Инна Тронина
БЕЗ СЕМЬИ И НАСЛЕДНИКОВ

Глава 1

В универсаме жужжала распаренная, взвинченная очередь. То тут, то там вспыхивали кратковременные, но бурные скандалы, которые чудом не заканчивались потасовками. Потом их каким-то образом гасили, но вскоре они возникали вновь, перекидываясь с места на место, как огонь во время сильного ветра. Особенно жарко было у прилавка, где потная злая девица в грязно-белом халате кидала в подставленные пакеты хлеб и булку. Тут же роем носились мухи, норовя сесть на хлеб. Раздатчица отгоняла их рукавом, покупатели – ладонями.

Маленькая горбатенькая старушка в чёрном мужском пиджаке, синем платье в горошек, нитяных носках и домашних клетчатых тапках подошла поближе, поглядела на очередь и махнула рукой. Лицо у неё было красивое и печальное, а седые волосы сияли над головой, как нимб. У кондитерского прилавка, где ей нужно было купить сахарный песок, стояла всего одна женщина. Да и не было во всём универсаме такого столпотворения, как в хлебном отделе. Брали ещё только молоко, кефир и сметану, а на остальное, в том числе и на сахар, ни у кого не оставалось денег.

– Валя, дай пятёрку! – услышала старушка, которая ещё надеялась уйти из универсама с хлебом.

В кулаке она сжимала несколько металлических десяток, которыми ей только что выдали пенсию.

– Какую тебе пятёрку? У меня всего десятка! Мужу нечего на обед дать. Ты думаешь, я Рокфеллер, что ли?

– Валюш, я же отдам! – продолжала уговаривать первая женщина.

– Когда ты отдашь? Ведь не сегодня и не завтра. Мы же с тобой в одном отделе работаем. Когда ты отдашь, мне уже не так нужно будет. Разве твои мужики тоже зарплату не получают?

– А ты думала! Ни зарплаты, ни отпускных – так и пошли все без денег. Но разве им что-нибудь докажешь?

– Ни фига не докажешь! Что я, своего не знаю? Как на Луне живёт, сволочь такая – мясо ему подавай! От себя, что ли, отрежешь?

– Правильно, женщины! – вмешалась ещё одна, стоящая перед Валентиной и её приятельницей. – Помните, мы, дуры, всё боялись, что какая-то стерва мужа уведёт? Ночами не спали, карманы обшаривали… Теперь только и думаю – кто бы его гада, отбил! Так не находится идиотки…

– И сына не женить, – горестно вздохнула приятельница Валюши. – Кому он нужен? Теперь только за брокеров и маклеров девки хотят идти, а простые парни им ни к чему. Вместо мамки нос вытирать да пайку свою скармливать?

– Выгнала бы своего к чёртовой матери, так ведь квартира общая, дача, вещи… Отсудит половину, а мне куда выметаться? В коммуналку? – Щёки Валентины покраснели от жары и злости.

– Я вот развелась со своим бывшим, а до сих пор в одной квартире живу, – призналась третья женщина. – А он к себе в комнату новую бабу водит. Она знаете, что делает? Цитрамон и другие таблетки в аптеке задёшево покупает, а потом около метро «Гражданский проспект» по три рубля продаёт. Так что хоть и при маленьких, но деньгах…

Старушка тяжело вздохнула и направилась к кондитерскому прилавку – поняла, что здесь не достояться. Около раздатчицы тем временем опять послышались вопли.

– Ты куда, куда, морда, набираешь хлеба-то на шестьдесят целковых? Думаешь, другим не надо? Лопнуть тебе, что ли? Все тут стоят не жравши!

– А что мне делать? Не ори, хмырь вонючий, пьяная рожа! Чем я семью кормить буду? Хоть шестьдесят рублей на три дня истрачу, а не тыщу. На хлебе с водой сидим, так этого мало! Надо блокадными порциями довольствоваться? А на дачу что брать? Я тебя, козла, спрашиваю! Вот, бабы, всё похудеть хотели, в столовой гарнира к котлетам не брали. Похудели, спасибо родному правительству!

– Девушка, у вас по хлебу мухи ползают, – обратился кто-то к раздатчице. – Вы что, не видите?

– Да пошли вы к такой-то матери! – истерически закричала раздатчица. – И с мухами слопаешь, куда денешься! Засрали весь газон – и мужики ваши, и собаки. Оттого и муж тучи. Что я-то сделаю? Гадить надо, где положено, и ссать тоже!

– Не грубите, девушка, зачем же так? – увещевал её какой-то интеллигент. – Совсем озвереем, друг на друга начнём бросаться.

– А разве не озверели уже? – ехидно спросила раздатчица. – То-то вчера здесь драка была – с кровью и трупами. Америки вам захотелось? Супермаркетов? Жрите свою Америку, с мухами в придачу! Благородные больно! Гласность им нужна и демократия… Прессу жуйте, вон как раз «Смена» валяется…

Продолжая швырять хлеб, она мотнула головой на газету, которая лежала под ногами покупателей.

Антонина Фёдоровна Латынцева перевела дыхание и бочком протиснулась к кондитерскому отделу. От жары стучало в груди и в висках, в глазах то и дело тускнел свет. Она старалась прийти в себя – тут свалишься, и никто не заметит. Какое кому дело до старухи, если дома дети голодные плачут? Меньше народу, как говорится, больше кислороду. Да и стыдно было Латынцевой звенеть в кармане десятками, когда у работающих людей и на полхлеба не остаётся.

Сегодня и вообще было бы лучше не выходить, так кто песочку принесёт? Антонина Фёдоровна печально посмотрела на двухсотрублёвые коробки с окаменевшими шоколадными конфетами. Почему-то вспомнилось, как таким же жарким июньским днём выходила замуж. Это было в сорок первом году, и вскоре Стёпу Латынцева забрали на фронт. Он погиб под Ленинградом при прорыве блокады, а вдова так и осталась одинокой. Работала бухгалтером на заводе, жила скромно. Да и много ли надо одной-то? Ребёночек сразу не получился, да и умер бы, наверное, в блокаду. И потом как-то не сложилось, хоть и понимала, что в старости будет очень трудно.

Двадцать три года назад Антонина вступила в кооператив. Тогда он был дешёвый – тысяча шестьсот первый взнос. Построила однокомнатную квартиру, где и жила до сих пор. Четвёртый этаж при жеребьёвке вытянула, хороший – хоть в этом повезло. Код на двери, лифт, мусоропровод – всё, как у людей. Двор зелёный, рядом – Муринский ручей. Есть, где погулять, посидеть на скамейке. И денег хватает даже сейчас, потому что не привыкла много тратить.

За пенсией не пришлось стоять ночью – и то радость. Умница заведующая почтовым отделением, дай Бог ей здоровья – порвала те дурацкие списки, из-за которых только одна путаница. Каждый составит, а потом получит свою пенсию и уходит; начинают по новой писать. А теперь там живая очередь. Пришёл пораньше – и вот, пожалуйста. Насыпали десяточек звонких полные карманы…

Рядом раздалось громкое бессмысленное бормотание. На подоконнике сидела одетая по-зимнему черноглазая старуха с круглым распухшим лицом. От её пыльного пальто и съеденного молью линялого платка так разило мочой, что Латынцеву чуть не вырвало. Мухи роем носились вокруг старухи, словно та была уже мёртвая.

– Тёть Маш! – крикнула раздатчица кассирше. – Опять она тут!

– Ах ты, сволочь такая! Я думала, уже подохла!

Кассирша защёлкнула ящик с деньгами, схватила железную палку с крюком на конце и бросилась к старухе.

– Выметайся отсюда, вонючка проклятая, сил уже нет никаких… Так шмонит от тебя, что блевать хочется! Стащить опять что-то хочешь? Не выйдет! Уже от таких, как ты, прилавки поставили. Вшей сейчас на людей натрясёшь, лихоманка тебя возьми!

Кассирша прямо при покупателях начала колотить бабку палкой.

– Тут продукты, а она, зараза, рядом шляется. Эй, мужики, помогите её выкинуть. Зимой били-били, думали, прикончили, а она опять… Видать, с Рождества одёжу не снимала!..

Двое добровольцев выбежали из хлебной очереди, потому что желали вернуть кассиршу на рабочее место. Они схватили бабку под мышки и с размаху выбросили её на крыльцо, откуда послышался пронзительный визг.

– Совсем люди животными стали, – тихо сказала Латынцева, доставая из сумки полиэтиленовый пакет под сахарный песок. – Нет бы слово доброе… Не от счастья великого человек до такого дошёл.

– Вот вы бы, бабуля, и забрали её к себе домой, – предложила молодая дама в очках, стоящая позади Латынцевой. – Я эту тварь уже который раз здесь вижу. Сколько достойных людей ушло в мир иной, а вот такие, наверное, и там не нужны. Ведь ей, конечно, и пенсию платят, причём повышенную. Хвасталась ведь, что инвалид войны. Это она придуривается, а сама всё прекрасно понимает. На жалость бьёт, театр устраивает. Много таких, умных, развелось. У самой, небось, денег полный матрас – на что угодно спорить готова. А из любви к искусству чего не кривляться, когда делать нечего?

– Давайте мешок! – крикнула продавщица, которую грузчик звал принимать товар.

Она ладонью погребла к себе шесть металлических десяток с тремя мятыми трёшками, взяла алюминиевый совок и предупредила:

– Бабуль, за новый пакет доплатить нужно. А ваш рваный, всё просыплется.

– Не может быть! – удивилась Латынцева.

Она была исключительно аккуратна, всегда проверяла мешки перед походом в магазин. Только вот сегодня не заметила прореху, как видно – погода тяжёлая, и в голове шумит.

– Надо же, какое самомнение у людей! Будто Господь Бог…

Продавщица хлопнула жёсткими от туши ресницами. На её голубых веках играли блики света.

– Томка, скоро товар примешь? – заорал грузчик из подсобки и приправил фразу отборным матом. – Сейчас уедут, да и всё!

Женщины уже устали возмущаться, да и сами хотели бы выразиться так же. Выброшенная бабка верещала на ступенях, протягивая вперёд палку и мешая людям проходить мимо. Кто-то уже побежал вызывать милицию, чтобы навели порядок.

– Отпустите мне, пожалуйста! – нервно попросила женщина в очках. – За мной ведь никого и нет.

– Погодите, бабушка! Сказано же – товар пошла принимать.

Продавщица говорила, повернувшись спиной к залу, и не видела покупательницу.

– Да вы с ума сошли! – ахнула женщина, прижимая к груди модную сумку на цепочке. – Какая я вам бабушка? Я лет на пятнадцать вас моложе… Совсем уже спятили!

– Ой, извините! – Продавщица даже покраснела. – Дамочка, вы же понимаете! Кругом одни эти бабушки; надоели, как не знаю кто. Одна ничего не видит, другая не слышит, у третьей весь песок просыпался. С ними сама дурой станешь. Давайте мешочек, я быстро!

– Томка! – заорал грузчик из подсобки. – Скоро?!

– Да заткнись ты! Никуда они не уедут. И так башка трещит… Сейчас приду, через минуту!

На улице стало ещё жарче. Высоко синело летнее небо, остро пахла молодая листва. Недавно отцвела черёмуха, теперь распустилась сирень. Прохладный двор буквально благоухал, как это всегда бывало на Гражданке. Латынцева шла не спеша, и килограмм сахарного песка в кошёлке оттягивал дрожащую потную руку. У пивного ларька толпились мужики, заплёвывая вокруг себя асфальт. Собачьи фекалии лежали прямо на дорожке. По газону ветер разносил пустые скомканные пачки из-под сигарет и прочий мусор.

– Доброе утро, Антонина Фёдоровна! – громко поздоровалась Лариса Жукова, соседка по лестничной площадке.

За руку она держала пятилетнего сына Егорку. Все ноги мальчика были обкиданы мокнущей экземой. Да и сама Лариса, несмотря на то, что каждый день ходила загорать на озеро, имела усталый вид. И загар получался не прежний, золотистый, а какой-то зеленоватый, несвежий.

– Здравствуйте, дорогая Лариса Васильевна! – церемонно ответила Латынцева. – Опять на пляж? Снова озеро?

– А что же? Море накрылось медным тазом. Егор, наверное, никогда в жизни его не увидит. Отпускных тоже не дали, представляете? Вид у вас больной, Антонина Фёдоровна. Может, вам помочь продукты донести?

– Да какие продукты, Ларочка? Килограммчик песочку всего и взяла. Спасибо, милая, я уж сама…

– День сегодня тяжёлый. – Лариса посмотрела на небо и светло-зелёное кружево палисадника. – Если вы метеозависимы, вам лучше полежать. К вечеру поближе сходите. Там сейчас жуткая очередь за хлебом, я видела.

– Ма-ам, ты же обещала жвачку купить! – заныл Егорка, почёсывая голень подошвой сандалии.

– Какую тебе жвачку? У нас на хлеб не остаётся. На бабушкину пенсию всей семьёй живём. Без неё сдохли бы уже, наверное. Не чеши грязной подошвой ногу, инфекцию внесёшь! Чёрт возьми, на пляже лечь некуда, а в озеро, наверное, канализацию вывели. Ладно, всего вам доброго, Антонина Фёдоровна. Обязательно отдохните. Уже сейчас жарко, а что дальше будет!

Латынцева, тяжело дыша, поднялась на крыльцо, рукавом пиджака вытерла холодную росу со лба. В ящике ничего не было – почтальонка приходила позднее. Антонина Фёдоровна представляла, как сейчас вскипятит чайник, достанет припасённые сухари и покушает. А потом приляжет, потому что действительно больна. Права Лариса, нечего по такой жаре ходить. Панаму не захватила, голову и напекло.

Лифт был занят, и пришлось подниматься на четвёртый этаж пешком. Латынцева давно уже этого не делала, и потому долго смотрела на красный глазок в надежде перехватить кабину. Но потом махнула рукой и на дрожащих ногах, обливаясь потом, стала подниматься к себе. На втором этаже снова проверила глазок – нет, не погас.

Покачав головой, она оперлась на перила и некоторое время отдыхала. Потом заметила, что мешок окончательно разорвался, и песок сыпется на ступени через прореху кошёлки. Перед глазами всё покраснело, потом стало зелено. Латынцеву затошнило – гораздо сильнее, чем в магазине.

«Надо скорее домой, – подумала она испуганно. – Может быть, доктора вызывать придётся…» Перешла на следующий марш и услышала, что сверху кто-то спускается. Это оказался парень лет восемнадцати – в кепке с длинным козырьком, летних джинсах, трёхцветной майке. На плече у него висела сумка с ракетками для бадминтона.

Латынцева даже не взглянула в его сторону – так она запыхалась. Пот разъедал и без того подслеповатые глаза. Юноша, не поворачивая головы, будто между прочим зацепил ступней правой ноги её колено. Старушка и так еле держалась на ногах, а тут, всхлипнув пересохшим горлом, рухнула назад и покатилась по ступеням вниз, не выпуская из рук кошёлку. Со всего размаху она ударилась головой о стену и затихла; лицо тут же начало желтеть. Чёрная потрёпанная кошёлка с лопнувшим полиэтиленовым мешком валялась рядом с неподвижным лёгким телом.

Парень не стал шарить у покойницы в карманах; он не даже не подошёл к трупу. На третьем этаже остановился лифт, где находился ещё один человек, постарше первого лет на десять. Он занимал кабину именно для того, чтобы Латынцева не разминулась со своим убийцей.

– Порядок, Вить? – озабоченно спросил он, высовывая голову из лифта.

– О’кей. Так треснуться башкой и мне хватит, не то, что этой пердунье! – Виктор зашёл в кабину.

Его подельник нажал кнопку с цифрой «1», и кабинета понесла их вниз. Оживлённо беседуя, они вышли из подъезда и направились в сторону автобусной остановки. Там с утра толпился народ. Отсюда многие ездили в начало проспекта Луначарского, где за Выборгским шоссе синела гладь Среднего Суздальского озера. Из-за дороговизны железнодорожных билетов именно эти места сделались основным местом отдыха питерцев, проживающих в северных районах города.

* * *

Григорий Тимофеевич Пономарёв сел в автобус на улице Бела Куна уже изрядно усталым и злым. Малого того, что из-за недостатка бензина и износа машин сократились маршруты, так ещё на выходные некоторые из них отменили вообще. Теперь в субботу народу на улице было больше, а транспорта – меньше. Приходилось толкаться среди потных тел на остановке, а потом давиться в переполненном салоне. При его возрасте и габаритах это было очень трудно переносить.

Пономарёву уже надоело слушать дурацкие вопросы относительно того, как он сумел остаться таким жирным. Раньше можно было такси взять, а теперь месячная пенсия вылетит за две поездки. Кажется, что жили они с женой и сыном не только в другой эпохе, но и в иной стране. Всё было дёшево – и такси, и Чёрное море, даже социалистическая заграница, не говоря уже о кооперативной квартире.

Теперь только она и осталась – двухкомнатная, на улице Олеко Дундича, почти у границы города. Неподалёку, на Южном кладбище, теперь находятся две трети его семьи. Сына в цинке привезли из Афганистана – он и жениться не успел, всё на после армии откладывал. А через два месяца Григорий Тимофеевич там же похоронил и Ангелину.

Раньше был домоседом – хватало и жены, чтобы пообщаться; к тому же много работал. Врач уролог имел всё – уважение, клиентуру, знания, опыт. Потом здоровье пошатнулось, стало прогрессировать ожирение, сердце теперь ни к чёрту. Пришлось уйти на пенсию, хоть никто и не гнал, даже не намекал. Сам подал заявление, долго выслушивал уговоры остаться, колебался, но всё-таки взял расчёт.

Конечно, два месяца отработал, но больше не смог. Случилось это в восемьдесят седьмом, когда остался вдовцом. Захотел пожить на покое, для себя, могилки по порядок привести. Надо ж так – родной брат на войне погиб, мать с сестрой – в оккупации, в Луге. Отец в начале тридцатых умер от инфаркта. Тоже жирел, когда все худели. Наследственность, никуда не денешься…

Пономарёв всё-таки втиснулся в подъехавший автобус и грохнулся на сидение неподалёку от кабины – внезапно подкосились ноги. Почему-то, наверное, от жары, в глазах всё поплыло, и тело стало неметь. Когда сел, вообще перестал чувствовать своё тело, особенно нижнюю его часть. Разложив живот на коленях, Григорий Тимофеевич снял шляпу и стал ею обмахиваться.

Вроде, полегчало, но он попросил парня, стоящего рядом, открыть люк на потолке. Парень ударил люк кулаком, и на Пономарёвым открылось белёсое от жары небо. По бокам проспекта мелькали светлые коробки домов, цветущие деревья и кусты, торговцы с коробками и тюками, магазины и ларьки.

Пономарёв сразу не заметил, что уселся под компостер. И теперь все пробивали талоны у него над головой. От этих противных звуков началась мигрень, и опять стало дурно. Сзади, прижавшись друг к дружке почти бесплотными телами, щебетали две молодые женщины с обручальными кольцами. Около одной ныл бритый наголо ребёнок – прозрачный, как полиэтиленовый пакет. У женщин на головах топорщились зэковские «ёжики». Пономарёв заметил это и подумал – может, мода такая.

Да чего так придавило? Не шевельнуться – будто камень в груди. Дышать трудно, и давление, конечно, подскочило. У него был дома тонометр со стетоскопом; чуть ли не каждый день измерял, контролировал. Надо бы проверить по возвращении, да лекарство принять…

– А меня Ольга спрашивает: «Ты чего обрилась, как в тюрьме? – тараторила одна из молодух. – Я ей толкую: «Парикмахерская сейчас по полсотни за стрижку берёт. Значит, я состоятельная, раз могу себе это позволить…»

– Состоятельные, наоборот, могут линию держать, а не раз на год болваниться, – заявила полная, ярко одетая дама, которая ехала рядом с Пономарёвым. – Комплексантки несчастные, лишь бы хвастаться!

Боком, по ходу автобуса, расположилась не старая ещё гражданка с острыми локтями и присохшим к позвоночнику животом. Чем-то она напоминала голодную чердачную кошку. Впрочем, женщина не комплексовала – напротив, считала себя очень стройной и пыталась привлечь внимание. У неё это очень долго не получалось, и нужно было придумать какой-то предлог.

– Садитесь, пожалуйста! – обратилась она мужчине лет сорока, который стоял рядом и читал книгу.

– Да что вы! Я ведь не старик, не инвалид, – изумился интеллигент в очках, с демократической бородкой.

– Не могу сидеть, когда мужчина стоит! – пролепетала худышка, вытаращив круглые глаза.

– Вы ставите меня в неудобное положение, – сообщил мужчина. – Пожалуйста, успокойтесь, мне скоро выходить.

Пономарёву стало совсем плохо. Он подумал, что это, наверное, от пива, которое он выпил около получаса назад в компании двух приятелей. С одним из них познакомился у ларька, неподалёку от дома. Тот сказал, что здесь не пиво, а ослиная моча трехнедельной давности. Пусть Григорий Тимофеевич придёт в субботу к нему в гости и отведает настоящего, баварского.

Мужик назвал себя Петей Куделиным. Он был очень внимательным, не зелёным – лет пятидесяти с лишним. Пономарёв, устав от квартирного одиночества, обрадовался появлению друга – тем более, с баварским пивом. Пивко-то, надо сказать, было неплохое, правда, с каким-то странным привкусом. Но Пономарёв не знал, какое оно, баварское, должно быть. Лучше, чем в ларьке, и на том, как говорится, спасибо…

Перед глазами вдруг стало черно. Дыхание резко перехватило. Пономарёв непроизвольно открыл рот и стал ловить им воздух, понимая, что ещё немного – и наступит конец. Жужжание голосов в салоне автобуса долетало будто бы издалека и становилось всё более невнятным. Пономарёв хотел расстегнуть ворот, но руки не слушались. Страха пока не было – только удивление. Да что же со мной? Неужели так перегрелся? К пиву ещё раки были – крупные, вкусные. Давно так хорошо не сидел с приятелями…

Второй мужик, которого Куделин представил как Анатолия, вдруг, спьяну, наверное, локтём перевернул прибор с солонкой и перечницей. Григорий Тимофеевич несколько раз чихнул, по медицинской привычке закрыл лицо чистейшим платком. А когда свернул платок, Анатолий подал ему новую, только что открытую банку.

– Выпей, Тимофеич. Может, и чих отстанет…

Он выпил залпом, о чём теперь пожалел. Пиво оказалось очень холодное, из морозилки. А чуть постояло на столе – и степлилось. Двадцать семь градусов на дворе, шутка ли?

На него в автобусной толчее ещё никто не обращал внимания. На одной из остановок в салон влетел слепень и уселся на ногу той самой худой женщине. Увидев насекомое, она истошно заорала.

– Ой-ой-ой! Слепень! Мамочки-и-и!

– Сейчас мы его прикончим!

Интеллигент с бородкой достал из сумки газету и хлопнул по тонкой ноге женщины. Наполовину зашибленный слепень отлетел в сторону попал в туфлю соседки Пономарёва.

– Вы что, с ума сошли? – Она наклонилась, пытаясь в тесноте достать насекомое из подследника. – Соображать надо, а не просто перед дурами выпендриваться!

– Пардон! Пардон, мадам!

Мужчина был красный, как рак, которого недавно съел задыхающийся, посиневший толстяк.

– Сейчас я его достану, погодите…

– Нет уж, спасибо, я сама достану! – огрызнулся эффектная дама с расцвеченной «перьями» укладкой. – Да замолчите вы, ненормальная! Слепня она не видела, аристократка! – Это уже относилось к худышке.

Пономарёв уже ничего не слышал. Яркий, искристый, похожий на электросварку свет вспыхнул перед глазами. Дёргаясь, изрыгая из себя пиво с раками, он упал в освободившийся проход, прямо на девочку, которая лизала мороженое. Та испуганно отскочила, а потом присела на корточки.

– Ой, дяденька, что с вами?

– Человеку плохо, товарищи! Человеку плохо…

– Водителю постучите, пусть остановит!

– Пожилой мужчина, сомлел в духоте…

– Ох, и рвёт его сильно! Давление, наверное, очень высокое!

– Вы ему голову поднимите. И на лоб что-нибудь холодное…

На толстых губах пожилого пассажира выступила обильная пена. Он громко захрипел, а потом обмяк. Шофёр остановил автобус и вызвал «скорую». Девушка в чёрной майке, со светлыми пушистыми волосами, пыталась напоить Пономарёва минеральной водой из бутылки. Несколько человек, включая и бородатого, обмахивали его газетами.

Через пятнадцать минут по Будапештской улице примчался РАФ с красными крестами, и на его крыше уже крутилась мигалка. Около автобуса «скорую» встречала возбуждённая толпа. Из кабины выскочил молодой мужчина с белёсыми усиками и в очках со светлой оправой. Он легко вскочил в автобус и наклонился над Пономарёвым, у которого изо рта лилась вода.

– Сюда, сюда, доктор! Давление, наверное, у мужчины зашкалило. Он сидел вот на этом месте, тяжело дышал. А потом упал как-то сразу, потерял сознание. Надо было раньше внимание обратить, но он не просил о помощи.

– Тише, успокойтесь, не мешайте!

Врач присел на корточки, взял влажную толстую руку Пономарёва с выколотой фигурной буквой «Г». Он поднял веко, пощупал шею и, тяжело вздохнув, стянул с головы белую шапочку, одновременно кладя руку покойника ему на грудь.

В салоне автобуса воцарилась тишина, какая всегда бывает на том месте, где только что умер человек. Несмотря на то, что вокруг стояло много народу, не колыхался воздух, и вроде бы даже перестали свистеть над проспектом стрижи. Мужчины сняли кепки и бейсболки, женщины жалобно заморгали глазами. Все взгляды устремились к врачу, который, промокнув шапочкой лицо, выглянув из автобуса.

– Вась, носилки давай! – крикнул он шофёру.

– Что там? – проворчал крепкий мужчина и нехотя выбрался из-за баранки.

– Известно что – летальный исход. В морг, стало быть, ему теперь дорога, – скучным голосом сказал врач.

Именно сейчас, очнувшись от потрясения, пассажиры заговорили наперебой, не слушая друг друга. Кто-то из них плакал, кто-то тяжело вздыхал. А Григорий Тимофеевич кучей лежал в проходе, смотрел полуприкрытыми глазами через потолочный люк на небо. И многие присутствующие здесь, верили, что туда только что отлетела его душа…

* * *

Вера Александровна Абоянцева вернулась домой ровно в десять часов вечера. Светлое тепло, какое бывает только в Петербурге и только в июне, здорово запутало её со временем. Солнце стояло почти над самой крышей дома, лучи пронизывали молодую листву деревьев насквозь, а в воздухе струились ароматы многочисленных цветов. Тем не менее, через два часа должна была наступить полночь.

Абоянцева развязала стянутые на талии рукава светлой полотняной куртки, встряхнула её и повесила на крючок. Скинула баретки, ногой задвинула их в угол, подняла с пола рюкзак и прошла в комнату. Восточная сторона сейчас была наиболее тёмной, но всё равно в вечернем воздухе словно рассеялась алмазная пыль, которая заставляла стены светиться. Абоянцева толкнула раму, и у самого её лица чёрным сполохом мелькнул стриж.

Вера Александровна вернулась к дивану и села, свесив крупные мужские руки между колен, обтянутых пыльными джинсами. Под полосатым нитяным джемпером с короткими рукавами прорисовывались торчащие лопатки, сутулая спина. Абоянцева смотрела туда, в окно, на сияющий вечер, за которым должна была прийти пленительная белая ночь. Только в это время года Вере Александровне не было тоскливо, и пропадал страх перед нависшей над ней опасностью.

Абоянцева приехала из Комарово, от подруги, которая много лет подряд предоставляла ей бесплатную дачу в лучшем месте Карельского перешейка. А вот нынче отказалась, – впервые в жизни. Всё-таки Комарово, охотников на комнаты много, а денег нет; приходится сдавать каждую клетушку. Абоянцева покивала, для виду соглашаясь, а сама не на шутку разозлилась.

Рушился её жизненный уклад – всё стало дорого, подруги часто к себе не звали. Да и самой принимать их накладно. Так можно размотать все пачки денег, которые ещё валялись в ящике стола. Подарки теперь тоже не копеечные, и поэтому поддержание имиджа влетит в круглую сумму. Теперь уже не до филантропии, самой бы уцелеть.

Напевая песню Новеллы Матвеевой «Девушка из харчевни», Абоянцева встала и бездумно прошлась по комнате. Потом замолкла, покусала выцветшие губы. Она внимательно оглядывала наполовину содранные обои и покрытые пожелтевшими газетами вёдра с извёсткой. Десять лет назад затеяла ремонт, и до сих пор не смогла закончить. А по нынешним ценам – и думать нечего. Один рулон обоев стоит столько, сколько раньше – ремонт квартиры «под ключ».

Вера Александровна всегда долго запрягала, многократно возвращаясь к началу, мучаясь, не находя себе места. Таким образом, она осталась без проигрывателя, зимних сапог и кухонного гарнитура, а вот теперь – и в неотремонтированной квартире. Сколько бы денег ни было, а всё равно тратить их рука не поднималась. Любимая еда – вермишель с жареной колбасой и яйцом – теперь застревала в горле при мысли о ценах. Абоянцева просто жарила себе хлеб, запивая его бледным чаем с одной ложечкой сахарного песка.

Из-за этого она похудела и побледнела ещё больше. И сейчас, увидев в зеркале высохшее, как у монахини, лицо, седые пряди волос, которые она для маскировки красила перекисью, Вера покачала головой и отвернулась. Теперь она и себя не могла убедить в том, что выглядит молодо. В ноябре будет пятьдесят семь, а тут, чего доброго, и шестьдесят с хвостом могут дать.

Всё-таки заступничество многочисленных друзей помогло ей в прошлом году, когда Вера Александровна едва не оказалась на скамье подсудимых. Конечно, на самом деле спасли её августовские события. Но в течение полугода, пока она сидела на подписке о невыезде, подруги строчили в прокуратуру письма, создавая образ безгрешного ангела.

Женщины жизнью своей клялись, что Верочка никак не могла работать на преступников за деньги. Абоянцевой и впрямь «бабки» не так уж были нужны. Со своей милицейской зарплаты она умудрилась накопить полиэтиленовый мешок денег. У неё брали взаймы все, вплоть до Захара Сысоевича Горбовского, который теперь стал полковником и занял высокий кабинет. То, что Вера Александровна согласилась прослушивать разговоры их передавать их содержание в банду Веталя Холодаева, было продиктовано скорее идейными соображениями.

Она ненавидела Союз и коммунистов, кроме того, мечтала сделать жизнь других чем-то похожей на свою собственную. Абоянцева не понимала, за что ей, тихой и кроткой, такая судьба. Почему у неё все умерли, по ночам мучают кошмары, а у других – мужья, дети, семейное счастье? Она могла бы не сделать несколько абортов от туристов и тогда, не осталась бы одна, но…

Забота о ребёнке была бы естественной, а Вера Александровна привыкла делать одолжения. Даже кота не могла завести – чем же тут гордиться? Раз взяла, должна кормить, и никакой благодарности. А вот подруги – это да! Носить им черешню в больницу Вера не была обязана, а, значит, восторгов получала немеряно.

Тюремной камерой и плесенью на Абоянцеву пахнуло в прошлом году, когда в феврале завели уголовное дело. Из-за последней наводки, случившейся как раз во время «павловского» обмена денег, она была разоблачена, уволена из органов и лишь «по состоянию здоровья» помещена под подписку о невыезде. Каждый день по несколько раз ей звонили, проверяли, дома ли. Замордовали допросами и очными ставками с членами той группировки, куда она поставляла сведения.

Следователь куражился, то и дело грозил изменить меру пресечения на содержание под стражей. У Веры Александровны началась бессонница, поднялось давление, совершенно пропал аппетит. Она никак не могла забыть бешеных глаз Всеволода Грачёва – брата погибшего от рук бандитов Михаила Ружецкого. У него остались жена, как потом оказалось, беременная, и девятилетний сын. Довелось встретиться и с матерью Кати Корсаковой – медсестры со «скорой помощи». Девушка была насмерть сбита их же машиной при задержании бандитов в Шувалово.

– Говорили, что вы – замечательный человек! Якобы всё делаете для друзей. Как же вы могли на преступников работать? Ведь люди погибали по вашей вине! Знали, что по вашим звонкам убивать станут. Вот такие святоши хуже всяких грешников, потому что действуют под личиной. Я знаю, что детей у вас нет, и потому вы меня не поймёте. Кто мне дочку вернёт, Катеньку мою ненаглядную? Будьте вы прокляты! Пусть мою жизнь возьмут, только б и вы по земле не ходили!

Так говорила Вере худенькая женщина в чёрном пальто из букле, с норковым воротничком. Она всё время плакала, никак не могла успокоиться – даже после уколов. Вспомнив об этом, Абоянцева вскочила с дивана, подбежала к окну и стала жадно дышать вечерним воздухом. Сирень уже отцвела, но её аромат ещё чувствовался в благоуханных струях, которые затопили квартиру. От него сладко сжималось сердце, и как будто возвращалась молодость.

Тогда казалось, что ни за что не выскочить. Вера вспомнила, как тридцать первого января, на следующий день после гибели Ружецкого, она сидела в кабинете Захара Горбовского, готовая уже ко всему. А вокруг стояли менты и гебисты, жаждущие её крови. Вера им всё высказала, чтобы не думали, будто она боится. Какие же у них тогда были злобные рожи! Всеволод Грачёв еле сдерживался, чтобы не ударить её кулаком в лицо. Так скрипел зубами, что слышно было в другом углу кабинета. А потом продолжал влиять на следователя, устроившего настоящую психологическую травлю одинокой, слабой женщины.

И вдруг – девятнадцатое августа, тот страшный понедельник, когда Вера рыдала около транзистора, положив голову на письменный стол. Она поняла, что её сейчас увезут в тюрьму и уж там-то выместят свою ярость. Сообразив, что терять уже нечего, Вера Александровна потеплее оделась, собрала кое-какую еду и поехала на Исаакиевскую площадь. Там, привычная к походной жизни, она провела три дня среди защитников демократии и встретила победу.

Как она ликовала, кричала, плакала и прыгала вместе с мальчишками среди не убранных ещё баррикад, когда из Москвы пришла весть об окончательном провале путча! Жалела только, что из-за подписки не смогла выбраться в столицу, к «Белому дому». И радовалась не зря – очень много уголовных дел, в том числе и её собственное, в начале сентября закрыли «за отсутствием состава преступления».

Более того, её фамилию внесли в несколько списков, объявили борцом с коммунистическим режимом и защитником демократии, героически противостоящим путчистам. Ещё тогда пообещали, что будет даже медаль за активные действия в поддержку законной власти; и всех, кого вписали, обязательно наградят.

Абоянцева имела кучу всяких званий и значков, являлась ветераном труда, добилась статуса блокадницы. Теперь бы вот получить ещё ту медаль! Позавчера, двенадцатого июня, в День независимости России, по радио сообщили, что такая награда действительно будет.

Вера Александровна, закинув рюкзак за диван, решила наконец-то принять душ. Никого сейчас не ждала, и её не звали в гости. Ранее заполненные до предела дни оказались нескончаемо длинными и скучными. Раньше она ещё надеялась устроиться на работу, но теперь поняла – всех только увольняют и никого не берут. Абоянцева не хотела признаваться самой себе в том, что капиталистический рай, где она надеялась при своих отличных деловых качествах найти счастье, оказался адом. С каждым днём она всё сильнее чувствовала свою ненужность, покинутость.

Кроме того, рядом витала угроза, и Вера не чувствовала себя в безопасности. Она понимала, что история с Ружецким не окончена. Его сумасшедший братец, которого, кстати, и хотели тогда пристрелить, не скрывает, что живёт по обычаям кровничества. Рано или поздно он явится сюда, и что тогда делать, неизвестно. У него не вышло расправиться с Верой законным, цивилизованным путём, но это лишь распалило ярость. Теперь она думала, что лучше было бы отсидеть. А так Всеволод Грачёв начнёт искать другие способы мести. И, будьте уверены, найдёт…

Хриплая трель звонка разорвала тягостную тишину. Абоянцева вскочила с дивана, радуясь, что кто-то из друзей вспомнил о ней. Внезапно исчезли все страхи, захотелось жить. Вера Александровна теперь была уверена, что её непременно возьмут на работу. Она нашарила ногами домашние тапки и бросилась к двери, бестолково собирая с плеч волосы.

– Кто там? – на всякий случай спросила она. Так советовали поступать по телевизору – во избежание ограблений.

– Я насчёт обмена, – ответил из-за двери мужской голос.

У Абоянцевой перехватило дыхание – это был их пароль, выдуманный ещё Холодаевым. Значит, она опять понадобилась его людям? Только теперь-то чем можно услужить, без доступа к коммутатору?

– Да-да! – дрогнувшим голосом ответила Абоянцева и открыла дверь.

На лестничной площадке стоял парень в чёрной майке и кремовых узких брюках. Вера Александровна видела его несколько раз у Иващуги и запомнила из-за красных волос и веснушчатого лица.

– Добрый вам вечер! – Парень, вроде, не обращал внимания на позднее время. – Вы меня, наверное, уже забыли? Я – Максим Ерохин. Со Святославом Игнатьевичем, царствие ему небесное, вместе работали.

– Помню, помню! Проходите. Я только что от подруги вернулась, не одета…

Абоянцева сыпала словами, как горохом. Она была искренне рада. ТЕ люди зря гонца не пришлют – значит, им нужна помощь.

– Я ж не на коктейль, Вера Александровна, а по делу.

Ерохин, тем не менее, выставил на кухонный стол бутылку ликёра «Амаретто», и Абоянцева восторженно завизжала.

– Вы как, вчистую реабилитированы? – спросил Ерохин, подсаживаясь к столу и понижая голос.

– Да, конечно, теперь ко мне вопросов нет.

– Одна дома? – Максим огляделся. – А то вдруг кто-то помешает, а у нас с вами будет важный разговор.

– Я одна, не волнуйтесь, – заверила Абоянцева.

– И не ждёте никого?

– Не жду. – Она сгорала от нетерпения. – Сейчас рюмочки принесу…

Вера суетилась, стараясь угодить гостю. Слава Богу, ночь будет занята. А утром можно опять на залив поехать. Сегодня ведь Троица, и потому утро началось с визита на кладбище. Ещё так раздавили в переполненном автобусе, что еле удалось отдышаться в Комарово. Она всё время старалась устать, чтобы заснуть, но в белые ночи это было трудно. Теперь вот пришёл посыльный от прежних знакомых, что-то хочет передать.

– Вы ведь знаете, что я на Литейном больше не работаю. – Абоянцева сполоснула хрустальные рюмки под краном, насухо вытерли их полотенцем. – Жаль, у меня ничего на закуску нет. Я ведь только что приехала…

– Ничего, перебьёмся! – весело отмахнулся Ерохин. – У нас уж такое право – справляться о друзьях. Как, не нуждаетесь при этих ценах? Может, аванс сейчас дать?

– Что вы, что вы, не нужно! – замахала руками Абоянцева.

Она втайне желала, что Максим стал уговаривать её взять деньги, но тот перевёл разговор на другую тему.

– А то вижу – ремонт у вас брошенный! Ничего, закончим дело, я с малярами поговорю. Они вам из квартиры конфетку сделают. – Ерохин разлил ликёр по рюмкам. – Поручение несложное, вы не волнуйтесь. Трупов не предвидится. Просто нужно будет съездить в несколько мест в городе и в области, передать небольшие посылки. Нам нужен человек с безупречной репутацией, причём в солидном возрасте. Вы – идеальная кандидатура. Ну, за всё!

Максим поднял рюмку и по-детски открыто улыбнулся Вере. Та униженно закивала, радуясь, что её ценят, не могут обойтись. О том, что может быть в этих посылках, она сейчас даже не думала.

– Я к таким вещам не привыкла. – Абоянцева, жеманясь, отпила глоток ликёра. – У-ух, какая прелесть! – И она закрыла глаза, смакуя.

– Вас тут никто не тревожит? – так же участливо спросил Ерохин, снова наклоняя над рюмками бутылку. – Вы уж честно скажите. Может, мы и подсобим. Дело в прошлом году громкое было, с Ружецким, так мало ли…

– Я Грачёва боюсь, – честно призналась Абоянцева. – Он от своего не отступит. Каждый день жду его в гости.

– Угрожает? – вскинулся Максим.

– Нет. Но я что-то постоянно чувствую, тревожусь. Он не простит – не тот характер.

– А-а, ничтяк! – Ерохин снова поднял рюмку. – Ничего он вам не сделает, обещаю. А если что замаячит на горизонте, вы нам быстренько стукните, и мы разберёмся. Ещё раз – ваше здоровье! – И Максим звонко чокнулся с хозяйкой.

Абоянцева, счастливая и размякшая, снова закрыла глаза, наслаждаясь божественным напитком. Ерохин, не спеша, достал из-за ремня брюк короткую деревянную дубинку и сверху ударил Абоянцеву по голове.

Она, даже не открыв глаз, свалилась на кухонный пластиковый пол. Ерохин едва успел выхватить из разжавшейся руки рюмку с недопитым ликёром, поставил её на стол. Не теряя времени, Максим достал из кармана крепкую тонкую верёвку, связал лежащую без сознания хозяйку, утащил в комнату и несколько раз ударил ножом. Оставив окровавленный труп там, Ерохин вернулся на кухню, забрал бутылку с ликёром, вымыл и насухо вытер обе рюмки и поставил их в сервант.

Потом постоял немного, вспоминая, где мог оставить отпечатки пальцев, и подозрительные места протёр спиртом. После этого вернулся в комнату, вытащил сложенную в виде кошелька дорожную сумку, натянул перчатки. Открыв ящик письменного стола, смахнул в сумку пачки денег. Туда же отправил бронзовые подсвечники с пианино, фарфоровую старинную вазу с пастушками, несколько колец, винный серебряный рог со стены. Затем вытащил из секретера альбомы по искусству, запихал их в сумку, вжикнул «молнией».

От порога Ерохин оглянулся, ещё раз взглянул на залитые кровью джинсы и джемпер Абоянцевой. И лишь после этого, не спеша, проверив, всё ли в порядке, Максим закрыл дверь и незаметно спустился во двор, где его ждала иномарка.

Глава 2

Сегодня Всеволод Грачёв проспал, чего с ним никогда не бывало. На сборы осталось совсем мало времени, особенно если учесть, что от проспекта Славы ему нужно было добираться общественным транспортом. «Жигули» он отогнал в ремонт после того, как пьяный мужик подрезал его на повороте, помял левое крыло и разбил фару. От Лилькиного дома до ближайшей станции метро пилить и пилить. Да и то получается другая линия, и нужно делать пересадку. Из-за этих мыслей настроение Грачёва с утра было петельным, и он угрюмо молчал.

Лилия, блестя обручальным кольцом, бесшумно металась по кухне. Любой громкий звук он спровоцировать взрыв, чего ей очень не хотелось. На сковородке трещали котлеты, и запах подсолнечного масла тоже действовал Грачёву на нервы. Воробьи на подоконнике орали так, что хотелось бросить в них гранату. Ладно, что хоть сыновья не шалили, сидели смирно, не пытаясь ни играть, ни драться.

Постаревшая, бледная Лиля с утра ярко накрасилась, чтобы иметь хоть какой-то вид. Она поставила перед мужем тарелку с двумя котлетами, картошкой и зеленью. Чувствовала себя вечной должницей ещё и потому, что муж усыновил Костика с Яшкой. В пятницу они получили новые метрики на детей, где вместо Георгиу Петкуна отцом был записан Всеволод Грачёв. Узнав про то, что бывший супруг сейчас воюет в Приднестровье на стороне президента Снегура, Лиля почувствовала себя ответственной и за его грехи. На детей она смотрела с ужасом, видя в них всё-таки Петкуна, не разрешала им бегать и громко разговаривать. Более того, она стала мальчишек шлёпать, чего раньше никогда не делала.

Всеволод благодарно кивнул, придвинул к себе большую тарелку, разрисованную серыми водорослями, и молча начал есть. Он то и дело поглядывал на часы, проклиная себя за расхлябанность. Надо оформить отпуск, взять из ремонта машину, посадить туда Лильку с сыновьями и махнуть куда-нибудь в Карелию или хотя бы на Вуоксу

Медовый месяц или что-то ещё, но после свадьбы нужно же устроить путешествие. А тут столько разом навалилось дел, что не успеваешь толком выспаться, а где уж выкроить время для общения с детьми? Нет, хватит, сегодня он поставит перед Петренко вопрос ребром…

Из комнаты вернулся Костик, который ходил кормить попугайчиков. Сейчас он уселся за стол, и Лиля дала ему кружку молока с куском булки. Восьмилетний мальчишка стал с шумом тянуть из кружки, не сводя голодных глаз с котлет.

Всеволод сначала ничего не замечал, потом позвал:

– Лилия!

– Что, Севочка? – встрепенулась жена, мывшая кастрюлю.

– Дай Косте котлету! Почему он одно молоко дует? Вчера вечером, смотрю, и сегодня тоже… Что за мужик из него вырастет?

– Севочка, так нет больше! Я пачку фарша купила, а на две не хватило денег. Тебе две котлеты, да Яшке одну. Он маленький, всё-таки надо…

– А старшему, по-твоему, не надо? – Грачёв так сверкнул глазами, что Лиля съёжилась. – Я тебе не изверг какой-нибудь, чтобы у детей еду отбирать. Дай тарелку, я ему отложу котлету. Быстро, мне некогда!

Лиля подсунула какое-то блюдечко и с укором посмотрела на старшего сына, который глотал слюни.

– И сама ешь! – Грачёв вилкой разделил котлету на две части. – Мне тебя, что ли, учить, как нужно в фарш булку намалывать? Как смерть ходишь, смотреть жутко! Меньше четырёх котлет чтобы не делала. Каждому по одной, ясно?

– Но ведь ты работаешь, тебе больше надо, – испуганно лепетала Лиля.

– А ты на кухне не работаешь? Парни растут, и не хочу, чтобы они больными стали. Денег мало даю, так скажи!

Всеволод смотрел, как жадно Костик уплетает котлету, и скулы его сводила судорога.

– Перейду на другие сигареты, ещё расходы урежу, но чтобы все здесь ели, как полагается! А ты чего мучаешься? Давай, наворачивай, и не говори, что не хочешь.

Лиля со страху даже подавилась котлетой, но не почувствовала её вкуса. Муж хотел задать ей ещё порцию взбучки, но в этом время в комнате и в прихожей зазвонили оба телефона. Костик, проглотив котлету, сорвался с табуретки и умчался прочь.

– Пап, тебя, дядя Андрей! – заорал через секунду.

– Понеслась душа в рай! Что там опять стряслось? – проворчал Всеволод, дожёвывая, и выбрался из-за стола. – Подождать нельзя, что ли?

– Севыч! – Голос Озирского прозвучал празднично, торжественно. – Ты уже в дверях?

– Почти, совсем опаздываю. Что случилось?

– Я только что узнал, что убита Абоянцева. Источник надёжный.

– Кто-кто? – переспросил Грачёв, не поверив своим ушам.

– Вера Абоянцева, бывшая телефонистка и бандитская агентша. Ты, надеюсь, не шибко расстроился?

– Наконец-то хоть кто-то меня порадовал, – откровенно сказал Грачёв. – Как это произошло?

– Кабы я знал! – Озирский говорил со смешком и в то же время взволнованно. – Не ты её, часом? Скажи честно, мне – как в могилу.

– Собирался, да не успел, – откровенно ответил Всеволод.

– Серьёзно? – Озирский подивился такой откровенности.

– Абсолютно. Ты расскажи, как там было. У меня есть несколько минут до ухода. Откуда звонишь?

– Я на Минеральной, в Калининском управлении. На Тимуровской улице проводили следственный эксперимент. Я приехал в пятнадцатое отделение, на Брянцева, а потом к начальству завернул. Зашёл к судмедэксперту и встретился там с Завьяловым, из Выборгского района. Знаешь его?

– Само собой. И что?

– А то, что насчёт твоих отношений с Абоянцевой все оказались в курсе. В восемь утра на проспект Шверника вызвали группу. Абоянцева – личность у нас известная, поэтому ей уделили особое внимание. Она лежала, связанная, посередине комнаты. На теле – шесть ножевых ранений. Смерть наступила около двенадцати ночи.

– И какие предположения? Или это пока тайна следствия?

– Среди прочих отрабатывается версия, что ты свёл с ней счёты. Абоянцева всех подруг задолбала рассказами о том, как тебя боится. Предупреждала их, что, если погибнет, то только от твоей руки.

– Во, сволочь, из могилы пакостит! – скрипнул зубами Грачёв. _ Мало она мне горя принесла, так и теперь не уймётся! Нет, серьёзно меня подозревают? – Радость постепенно сменилась оторопью.

– Совершенно серьёзно, – заверил Андрей. – Что-то такое определённо носится в воздухе. Я бы, на твоём месте, поехал к следователю и выяснил отношения, пока дело далеко не зашло.

– Её обокрали?

Грачёв, придерживая плечом и подбородком телефонную трубку, стал надевать белый летний пиджак.

Испуганная Лилия стояла в прихожей, прижимая к груди смятое полотенце. На лоджии мелькали светлые кудряшки Костика.

– Да, взяли кое-какие вещи, книги. Подруга Абоянцевой приехала в половине восьмого утра. У неё был ключ, и она вошла в квартиру, увидела тело. Пришлось её водой отливать.

Андрей чиркнул зажигалкой. Всеволод позавидовал, потому что ему было уже некогда курить.

– Но почему-то в грабёж не верится – ни мне, ни тем, кто побывал в квартире. Предположили, что вещи взяли для отвода глаз.

– И сразу подумали на меня? – скривился Грачёв. – Очень мило! Я бы всё не так сделал, скажу прямо.

– В любом случае, смерть странная, – подвёл итог Озирский.

Всеволод представил себе, как он сейчас сидит в одном из кабинетов Калининского управления, положив ноги на журнальный столик или на диван. Андрею всегда и везде разрешалось то, что запрещалось остальным.

– Надо было думать, что дружба с бандитами добром не кончится, – хмыкнул Грачёв. – Они свидетелей никогда не оставляют. Вероятно, она собиралась их шантажировать, требовала деньги. С такой всё станется.

– Ладно, я тебе сказал. Поступай, как знаешь. Но всё-таки обязательно заверни на Литейный. Сегодня на место Сашки Минца новый мужик приходит. Надо его с ходу к себе затащить, чтобы другие группы не перехватили. Ростислав Володов, помнишь его? Захар прямо на выпускной церемонии парня завербовал.

– Похоже, кадр перспективный. Я его видел.

Грачёву хотелось и разговаривать с Андреем, ехать в дом Абоянцевой. Он жалел, что не может раздвоиться.

– Горбовский кого попало и не возьмёт. Он говорил, что Ростислав с отличием закончил Высшую школу МВД. Во Фрунзенском управлении о нём очень высоко мнения. Конечно, Володов польщён тем, что его выбрали среди остальных для работы в нашем подразделении. – Грачёв почесал трубкой лоб. – Ты что, с утра на ногах?

– А как же! Даже со вчерашнего дня – то в моргах, то на следственных экспериментах. Такое впечатление, что по мне прокатился танк. А отпуск уже отгулял, к сожалению.

– Уж конечно! – Всеволод вспомнил вояж Андрея в Молдавию. – Я всё хотел тебя спросить… Как там Флориан? Устроился?

– Я его познакомил с одной красавицей-стюардессой, по имени Лейла Харбедия. Она хотела комнату в коммуналке сдать – на улице Яблочкова, с видом на Петропавловку. Это дальняя родственница нашего Тенгиза по отцу. А мать её – абхазка. Думаю, что скоро погуляем на свадьбе. Только пусть поправится окончательно, а то до сих пор руки в гипсе. Лейла ухаживает за ним, как может, но ведь она часто в рейсах. Квартиру хочет купить однокомнатную, если цена устроит. Если они с Флорианом скооперируются, будет классно. Валюты у него достаточно.

– После особняка ему, наверное, тяжело в коммуналке жить, – сочувственно сказал Грачёв.

– Цветочек говорит, что не это главное. Оказывается, давно интересовался Питером, да всё никак не мог выбраться. Кроме того, националисты его не поняли бы. А теперь он – вольная птица. Днём спит в коммуналке, а ночью уходит гулять, смотреть красоты. Стульчик раскладной на плечо вешает – и вперёд. Садится у Невы – на Стрелке или на Заячьем острове, часами любуется природой. Помешался на белых ночах, представляешь? А утром снова ложится спать. Надо бы массажи ему делать, чтобы руки лучше действовали. Так я сейчас и этим занимаюсь.

– Ладно, давай работать. – Грачёв понял, что всё равно опоздал. – Передай Петренко, что я сейчас заверну на Шверника, в связи с известными событиями. Когда вернусь, не знаю, но надеюсь управиться к обеду. Выйдет раньше – подгребу.

– Всё сделаю. Пока!

Андрей поспешно положил трубку. За время разговора с Грачёвым его дёргали раз пятнадцать. Не переставая солнечно улыбаться, капитан то и дело посылал кого-то в даль заоблачную Он знал, что ему всегда всё простят, потому что долго сердиться на него нельзя.

* * *

Потоптавшись без толку на автобусной остановке и истратив на это десять минут, Всеволод достал удостоверение, раскрыл его и сунул в дверцу «Нивы». Водитель как раз кончал завтракать, и сворачивал газету.

– ОРБ, майор Грачёв, – представился Всеволод. Водитель, видимо, аббревиатуру эту знал, потому что побледнел и выронил газету. – Тебе Литейный по пути?

– А если откажу, пристрелишь? – попытался пошутить мужик, но у него это плохо получилось

Губы растянулись, как резиноваые, и застыли. Наверное, какие-то грешки за ним водились, но Грачёву сейчас было не до того.

– Тут же, на месте прикончу, – в тон ему ответил Всеволод. – Так везёшь или нет?

– Везу, куда денешься.

Водила так и не ответил, по пути ли ему. Всю дорогу он молчал, только вздрагивал, словно действительно чувствовал себя пол дулом. Правда, до дома Абоянцевой ехать не пришлось – Грачёв отпустил его у Технологического института и пересел на метро. От «Площади Мужества» до дома Абоянцевой было недалеко, тем более что подошёл нужный трамвай.

Всеволод вошёл в подъезд, где кодированная дверь была подпёрта камнем. Туда-сюда бегало столько народу, что не имело смысла каждый раз открывать её вновь. Человек двадцать соседей во всё горло обсуждали ночное убийство. Одна из женщин клялась, будто слышала, как около двенадцати ночи под окнами урчала машина. Туда сел парень в майке, а перед этим кинул в багажник сумку. Не оттуда ли? Ведь подъезд в доме всего один.

РАФ «Скорой» и милицейская «Волга» стояли рядом у сиреневых кустов. Квартиру стерёг щупленький юноша в серой форме, который всё время отгонял любопытных. Увидев документы Грачёва, он вытянулся и отдал честь.

Двое понятых, следственная бригада, участковый, сотрудник уголовного розыска и ещё масса всякого народу заполнили однокомнатную квартиру с просторной прихожей, вместительной кухней и лоджией. Всеволод, проходя, осмотрел замок – нет, не выломан и даже не вскрыт. Видимо, Абоянцева впустила убийцу сама. Через окно, пусть открытое, он вряд ли мог проникнуть. Шестой этаж, причём не последний, а находящийся посередине, под застеклённой лоджией – это Грачёв определил, ещё стоя во дворе.

– А вы, простите, кто?

Лысый, хитроватого вида дядька предпенсионного возраста, в голубой бобочке, распоряжался на месте преступления. Сейчас что-то писал, а потом поднял очки на лоб. Перед ним лежал раскрытый паспорт Абоянцевой.

– Предполагаемый убийца, – усмехнулся Всеволод. – Грачёв моя фамилия. Не слышали? Из криминальной…

– А-а, конечно! – Следователь встал и протянул руку. – Хорошо, что вы пришли, а то я уже про вас тут с утра знаю. Меня зовут Пахомчик Юрий Михайлович. Вы были знакомы с убитой, как я понимаю?

– К сожалению, да. – Грачёв пожал руку следователю. – Где труп?

На полу остались только пятна крови и меловой контур. Фотограф уже кончил снимать и ушёл.

– Ждём транспорт. Вот, пишу направление в морг. – Пахомчик неопределённо мотнул головой в сторону кухни. – Хотите взглянуть?

– Да, не мешало бы, – согласился Грачёв. – Значит, убита ножом?

– Да, шесть ранений. Мог бы и почище сработать. – Пахомчик отдал направление судмедэксперту. – Он ведь не новичок в таких делах. Сперва ударил потерпевшую по голове тяжёлым тупым предметом. Чем-то типа бейсбольной биты.

– Дверь я уже обследовал – чисто, – сообщил Грачёв. – На окнах никаких видимых повреждений?

– Нигде ничего, – развёл руками Пахомчик. – Впустила сама – тут без вопросов. Значит, хорошо его знала, раз не испугалась даже ночью. А вот вещи похищены – подруги всё проверили. Деньги, подсвечники, ваза, книги, ювелирные изделия…

Рядом, в кресле, всхлипывала пожилая женщина в цветастом платье и индийских разноцветных бусах – та самая, что обнаружила труп. Услышав знакомую фамилию, она позеленела от ужаса, потому что совсем недавно добросовестно выкладывала следователю всё, что слышала от Верочки относительно её врага.

– Вы думаете, инсценировка? – предположил Грачёв.

– Есть такая мысль, – не стал уточнять Пахомчик. – Вы давно её в последний раз видели?

– В прошлом году, зимой, она навела на нас с братом бандитов. Потом приходилось встречаться с ней на очных ставках. В последний раз это было в начале августа прошлого года, а потом её дело закрыли. Она ведь защищала Мариинский дворец во время путча, и это обстоятельство перевесило всё. Я с вами откровенен, поэтому прошу верить мне. Не скажу, что сейчас очень расстроен. Скорее, наоборот. – Грачёв сделал шаг к кухне. – Тело там?

– Да, – рассеянно сказал Пахомчик, уже в который раз внимательно рассматривая комнату.

Протолкавшись между возбуждёнными понятыми и ещё какими-то официальными лицами, Всеволод вошёл в кухню и присел на корточки. Он уже привык видеть мертвецов под простынями, но этот труп вызвал такое волнение, что даже затряслись руки. Грачёв отогнул уголок проштампованной чёрным простыни, еле сдерживая торжествующую улыбку.

«Ну, вот и всё, Мишка! Вот и всё. Хорошо, что я руки не замарал – так ей даже горше…»

Всеволод вспоминал, как на таких же носилках тащили брата, а потом – Катю Корсакову. Перед глазами до сих пор стояла морозная ночь, вспоротый пулями джемпер Мишки, лебединая шапка медсестры. А сейчас перед ним лежала Абоянцева – с чуть приоткрытым ртом, откуда ещё сочилась кровь. Шесть пятен изуродовали нитяную ткань джемпера. Всеволод подумал, что Абоянцева особенно не изменилась – она всегда походила на покойницу.

«Вы ловите преступников? Да вы не имеете права, слышите? Вы и вами охраняемое государство – вот корень всех бед нашего народа! Но колосс на глиняных ногах уже рушится… Империя погибнет. И тогда на пустом месте наступит новая жизнь. Я уничтожала врагов… Мои единомышленники уже у власти, и они всё разрушат…»

– Неблагодарными оказались твои единомышленники, паскуда. Первая окочурилась в своей новой жизни, когда всё разрушили, – одними губами сказал Всеволод.

Он чувствовал, что Абоянцева сейчас всё слышит. Между прочим, хорошо, что он не имеет отношения к делу. Ни за что не стал бы искать убийцу, который просто восстановил справедливость.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.