сведений об органах, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, и лицах, оказывающих содействие данным органам на конфиденциальной основе. В соответствии с ним сведения об используемых или использованных при проведении негласных оперативно-розыскных мероприятий силах, средствах, источниках, методах, планах и результатах оперативно-розыскной деятельности, о лицах, внедренных в организованные преступные группы, о штатных негласных сотрудниках органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, и о лицах, оказывающих им содействие на конфиденциальной основе, а также об организации и о тактике проведения оперативно-розыскных мероприятий составляют государственную тайну и подлежат рассекречиванию только на основании постановления руководителя органа, осуществляющего оперативно-розыскную деятельность (ч. 1 ст. 12 Закона об ОРД)[50].

Сведения о лицах, внедренных в организованные преступные группы, о штатных негласных сотрудниках органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, а также о лицах, оказывающих или оказывавших им содействие на конфиденциальной основе, допускается лишь с их согласия в письменной форме и в случаях, предусмотренных федеральными законами (ч. 2 ст. 12 Закона об ОРД). В качестве такого случая закон рассматривает представление сведений о данных лицах прокурору в связи с необходимостью их привлечения к уголовной ответственности. На обеспечение конспиративного характера оперативно-розыскной деятельности направлено и положение, в соответствии с которым сведения об организации, о тактике, методах и средствах ее осуществления исключены из предмета прокурорского надзора (ч. 3 ст. 21 Закона об ОРД).

Защите сведений об органах, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, и лицах, оказывающих им содействие на конфиденциальной основе, служит и установленный законом порядок хранения судебного решения на право проведения оперативно-розыскного мероприятия, материалов, послуживших основанием для принятия такого решения, и представления оперативно-служебных документов, отражающих результаты оперативно-розыскной деятельности, органам расследования, прокурору, судье, в производстве которых находится уголовное дело, другим органам, осуществляющим оперативно-розыскную деятельность (ч. 3, 4 ст. 12 Закона об ОРД).

Принимая во внимание, что результаты оперативно-розыскной деятельности, как правило, существенным образом затрагивают интересы личности, общества и государства, законодатель регламентировал вопросы, связанные с их представлением и использованием в уголовном судопроизводстве. Предусмотрены следующие формы использования данных результатов: в оперативно-розыскной деятельности; для подготовки и осуществления следственных и судебных действий; в качестве поводов и оснований для возбуждения уголовного дела; в доказывании по уголовным делам; для решения вопросов о допуске граждан к отдельным видам деятельности (ст. 11 Закона об ОРД).

Действующее законодательство об оперативно-розыскной деятельности далеко от совершенства. В первую очередь это относится к Закону об ОРД. Как всякий закон переходного периода, обусловленный противоречивостью, глубиной, скоротечностью этапа развития, на котором находится наша страна, он страдает недостатками, нуждается в развитии и совершенствовании. Так, в нем следовало более четко определить правовое положение властных участников оперативно-розыскной деятельности, и прежде всего оперативных работников, пределы их полномочий при принятии соответствующих оперативных решений.

Нуждается в развитии и регулирование сердцевины всей оперативно-розыскной деятельности – оперативного доказывания, образующих его частей, которые в своей совокупности исполняют роль правового механизма реализации всего законодательства об оперативно-розыскной деятельности. Именно отсутствием в законе целостного, системного регулирования оперативно-розыскной деятельности в развитии, начиная с простейших, бедных по своему содержанию форм и заканчивая зрелыми, высшими, переходящими в иные качества формами, обусловлено несовершенство правового регулирования оперативно-розыскной деятельности.

Прежде всего это касается законодательного определения содержания и формы сведений (оперативных доказательств), на основе которых решаются задачи, стоящие перед этим видом деятельности. Оперативные доказательства лежат в основе всех решений, принимаемых в ходе оперативно-розыскной деятельности, в том числе тех, которые направлены на ограничение конституционных прав и свобод личности. Содержание и форма оперативных доказательств не только напрямую влияют на реализацию участниками оперативно-розыскной деятельности своих прав и обязанностей, но и эффективность защиты личности, общества и государства от преступных посягательств, обеспечение их безопасности. От их точности и полноты (доброкачественности) в значительной мере зависят законность и обоснованность оперативных решений, успешное решение задач данной деятельности.

Предложение о необходимости урегулирования в законе содержания и формы результатов оперативно-розыскной деятельности нами неоднократно высказывалось и ранее[51]. Законодатель пошел по указанному пути, но сделал это не в Законе об ОРД, а в УПК РФ (п. 36¹ ст. 5). Такое решение вызывает возражение. Нормативное определение результатов оперативно-розыскной деятельности – предмет регулирования законодательства об оперативно-розыскной деятельности, а не УПК РФ.

Согласно УПК РФ под результатами оперативно-розыскной деятельности понимаются сведения, полученные в соответствии с федеральным законом об оперативно-розыскной деятельности, о признаках подготавливаемого, совершаемого или совершенного преступления, лицах, подготавливающих, совершающих или совершивших преступление и скрывшихся от органов дознания, следствия или суда. Такое определение результатов оперативно-розыскной деятельности не согласуется с задачами, стоящими перед данным видом деятельности (ст. 2 Закона об ОРД). За его пределами оказываются сведения, необходимые для решения задач по добыванию информации о событиях или действиях, создающих угрозу государственной, военной, экономической или экологической безопасности Российской Федерации.

Рассматриваемое определение не в полной мере отражает и динамику появления оперативно значимых сведений, реального процесса их формирования, происходящего при проведении оперативно-розыскных мероприятий. Отсутствует в нем и указание на ту роль, которую указанные сведения играют в процессе установления наличия или отсутствия обстоятельств, имеющих значение для данной деятельности, и решении стоящих перед ней задач.

Ранее нормативное определение результатов оперативно-розыскной деятельности было дано в п. 1 Инструкции о порядке представления результатов оперативно-розыскной деятельности органу дознания, следователю, прокурору или в суд[52]. И хотя оно не содержало отмеченного недостатка присущего УПК РФ, и это определение результатов оперативно-розыскной деятельности было не полным. За его пределами оказывались сведения о фактах и обстоятельствах, не входящих в предмет доказывания по уголовному делу, но необходимых для правильной проверки и оценки доказательств, сформированных на основе результатов оперативно-розыскной деятельности. Не обладая сведениями о данных фактах и обстоятельствах, невозможно на основе результатов оперативно-розыскной деятельности сформировать доброкачественные доказательства. Так, например, без знания обстановки, в которой происходило восприятие при проведении оперативно-розыскного мероприятия обстоятельств и фактов, имеющих значение для уголовного дела, в процессе доказывания возникнут проблемы с проверкой достоверности доказательств, сформированных на основе указанных результатов оперативно-розыскной деятельности.

Данное в Инструкции определение результатов оперативно-розыскной деятельности не согласовывалось и с содержанием ряда закрепленных в ней положений, в частности с требованиями, закрепленными в п. 7 и ч. 3 п. 18, устанавливающими необходимость представления органам расследования прокурору или в суд данных, позволяющих проверить в условиях судопроизводства доказательства, сформированные на основе результатов оперативно-розыскной деятельности, а также информацию о времени, месте и обстоятельствах изъятия в ходе оперативно-розыскной деятельности предметов и документов, получения видео- и аудиозаписей, кино- и фотоматериалов, копий, слепков, об индивидуальных признаках указанных предметов и документов.

Под результатами оперативно-розыскной деятельности представляется более правильным понимать сведения, при формировании и на основе которых властные субъекты оперативно-розыскной деятельности в порядке, определенном Законом об ОРД и ведомственными нормативными актами, устанавливают наличие или отсутствие обстоятельств, имеющих значение для решения задач, стоящих перед данной деятельностью, формирования на их основе доказательств в уголовном судопроизводстве. С учетом вышеизложенного имеет смысл дополнить Закон об ОРД ст. 9.1, изложив ее в следующей редакции:

«Статья 9.1. Результаты оперативно-розыскной деятельности

Результаты оперативно-розыскной деятельности – сведения, при формировании и на основе которых властные субъекты оперативно-розыскной деятельности в порядке, определенном настоящим Федеральным законом и ведомственными нормативными актами, устанавливают наличие или отсутствие обстоятельств, имеющих значение для решения задач, стоящих перед данной деятельностью, и формирования на их основе доказательств в уголовном судопроизводстве».

Нельзя согласиться с предложением о включении в определение понятия результатов оперативно-розыскной деятельности требований «достаточной полноты и проверенности»[53]. Термин «достаточная полнота» неприемлем для характеристики результатов оперативно-розыскной деятельности в силу его неопределенности. Что касается необходимости проверки в рамках оперативно-розыскной деятельности ее результатов, то с этим следует согласиться, но с одной существенной оговоркой. Данное требование не всегда может быть распространено на результаты оперативно-розыскной деятельности, представляемые в уголовное судопроизводство. Достаточно распространенными на практике являются ситуации, когда отсрочка представления указанных результатов в уголовный процесс, обусловленная их проверкой, может привести к утрате актуальности данных результатов для уголовного судопроизводства. Исходя из этого указанное требование в нормативное определение результатов оперативно-розыскной деятельности включать нецелесообразно.

В законе имеет смысл прямо указать и на необходимость полного и точного отражения в оперативно-служебных документах сведений о фактах и обстоятельствах, имеющих значение для оперативно-розыскной деятельности (оперативных доказательств), сформированных в ходе проведения соответствующих мероприятий.

В более детальном правовом регулировании нуждается первая часть оперативного доказывания, связанная со способами формирования оперативных доказательств. Речь идет о необходимости закрепления в законе не только перечня оперативно-розыскных мероприятий (ст. 6 Закона об ОРД), но и регламентации каждого из них с точки зрения целей, оснований, участников, условий и порядка проведения[54].

Особо пристального внимания требует правовое упорядочение процесса оперативного доказывания, и в частности его частей, касающихся проверки и оценки оперативных доказательств. Эти части оперативного доказывания в настоящее время фактически оказались за пределами правового регулирования, что не способствует целостному регулированию оперативного доказывания, единообразному пониманию его на практике и в конечном счете снижает эффективность всей оперативно-розыскной деятельности.

Придание целостного регулирования всему оперативному процессу требует правового упорядочения не только оперативно-розыскных мероприятий, но и всех остальных его частей – проверки оперативных данных и их оценки. Дело в том, что сведения, полученные в результате проведения оперативно-розыскных мероприятий, нужны не сами по себе. Они должны быть надлежащим образом проверены, прежде чем будут использованы в качестве оснований для принятия соответствующих оперативных решений. В противном случае предлагаемое законодательное регулирование лишь одних оперативно-розыскных мероприятий не даст желаемого результата и не приведет к устранению существующих пробелов в Федеральном законе «Об оперативно-розыскной деятельности».

Указанные части оперативно-розыскной деятельности существуют в реальности. Неразвитость их законодательного регулирования не позволяет оперативным работникам получить целостного, а следовательно, и правильного представления обо всем оперативном процессе. При осуществлении оперативно-розыскной деятельности они испытывают значительные трудности при установлении и использовании связей между образующими ее частями, закономерностями их развития в ходе получения сведений, имеющих значение для оперативно-розыскной деятельности, их проверки и оценки (принятия на их основе соответствующих оперативных решений). Это ведет к необоснованному расширению усмотрения в оперативно-розыскной деятельности, возможности использования недоброкачественных оперативных данных и, как следствие, увеличению риска принятия на их основе незаконных и необоснованных оперативных решений.

Исходя из этого предлагается дополнить Закон об ОРД ст. 9.2 следующего содержания:

«Статья 9.2. Проверка сведений, имеющих значение для решения задач оперативно-розыскной деятельности

Сведения, имеющие значение для решения задач оперативно-розыскной деятельности, формируемые в ходе оперативно-розыскных мероприятий, подлежат проверке путем их анализа и синтеза, сопоставления между собой, проведения новых оперативно-розыскных мероприятий».

Предлагаемое дополнение закона будет прямо нацеливать оперативных работников на необходимость проверки сведений, имеющих значение для оперативно-розыскной деятельности, уже в процессе их формирования и указывать на те способы проверки, которые должны использоваться. Реализация данного предложения будет способствовать добыванию качественной информации необходимой для решения задач оперативно-розыскной деятельности (включая информацию о событиях и действиях, создающих угрозу государственной, военной, экономической или экологической безопасности Российской Федерации, которая приобретает существенное значение в процессе принятия политических решений). Включение в закон предлагаемого дополнения создаст необходимые предпосылки для принятия на практике оперативных решений, основанных на доброкачественных оперативных данных.

Недостаток законодательного регулирования завершающей части оперативного доказывания может быть восполнен путем дополнения Закона об ОРД ст. 9.3 следующего содержания:

«Статья 9.3. Оценка сведений, имеющих значение для решения задач оперативно-розыскной деятельности

Должностные лица органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, принимая в пределах своей компетенции оперативные решения, оценивают сведения, имеющие значение для решения задач оперативно-розыскной деятельности, по своему внутреннему убеждению, основанному на совокупности имеющихся проверенных сведений, руководствуясь законом и правосознанием».

Такое дополнение закона станет логическим завершением целостного законодательного регулирования всей оперативно-розыскной деятельности. Представляется крайне важным, что в нем содержится указание не только на способ оценки оперативной информации, но и критерии, которыми при этом должны руководствоваться на практике властные субъекты оперативно-розыскной деятельности, принимая соответствующие оперативные решения. Введение в закон предложенной нормы имеет существенное практическое значение. Законодательное регулирование оценки оперативных данных, которая образует основу всех принимаемых оперативных решений, будет способствовать соблюдению принципа законности при принятии оперативных решений, усилит правовые гарантии защиты личности, общества и государства от преступных посягательств, повысит эффективность всей оперативно-розыскной деятельности.

Требует совершенствования и правовое регулирование комплекса вопросов, связанных с принятием решения о представлении результатов ОРД в уголовный процесс[55]. Согласно ч. 3 ст. 11 Закона об ОРД оно осуществляется на основании постановления руководителя органа, осуществляющего оперативно-розыскную деятельность. Такой порядок представляется небесспорным и вызывает возражения. Было бы логичнее, если бы данное решение принималось соответствующим оперативным работником, ведущим дело оперативного учета[56]. Детальное обоснование этого предложения будет изложено в четвертом параграфе третьей главы настоящей работы.

Представляется целесообразным дополнить ст. 22 Закона об ОРД после слов: «…и проведении оперативно-розыскных мероприятий» – текстом следующего содержания: «…проверке их результатов, заведении дел оперативного учета и принятии иных оперативных решений, предусмотренных настоящим Законом».

Предлагаемое дополнение будет способствовать осуществлению эффективного ведомственного контроля за соблюдением законности организации и проведения не только оперативно-розыскных мероприятий, но и проверкой их результатов, принимаемых на их основе оперативных решений. Принятие указанного дополнения необходимо в связи с тем, что значительная часть принимаемых в ходе оперативно-розыскной деятельности решений связана с ограничением прав и свобод граждан.

Учитывая предложенные изменения и дополнения Закона об ОРД, соответствующие коррективы должны быть внесены и в Инструкцию о порядке представления результатов оперативно-розыскной деятельности дознавателю, органу дознания, следователю, прокурору или в суд.

Существует еще одна проблема, по которой до настоящего времени отсутствует надлежащее решение в теории, законодательстве и на практике. Она напрямую касается комплекса проблем, связанных как с использованием результатов оперативно-розыскной деятельности в доказывании, так и с повышением эффективности всей оперативно-розыскной и уголовно-процессуальной деятельности. Речь идет о допустимости и возможных пределах ознакомления следователя до возбуждения уголовного дела с информацией, содержащейся в делах оперативного учета, его участия в оперативно-розыскной деятельности, и в частности в планировании оперативно-розыскных мероприятий, консультировании работников оперативных подразделений по вопросам их проведения, закрепления и перспектив последующего использования результатов ОРД в уголовном процессе, правовой оценки материалов дел оперативного учета.

Что касается ознакомления следователя с материалами дел оперативного учета, то специалисты считают необходимым и полезным такое ознакомление. Эмпирические исследования в этой области свидетельствуют, что подавляющее большинство следователей и достаточное количество оперативных работников высказываются за необходимость ознакомления следователя со всеми материалами ОРД. Так, по данным И.Я. Дубинского, «за» высказались 98,7 % следователей и 71,4 % оперативных работников, Д.И. Беднякова – 81 и 64 %[57]. По данным А. Попова за необходимость ознакомления следователя со всеми материалами ОРД высказались 78,2 % следователей и 56,3 % оперативных работников.

Относительно участия следователя в оперативно-розыскной деятельности высказана точка зрения, согласно которой следователь (дознаватель) не вправе принимать непосредственное участие в оперативно-розыскных мероприятиях. Она обосновывается тем, что следователь, во-первых, не является субъектом оперативно-розыскной деятельности и, во-вторых, в противном случае он должен быть допрошен в качестве свидетеля, что служит обстоятельством, исключающим его участие в производстве по уголовному делу[58]. Представляется, что это правильная точка зрения. В связи с этим критического отношения заслуживает позиция А. Попова, полагающего, что ознакомление следователя с оперативной информацией ни в коей мере не влияет на его объективность, не может сказаться на формировании его внутреннего убеждения при производстве по уголовному делу[59].

Ю.П. Гармаев поступает непоследовательно: отступает от своей первоначальной позиции, когда не исключает участия следователя в планировании оперативно-розыскных мероприятий, консультировании оперативных работников по вопросам их проведения, закрепления, перспектив последующего использования и т. д. При этом он ссылается на то, что следователям на практике очень часто приходится буквально самим готовить проекты соответствующих оперативных документов, поскольку лица, уполномоченные к их подписанию, далеко не всегда способны их грамотно составить[60].

Отсутствие надлежащей юридической подготовки у оперативных работников не может служить оправданием для смешения оперативно-розыскной и уголовно-процессуальной деятельности. Тем более что наличие правовых знаний должно являться одним из обязательных критериев их допуска к ведению оперативно-розыскной деятельности. Низкий уровень правовых знаний не позволит им прежде всего надлежащим образом решать задачи, стоящие перед оперативно-розыскной деятельностью, осуществлять ее эффективно[61], соблюдать принцип законности и другие принципы при ведении дел оперативного учета.

В Законе об ОРД и УПК РФ следует урегулировать вопросы допуска следователей к оценке материалов по делам оперативного учета, правового значения данной оценки. Следователю, привлекавшемуся к такой оценке, должно быть запрещено возбуждать соответствующие уголовные дела (которым предшествовало ведение дел оперативного учета), принимать их к своему производству и участвовать в их расследовании. Пока вопросы допуска следователей к правовой оценке дел оперативного учета не получили надлежащего законодательного регулирования, имеет смысл в УПК РФ сформулировать соответствующий запрет для следователя. Он может быть осуществлен путем дополнения ст. 38 УПК РФ ч. 2 следующего содержания:

«Следователь, привлекавшийся к правовой оценке материалов дела оперативного учета, не вправе возбуждать по этим материалам уголовные дела, принимать их к своему производству и участвовать в их расследовании».

Глава 2
ТЕОРИЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ – МЕТОДОЛОГИЧЕСКАЯ ОСНОВА ФОРМИРОВАНИЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ НА ОСНОВЕ РЕЗУЛЬТАТОВ ОПЕРАТИВНО-РОЗЫСКНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И ИХ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ В ДОКАЗЫВАНИИ ПО УГОЛОВНЫМ ДЕЛАМ

§ 1. Судебное доказательство – единственное средство установления истины по уголовным делам

Доказательство является единственным средством, используя которое дознаватель, следователь, прокурор и суд устанавливают наличие или отсутствие обстоятельств, подлежащих доказыванию, а также иных обстоятельств, имеющих значение для правильного разрешения уголовного дела.

Той существенной ролью, которую играет доказательство в уголовном судопроизводстве, объясняется постоянное внимание к категории доказательства в теории и на практике. Его обоснованно относят к числу основных, исходных в теории доказательств и доказательственном праве. Оно лежит в основе решения в теории и законодательстве вопросов, касающихся относимости и допустимости доказательств, способов их собирания, проверки и оценки, оказывает существенное влияние на содержание правового положения участников уголовного судопроизводства. Поэтому правильное определение доказательства, правовых требований, предъявляемых к его содержанию и форме, считается первейшим и необходимым условием достижения истины, обеспечения законности, обоснованности и справедливости принимаемых решений[62].

В настоящее время в теории и практике российского уголовного процесса преобладает точка зрения, в соответствии с которой под доказательствами понимаются любые полученные из установленных законом источников и в установленном им порядке сведения, на основе которых в определенном законом порядке орган дознания, следователь и суд устанавливают обстоятельства, имеющие значение для уголовного дела (ст. 74 УПК РФ)[63]. Именно такое понимание доказательства лежало в основе ст. 69 УПК РСФСР 1960 г., согласно которой доказательствами по уголовному делу являлись любые фактические данные, на основе которых в определенном законом порядке орган дознания, следователь и суд устанавливают обстоятельства, имеющие значение для правильного разрешения дела.

Использованное ранее словосочетание «любые фактические данные» и используемое в действующем законе словосочетание «любые сведения» употребляются законодателем как синонимы и не меняют существа нормативного определения понятия доказательства. В силу этого попытку отдельных авторов обосновать существование принципиального различия между определением доказательства как фактических данных и их характеристикой как сведений о фактах (и на этой основе возражающих против однозначности понятий «доказательства» и «фактические данные») нельзя признать плодотворной и заслуживающей поддержки[64].

Нельзя согласиться и с критикой ч. 1 ст. 74 УПК РФ в части того, что она якобы содержит нормативное определение только прямых доказательств[65]. Ее можно объяснить только поверхностным прочтением закона. В действительности содержание доказательств как любых сведений законодатель связывает не только с возможностью установления обстоятельств, подлежащих доказыванию, но и иных обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела. Исходя из этого рассматриваемое законодательное определение доказательства охватывает содержание и косвенных доказательств.

Доказательство в уголовном процессе должно отвечать двум правовым требованиям, предъявляемым соответственно к его содержанию и форме, – относимости и допустимости[66]. В юридической литературе широкое распространение получило определение относимости и допустимости как свойств доказательств, характеризующих соответственно их содержание и форму[67]. Такое понимание относимости и допустимости представляется неточным. Его использование на практике затрудняет собирание именно относимых и допустимых доказательств. Дело в том, что при таком подходе внимание правоприменителей акцентируется на качествах уже собранных доказательств. Этот вывод подтверждается суждением сторонников анализируемого взгляда, согласно которому «относимость и допустимость – это критерии оценки, которым должно соответствовать каждое из доказательств, используемых следователем, прокурором, судом для обоснования выводов по делу»[68].

Конечно, собранные доказательства с точки зрения сформировавшего их субъекта должны быть относимыми и допустимыми. С этим никто не спорит. Однако они будут таковыми лишь в том случае, если требования закона, обращенные к их содержанию и форме, будут учитываться субъектами доказывания не после того, как доказательство уже сформировано и осуществляется его проверка и оценка, а значительно раньше – еще при подготовке и проведении следственных и судебных действий, направленных на собирание доказательств. Только при соблюдении данного условия обеспечивается формирование относимых и допустимых доказательств[69]. И именно понимание относимости и допустимости доказательств как правовых требований, предъявляемых к их содержанию и форме, и ориентирует правоприменителей на их учет тогда, когда доказательства еще только формируются, а не тогда, когда они уже сформированы.

Сторонники понимания относимости и допустимости как свойств доказательств вольно или невольно, но фактически исходят из существования доказательств в готовом виде. При этом, например, относимость становится действительно присущей сведениям о фактах объективно, независимо от воли законодателя, которому, как полагают представители данной точки зрения, остается лишь опосредовать это объективное свойство[70].

На деле же ни относимость, ни допустимость не могут являться объективными свойствами, качествами доказательств в силу того, что самих доказательств (как сведений, имеющих значение для уголовного дела) в объективной действительности до производства соответствующих следственных и судебных действий просто не существует. Кроме этого, относимыми и допустимыми могут оказаться не все полученные в ходе производства по уголовному делу доказательства. Наглядные и многочисленные примеры именно такого положения дел дает практика.

После того как доказательства собраны (сформированы), их относимость и допустимость может только проверяться. Внести какие-либо коррективы в относимость (неотносимость) и допустимость (недопустимость) уже собранных (сформированных) доказательств нельзя. В ходе проверки доказательств могут изменяться лишь наши представления об их относимости (неотносимости) и допустимости (недопустимости). В результате проверки может оказаться, что первоначально воспринятое как относимое и допустимое доказательство не отвечает данным требованиям. И это существенный аргумент в пользу того, что относимость и допустимость объективно доказательствам не присущи. Если бы это были свойства доказательств, органически им присущие, то ненужными были бы проверка и оценка доказательств, как и нормы закона, их регулирующие. Излишней оказалась бы и предусмотренная законом процедура исключения доказательств (ст. 235 УПК РФ). Невозможно с помощью процедуры лишить доказательства свойства, которое ему объективно присуще.

Исходя из этого более точным, а следовательно, и правильным представляется понимание относимости и допустимости как правовых требований, предъявляемых соответственно к содержанию и форме доказательств. Именно такой подход реализован в нормах действующего уголовно-процессуального закона, регулирующих собирание не любых, а только соответствующих требованиям относимости и допустимости доказательств.

Относимость – правовое требование, обращенное к содержанию доказательства. Оно означает способность доказательства со стороны содержания служить средством установления истины по уголовному делу или, другими словами, связь содержания доказательства с обстоятельствами и фактами, имеющими значение для уголовного дела. Требование относимости сформулировано в ч. 1 ст. 74 УПК РФ.

При определении относимости доказательств, формируемых в ходе производства следственных и судебных действий, соответствующий субъект уголовного процесса должен руководствоваться не только требованиями, зафиксированными в ч. 1 ст. 74 УПК РФ. Он должен учитывать и положения ст. 73 УПК РФ, устанавливающие обстоятельства, подлежащие доказыванию по уголовному делу, другие статьи закона, определяющие основания производства следственных и судебных действий, их предмет, правовое положение субъектов, от которых исходят доказательства, и иных участников данных действий. При этом необходимо также принимать во внимание диспозиции статей Уголовного кодекса, по которым возбуждено уголовное дело, и особенности конкретного уголовного дела. Не имеющие значение для уголовного дела сведения не могут служить средством установления истины, не отвечают требованию относимости, а следовательно, не являются доказательствами.

Допустимость – правовое требование, предъявляемое к форме доказательства, законности его источника и способа собирания (формирования). Требование допустимости в общей форме закреплено в ч. 2 ст. 74 УПК РФ, согласно которой в качестве доказательств допускаются: показания подозреваемого, обвиняемого; показания потерпевшего, свидетеля; заключение и показания эксперта; заключение и показания специалиста; вещественные доказательства; протоколы следственных и судебный действий; иные документы.

Следует отметить, что в УПК РСФСР 1960 г. содержалась более точная формулировка требования допустимости. Приведенному перечню видов доказательств в нем предшествовало словосочетание: «Эти данные устанавливаются…» (ч. 2 ст. 69). Такая редакция подчеркивала неразрывную связь содержания доказательств – фактических данных – с теми правовыми формами, в которых они должны формироваться (собираться). В редакции ч. 2 ст. 74 УПК РФ указание на эту существенную связь отсутствует.

Уголовно-процессуальный кодекс РФ в отличие от ранее действовавшего Кодекса не включил в перечень видов доказательств акты ревизий и документальных проверок. Представляется, что это правильное решение. Признав за актами ревизий и документальных проверок значение доказательств, УПК РСФСР в то же время не урегулировал присущие им способы собирания (формирования). По отношению ко всем иным видам доказательств, перечисленным в ч. 2 ст. 69 УПК РСФСР, такое регулирование в законе содержалось. Указанный пробел не являлся простой случайностью. Он объясняется тем, что акты ревизий и документальных проверок не образовывали нового самостоятельного вида доказательств, которому должны быть присущи свои особенности формы и содержания, включая и соответствующий способ собирания. Производство ревизий и документальных проверок составляет часть правовой деятельности, относящейся к компетенции не органов расследования или суда, а иных органов, которые не являются субъектами уголовно-процессуальной деятельности. Именно по этому пути пошел законодатель в УПК РФ, предоставив органу дознания, дознавателю, следователю лишь право требовать производства документальных проверок, ревизий при проверке сообщения о преступлении (ч. 1 ст. 144).

Результаты ревизий и документальных проверок, проведенных компетентными органами, если они имеют значение для уголовного дела, могут быть истребованы органами расследования, прокурором, судом или представлены иными участниками уголовного судопроизводства. В этих случаях на них должен распространяться правовой режим, свойственный такому виду доказательств, как иные документы.

Оправдано ли в принципе предоставление органам расследования, прокурору и суду права требовать производства ревизий и документальных проверок по уголовным делам, находящимся в их производстве? Думается, что нет. После того как уголовное дело возбуждено, для выяснения обстоятельств предмета доказывания и побочных фактов, требующих специальных познаний, в том числе и в области финансов, бухгалтерского учета, необходимо назначать экспертизу, а не ревизии и аудиторские проверки. Именно производство экспертизы обеспечивает надлежащие гарантии получения не только доброкачественного доказательства (заключения эксперта), но и соблюдение при его формировании, проверке, оценке прав и законных интересов обвиняемого. Причем их реализация обвиняемым начинается уже с момента ознакомления с постановлением о назначении экспертизы.

Это может выражаться в уточнении вопросов, поставленных перед экспертом, постановке перед ним дополнительных вопросов, заявлении ходатайств о предоставлении эксперту дополнительных материалов, относящихся к предмету экспертизы, о назначении эксперта из числа лиц, указанных обвиняемым, о присутствии при производстве экспертизы и даче объяснений эксперту, заявлении отвода эксперту (ст. 198 УПК РФ). Возможность реализации перечисленных прав наряду с соблюдением предусмотренных законом четких оснований назначения экспертизы, порядка ее производства, включая гарантии, связанные с правами, обязанностями и ответственностью эксперта (не уклоняться от явки по вызовам властных субъектов уголовного процесса, ответственностью за дачу заведомо ложного заключения, за разглашение данных предварительного расследования), способствуют всесторонности, полноте и объективности исследования обстоятельств уголовного дела при производстве экспертизы.

В УПК РФ отсутствует законодательное определение ревизий и документальных проверок, не определены правовые требования к их содержанию и форме. Закон не содержит и процессуального порядка назначения, производства ревизий и документальных проверок, не регулирует он и правовое положение источников данных доказательств.

Отсутствие надлежащих гарантий доброкачественности сведений, получаемых в результате производства ревизий и документальных проверок, невозможность участия в их производстве обвиняемого отрицательным образом скажется на содержании формируемых при их производстве доказательств, приведет к нарушению прав и законных интересов участников уголовного процесса. В результате вместо вероятных ожидаемых преимуществ, которые главным образом лежат в плоскости быстроты производства ревизий и документальных проверок, наступят вполне очевидные негативные последствия, выражающиеся в том числе и в удлинении сроков расследования и судебного разбирательства. И это закономерно, поскольку на проверку и оценку доказательств, сформированных в условиях отсутствия гарантий их доброкачественности, соблюдения прав и законных интересов участников уголовного процесса, потребуется значительное время.

Возможность проведения по возбужденному уголовному делу органами расследования ревизий и документальных проверок и признание за их результатами доказательственного значения на практике неизбежно приведет еще и к путанице в связи с тем, что в законе не прописаны основания для назначения ревизий и документальных проверок. Чем они отличаются от оснований для назначения экспертизы? С введением рассматриваемой возможности в законе появится лазейка для подмены экспертиз ревизиями и документальными проверками, что в принципе недопустимо. Приведенные аргументы служат основаниями в пользу производства по уголовным делам именно экспертизы, а не ревизий и документальных проверок, которые лишены гарантий, присущих экспертизе[71].

Вместе с тем ревизии и документальные проверки по требованию органов расследования могут осуществляться, но не в связи с уголовным делом, находящимся в их производстве, а в стадии его возбуждения, при проверке заявлений и сообщений о преступлении, выяснении наличия признаков преступления. Именно по этому пути пошел законодатель в УПК РФ (ч. 1 ст. 144).

Доказательство – это всегда единство объективного содержания и субъективной формы. Объективность содержания доказательства обусловлена его связью с преступлением – обстоятельствами и фактами, подлежащими установлению по уголовному делу, содержание которых в конечном счете не должно зависеть от познающего субъекта. Субъективная форма доказательства связана с тем, что источником доказательства (сведений о фактах и обстоятельствах, имеющих значение для уголовного дела) всегда выступает человек (субъект), занимающий или могущий занять определенное процессуальное положение, который, естественно, накладывает отпечаток на всю форму доказательства – его источник и способ собирания (формирования), учитываемые законодателем в требовании допустимости.

В связи с этим нельзя согласиться с критикой Д.И. Беднякова об ошибочности утверждения В.Я. Дорохова, что источником вещественных доказательств и документов являются лица, их обнаружившие или представившие, а источником протоколов следственных и судебных действий – лица, их составившие[72].

Не вдаваясь в детальную аргументацию, отметим, что предмет материального мира (равно, как, например, и обстановка места происшествия) не может являться носителем информации о преступлении (в смысле сведений о фактах и обстоятельствах), а находится в связи с преступлением через свои свойства и состояния, которые также не являются сведениями о фактах и обстоятельствах, имеющих значение для уголовного дела. Чтобы стать содержанием доказательств («превратиться» в относимую к уголовному делу информацию), эти свойства и состояния предмета (равно, как и элементы обстановки места происшествия) должны быть восприняты, выделены следователем и зафиксированы им в виде соответствующих сведений в протоколах. Данные протоколы будут являться источниками фактических данных, а не источниками доказательств. Поэтому прав В.Я. Дорохов, утверждавший, что источником доказательств всегда выступает человек – субъект, занимающий определенное процессуальное положение[73].

Допустимое доказательство формируется с учетом требований, предъявляемых законом к его источнику (ч. 2 ст. 74 УПК РФ) и способу собирания – соответствующему следственному или судебному действию (ст. 166, 173, 174, 176–206, 275–290, 335, 365 УПК РФ). Именно при формировании доказательств особое значение приобретает соблюдение установленного в законе применительно к каждому виду доказательств требований допустимости, касающихся: правового положения участников следственных и судебных действий; обязательности и пределов применения общих приемов познания; правовой упорядоченности последовательности действий следователя, судей и других участников процессуальных действий. Сформированные с учетом особенностей содержания и форм различных видов доказательств, задач, объектов и форм познания, эти требования отражают закономерности процесса познания на этапе собирания доказательств.

Обязательными условиями допустимости доказательств в уголовном процессе являются известность их происхождения, возможность проверки и оценки в условиях гласного судопроизводства. Если доказательство не отвечает этим требованиям, оно не может быть признано допустимым и не должно использоваться в доказывании по уголовному делу.

О признании исключительной важности соблюдения требования допустимости для формирования доброкачественных судебных доказательств, соблюдения законности, обеспечения прав и законных интересов личности в уголовном процессе свидетельствует содержащийся в новой Конституции Российской Федерации запрет на использование доказательств, полученных с нарушением федерального закона (ч. 2 ст. 50). Указанный запрет воспроизведен и конкретизирован в ч. 1 ст. 75 УПК РФ, в соответствии с которой доказательства, полученные с нарушением требований УПК, являются недопустимыми, не имеющими юридической силы и не могут быть положены в основу обвинения, а также использоваться для доказывания любого из обстоятельств, предусмотренных ст. 73 УПК РФ[74].

Учитывая значение правильного определения в законе требований, предъявляемых к содержанию и форме доказательств, принципиально важно было сохранить в ходе осуществляемой реформы уголовно-процессуального законодательства взгляд на доказательство как сведения о фактах, имеющих значение для уголовного дела, полученные из установленных в законе источников и в установленном законом порядке. Именно такое понимание доказательства выдержало проверку практикой, испытание временем.

Предпринимавшиеся в период подготовки УПК РФ попытки изменить, дополнить правовые требования, предъявляемые к содержанию и форме судебных доказательств, нельзя признать обоснованными и заслуживающими законодательного закрепления.

Например, трудно согласиться с трактовкой доказательства, содержащейся в проекте Общей части УПК РФ, подготовленном авторским коллективом под руководством С.А. Пашина[75]. В ст. 147, названной «Понятие доказательства», зафиксировано, что «Доказательствами являются любые законно полученные судом или стороной предметы, документы и другие материалы, использование которых в соответствии с положениями настоящего Кодекса допустимо для установления обстоятельств происшествия, а также иных имеющих значение при производстве по уголовному делу обстоятельств». Из приведенного текста видно, что вместо понятия «фактические данные» (сведения о фактах), закрепленного в действующем в то время законе (ч. 1 ст. 69 УПК РСФСР), предлагалось использовать словосочетание «предметы, документы и иные материалы».

Такое решение неверно в принципе. От того, что дознавателям, следователям, судьям (и иным субъектам, участвующим в доказывании) законом будет предписано рассматривать в качестве доказательств предметы, документы и другие материалы, они не перестанут в реальном процессе доказывания оперировать не чем иным, как сведениями о фактах и обстоятельствах, имеющих значение для правильного разрешения уголовного дела. А именно: собирая доказательства, обнаруживать, рассматривать относимые к делу сведения и фиксировать их в соответствующих протоколах (при обнаружении фактов и обстоятельств, имеющих значение для дела, сведения о них также указываются в соответствующих протоколах); анализировать при проверке содержащиеся в доказательствах сведения и сопоставлять их с другими доказательствами; на основе сведений, почерпнутых из совокупности собранных и проверенных доказательств, делать выводы о наличии события преступления, лице, его совершившем, виновности этого лица и т. д. Другого не дано. Ибо в мышлении человека существуют, взаимодействуют, движутся не вещи, не предметы, а их образы, понятия, сведения о них[76].

Предлагаемое в ст. 147 определение исключает из понятия доказательства его содержание – относимые к делу фактические данные – и сводит понимание доказательства, по существу, лишь к его форме – допустимости (законности источника и способа собирания). Признавая значение требования допустимости для формирования доброкачественных доказательств, соблюдения в уголовном процессе прав и законных интересов личности, нельзя абсолютизировать форму доказательства, ибо это всегда происходит в ущерб его содержанию.

О том, что в рассматриваемом случае имеет место именно абсолютизация формы доказательства, придание требованию допустимости самодовлеющей роли, свидетельствует само содержание ст. 147. Она практически полностью посвящена регулированию требований, связанных с допустимостью использования предметов, документов и других материалов в качестве доказательств. Относимые к делу фактические данные (сведения о фактах), образующие содержание любого вида доказательств, в ней даже не упоминаются. В результате объективная связь фактических данных с преступлением, благодаря выявлению и использованию которой в процессе доказывания на практике только и представляется возможным устанавливать обстоятельства и факты, имеющие значение для правильного разрешения уголовного дела, в анализируемой статье отходит на второй план, затеняется.

Анализируя рассматриваемую статью, П.А. Лупинская обоснованно отмечала, что в ней из понятия доказательства исключен признак относимости, который поглощается таким признаком, как допустимость доказательства[77].

Критического отношения заслуживает и ч. 4 ст. 147, которая допускает в качестве доказательств результаты оперативно-розыскных мероприятий и частных следственных действий. Такое решение построено на отождествлении доказательств и указанных мероприятий и действий. Оно ведет к смешению данных видов деятельности, чревато нарушением прав и свобод граждан в уголовном судопроизводстве[78].

Практически всеми отмеченными выше недостатками страдает и нормативное определение понятия доказательства, содержащееся в рекомендательном законодательном акте – Модельном уголовно-процессуальном кодексе для государств – участников СНГ[79]. От предыдущего оно отличается тем, что в понятие доказательства кроме предметов и документов включены еще и сообщения (ч. 1, 3 ст. 142). Такое решение вносит в определение доказательства неопределенность, позволяя отнести к доказательствам любое сообщение, полученное стороной с соблюдением требований, установленных настоящим Кодексом. Следуя ему в качестве доказательств, необходимо будет признавать все сообщения, полученные в стадии возбуждения уголовного дела (ст. 220–223). Отсутствие в данном акте разъяснения понятия сообщения подтверждает обоснованность высказанных опасений.

Не нашло поддержки и предложение включить в понятие доказательства требование достоверности[80]. При таком подходе доказательства будут появляться в уголовном деле только при вынесении приговора, поскольку вопрос о достоверности всех и каждого доказательства окончательно решается именно в данный момент[81]. Но тогда возникает вопрос: а что же собирается, проверяется и оценивается органами расследования и судом до вынесения приговора? Правильно отмечал В.Я. Дорохов, что «понятие судебного доказательства как достоверно установленного факта делает ненужным само это понятие, как и всю теорию доказательств…»[82].

Нельзя признать последовательной в данном вопросе позицию авторов, полагающих, что достоверность находится за пределами понятия доказательства, не входит в него, и в то же время утверждающих, что «относимость доказательств и достоверность доказательств – различные процессуальные понятия, которые всегда находятся во взаимосвязи и не существуют обособленно друг от друга»[83].

Непоследовательность приведенной позиции заключается в излишне категоричном противопоставлении понятий относимости и достоверности («различные процессуальные понятия») и в одновременном признании того, что они «всегда находятся во взаимосвязи и не существуют обособленно друг от друга». Однако соответствующим реальности должно быть одно из двух – либо это «различные процессуальные понятия», либо они не являются таковыми и тогда действительно «находятся во взаимосвязи и не существуют обособленно друг от друга». Иного не дано.

Отмеченная непоследовательность является следствием ложной посылки, согласно которой относимость и достоверность доказательств всегда находятся во взаимосвязи и не существуют друг без друга. Относимость и достоверность доказательств могут находиться во взаимосвязи, но не всегда. Не все относимые доказательства оказываются достоверными. Могут существовать относимые доказательства, которые не являются достоверными, т. е. их содержание не соответствует действительности. Исходя из этого утверждение о том, что «относимость доказательств и достоверность доказательств – различные процессуальные понятия, которые всегда находятся во взаимосвязи и не существуют обособленно друг от друга», не соответствует действительности.

Отмеченная ложная посылка привела ее автора и к другому выводу, с которым также нельзя согласиться. Он утверждает, что «доказательства могут служить надежными средствами доказывания, если будут обладать свойством относимости и окажутся достоверными»[84]. В действительности доказательства могут служить надежными средствами доказывания вопреки приведенному утверждению и в случаях, когда они оказываются недостоверными. Недостоверное доказательство обязательно используется в процессе доказывания хотя бы для того, чтобы установить его недостоверность. И даже после этого оно не может быть исключено из процесса доказывания, а используется в нем. Примером может служить алиби обвиняемого, опровергнутое в результате его проверки и оценки в совокупности с другими собранными по уголовному делу доказательствами.

Нельзя согласиться с оценкой наших соображений относительно недопустимости включения в понятие доказательства их достоверности в силу того, что при таком подходе трудно будет ответить на вопрос о том, а что же собирается, проверяется и оценивается органами расследования и судом до вынесения приговора, как схоластических[85].

Ю.К. Орлов, которому принадлежит указанная оценка, исходит при этом из того, что достоверность является свойством доказательств, и в тоже время соглашается с процессуалистами, полагающими, что она не может быть предъявлена заранее к каждому доказательству в момент его получения[86]. Следует отметить крайнюю непоследовательность автора в данном вопросе. Ведь если достоверность является свойством доказательств, то они должны обладать им изначально, с момента их получения. В противном случае достоверность нельзя считать свойством доказательств.

Ю.К. Орлов аргументирует свою позицию тем, что ему «непонятно, зачем тогда устанавливать достоверность доказательств (а это труд не из легких), если такого свойства у них нет»[87]. Отмеченная выше непоследовательность автора и ведет к непониманию нашей позиции в данном вопросе. Достоверность доказательства (соответствие его содержания действительности) не дается в готовом виде. Для ее установления действительно необходимо потрудиться. Достоверность доказательства подлежит установлению еще и потому, что данному требованию на практике отвечают не все доказательства. Поэтому рассматривать достоверность в качестве свойства доказательства неправильно.

Трудности с пониманием того, зачем устанавливать достоверность доказательств, обусловлены у Ю.К. Орлова его непоследовательностью в вопросе о времени появления доказательства. Главное, по его мнению, состоит в том, что, «строго говоря, любое доказательство становится таковым лишь при окончании производства по делу. До этого его можно называть таковым лишь условно». И буквально через несколько строк в этом же абзаце автор утверждает: «…правильней считать, что каждое доказательство становится таковым с момента его получения соответствующим субъектом и остается им, пока не будет по каким-то признакам забраковано и исключено из совокупности. Тогда сами собой отпадут псевдопроблемы типа: а что же мы ищем, собираем и исследуем»[88]. При таком подходе действительно трудно понять нашу позицию в данном вопросе. Невозможно, сохраняя последовательность, одновременно исходить из того, что «доказательство становится таковым лишь при окончании производства по делу», и в то же время «считать, что каждое доказательство становится таковым с момента его получения соответствующим субъектом»[89].

Изменение своей позиции на диаметрально противоположную автор объясняет диалектикой сложного познавательного процесса, каковым является судебное доказывание[90], правда, при этом он не поясняет, в чем конкретно в данном случае эта диалектика проявляется. C таким использованием диалектики согласиться довольно трудно. Предложенный подход не снимает неопределенности в вопросе о том, каким критерием руководствоваться при определении времени появления при производстве по уголовному делу доказательств. Следует ли при этом исходить из предложенного автором строгого подхода или того, который он считает более правильным?

С учетом этого проблема типа: а что же мы ищем, собираем и исследуем? – в процессе доказывания не может быть отнесена к числу псевдопроблем и сама собой, вопреки мнению нашего оппонента, не отпадает. Подтверждением этому служит, в частности, и высказанное на страницах юридических изданий предложение о необходимости выделения в доказательстве такого свойства, как конвергентность (от лат. converge – сближаюсь, схожусь).

Под конвергентностью доказательства предлагается понимать способность единичного доказательства входить в совокупность однородных доказательств, приобретать в связи с этим доказательственное значение (силу), а также способствовать установлению силы других находящихся в этой совокупности доказательств[91]. При этом утверждается, что данное юридическое свойство доказательства превращает его «из единичного источника информации, не имеющего определенной юридической силы, в полноценное средство доказывания»[92].

Практическое значение предлагаемого нововведения, по мнению его автора, сводится к тому, «что ни одно доказательство не может обладать юридической силой и использоваться в доказывании, если его достоверность не подтверждена еще хотя бы одним однородным доказательством»[93].

Предложение признать в качестве свойства доказательства его конвергентность, т. е. способность единичного доказательства входить в совокупность однородных доказательств, приобретать в связи с этим доказательственное значение (силу), не имеет под собой объективной основы. Оно противоречит гносеологической природе доказательства, процесса доказывания, действующему законодательству и практике доказывания, ведет к дублированию в худшем варианте понятия относимости.

Сведения, отвечающие требованию относимости и допустимости, приобретают доказательственное значение значительно раньше, чем полагает автор рассматриваемой идеи. Они начинают использоваться субъектами доказывания (как доказательства) для установления обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела (т. е. в качестве доказательств), до того, а не после того, как их достоверность будет подтверждена хотя бы одним доказательством.

Фактически доказывание с помощью доказательств начинается в момент их формирования при производстве соответствующего следственного (судебного) действия. Связь доказательства с другими доказательствами (по терминологии В. Будникова – конвергентность доказательств) устанавливается позднее, уже в ходе его проверки (сопоставлении с содержанием других доказательств, собирании новых доказательств). Установление данной связи входит в проверку доказательства, оно не придает и не может придать доказательству доказательственного значения. Нельзя еще раз придать доказательству свойства (доказательственного значения), которым оно уже обладает с момента его формирования. В ходе проверки меняются не свойства доказательств (их доказательственная сила), а наше (познающих субъектов) отношение к ним.

Не может служить аргументом в пользу рассматриваемого предложения и утверждение его автора, согласно которому «чтобы правильно сформированное органом предварительного расследования или судом доказательство могло выступать в качестве средства доказывания по уголовному делу, оно должно наряду с относимостью, достоверностью и допустимостью иметь дополнительное свойство, способное придавать ему определенную силу, т. е. возможность воздействовать на формирование внутреннего убеждения субъекта доказывания»[94]. «Воздействие» содержания доказательства на формирование внутреннего убеждения следователя, судьи происходит по мере формирования ими доказательства, а не после того как доказательству будет «придана определенная сила» (доказательственное значение) в результате подтверждения его достоверности еще хотя бы одним доказательством. Указанной «силой» (доказательственным значением) каждое относимое и допустимое доказательство обладает изначально.

Анализируемое предложение не соответствует действующему нормативному определению понятия доказательства (ч. 1 ст. 74 УПК РФ) и практике доказывания. Закон не связывает понятие доказательства с его подтверждением другим доказательством. Следуя рассматриваемому предложению, доказательства будут появляться лишь после того, как их достоверность будет подтверждена еще хотя бы одним доказательством, что не соответствует и реальному процессу доказывания.

Не усиливает аргументацию и пример, приведенный В. Будниковым в обоснование своей идеи. Так, он полагает, что показания обвиняемого о наличии алиби могут приобрести юридическую силу лишь при подтверждении их истинности другими доказательствами. В противном случае показания обвиняемого о наличии алиби, по мнению В. Будникова, являясь единичным доказательством, не могут использоваться в качестве средств доказывания.

В действительности показания обвиняемого о наличии алиби начинают использоваться как доказательства не после подтверждения их истинности, а раньше. В частности, содержащиеся в них сведения используются в доказывании в качестве оснований для производства тех следственных и судебных действий, результаты которых могут подтвердить или опровергнуть алиби обвиняемого. Более того, и в тех случаях, когда алиби обвиняемого опровергается совокупностью собранных доказательств, оно, вопреки мнению В. Будникова, и после этого используется в доказывании. Об этом свидетельствует практика составления обвинительных заключений и приговоров. В подобных ситуациях в них обязательно содержится указание на то, что алиби обвиняемого опровергается совокупностью собранных, проверенных и оцененных по уголовному делу доказательств, и далее приводятся эти доказательства.

Показания обвиняемого о наличии алиби, «являясь единичным доказательством», должно использоваться и используется в качестве доказательства и в тех случаях, когда оно не подтверждается другими доказательствами. Так, на практике суды постановляют оправдательный приговор в случаях, когда в деле имеется неопровергнутое алиби обвиняемого.

Введение понятия конвергентности доказательств в теорию, законодательство и практику доказывания представляется излишним и в силу того, что оно охватывается более емким понятием – относимостью доказательств.

Последовательная реализация рассмотренного предложения приведет к фактическому исключению из процесса доказывания его неотъемлемой части – собирания доказательств, что самым негативным образом скажется на эффективности доказывания в целом.

Таким образом, как показывает проведенный анализ, идея конвергентности доказательств фактически представляет собой не что иное, как еще одну попытку признания в качестве обязательного признака доказательств их достоверности.

Позицию автора настоящей работы, согласно которой п. 1 ч. 2 ст. 75 УПК РФ представляет образец придания требованию допустимости чрезмерного значения, И.Б. Михайловская оценивает как иллюстрацию к тезису «о достоверности как критерии решения вопроса о допустимости доказательства»[95]. Данная оценка представляется весьма и весьма вольной и неверной по существу. В тексте публикации, на которую при этом ссылается И.Б. Михайловская, вообще не идет речи о достоверности доказательств. В ней утверждается, что в данном случае «допустимость (форма) «поглотила» содержание доказательств и процесса доказывания в целом, следствием чего явилось блокирование самой возможности доказывания по уголовным делам»[96]. Автор никогда не разделял и не разделяет позицию, согласно которой критерием решения вопроса о допустимости доказательств является их достоверность.

Вызвала серьезные возражения и трактовка понятия доказательства, содержащаяся в проекте Федерального закона «О борьбе с организованной преступностью»[97]. Во-первых, по соображениям принципиального характера представляется неприемлемой предлагаемая в проекте сама идея регламентации в отдельной статье (ст. 474) требований, предъявляемых специально к доказательствам по уголовным делам об организованной преступности.

С точки зрения теории познания, лежащей в основе процесса доказывания, по делам об организованной преступности оно осуществляется по тем же законам, что и познание по общеуголовным делам. И в том и в другом случае единственным средством установления истины выступают доказательства, которые в гносеологическом аспекте представляют собой сведения о фактах и обстоятельствах, имеющих значение для уголовного дела. Поэтому нет никаких оснований для конструирования каких-то особых доказательств, с помощью которых будет осуществляться доказывание по делам об организованной преступности. Правовые требования, предъявляемые к содержанию и форме доказательств (их относимости и допустимости) в уголовном процессе, должны быть едиными и не зависеть от категории уголовных дел, по которым осуществляется доказывание.

Противоречил фундаментальным положениям теории доказательств, доказательственного права, практике доказывания и реализованный в ч. 1 анализируемой статьи множественный взгляд на доказательство. По уголовным делам об организованной преступности под доказательствами предлагалось понимать «любые фактические данные об обстоятельствах, имеющих значение для дела, полученные в порядке установленным настоящим Кодексом и содержащихся в письменных объяснениях и показаниях потерпевшего, свидетеля, письменных объяснениях и показаниях подозреваемого, обвиняемого, а также видео- и аудиозаписях, кино- и фотоматериалах их допросов…».

Согласно такому определению доказательства, например, в результате допроса свидетеля, в ходе которого была осуществлена звукозапись его показаний, будет получено не одно, а целых три доказательства. Первое – это показание свидетеля – его устное сообщение о фактах и обстоятельства, имеющих значение для дела, сделанное им на допросе. Вторым доказательством будет являться его письменное объяснение[98] – собственноручное изложение свидетелем сведений, сообщенных им на допросе (если он воспользовался предоставленным ему правом на собственноручное изложение своих показаний). Третьим доказательством станет звукозапись показаний свидетеля. Каждое из трех приведенных доказательств вписывается в логику анализируемого проекта закона и отвечает сформулированным в нем требованиям, предъявляемым к доказательству, что в принципе неверно. Из одного и того же источника доказательства (например, свидетеля) нельзя получить в одно и то же время три доказательства об одном и том же факте, обстоятельстве.

В рассмотренном примере источником доказательства выступает свидетель – лицо, занимающее в уголовном процессе определенное правовое положение. Доказательством будут являться только его показания – устное сообщение об относимых к делу фактах, сделанное им на допросе. Что касается собственноручно изложенных свидетелем показаний (равно как и протокола его допроса), звукозаписи его показаний, произведенной при допросе, то их нельзя считать доказательствами. Нетрудно заметить, что они являются лишь различными формами закрепления свидетельских показаний – устного сообщения свидетеля. Причем следует иметь в виду, что в качестве основной формы закрепления показаний закон установил письменность (протоколирование, собственноручное изложение показаний). Звукозапись является факультативным средством фиксации показаний и без протокола не имеет самостоятельного доказательственного значения (ч. 8 ст. 166 УПК РФ)[99].

Несколько странными выглядели и положения данной части статьи, относящие к доказательствам фактические данные об обстоятельствах, имеющих значение для дела, содержащиеся в видеозаписях, кино- и фотоматериалах допросов потерпевшего, свидетеля, подозреваемого и обвиняемого.

Видеозапись (без звукового сопровождения), кино- и фотосъемку имеет смысл использовать разве что только при допросе глухонемых и условии обязательного привлечения специалиста, понимающего их знаки. В остальных случаях видеозапись, кино- и фотосъемка допросов свидетелей просто лишены смысла. Вряд ли подобные примеры может дать практика. И это понятно, поскольку с помощью перечисленных технических средств можно зафиксировать последовательность действий допрашиваемых, следователя, внешний вид участников допроса, обстановку, в которой производился допрос, но нельзя запечатлеть содержание устной речи, в форме которой излагаются показания[100]. В результате в видеозаписи, кино- и фотоматериалах допросов просто не будет содержаться сведений о фактах и обстоятельствах, имеющих значение для уголовного дела, т. е. того, что и образует содержание доказательств в уголовном процессе. Поэтому данные материалы не будут отвечать правовому требованию относимости, предъявляемому к содержанию доказательств. По указанным соображениям отрицательной оценки заслуживает положение ч. 4 ст. 189 УПК РФ, допускающее возможность фотографирования при допросе. Его следует изъять из текста закона.

Соблюдение требований относимости и допустимости, предъявляемых к содержанию и форме доказательств, имеет важное практическое значение для формирования доброкачественных доказательств, оптимизации процесса установления истины по уголовным делам, обеспечения прав участников уголовного процесса, надлежащей защиты законных интересов личности, общества и государства, пострадавших в результате преступных посягательств.

Рассмотренные выше попытки изменить, дополнить правовые требования, предъявляемые к содержанию и форме доказательств, законодатель совершенно обоснованно не воспринял. В УПК РФ сохранен взгляд на доказательства как сведения (данные) об обстоятельствах, имеющих значение для уголовного дела (ч. 1 ст. 74).

Вместе с тем нормативное определение доказательства, сформулированное в ст. 74 УПК РФ, может быть усовершенствовано. Анализ содержания данной статьи показывает, что в ней акцент без достаточных к тому оснований несколько смещен с правовых требований, которым должно отвечать доказательство, на регулирование хотя и в самой общей форме целей использования доказательств. Об этом прямо свидетельствует содержание ч. 1 ст. 74 УПК РФ. В соответствии с ней под доказательствами понимаются «любые сведения, на основе которых суд, прокурор, следователь, дознаватель в порядке, определенном настоящим Кодексом, устанавливает наличие или отсутствие обстоятельств, подлежащих доказыванию при производстве по уголовному делу, а также иных обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела (выделено мною. – Е.Д.)».

Акцентирование в статье о доказательствах связи доказательств с целями их использования в доказывании представляется обоснованным, но оно не должно вести к отказу от закрепления в данной статье общих правовых требований, предъявляемых к форме доказательств. Содержание статьи 74 УПК РФпрежде всего должно быть посвящено регулированию общих правовых требований, которым должны отвечать содержание и форма любого доказательства.

Положение закона о том, что доказательствами являются сведения, на основе которых властные субъекты уголовного процесса устанавливают наличие или отсутствие обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела (ч. 1 ст. 74 УПК РФ), не в полной мере соответствует содержанию и логике реального процесса познания реализуемого при собирании (формировании) доказательств.

Чувственное познание обстоятельств и фактов, имеющих значение для уголовного дела, осуществляемое властными субъектами в форме собирания доказательств, в действительности начинается не после того как в уголовном деле появятся относимые к делу сведения (доказательства), а несколько раньше – в процессе формирования этих сведений. Исходя из этого установление властными субъектами судопроизводства обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела, начинается еще в процессе формирования доказательств (как сведений), т. е. до завершения их формирования. Этот момент не нашел отражения в анализируемой норме, в силу чего ее содержание не точно отражает, а следовательно, и регулирует ту часть процесса доказывания, в ходе реализации которой формируются доказательства и осуществляется чувственное непосредственное и опосредствованное познание обстоятельств, подлежащих доказыванию.

Из нормативного определения доказательства без достаточных к тому оснований оказалась исключенной и его важная характеристика, связанная с тем, что сведения, образующие содержание доказательства, должны не только иметь значение для уголовного дела, но и позволять его правильно разрешить. Данная характеристика содержалась в ст. 69 УПК РСФСР 1960 г.

Согласно действующей редакции ч. 1 ст. 74 УПК РФ пределы использования доказательств ограничены целью установления на их основе обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела. Такое положение не соответствует действительности. Установление с помощью доказательств обстоятельств дела не является конечной целью доказывания. Доказательства используются в процессе доказывания не только для установления обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела, но и для его правильного разрешения по существу.

С учетом изложенного ч. 1 ст. 74 УПК РФ имеет смысл сформулировать в следующей редакции: «Доказательствами по уголовному делу являются любые сведения, при формировании и на основе которых суд, прокурор, следователь, дознаватель в порядке, определенном настоящим Кодексом, устанавливает в процессе доказывания наличие или отсутствие обстоятельств, подлежащих доказыванию при производстве по уголовному делу, а также иных обстоятельств, имеющих значение для правильного разрешения уголовного дела». Предложенная редакция позволяет более точно отразить в законе пределы фактического использования доказательств в процессе доказывания, что будет способствовать повышению его эффективности на практике.

Кроме этого, в начале ч. 2 данной статьи словосочетание «В качестве доказательств допускаются» предлагается заменить словами «Эти сведения устанавливаются».

Для того чтобы исключить любую возможность использования в качестве доказательств результатов оперативно-розыскной деятельности, имеет смысл дополнить рассматриваемую статью ч. 3 в следующей редакции: «Результаты оперативно-розыскной деятельности недопустимо использовать в качестве доказательств».

§ 2. Соотношение результатов оперативно-розыскной деятельности и доказательств

Для правильного решения комплекса вопросов, связанных с использованием результатов ОРД в доказывании, необходимо их сопоставить с доказательствами. Это позволит выделить то общее и то особенное, что им присуще, и использовать это на практике.

Результаты ОРД представляют собой сведения о фактах и обстоятельствах, которые могут отвечать правовому требованию относимости, предъявляемому к содержанию доказательств в уголовном процессе. Действительно, результаты ОРД могут содержать сведения о фактах и обстоятельствах, имеющих значение для уголовного дела, и в силу этого быть относимыми.

Однако одного соответствия требованию относимости недостаточно для того, чтобы признать их доказательствами. Необходимо, чтобы они отвечали и требованию допустимости, предъявляемому к форме доказательства, т. е. были получены из источников, установленных уголовно-процессуальным законом, и в соответствии с предусмотренными им способами. Этому требованию результаты ОРД не отвечают и отвечать не могут. Они получаются из источников, установленных Законом об ОРД, а не УПК РФ. Способами их получения являются оперативно-розыскные мероприятия, а не следственные и судебные действия, предусмотренные уголовно-процессуальным законом.

Следует отметить, что в специальной литературе, как правило, не проводится сравнение результатов ОРД и доказательств в приведенном выше аспекте. Оно, например, отсутствует в одном из учебников для юридических вузов в разделе, который прямо называется «Соотношение оперативно-розыскной информации и доказательств в уголовном процессе»[101]. Вместе с тем данное сравнение является ключевым для уяснения роли, значения и допустимых пределов использования как результатов ОРД, так и судебных доказательств.

Тем обстоятельством, что результаты ОРД не отвечают правовому требованию допустимости, предъявляемому уголовно-процессуальным законом к законности источника и способа собирания доказательств, объясняется принципиальная недопустимость использования оперативно-служебных документов, удостоверяющих факт проведения и результаты конкретных оперативно-розыскных мероприятий, в качестве доказательств вообще и в качестве такого самостоятельного вида доказательств, как иные документы, в частности.

Нельзя признать оправданным подход, согласно которому недопустимость использования оперативно-служебных документов, удостоверяющих факт проведения и результаты конкретных оперативно-розыскных мероприятий, в качестве доказательств расценивается как факт принижения их правового значения[102]. Напротив, именно подход, не до пускающий отождествления результатов ОРД и судебных доказательств, позволяет правильно определить роль, значение и допустимые пределы использования как оперативно-служебных документов, так и результатов ОРД в принципе.

В рамках данного подхода лежит и ответ на вопрос о том, зачем вообще необходимо издание обобщенного (автономного) оперативно-розыскного закона, устанавливающего виды, основания и условия проведения ОРМ, если указанные оперативно-служебные документы совершенно незначительны по той роли, которую они играют для уголовного судопроизводства[103]. Принятие обобщенного оперативно-розыскного закона необходимо для упорядочения и повышения эффективности прежде всего оперативно-розыскной деятельности. В нем должны быть установлены и допустимые пределы использования результатов данной деятельности.

Что касается порядка, условий формирования и допустимых пределов использования доказательств, то они регулируются не оперативно-розыскным законодательством, а УПК РФ, согласно которому порядок уголовного судопроизводства на территории Российской Федерации устанавливается настоящим Кодексом, основанным на Конституции Российской Федерации (ч. 1 ст. 1). Именно этим обстоятельством объясняется та роль оперативно-служебных документов для уголовного судопроизводства, вопрос о которой задавали в своей работе В.М. Егоршин и В.В. Зорин[104].

Позиция авторов, допускающих возможность использования оперативно-служебных документов в качестве доказательств (иных документов) в уголовном судопроизводстве, ведет в конечном счете к смешению оперативно-розыскной и уголовно-процессуальной деятельности, возможности подмены одним видом деятельности другой, что в принципе недопустимо[105]. Именно такая подмена допускается и в тех случаях, когда утверждается, что результаты соответствующего оперативно-розыскного мероприятия могут изменить свой статус и быть признаны доказательствами[106]. Результаты соответствующего оперативно-розыскного мероприятия ни при каких условиях не могут изменить свой статус (результатов ОРД) и быть признаны доказательствами. При формировании доказательств на основе результатов ОРД происходит не изменение правового статуса результатов ОРД, а получение новых данных – доказательств.

На это крайне важное обстоятельство не обращается внимания в теории и на практике при сравнении результатов ОРД и доказательств. А оно является ключевым для разграничения результатов ОРД и доказательств, правильного нормативного регулирования использования результатов ОРД в доказывании, эффективного решения на практике всего комплекса связанных с этой проблемой вопросов. То обстоятельство, что результаты ОРД могут отвечать требованию относимости, вовсе не означает, что они представляют собой те же сведения, которые образуют содержание доказательств в уголовном процессе[107].

Например, сведения, полученные при проведении оперативно-розыскного мероприятия, в ходе которого агент скрытно наблюдал за отъездом киллера к месту совершения заказного убийства (об адресе дома, из которого вышел киллер, его внешности, верхней одежде, имевшихся при нем предметах, марке, номере и цвете автомобиля, в который он сел, и т. п.), зафиксированные в деле оперативного учета, не являются теми же сведениями, которые будут получены от него о тех же самых обстоятельствах, но уже в результате его допроса в качестве свидетеля по уголовному делу.

В приведенном примере сведения об указанных фактах и обстоятельствах, содержащиеся в деле оперативного учета, и сведения об этих же фактах и обстоятельствах, содержащихся в свидетельских показаниях, несмотря на то что их источником является один и тот же человек, – это различные сведения об одних и тех же обстоятельствах, значимых для уголовного дела. Они получены в разное время (одни – в рамках ОРД, другие – в рамках уголовного судопроизводства) из различных по своей правовой природе источников (агента и свидетеля) и разными способами (посредством проведения оперативно-розыскного мероприятия и путем допроса свидетеля). Они могут совпадать по содержанию, но это не основание для их отождествления и тем более подмены одних другими. Если бы это были одни и те же данные, то для их получения не применялись бы разные правовые формы – оперативно-розыскная и уголовно-процессуальная.

Представление о возможности использования в качестве доказательств фактических данных, выявленных при проведении оперативно-розыскных мероприятий, получило широкое распространение среди процессуалистов. Так, А. И. Трусов полагает возможным оперировать этими данными в уголовно-процессуальном доказывании исключительно в порядке и формах, предусмотренных законом для собирания и исследования доказательств[108]. При этом не учитывается, что при собирании и проверке доказательств имеет место оперирование не теми фактическими данными, которые получены в рамках оперативно-розыскных мероприятий, а иными данными – доказательствами, формируемыми в уголовном процессе при проведении соответствующих следственных и судебных действий.

Допускает отождествление сведений, полученных в ходе оперативно-розыскных мероприятий, и сведений, образующих содержание доказательств, П.А. Лупинская, когда утверждает: «Сведения, предметы, полученные в ходе оперативно-розыскных мероприятий, должны пройти процессуальный путь получения этих сведений лицом, ведущим производство по делу. Лицо, располагающее этими сведениями, должно быть допрошено в качестве свидетеля…»[109]. Лицо, ставшее в рамках оперативно-розыскной деятельности носителем сведений о фактах и обстоятельствах, имеющих значение для уголовного дела, в дальнейшем в качестве свидетеля на допросе сообщает не эти же сведения (полученные в ходе оперативно-розыскных мероприятий), а иные сведения – сведения, сформированные в рамках его допроса в качестве свидетеля.

По указанным соображениям нельзя согласиться и с позицией по данному вопросу, занимаемой Л.Т. Ульяновой. Фактически солидаризируясь с мнением П.А. Лупинской, она отмечает, что «сведения, получаемые при проведении оперативно-розыскных мероприятий, должны быть проверены и оформлены в порядке, установленном УПК РФ»[110]. В порядке, установленном УПК РФ, оформляются и проверяются не сведения, получаемые при проведении оперативно-розыскных мероприятий, а доказательства, т. е. другие сведения.

Аналогичного рода ошибку допускают и авторы, полагающие, что «собранные оперативно-розыскным путем фактические данные сами по себе без их получения и подтверждения в уголовно-процессуальном порядке доказательствами не являются»[111]. При такой трактовке получается, что в доказывании используются фактические данные, полученные оперативно-розыскным путем, а уголовно-процессуальная форма служит лишь получению и подтверждению этих данных, что, конечно же, не соответствует действительности.

Отмеченное обстоятельство не учитывается и авторами получивших широкое распространение концепций как прямого использования результатов ОРД в качестве доказательств, так и легализации, трансформации, преобразования, уголовно-процессуальной интерпретации результатов ОРД в доказательства по уголовным делам или перехода оперативно-розыскной информации в уголовный процесс[112].

Отождествление сведений, составляющих содержание результатов ОРД, и сведений, образующих содержание доказательств, допускается и в судебной практике. Именно такое отождествление имеет место в постановлении Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 31 октября 1995 г. № 8 «О некоторых вопросах применения судами Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия», согласно которому результаты оперативно-розыскных мероприятий могут быть использованы в качестве доказательств лишь в том случае, когда они проверены следственными органами в соответствии с уголовно-процессуальным законодательством[113]. Следует отметить, что отмеченное отождествление результатов оперативно-розыскной деятельности и доказательств в судебной практике приняло довольно значительное распространение[114].

Схожую с Верховным Судом позицию в данном вопросе занимает и Конституционный Суд Российской Федерации. Так, в определении Конституционного Суда РФ от 4 февраля 1999 г. «По жалобе граждан М.Б. Никольской и М.И. Сапронова на нарушение их конституционных прав отдельными положениями Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности» отмечается, что результаты оперативно-розыскных мероприятий являются не доказательствами, а лишь сведениями об источниках тех фактов, которые, будучи полученными с соблюдением требований Федерального закона Российской Федерации «Об оперативно-розыскной деятельности», могут стать доказательствами только после закрепления их надлежащим процессуальным путем, а именно на основе соответствующих норм уголовно-процессуального закона, т. е. так, как это предписывается ст. 49 (ч. 1) и 50 (ч. 2) Конституции Российской Федерации.

Не оставляют сомнений в том, что Конституционный Суд в данном случае исходит именно из возможности использования результатов ОРД в качестве доказательств (а следовательно, тождественности результатов ОРД и доказательств), следующие строки из указанного определения: «Решение же в каждом отдельном случае вопроса о том, являются ли конкретные материалы, представленные оперативными службами (в том числе произведенные при проведении оперативно-розыскных мероприятий аудиозаписи), достоверными и допустимыми и могут ли они, с учетом требований уголовно-процессуального закона, использоваться в качестве доказательств, относится к ведению судов общей юрисдикции».

Положения теории доказательств, уголовно-процессуального закона, касающиеся относимости и допустимости доказательств как правовых требований, предъявляемых к их содержанию и форме, принципиально важны не только для уголовного судопроизводства, но и для практики оперативно-розыскной деятельности. Исходя из них оперативные работники должны иметь в виду, что результаты оперативно-розыскной деятельности могут быть использованы в процессе доказывания не напрямую и только при соблюдении следующих условий:

1) если они отражают обстоятельства и факты, имеющие значение для уголовного дела (ч. 1 ст. 73 УПК РФ);

2) если они представлены в уголовный процесс в установленном законом порядке;

3) если они используются в качестве основы для формирования судебных доказательств в соответствии с уголовно-процессуальным законодательством, регламентирующим собирание доказательств. Сформированные на их основе доказательства должны быть получены из установленных в Законе источников и при производстве соответствующих следственных, судебных действий, являющихся единственными законными способами собирания доказательств в уголовном процессе[115].

Высказанное и обоснованное автором работы положение о необходимости рассматривать результаты оперативно-розыскной деятельности лишь в качестве основы, на которой в уголовном процессе могут быть сформированы доказательства, было произвольно интерпретировано отдельными авторами.

Так, в рецензии А.М. Ларина утверждалось, что в рассуждениях Е.А. Доли о соотношении ОРД и доказывания значительное место занимает представление о результатах оперативно-розыскной деятельности как об «основе формирования доказательств»[116]. Однако в рецензируемой работе в целом и на ее страницах, ссылку на которые приводит А.М. Ларин, такого понимания результатов оперативно-розыскной деятельности не содержится. В действительности в работе речь идет о понимании результатов оперативно-розыскной деятельности лишь как основы для формирования доказательств в уголовном процессе.

Между представлением А.М. Ларина о результатах оперативно-розыскной деятельности как об «основе формирования доказательств», которое он изложил в рецензии, и их пониманием автором работы «как основы для формирования доказательств в уголовном процессе» существует не терминологическое, а принципиальное различие. В трактовке А.М. Ларина формирование доказательств как бы переносится в сферу оперативно-розыскной деятельности. Из нашего же понимания результатов ОРД как основы для формирования доказательств прямо вытекает, что указанные результаты следует рассматривать лишь в качестве основы для формирования доказательств именно в уголовном процессе. То есть формирование доказательств на основе результатов ОРД происходит в рамках уголовного судопроизводства, а не в сфере оперативно-розыскной деятельности, как ошибочно посчитал А.М. Ларин.

Изложенное подтверждает вывод о том, что в своей рецензии на указанную работу А.М. Ларин невольно исказил позицию автора по рассматриваемому вопросу и возражал именно против этого искаженного понимания использования результатов оперативно-розыскной деятельности.

Аналогичную ошибку допускает и П.А. Лупинская, солидаризируясь в данном вопросе с критикой в наш адрес. Оспаривая возможность формирования в уголовном процессе доказательств на основе результатов оперативно-розыскной деятельности[117], она, как и А.М. Ларин, фактически возражает не против данной возможности, а против того, чтобы «расценивать оперативно-розыскную деятельность как «основу формирования доказательств»[118].

Еще раз подчеркнем: в действительности наша позиция состояла и состоит в том, что мы предлагаем рассматривать результаты оперативно-розыскной деятельности не как «основу формирования доказательств», а лишь в качестве основы для формирования доказательств в уголовном процессе. Предлог «для» в указанном контексте несет существенную смысловую нагрузку, которую не учли наши оппоненты. Проведенный анализ дает основания для вывода о том, что уважаемые авторы фактически опровергали не позицию, обоснованную в упомянутой работе, а иную позицию, существенно отличающуюся от нашей позиции. По указанным соображениям мы не можем согласиться с их критикой в наш адрес.

Таким образом, независимо от формы отражения в результатах оперативно-розыскной деятельности обстоятельств и фактов, имеющих значение для уголовного дела (в сознании людей, на предметах, в документах), они сами по себе не являются доказательствами в уголовно-процессуальном смысле, а могут быть использованы лишь в качестве основы для их последующего собирания (формирования). Судебные доказательства формируются не в ходе оперативно-розыскной деятельности, а только при осуществлении уголовно-процессуальных действий, являющихся способами собирания доказательств.

Только отождествлением доказательств с результатами оперативно-розыскной деятельности можно объяснить решения вопроса об использовании указанных результатов в доказывании, содержащиеся в Уголовно-процессуальных кодексах ряда стран, ранее входивших в состав СССР.

Так, указанное отождествление имеет место в рекомендательном законодательном акте – Модельном уголовно-процессуальном кодексе для государств – участников СНГ[119]. Данным актом предписывается рассматривать в качестве доказательств материалы, полученные оперативно-розыскным путем или с использованием услуг частного детектива, если они получены в соответствии с законодательством, регулирующим осуществление оперативно-розыскной и частной детективной деятельности (ч. 4 ст. 142). Такое решение ведет к смешению оперативно-розыскной и частной детективной деятельности с уголовным судопроизводством, что в принципе недопустимо.

Содержащаяся в рассматриваемой норме оговорка в части того, что указанные материалы допускаются в качестве доказательств, если допрошенный в установленном порядке свидетель подтвердит их подлинность и сообщит об их происхождении и обстоятельствах получения, не меняет существа дела. В данной ситуации речь может идти о формировании в уголовном процессе на основе результатов оперативно-розыскной и частной детективной деятельности свидетельских показаний. Содержание показаний при этом образует устное сообщение, полученное от свидетеля на допросе, о фактах и обстоятельствах, имеющих значение для уголовного дела, воспринятых свидетелем лично или со слов других лиц в рамках оперативно-розыскной или частной детективной деятельности. Получение в рамках допроса указанных показаний не придает доказательственного значения ни оперативным материалам, ни материалам, исходящим от частных детективов. Они формируются за пределами уголовного процесса, вне процессуальной формы, не отвечают требованиям, предъявляемым к доказательствам.

Отождествление результатов оперативно-розыскной деятельности с доказательствами аналогичное с тем, которое содержится в УПК РФ, имеет место и в УПК Республики Казахстан. Из содержащегося в нем решения по данному вопросу следует, что указанные результаты, полученные при соблюдении требований закона, могут использоваться в доказывании по уголовным делам в соответствии положениями уголовно-процессуального закона, регламентирующими собирание, исследование и оценку доказательств (ст. 130).

Подобным образом решается вопрос об использовании результатов оперативно-розыскной деятельности в доказывании и в УПК Республики Молдова. Согласно ч. 4 ст. 93 данного Кодекса «фактические данные, полученные оперативно-розыскным путем, могут быть допущены в качестве доказательств лишь в случае, если они получены и проверены с помощью…» доказательств «в соответствии с уголовно-процессуальным законом, с соблюдением прав и свобод человека или с ограничением некоторых прав и свобод, санкционированным судебной инстанцией». Содержащаяся в приведенной норме оговорка в части того, что использование результатов оперативно-розыскной деятельности в качестве доказательств допустимо лишь в случае их получения и проверки с помощью других доказательств, не меняет существа неправильного решения рассматриваемого вопроса, а лишь подчеркивает отождествление результатов оперативно-розыскной деятельности и судебных доказательств. При этом не учитывается, что в процессе доказывания проверяются и оцениваются не результаты оперативно-розыскной деятельности, а судебные доказательства. В этой части анализируемая норма вступила в противоречие с нормами УПК Республики Молдова, регулирующими доказывание, собирание и оценку доказательств (ст. 99–101).

Прямое отождествление результатов оперативно-розыскной деятельности с доказательствами содержится и в УПК Украины. В соответствии с ним доказательства устанавливаются, в том числе и протоколами с соответствующими приложениями, составленными уполномоченными органами по результатам оперативно-розыскных мероприятий (ч. 2 ст. 65).

Проведение различия между результатами оперативно-розыскной деятельности и судебными доказательствами имеет не только теоретическое, но и существенное прикладное значение. Прежде всего оно создает необходимые предпосылки для более точного и четкого правового регулирования всего комплекса вопросов, связанных с формулированием требований, которым должны отвечать представляемые в уголовный процесс результаты оперативно-розыскной деятельности, порядком их представления органам расследования, прокурору или в суд, формированием на их основе доброкачественных доказательств.

Учет различий между названными правовыми категориями важен для оперативных работников. Он позволит им в ходе осуществления оперативно-розыскной деятельности (прежде всего при проведении оперативно-розыскных мероприятий) не упустить из поля зрения те факторы, которые могут иметь существенное значение в будущем при формировании доказательств на основе результатов оперативно-розыскной деятельности, их последующей проверке и оценке.

Знание и использование указанных различий актуально и для субъектов уголовно-процессуальной деятельности. В первую очередь это касается властных субъектов уголовного судопроизводства. Руководствуясь данными различиями, они исключат возможность оперирования сведениями, полученными при проведении оперативно-розыскных мероприятий, в процессе доказывания, будут последовательно проводить четкую грань между оперативно-розыскной и уголовно-процессуальной деятельностью, не допускать их смешения или подмены друг другом.

Не менее важен учет различий между результатами оперативно-розыскной деятельности и доказательствами и для стороны защиты. Руководствуясь ими, она получит дополнительный инструмент для исключения из процесса доказывания сведений, не отвечающих требованиям, предъявляемым к доказательствам.

§ 3. Собирание, проверка и оценка доказательств

Центральную часть, стержень уголовно-процессуальной деятельности образует доказывание[120], представляющее собой частный случай применения теории познания в интересах установления истины по уголовным делам. Доказывание состоит из собирания (формирования), проверки и оценки доказательств, представляющих собой части единого органического целого.

Именно в процессе доказывания при формировании доказательств, их проверки и оценки органами расследования, прокурором и судом с участием таких субъектов уголовного процесса, как обвиняемый (подозреваемый), защитник, потерпевший, гражданский истец, гражданский ответчик и их законные представители, происходит установление истины по уголовному делу.

Среди ученых процессуалистов до настоящего времени нет единства взглядов на проблему истины в уголовном судопроизводстве. Часть из них полагают, что установление истины является целью уголовного судопроизводства, которая вполне достижима при производстве по уголовным делам[121]. Другие исходят из того, что установление истины нельзя рассматривать в качестве цели уголовного судопроизводства, в связи с чем, по их мнению, законодатель оправданно не включил данную цель в УПК РФ[122].

Автор настоящей работы в вопросе о содержании истины, устанавливаемой по уголовным делам, разделяет позицию процессуалистов, которые включают в нее достоверное познание фактов, их правильную квалификацию и правильное определение меры наказания[123].

В период разработки УПК РФ высказывались неоднократные предложения исключить из задач, стоящих перед уголовным судопроизводством, задачу установления истины по уголовным делам. Например, по мнению М.М. Боброва, «в процессе судебного расследования не истина устанавливается. Это блеф»[124]. К сожалению, законодатель стал на позицию сторонников данной точки зрения и исключил даже упоминание об истине из текста УПК РФ[125].

Отсутствие в УПК РФ истины как цели доказывания, его противоречивость, несоответствие многих его положений реалиям жизни в значительной мере объясняется недостатками порядка его разработки и обсуждения на завершающем этапе подготовки. В связи с эти показательно высказывание В.С. Овчинского на одном из заседаний Комиссии Государственной Думы по противодействию коррупции: «По поводу УПК РФ я как бы причастен к обсуждению… Могу сказать на сто процентов: Генеральная прокуратура, МВД России, Таможенный комитет, Институт государства и права, НИИ МВД России, Академия управления МВД России – все дали категорические отрицательные отзывы на проект УПК РФ. Последний вариант проекта УПК РФ, который был подготовлен группой Козака вместе с Мизулиной и проф. Вициным, – этот проект УПК РФ держался в секрете, его даже не выдали экспертам, потом сразу вынесли на первое, второе, третье голосование и не учли никакие замечания ни одного из ведомств, ни одного из научных центров. Нет в России ни одного ученого, кроме этой узкой группы лиц, причастных к разработке УПК РФ, который бы этот УПК РФ поддерживал»[126].

Не вдаваясь в детальный анализ данной проблемы, поскольку она требует самостоятельного и отдельного исследования, отметим, что при этом было проигнорировано то важное обстоятельство, что противники установления истины в уголовном судопроизводстве, как правило, не анализировали и не опровергали доводов своих оппонентов[127], а ограничивались лишь общими рассуждениями о невозможности ее установления.

С учетом отмеченного вряд ли можно признать обоснованным упрек, обращенный к сторонникам рассмотрения истины как цели уголовного судопроизводства, в части того, что они не приводят «убедительной аргументации по вопросам о том, может ли в условиях состязательного процесса, где бремя доказывания вины лица возложено на обвинителя, а неустранимые сомнения толкуются в пользу обвиняемого, где существуют строгие правила признания не имеющими силы доказательств, полученных с нарушением закона, быть признан законным, обоснованным и справедливым приговор только тогда, когда обстоятельства дела установлены в соответствии с тем, что имело место в действительности. Каков критерий проверки истинности приговора?»[128].

Соблюдая логику и последовательность, противникам истины в уголовном судопроизводстве следовало вначале показать несостоятельность идеи истины как цели уголовного судопроизводства в условиях состязательного процесса, опровергнув аргументы, изложенные и опубликованные в соответствующих работах сторонников истины. Исходя из принципа научности они должны были аргументировать свою точку зрения, а не ограничиваться голым отрицанием позиции оппонентов. При этом в период, предшествующий принятию УПК РФ, им следовало также сначала обосновать невозможность использования практики в качестве критерия истины, устанавливаемой в уголовном процессе, и только после этого настаивать на исключении упоминания об истине как цели судопроизводства из УПК РФ, а не возлагать обоснование выдвинутых ими тезисов на своих оппонентов, как это делает уважаемая П.А. Лупинская.

Кроме аргументов, приводимых сторонниками истины в пользу необходимости ее установления в уголовном судопроизводстве, следует рассматривать и позицию Конституционного Суда Российской Федерации, выраженную в его постановлении от 16 мая 2007 г. № 6-П. В соответствии с ней «судебное решение, если существенно значимые обстоятельства события, являющегося предметом исследования по уголовному делу, отражены в нем неверно, не может рассматриваться как справедливый акт правосудия и должно быть исправлено независимо от того, что послужило причиной его неправосудности – неправомерные действия судьи, судебная ошибка или иные обстоятельства, объективно влияющие на законность, обоснованность и справедливость судебного акта»[129].

Данное решение Конституционного Суда Российской Федерации содержит ответ и на первую часть поставленного выше вопроса – «может ли… быть признан законным, обоснованным и справедливым приговор только тогда, когда обстоятельства дела установлены в соответствии с тем, что имело место в действительности». Как следует из содержания приведенного постановления, Конституционный Суд Российской Федерации однозначно и прямо связывает законность, обоснованность и справедливость судебного акта (приговора) с правильным («верным») установлением обстоятельств, подлежащих доказыванию по уголовному делу, а следовательно, и с необходимостью установления истины.

Что же касается второй части вопроса о критерии истинности приговора, то обоснованный и однозначный ответ на него сторонниками истины как цели уголовного судопроизводства в теории давно дан. В соответствии с ним критерием истины в уголовном судопроизводстве, как и во всех остальных областях человеческой деятельности, выступает общественно историческая практика. Предпринимавшиеся их оппонентами попытки обосновать необходимость отказа от истины как цели уголовного судопроизводства, рассматривать в качестве критерия истины в уголовном судопроизводстве внутреннее убеждение судьи являются непоследовательными, внутренне противоречивыми и в силу этого не убедительными.

Как к явному преувеличению следует отнестись к суждению, согласно которому прежний УПК РСФСР ставил задачу непременно установить истину по каждому уголовному делу любыми средствами и прежде всего ориентироваться на признание обвиняемым или подозреваемым своей вины[130].

Не идеализируя прежний УПК, ради объективности следует отметить, что приведенное суждение противоречит содержанию целого ряда норм УПК РСФСР, которые устанавливали следующее: уголовное судопроизводство должно способствовать охране прав и свобод граждан (ч. 2 ст. 2); недопустимость привлечения в качестве обвиняемого иначе как на основаниях и в порядке, установленных законом (ст. 4); неприкосновенность личности, жилища, охрану личной жизни и тайну переписки (ст. 11, 12); осуществление правосудия на началах равенства граждан перед законом и судом (ст. 14); обеспечение подозреваемому и обвиняемому права на защиту (ст. 19); запрет перелагать обязанность доказывания на обвиняемого, домогаться показаний обвиняемого и других участвующих в деле лиц путем насилия, угроз и иных незаконных мер (ст. 20); участие защитника в судопроизводстве (ст. 47); обязанность органа дознания, следователя, прокурора и суда разъяснять участвующим в деле лицам их права и обеспечить возможность осуществления этих прав (ст. 58); право, а не обязанность подозреваемого, обвиняемого давать показания (ст. 76, ч. 1 ст. 77); требование о возможности положить признание обвиняемым своей вины в основу обвинения лишь при подтверждении признания совокупностью имеющихся доказательств по делу (ч. 2 ст. 77); недопустимость основания обвинительного приговора на предположениях и возможность постановления его лишь при условии, если в ходе судебного разбирательства виновность подсудимого в совершении преступления доказана (ч. 2 ст. 309); недопустимость включения в оправдательный приговор формулировок, ставящих под сомнение невиновность оправданного (ч. 3 ст. 314).

О том, что УПК РСФСР не ставил задачу ориентироваться в доказывании прежде всего на признание обвиняемым или подозреваемым своей вины, прямо указывает и закрепленное в ч. 2 ст. 71 УПК РСФСР положение, согласно которому никакие доказательства для суда, прокурора, следователя и лица, производящего дознание, не имеют заранее установленной силы.

Субъектами доказывания являются дознаватель, следователь, прокурор, суд. Они устанавливают наличие или отсутствие оснований для производства следственных и судебных действий, принимают решение об их производстве. На них лежит обязанность формировать, проверять и оценивать доказательства, принимать промежуточные и итоговые решения с целью установления обстоятельств, подлежащих доказыванию по уголовному делу[131]. Невластные субъекты уголовного судопроизводства со стороны обвинения и защиты не осуществляют доказывания, но принимают в нем активное участие. Закон наделил их необходимыми правами и предусмотрел соответствующие уголовно-процессуальные формы, которые позволяют им оказывать существенное влияние на ход, содержание и результаты процесса доказывания.

Указанные субъекты уголовного судопроизводства участвуют в доказывании посредством заявления ходатайств, участия в производстве следственных и судебных действий, судебных прениях, обжалования процессуальных действий и решений, связанных с доказыванием. Суд, прокурор, следователь, дознаватель обязаны разъяснять данным субъектам их права (в том числе и связанные с участием в доказывании – смысловое уточнение мое. – Е.Д.) и обеспечивать возможность их осуществления (ч. 1 ст. 11 УПК РФ).

Мы не можем согласиться с оценкой нашей позиции по данному вопросу как ошибочной[132]. Отсутствие в ст. 87 и 88 УПК РФ указания на участников уголовного судопроизводства со стороны обвинения и защиты объясняется законодательной техникой, а не тем, что данные субъекты не участвуют в проверке и оценке доказательств. Приведенные нормы следует рассматривать и толковать не изолированно, а в системной связи с другими нормами УПК РФ, регулирующими, например, права данных групп участников, позволяющими им участвовать не только в собирании, но и в проверке и оценке доказательств на предварительном расследовании и в суде.

Собирание доказательств. Под собиранием доказательств в теории и практике уголовного судопроизводства принято понимать их поиск (розыск), обнаружение и получение (извлечение) содержащейся в них информации органом расследования и судом[133]. Аналогично определяется собирание доказательств подавляющим большинством процессуалистов. Так, в фундаментальном труде «Теория доказательств в советском уголовном процессе» предназначение способов собирания и проверки доказательств усматривается в поиске, обнаружении, получении, закреплении, исследовании фактических данных[134]. Подобным образом трактуется собирание доказательств и в других работах[135]. Представление о том, что собирание доказательств состоит из их обнаружения, истребования, получения и закрепления, получило широкое распространение и в учебной литературе[136].

Необходимо отметить, что рассматриваемую часть процесса доказывания, которая в настоящее время в теории, законодательстве и на практике терминологически определяется как «собирание доказательств», точнее и правильнее называть «формирование доказательств». Словосочетание «собирание доказательств» не выражает и даже искажает существо деятельности, которую оно обозначает, этимологически предполагая наличие доказательств в готовом виде. Если исходить из такой посылки, то доказательства действительно остается просто собрать. Однако анализ реального процесса доказывания опровергает такую трактовку.

Термин «собирание доказательств» не соответствует ни онтологическим, ни гносеологическим, ни правовым основам доказывания.

Как уже отмечалось с точки зрения бытия, собрать можно то, что уже существует в действительности, – грибы, ягоды. Из готовых деталей можно собрать машину и т. п. Но невозможно собрать несуществующие грибы, ягоды, из не изготовленных деталей – машину.

Сам по себе факт совершения преступления ни в природе, ни в обществе доказательств (как сведений о фактах и обстоятельствах, имеющих значение для уголовного дела, полученных в установленном УПК РФ порядке) не порождает. Преступление отражается в субъективной (сознание людей) и объективной (в частности, на предметах) реальности, но это не доказательства, не сведения об обстоятельствах, имеющих значение для уголовного дела, полученные из установленных в законе источников и в установленном им порядке (ст. 74 УПК РФ). Необходима целенаправленная предметно-практическая уголовно-процессуальная деятельность, позволяющая властным субъектам в рамках производства следственных и судебных действий осуществить чувственное познание обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела, в ходе которого и происходит формирование доказательств (сведений), отражающих эту часть действительности.

Именно по мере реализации этой деятельности возникают – говоря точнее, формируются – доказательства как сведения о фактах и обстоятельствах, имеющих значение для уголовного дела. Минуя данную деятельность, невозможно обеспечить чувственное познание значимых для уголовного дела обстоятельств, вне которого невозможно не только формирование (появление) доказательств в уголовном судопроизводстве, но и создание предпосылок для осуществления дальнейшего процесса доказывания – проверки и оценки доказательств. Таким образом, сама действительность свидетельствует об отсутствии существования в ней доказательств в готовом виде. С учетом этого собрать доказательства невозможно.

Термин «собирание доказательств» находится в противоречии и с гносеологической стороной (основой) процесса доказывания. Он не выражает, затеняет, даже искажает ее. Называть собиранием доказательств часть доказывания, соответствующую чувственному познанию, значит не учитывать сути происходящего при этом сложного познавательного процесса, отвлекать внимание правоприменителей от существенного, определяющего в нем. Рассматриваемый термин не отражает возникновения и развития при производстве следственных и судебных действий знаний о преступлении, не позволяет понять, каким образом появляются доказательства – сведения о значимых для уголовного дела обстоятельствах. Его использование оставляет в тени особенности происходящего при возникновении доказательств чувственного познания, знание и учет которых позволяет законодателю сформулировать надлежащую правовую форму, реализация которой на практике ведет к формированию доброкачественных доказательств, соблюдению прав и законных интересов участников уголовного судопроизводства.

Существо всех следственных и судебных действий, под которыми в настоящее время понимается собирание доказательств, заключается в происходящем при этом чувственном непосредственном и опосредствованном познании следователем (судьями) фактов и обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела. Оно начинается буквально с первого момента применения властными субъектами установленной законом для данных действий уголовно-процессуальной формы.

В случаях когда значимые для дела обстоятельства доступны чувственному непосредственному познанию в условиях производства соответствующих следственных и судебных действий, оно протекает по схеме, которая упрощенно может быть представлена в следующем виде: структурирование властным субъектом своего сознания и сознания участников следственного (судебного) действия на выделение в условиях его производства значимых для уголовного дела обстоятельств – восприятие властными субъектами (в досудебном производстве и понятыми) указанных обстоятельств и формирование в их сознании (через их ощущения, восприятия и представления) чувственных образов данных обстоятельств – отражение сведений о них в соответствующем протоколе.

При производстве следственных (судебных) действий, основу которых образует чувственное опосредствованное познание имеющих для дела обстоятельств, формирование доказательств осуществляется несколько по иной схеме. Огрублено ее применительно, например, к допросу можно представить так: структурирование сознания допрашиваемого на актуализацию у него образов, тех значимых для дела обстоятельств, которые он воспринимал ранее непосредственно сам (либо со слов других лиц), – воспоминание допрашиваемым данных обстоятельств, их образов – устное сообщение допрашиваемым сведений о данных обстоятельствах – формирование в сознании допрашивающего на основе воспринятого устного сообщения мысленных образов данных обстоятельств – отражение сведений о них в протоколе.

Таким образом, до осуществления чувственного непосредственного и опосредствованного познания, реализуемого при производстве соответствующих следственных и судебных действий, доказательств ни в природе, ни в обществе не существует. Они продукт, результат этого познания, осуществленного в рамках данных действий.

Термин «собирание доказательств» не согласуется и с правовой стороной доказывания. Он не охватывает и не выражает многообразия урегулированных законом условий и порядка, в которых осуществляются рассматриваемые действия, соблюдение которых только и обеспечивает появление доказательств (сведений) в уголовном процессе. Содержащийся в данном термине смысл ориентирует правоприменителя на собирание как бы уже существующих сведений, отвлекает его внимание от указанных условий и порядка, затрудняет понимание обусловленности ими относимости, допустимости и доброкачественности формируемых доказательств. Тем самым затеняется роль уголовно-процессуальной формы, в рамках которой только и может происходить формирование доказательств, отвечающих требованиям закона. Употребление данного термина создает предпосылки для использования на практике в качестве доказательств сведений, полученных за пределами предназначенной для этого уголовно-процессуальной формы.

Итак, то, что принято называть собиранием доказательств, если исходить из буквальной трактовки данного термина, ни в природе, ни в социальной действительности просто не существует. Поэтому термин «собирание доказательств» не имеет ни онтологического, ни гносеологического, ни правового обоснования. Он даже в самой общей форме не отражает анализируемой части действительности (доказывания), существо которой образует чувственное познание значимых для дела фактов, протекающее в рамках установленной законом уголовно-процессуальной формы.

Приверженцы взгляда на анализируемую часть процесса доказывания как на собирание доказательств прямо или косвенно, но фактически исходят из существования доказательств в готовом виде и поэтому отрицают возможность их формирования.

Например, В.И. Зажицкий аргументирует свою позицию тем, что «при производстве следственных действий сведения никто не может порождать или создавать. Они существуют объективно, как результат взаимодействия преступления и связанных с ним обстоятельств с материальным миром»[137].

Приведенная аргументация в методологическом отношении несостоятельна и поэтому неубедительна. Она строится на ложной посылке объективного существования сведений, которые «никто не может порождать или создавать». В действительности результатом «взаимодействия преступления и связанных с ним обстоятельств с материальным миром» являются не сведения, а следы преступления. Поэтому именно они, а не сведения о них, объективно существуют как результат взаимодействия преступления с материальным миром. Исходить из объективного существования сведений – значит приписывать действительности свойства, которыми она не обладает, а следовательно, и обрекать себя на неизбежные ошибки в последующих умозаключениях об этой действительности, ее законодательном регулировании и практических действиях по оперированию с ней.

Анализируемая позиция объективного существования сведений как результата «взаимодействия преступления и связанных с ним обстоятельств с материальным миром» вызывает возражения еще в связи и с тем, что она не отражает всей полноты взаимодействия преступления с окружающим миром. Она оставляет за пределами «взаимодействия» преступления с окружающим миром идеальный мир (сознание людей). Преступление «взаимодействует»[138] не только с материальным, но и миром идеальным, отражаясь и в сознании людей (будущих потерпевших, свидетелей, обвиняемых).

Объективное существование сведений автор объясняет результатом «взаимодействия преступления и связанных с ним обстоятельств с материальным миром». Это объяснение противоречит реальному положению. В результате отражения преступления в окружающей действительности, как уже отмечалось, возникают не сведения (не доказательства), а следы преступления. Предполагая объективное существование сведений, автор вольно или невольно допускает отождествление сведений со следами преступления. Он прямо пишет об этом, когда утверждает, что «в ходе следственных действий никакие сведения (следы преступления) никем не создаются и не формируются, а с помощью соответствующих процессуальных правил и способов обнаруживаются, извлекаются из материальных носителей и фиксируются в материалах уголовного дела»[139].

Рассматриваемая позиция выражает механистическое представление об анализируемой части доказывания. В соответствии с ним уже существующие «сведения (следы преступления)» обнаруживаются, извлекаются из материальных носителей и фиксируются в материалах уголовного дела. При этом упускается главное свойственное данной части доказывания – процесс появления доказательств, не объясняется происхождения сведений, образующих их содержание, остается без ответа вопрос: как следы преступления в процессе их чувственного восприятия «превращаются» в сведения о них (в доказательства)? В конечном счете это ведет к искажению смысла и назначения уголовно-процессуальной формы. Ее существо сводится лишь к процессуальным правилам и способам обнаружения, извлечения из материальных носителей уже готовых «сведений (следов преступления)» и их фиксации в материалах уголовного дела, что не соответствует действительности.

Обнаружить, извлечь можно только то, что уже существует. Невозможно ни обнаружить, ни извлечь того, чего в действительности еще нет. Прежде чем доброкачественные сведения, образующие, например, содержание показаний, будут в ходе допроса «обнаружены» следователем, они должны быть сформированы. Именно это обеспечивается при реализации следователем установленной законом процедуры – условий и порядка совершения действий, предшествующих появлению в ходе допроса, исходящих от допрашиваемого относимых к делу сведений.

Аналогичная ситуация имеет место и при «обнаружении, извлечении из материальных носителей» в ходе следственных действий «следов преступления», их фиксации в материалах дела. Уже само «обнаружение, извлечение из материальных носителей следов преступления» не может происходить вне их чувственного познания, которое протекает в рамках установленной законом процедуры осмотра. Именно в ходе этого чувственного познания происходит формирование в сознании следователя и понятых образа воспринятых следов преступления, завершающееся изложением сведений о них в протоколе осмотра.

1 Зажицкий В.И. Результаты оперативно-розыскной деятельности в уголовном судопроизводстве: теория и практика. С. 352–353.

Таким образом, доброкачественность доказательств зависит в основном от того, насколько при их формировании учитываются требования уголовно-процессуальной формы, обусловленные особенностями происходящего при этом чувственного познания обстоятельств и фактов, имеющих значение для уголовного дела, которое предшествует появлению доказательств и «продуктом» которого они в действительности являются. Естественно, что на качество формируемых доказательств в определенной мере оказывает влияние и соблюдение требований процессуальной формы в части фиксации относимых к делу сведений в соответствующем протоколе.

Представление о том, что «сведения (следы преступления)» с помощью «процессуальных правил и способов обнаруживаются, извлекаются из материальных носителей», упускает главное в возникновении доказательств – идею движения, развития познания от незнания к знанию. За пределами указанного представления оказывается сложный процесс формирования сведений – доказательств. Оно создает предпосылки к отождествлению не только сведений с фактами, которые они отражают, но и сведений со следами преступления.

Если бы сведения существовали объективно, то рассматриваемая часть доказывания действительно сводилась к собиранию доказательств – их простому «обнаружению, извлечению», копированию в рамках соответствующих следственных и судебных действий[140]. Отпала бы и необходимость в установлении и соблюдении при производстве указанных действий сложных процедур, предшествующих «обнаружению, извлечению» сведений (следов).

Анализируемое утверждение не учитывает и того значения, которое в теории, законодательстве и на практике совершенно обоснованно придается процессуальной форме (условиям и порядку) производства следственных и судебных действий. Она выступает одной из важнейших гарантий формирования доброкачественных доказательств, соблюдения прав и законных интересов участников уголовного судопроизводства, надлежащего решения его задач[141]. Но этим значение процессуальной формы не исчерпывается. В полной мере оно не может быть раскрыто без учета ее методологической роли. Она заключается в том, что рассматриваемая форма играет роль метода познания и одновременного преобразования той части действительности, в которой отразилось преступление (на которую оно воздействовало) и которая в ходе формирования и использования доказательств познается в процессе доказывания. Именно методологической функциональностью уголовно-процессуальной формы и обусловлены ее свойства, связанные с упомянутыми выше процессуальными гарантиями.

Таким образом, в рамках уголовно-процессуальной формы начинается и заканчивается формирование относимых к уголовному делу и допустимых сведений (доказательств) – сведений, которые, вопреки мнению В.И. Зажицкого, появляются именно в результате проведения данных действий, а не существуют «объективно». Ведущая роль в этом процессе принадлежит властным субъектам уголовного судопроизводства.

По приведенным выше соображениям нельзя признать правильной по данному вопросу и позицию, занимаемую П.А. Лупинской. Она полагает, что «все сведения, собранные защитником, могут стать доказательствами после того, как они будут представлены лицам, ведущим судопроизводство, признаны ими имеющими значение по делу и приобретут необходимую процессуальную форму, а именно: лицо, опрошенное защитником, должно быть допрошено по правилам допроса свидетеля, потерпевшего, документы, предметы приобщены к делу соответствующим постановлением (определением)»[142].

Данная позиция, получившая в последние годы широкое распространение среди юристов[143], обусловлена принижением значения уголовно-процессуальной формы, фактическим отрицанием того, что именно в данной форме происходит собирание (формирование) доказательств как относимых к делу сведений. Между тем форма всегда содержательна. Именно в рамках уголовно-процессуальной формы происходит формирование содержания доказательств. Только соблюдение предусмотренной законом формы (условий и порядка производства следственных и судебных действий) позволяет при этом получить искомое содержание (относимые к уголовному делу и допустимые сведения).

Соглашаясь с некоторой условностью самого термина «собирание доказательств», П.А. Лупинская в то же время категорически возражает против его замены на «формирование доказательств», объясняя это тем, что в таком случае следователь как бы становится создателем доказательств, что противоречит природе доказательств[144]. При этом автор не раскрывает, в чем конкретно и какой природе доказательств противоречит термин «формирование доказательств». Между тем проведенный выше анализ свидетельствует о том, что следователь в действительности в определенном смысле создает доказательства (точнее, формирует их). И эта его деятельность ни в коей мере не противоречит ни онтологической, ни гносеологической, ни правовой природе как самих доказательств, так и рассматриваемой части процесса доказывания, а, наоборот, вытекает из них и согласуется с ними.

Если термин «формирование доказательств» и противоречит природе доказательств, то только той, которая общеизвестна. Но, как отмечал Г.В.Ф. Гегель, общеизвестное еще не есть от того доказанное. Может быть, поэтому уважаемые оппоненты и не приводят в своих возражениях аргументов, опровергающих существо идеи формирования доказательств, а сосредоточивают свою критику на внешней стороне термина[145].

П.А. Лупинская правильно подметила определенную условность термина «собирание доказательств». Но использование в теории, законодательстве, на практике условностей оправдано лишь при существовании для этого необходимых предпосылок, когда без условностей невозможно обойтись, когда они выполняют позитивную функцию. Зачем прибегать к условностям, если они искаженно отражают ту часть действительности, для обозначения которой предназначены, и вследствие этого затрудняют ее правильное понимание и познание в процессе доказывания. Учитывая, что доказывание, будучи одной из разновидностей процесса познания, представляет достаточно сложную деятельность, значительная часть которой вообще не поддается формализации, использование в ее описании условных терминов вряд ли можно считать оправданным.

Неоднозначную позицию в данном вопросе занимал А.М. Ларин. Признавая «некоторый резон» в использовании термина «формирование доказательств» только по отношению к показаниям обвиняемого, потерпевшего и свидетеля, он в то же время считал его неподходящим, особенно в применении к вещественным доказательствам, заключениям экспертов, к иным документам. Это аргументировалось тем, что «в отличие от показаний и протоколов следственных действий форма и содержание предметов, являющихся вещественными доказательствами, а равно иных документов и заключения эксперта образуются вне следственных действий и независимо от следователя»[146]. По указанным причинам деятельность следователя по формированию вещественных доказательств и документов, исходящих от других лиц, по его мнению, трудно было бы отграничить от фальсификации доказательств. Автор не конкретизировал, в чем конкретно будут выражаться эти трудности. Сложно возражать против столь неопределенного аргумента. Но все же заметим: его в полной мере можно отнести и к достаточно детальным требованиям закона, регулирующим условия и порядок деятельности по собиранию доказательств.

Что же фактически происходит при осуществлении уголовно-процессуальных действий, которые по общепринятой терминологии именуются собиранием вещественных доказательств, заключения эксперта, иных документов? И действительно ли форма и содержание перечисленных видов доказательств образуются вне следственных действий и независимо от следователя?

Собирание вещественных доказательств включает осмотр представленного или обнаруженного предмета, вынесение постановления о признании его вещественным доказательством и приобщении к уголовному делу (ч. 2 ст. 81 УПК РФ).

В начале осмотра следователь разъясняет его участникам (понятым, специалисту, иным субъектам уголовного судопроизводства в случае их участия в осмотре) их права, обязанности, объясняет порядок и цель осмотра. Тем самым их сознание ориентируется на обнаружение при осмотре не любых, а только значимых для уголовного дела свойств и состояний предмета. В ходе чувственного восприятия предмета участниками осмотра выделяются те его свойства и состояния, которые могут быть связаны с преступлением. На этой основе в их сознании формируется мысленный образ предмета с его свойствами и состояниями, значимыми для уголовного дела. При этом основная роль принадлежит следователю, который, руководствуясь диспозицией статьи УК РФ, по которой возбуждено уголовное дело, обстоятельствами, подлежащими доказыванию, особенностями конкретного уголовного дела, имеющимися в деле доказательствами, выделяет значимые для дела свойства и состояния предмета, обращает на них внимание понятых и сведения о них отражает в протоколе осмотра.

Именно таким образом происходит формирование, а не собирание вещественного доказательства – сведений об относимых к делу свойствах и состояниях предмета, сведений, которых до производства указанных действий не существовало. Источником доказательства при этом выступают следователь и понятые. Понятые и иные субъекты осмотра вправе обратить внимание следователя на те свойства и состояния предмета, которые, по их мнению, имеют отношение к делу. Данное обстоятельство отражается в протоколе осмотра.

Содержание вещественного доказательства формируется и выражается через его форму, роль которой выполняет протокол осмотра предмета. «Протокол осмотра предмета – это форма вещественного доказательства, выражающая его содержание»[147].

Представление о том, что форма и содержание вещественных доказательств образуются вне следственных действий и независимо от следователя, создает предпосылки для теоретического обоснования возможности прямого использования результатов ОРД в качестве доказательств.

Так, вступает в противоречие с действительной природой вещественных доказательств суждение, согласно которому результаты оперативно-розыскной деятельности могут использоваться в качестве содержания вещественных доказательств[148]. При таком подходе уголовно-процессуальная форма вещественного доказательства становится бессодержательной и теряет всякий смысл, ибо его (вещественного доказательства) содержание выносится за пределы уголовно-процессуальной деятельности. В результате получается, что содержание вещественного доказательства формируется в рамках оперативно-розыскной деятельности. С таким положением нельзя согласиться.

Содержание и форма присущи всем вещам, процессам и явлениям, они взаимообусловлены и существуют в единстве. Это положение в полной мере распространяется и на вещественное доказательство, которое имеет свое уголовно-процессуальное содержание и свою уголовно-процессуальную форму, существующие в единстве именно в уголовно-процессуальной системе.

В рамках оперативно-розыскной деятельности может происходить формирование предмета с присущими ему свойствами и состояниями, но не формирование содержания вещественного доказательства. В ходе оперативно-розыскного мероприятия в результате восприятия оперативным работником значимых для дела оперативного учета свойств и состояний предмета формируются результаты оперативно-розыскной деятельности (сведения, имеющие значение для данной деятельности), но не содержание вещественного доказательства. «Свойства, состояния обнаруженного предмета, сохраняющие соответствие с фактом, стороной события преступления… приобретают значение судебного доказательства в уголовно-процессуальной системе… Вне этой системы объективные свойства и состояния материального объекта не могут стать вещественными доказательствами»[149].

Так, на основе сделанной при проведении оперативно-розыскного мероприятия негласной звукозаписи разговора членов организованной преступной группы, в ходе которого обсуждались детали подготовки к совершению преступления, представленной следователю, лишь только может быть сформировано вещественное доказательство. На первый взгляд может показаться, что в данном случае на пленке в готовом виде содержаться сведения, имеющие значение для уголовного дела, т. е. вещественное доказательство уже существует. Однако это поверхностное и в силу этого неверное представление.

Указанная пленка не содержит относимых к уголовному делу сведений, на ней запечатлена лишь магнитная запись (представляющая собой изменения магнитного поля). Для того чтобы сформировать вещественное доказательство, пленку необходимо осмотреть с применением соответствующего технического средства – магнитофона.

В ходе осмотра изменения магнитного поля, зафиксированные на пленке, с помощью магнитофона будут преобразованы в звуковые колебания (устную речь), которые воспримут лицо, производящее данное действие, и понятые. На этой основе в своем сознании они сформируют мысленные образы фактов и обстоятельств, о которых идет речь на пленке. С учетом требования относимости следователь (понятые) выделит из них те, которые имеют значение для уголовного дела, и сведения о них отразит в протоколе осмотра магнитной пленки[150]. Лишь после этого можно говорить о завершении формирования вещественного доказательства (как относимых к делу сведений), которое найдет выражение в соответствующем постановлении. То есть и в данном случае имеет место формирование, а не собирание вещественного доказательства.

По указанным выше причинам нельзя согласиться с суждением А.М. Ларина и о том, что «форма и содержание предметов, являющихся вещественными доказательствами… образуются вне следственных действий и независимо от следователя»[151], на этой основе оспаривающего обоснованность использования термина «формирование доказательств» применительно к вещественным доказательствам. До осмотра и независимо от следователя действительно происходит образование формы и содержания предметов, но именно предметов, а не вещественных доказательств (сведений). До попадания предметов в сферу уголовного судопроизводства они будут оставаться предметами, даже в тех случаях, когда служили, например, орудиями преступления. На предметах нет сведений. С преступлением они могут быть связаны лишь своими свойствами и состояниями.

Сведения о свойствах и состояниях предметов, связанных с преступлением, которые и образуют содержание вещественных доказательств, формируются именно в рамках следственных действий (осмотров предметов) и в результате действий следователя (понятых). Они выражают содержание мысленного образа указанных свойств и состояний, сформированного в сознании следователя и понятых в ходе чувственного восприятия данных предметов в условиях их осмотра. Указанные сведения исходят от следователя (понятых).

О формировании сведений, образующих содержание вещественных доказательств, следователем свидетельствует и то обстоятельство, что он при этом обязан руководствоваться требованиями относимости и допустимости, обращенными соответственно к содержанию и форме формируемого вещественного доказательства. Прав В.Я. Дорохов, обращавший внимание на недопустимость подмены понятия вещественного доказательства материальным предметом (вещью)[152].

Следователь может и не признать вещественным доказательством предмет, полученный в результате проведения оперативно-розыскных мероприятий, если в ходе его осмотра не будут выделены присущие ему свойства и состояния, значимые для уголовного дела. Поэтому, вопреки мнению А.М. Ларина и В.И. Зажицкого, содержание вещественных доказательств формируется в рамках уголовно-процессуальных действий, а не за их пределами. В этом смысле они ничем не отличаются от показаний свидетеля и потерпевшего, показаний обвиняемого и подозреваемого, протоколов следственных действий и судебного заседания, иных документов.

О формировании доказательств правомерно говорить применительно и к такому самостоятельному виду доказательств, как заключение эксперта. Оно включает в себя комплекс взаимосвязанных действий, а именно: вынесение постановления о назначении экспертизы, в котором определяется ее вид, формулируются вопросы, ставящиеся перед экспертом (ч. 1 ст. 195 УПК РФ); получение (при необходимости) образцов для сравнительного исследования; ознакомление подозреваемого, обвиняемого, его защитника (потерпевшего, свидетеля в случаях, предусмотренных законом) с постановлением о назначении экспертизы и разъяснение им прав, связанных с их участием в производстве экспертизы (ч. 3. 4 ст. 195 УПК РФ); вызов эксперта и ознакомление его с данным постановлением, разъяснение ему его прав, обязанностей и ответственности (ч. 4 ст. 195 УПК РФ); производство экспертом экспертных исследований, формулирование на их основе выводов по поставленным перед ним вопросам, составление экспертом письменного заключения и его представление соответствующему властному субъекту (ст. ст. 204, УПК РФ); предъявление заключения эксперта подозреваемому, обвиняемому, его защитнику, потерпевшему, свидетелю и разъяснение им права ходатайствовать о назначении дополнительной либо повторной экспертизы (ст. 206 УПК РФ). Пропуск, ненадлежащая реализация каждого из перечисленных действий могут отрицательным образом сказаться на содержании формируемого заключения эксперта и привести к признанию его недопустимым.

В приведенном перечне процессуальных действий, образующих в своем единстве способ формирования такого вида доказательств, как заключение эксперта, можно выделить те, осуществление которых структурирует сознание эксперта на установление в ходе проводимого им исследования не любых, а именно относимых к делу сведений. К ним относятся: вынесение постановления о назначении экспертизы, в котором определяется ее вид, формулируются поставленные перед экспертом вопросы, указываются представляемые ему материалы; ознакомление подозреваемого, обвиняемого, его защитника (потерпевшего, свидетеля в случаях предусмотренных законом) с постановлением о назначении экспертизы и разъяснение им прав, связанных с их участием в производстве экспертизы; ознакомление эксперта с данным постановлением и разъяснение ему его прав, обязанностей и ответственности. Именно в ходе осуществления следователем, дознавателем с участием других субъектов уголовного судопроизводства данных действий начинается формирование (а не собирание) будущего заключения эксперта – доказательства, которого еще нет.

Приведенные выше соображения опровергают вывод о том, что в «отличие от показаний и протоколов следственных действий форма и содержание… заключения эксперта, образуются вне следственных действий и независимо от следователя»[153]. Экспертизу как следственное действие, направленное на собирание такого самостоятельного вида доказательств, как заключение эксперта, назначает и проводит следователь. Эксперт осуществляет экспертное исследование, являющееся важной частью рассматриваемого способа формирования доказательств, и на его основе формулирует выводы по вопросам, поставленным перед ним следователем и другими субъектами уголовного судопроизводства.

Содержание заключения эксперта в значительной мере зависит от вида и рода экспертизы, поставленных перед экспертом вопросов, которые определяет и формулирует следователь, количества и качества материалов, предоставленных эксперту. Зависит оно и от того, насколько своевременно, полно и правильно эксперту были разъяснены его права, обязанности и ответственность. Во всем этом существенна роль следователя. Поэтому в формировании содержания и формы заключения эксперта существенную роль играет следователь, а само заключение эксперта формируется в рамках проводимого следственного действия – назначения и производства экспертизы, а не за его пределами.

Обоснованно говорить о формировании доказательств и применительно к иным документам (ст. 84 УПК РФ). Они появляются в уголовном процессе в результате истребования (представления) документов и ознакомления соответствующего властного субъекта с их содержанием.

Формирование содержания будущего иного документа при его истребовании властным субъектом уголовного процесса начинается в момент подготовки следователем соответствующего письменного запроса в адрес компетентной организации, учреждения, должностного лица. В запросе должны содержаться сведения (вопросы) по интересующим следствие, суд фактам (обстоятельствам), знание которых необходимо для расследования, рассмотрения и разрешения уголовного дела. Данным запросом сознание того, кто будет отвечать на данный запрос (автора документа), ориентируется на отражение в исходящем от него документе не любых, а только значимых для уголовного дела сведений. Получив ответ на запрос, соответствующий властный субъект уголовного процесса должен путем прочтения ознакомиться с его содержанием (в суде к этому добавляется оглашение документа). При этом в его сознании формируется мысленный образ фактов и обстоятельств, сведения о которых содержатся в тексте полученного документа. Из них он выделяет только те, которые имеют значение для уголовного дела[154], и именно они образуют содержание формируемого доказательства, которое уже в процессе формирования используется для установления указанных обстоятельств (ч. 1 ст. 74 УПК РФ).

В данный момент завершается формирование иного документа как доказательства, а содержащиеся в нем сведения могут и дальше использоваться соответствующим субъектом познания в процессе доказывания в ходе проверки и оценки доказательств по уголовному делу. На их основе дознаватель, следователь, прокурор, суд в порядке, определенном законом, устанавливают наличие или отсутствие обстоятельств, подлежащих доказыванию, а также иных обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела (ч. 1 ст. 74 УПК РФ).

Исходя из этого противоречит действительности утверждение, согласно которому сведения, выявленные оперативно-розыскным путем, т. е. результаты оперативно-розыскной деятельности, содержащиеся в соответствующих письменных материалах, могут претендовать на роль такого вида доказательств, как иные документы[155].

Формирование содержания иных документов, хотя и в несколько измененном виде, происходит и в случае представления следователю документов защитником, другими невластными субъектами, т. е. в отсутствии запроса, исходящего от органов расследования или суда. В этом случае имеет место активное участие защитника в формировании документа. Документ вместе с копией своего запроса он должен представить следователю. Формирование иного документа при этом происходит в ходе ознакомления следователя с содержанием представленного запроса и документа и выполнения им последующих действий, которые были изложены выше.

Таким образом, имеет место формирование и иных документов. В силу этого утверждение о том, что «форма и содержание… иных документов… образуется вне следственных действий и независимо от следователя»[156], не соответствует действительности.

Термин «формирование доказательств» в полной мере корреспондирует содержанию и форме таких самостоятельных видов доказательств, как показания свидетеля и потерпевшего, показания обвиняемого и подозреваемого, протоколы следственных действий и судебного заседания. Деятельность по их формированию, равно как и других видов доказательств, начинается еще до того, как они появятся.

Так, в начале допроса следователь, объясняя свидетелю, по какому делу он вызван, разъясняя ему его права, обязанности и ответственность, порядок производства допроса[157], фактически ориентирует свидетеля на воспоминание имеющих значение для уголовного дела фактов и обстоятельств. Тем самым он способствует актуализации в его сознании образов не любых, а только значимых для уголовного дела и соответствующих действительности фактов и обстоятельств, воспринятых им ранее лично или со слов других лиц. Именно таким образом начинается формирование относимых к делу данных – данных, которых еще нет!

Формирование показаний продолжается в ходе устного сообщения свидетелем сведений о фактах и обстоятельствах, образы которых он воспроизвел в своем сознании под воздействием следователя. На основе услышанного следователь формирует в своем сознании мысленные образы тех фактов и обстоятельств, о которых сообщил свидетель. При этом он, руководствуясь требованием относимости, выделяет из них те, которые, по его мнению, имеют значение для уголовного дела.

Формирование показания свидетеля чаще всего продолжается и после того, как он в форме свободного рассказа сообщит на допросе относящиеся, по его мнению, к уголовному делу данные. Выслушав устное сообщение свидетеля, следователь при необходимости задает ему уточняющие и дополняющие вопросы, тем самым вновь структурирует его сознание, ориентируя с учетом уже ранее изложенных им данных и их сопоставления с имеющимися в деле на данный момент доказательствами на сообщение уточняющих и дополняющих относимых к делу сведений. Далее все относимые к делу сведения, которые на допросе были сообщены свидетелем, следователь фиксирует в протоколе допроса.

Формирование свидетельских показаний может быть продолжено и после того, как они со слов свидетеля зафиксированы в протоколе допроса следователем. Согласно закону, ознакомившись с протоколом допроса, свидетель вправе внести в него (в ранее данные им на допросе показания) дополнения и уточнения, подлежащие обязательному занесению в протокол (ч. 6 ст. 190 УПК РФ).

Потребность воспользоваться данным правом возникает у свидетеля в результате сложного мыслительного процесса, происходящего в его сознании при ознакомлении с записью своих показаний в протоколе допроса. При этом осуществляется сравнение двух (иногда и большего количества) мысленных образов[158]: первого, воспроизводящего значимые для уголовного дела факты и обстоятельства, которые свидетель воспринимал лично или со слов других лиц и о которых сообщил на допросе, и второго, который он воспроизвел в сознании на основании прочтения своих показаний, зафиксированных в протоколе. Когда содержание этих мысленных образов будет отличаться, у свидетеля возникнет потребность дополнения и уточнения протокола. Их совпадение будет означать полное и точное отражение в протоколе допроса показаний свидетеля и как следствие – отсутствие у него дополнений и уточнений к протоколу.

Таким образом, в ходе допроса показания свидетеля не собираются, а формируются[159].

Представление о существовании доказательств в готовом виде, оправдывающее возможность использования в качестве доказательств сведений, полученных за пределами уголовного процесса, не позволяет его сторонникам дать правильные рекомендации по разрешению следующих часто возникающих на практике ситуаций. Как быть, когда сведения, содержащиеся в объяснении лица или сообщенные оперативному работнику в ходе опроса, оказываются достоверными, а полученные при его последующем допросе – ложными? Давая рекомендацию «…о допустимости в этом случае содержащихся в объяснениях фактических данных в качестве доказательств по уголовному делу»[160], ее автор поступает последовательно в соответствии со своим представлением о том, что сведения, выявленные оперативно-розыскным путем (результаты ОРД) становятся содержанием доказательств, но от этого указанное представление не становится правильным. Точно так же следует возразить и против утверждения о том, что в «основе показаний свидетеля будут лежать сведения об обстоятельствах совершения преступления, которые были сообщены оперативному сотруднику в ходе опроса»[161].

На формирование в уголовном процессе показаний свидетеля не должны оказывать влияние полученное от него ранее в административном порядке объяснение либо его опрос, проведенный в рамках оперативно-розыскного мероприятия. На допросе у свидетеля должны выясняться значимые для уголовного дела факты и обстоятельства, которые он воспринимал лично или со слов других лиц. Именно они образуют основу его показаний. Следователь обязан ориентировать свидетеля на сообщение сведений о значимых для уголовного дела фактах и обстоятельствах, воспринятых им лично или со слов других лиц, а не тех сведений, которые он ранее изложил в своем объяснении или сообщил оперативному работнику. Все иное противоречит природе свидетельских показаний, не согласуется с правовым статусом свидетеля, объектом и предметом его показаний (ст. 56 УПК РФ), ведет к подмене доказательств результатами административной либо оперативно-розыскной деятельности.

Рассмотренная позиция внутренне противоречива. Считая, что результаты опроса лица, проведенного оперативным работником, становятся содержанием такого доказательства, как показания свидетеля[162], ее автор в то же время критикует тех юристов, которые объяснения очевидцев, полученные в процессе проверки заявлений о преступлениях, предлагают рассматривать в качестве доказательств (иных документов)[163]. При этом он не обращает внимание на то обстоятельство, что его собственная позиция по данному вопросу находится в логическом соответствии с позицией юристов, которых он критикует.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.