Микола Адам
Дочка

1

– Алло!

– Простите, могу я услышать Дмитрия Михайловича Миллера?

– Это я.

– Здравствуйте, Дмитрий Михайлович, это Алиса…

– Какая Алиса?

– Ваша дочка.

– Кто-кто?

– Я понимаю… Не кладите, пожалуйста, трубку… Я понимаю, что это дико звучит…

– Послушайте, если это шутка такая, то не смешно. Совсем.

– Дмитрий Михайлович, пожалуйста, поверьте мне, я говорю правду, я не обманываю вас…

– Барышня, как вас там, у меня нет никакой дочери и никогда не было…

– Вам просто не сказали, не сообщили… Я сама узнала, что вы мой отец совсем недавно. Я сама в шоке!!!

– Кто вам сказал, что вы моя дочь?

– Никто не сказал, я подслушала, как о вас и о моей маме говорили мама и папа, точнее, я думала, что они мои родные мама и папа. Оказалось, что мамой я считала сестру моей настоящей мамы, а папа вообще ни при чем…

– Почему я должен вам верить?

– Потому что я ваша дочка, потому что я прочитала все ваши книги, потому что я очень на вас похожа, а не на своего папу, потому что…

– И… что вы хотите от меня?

– Давайте встретимся. Это не телефонный разговор, Дмитрий Михайлович. Вы только взглянете на меня и поймете, что я вам ни капли не вру.

– Ну, допустим… а дальше что?

– Не отказывайтесь от меня… Мы ведь даже еще не увиделись. Вам совсем неинтересно, что у вас есть взрослая дочка?

– Мне интересно, откуда она взялась.

– Я вам все подробно расскажу при встрече. Вы не пожалеете, обещаю.

– Настораживает ваша самоуверенность.

– Мне нечего скрывать от вас и бояться вас. Вы – мой папа.

– Мне бы вашу уверенность в этом вопросе.

– Она у вас появится, как только вы увидите меня.

– Ну если это шутка…

– Не шутка, Дмитрий Михайлович, клянусь!

– И сколько тебе лет, если не секрет?

– Восемнадцать. Я учусь на филфаке БГУ, даже живу в той же комнате, где когда-то жили вы в общежитии на Октябрьской.

– В какой комнате?

– 702 Б.

– «Макдональдс» подойдет возле ГУМа?

– Конечно.

– Тогда давай в шесть вечера у входа или у подземного перехода под часами.

– Я буду.

– Не сомневаюсь.

– До встречи, Дмитрий Михайлович!

– Пока.

2

Миллер сунул мобильный в задний карман джинсов, почесал затылок, закурил. Откуда у нее номер его телефона? Кто-то подсказал? Кто? Хотя не это странно, узнать номер телефона любого интересующего тебя человека сейчас не проблема. Странно другое – внезапное наличие взрослой дочери. Если это не розыгрыш, в чем Миллер был уверен. Некоторые его друзья нередко таким образом друг над другом подшучивали, он сам однажды участвовал в чем-то похожем. Тогда был день рождения Алекса Быковского, и Миллера, как мастера подделывать чужие голоса под свой, чем он отличился еще в школе, попросили позвонить имениннику, имитируя голос президента страны, поздравить его и пригласить на аудиенцию, которая произойдет в круглом зале Национальной библиотеки. А поскольку Быковский с президентом был знаком, незадолго до этого получил президентскую премию за книгу новых стихотворений, то и повелся. Такой горделивый сделался, собираясь на встречу с первым лицом… Потом долго злился, даже несколько месяцев не разговаривал с Миллером… Вот он и мог подстрекнуть друзей отомстить Миллеру, придумав ему взрослую дочь. Впрочем, хотелось бы, чтобы дочка оказалась настоящей. «Миллер, ты сам себя слышишь?» – поймал себя на каверзной мысли и невольно улыбнулся. А что, время поджимает, у него, как назло, никого и ничего нет. Кроме книг. Одноклассники, друзья, знакомые, приятели, сослуживцы по работе – все семейные люди, с детьми, а некоторые уже и с внуками. У каждого в портмоне фото детей и жен, и эти фото они с удовольствием демонстрируют при всяком удобном случае. Миллеру нечего показывать, зато он пишет.

Миллер докурил, поднялся на четвертый этаж учреждения, где работал редактором книжного отдела коммерческого издательства, прошел в офис, занял свое место за компом редактировать чужие тексты. Свои он писал только дома – в съемной однушке на проспекте Рокоссовского.

Ему недавно исполнилась тридцать семь лет. Он был худощавый, среднего роста, с иссеченными сединой волосами и бородой, хриплым голосом и добрыми глазами. Именно за добрые глаза его любили женщины, но быстро разочаровывались в нем, поскольку он ничего им дать не мог, ничего конкретного для жизни. Быт угнетал его, он делался грустным, замкнутым и угрюмым. По правде говоря, как потенциальный муж, Миллер – не вариант для любой женщины. Она не будет за ним, как за каменной стеной, хотя в опасных ситуациях он спасет ее ценой собственной жизни, и, тем не менее, не сможет чувствовать себя защищенной рядом с ним, ведь сам он как открытая рана. Он не добытчик, не сантехник, не каменщик, не слесарь, не умеет надувать воздушные шарики, все время с книгой в руках, даже за кухонным столом. Ни одна женщина не пленит его и не перекует на свой лад, потому что он уже пленен. Литературой. И когда женщина поймет это, то кроме жалости к Миллеру ничего более не почувствует. Не мужчина он тогда для нее, хоть и писатель, чудак какой-то. Жизнь ведь не на бумаге происходит, не в мечтаниях, а в реальности, которую он, однако, не хочет замечать, более того, не желает.

Скорее всего, поэтому друзья и понимают его, и уважают, и ценят.

…Работать, сконцентрироваться на редактировании не получалось. Не выходил из головы телефонный разговор с Алисой. Неужели он отец? Если это не шутка, неужели он все-таки отец?.. Ему уже хотелось, чтобы рабочий день закончился побыстрее. Его будет ждать Алиса. Его дочь. Подумать только, у него есть дочь!.. Если это, конечно, не розыгрыш.

Через Миллера, как диверсанты, шныряли звуки, брали в плен слова, которые с переменным успехом отбивали друг у друга сослуживцы, сидевшие один по правую руку от него, второй по левую. После обеда они обычно устраивали информационную дуэль между собой, и Миллер оказывался под перекрестным огнем.

Рост доллара сменялся девальвацией и перепрыгивал на очередные выборы в парламент, которые по слухам должны вот-вот произойти, но все идет к тому, что их проведут в марте; запрет презентации книги В. Мартиновича «Мова» в Гродно и задержание писателя сравнивались с задержанием на границе П. Северинца и конфискацией его книги; сериал «Игра престолов» – с романами Дж. Мартина, причем не в пользу кинопродукта. Заявление Президента на встрече с писателями, что последние ни на что не способны и только брюки протирают, вызывало, в общем, безапелляционное возмущение. «Войны и мира» ему захотелось, где Купала, спрашивал он. Ответ простой – Купала давно в гробу, а «Войну и мир» невозможно написать, потому что она уже написана. Цены на все скачут с каждым днем как белки, а зарплата не увеличивалась с начала года. Робин Уильямс умер, а Караченцова жена тиражирует на каждом канале. Построить квартиру в столице нереально, но люди прут и прут в мегаполис, будто здесь медом намазано. Коммуняки же пообещали, что к 2000 году у всех жителей советов появится своя личная жилплощадь, а на носу 2015, и ни квартир, ни советов. Новым Годом не пахнет, никакого праздничного настроения. Может, потому, что снега нет и плюсовая температура?

Темы менялись с невероятной скоростью, обсуждение их было поверхностным, но очень громким, хоть уши затыкай. Обычно Миллера они не трогали и не цепляли никоим образом, он умел сосредотачиваться на своем и не обращал внимания на внешние раздражители. Однако не в этот раз. Он и без того не мог въехать в редактируемый им текст, препятствовали размышления о телефонном разговоре с дочкой, а тут еще никчемные дебаты никчемных коллег… Разумеется, Миллер не считал их никчемными, в смысле коллег, но извинится он перед ними завтра, сегодня уже достали своим пустословием, о чем Миллер, в принципе, сдержанный и воспитанный человек, поднялся с места и очень нетактично высказался.

Повисла гнетущая неприятная тишина.

Никто не ожидал от Миллера подобного поступка, даже он сам, поэтому на него не обиделись, а призадумались, предположили, что с ним что-то не так, что у него что-то случилось. Однако Миллер этого не услышал, потому что тут же собрался и ушел, сначала покурить, а после где-нибудь скоротать время до встречи с дочерью.

Начался дождь. Миллер едва успел вскочить в трамвай, когда ленивые, но тяжелые капли, похожие на одиночные выстрелы, превратились в жалящие укусы холодного ливня, пулеметными очередями расстреливающего город. Небо словно злилось на него за то, что зима стала похожа на весну или на осень, и обвиняло его в этом, и наказывало за это. В небесной канцелярии, видимо, царил бардак, если произошло смещение времени и поры года забыли, кто, когда и кому уступает место. А может, и не забыли вовсе, напротив, отказались уступать…

Миллер занял место у окна. В любом случае ему теперь было не до проблем зимы, весны, осени и лета. Пускай сами решают, кто из них слабее, а кто более крепок. Миллеру все равно, дождь ли будет идти, снег ли, или солнце заторчит в небе. Его волновало и даже возмущало в каком-то смысле неожиданное появление дочки, в родство которой он не верил, но было интересно посмотреть на нее. Миллер не сомневался, что ему хватит и взгляда, чтобы понять, врет ему девушка или говорит правду. Глаза не лгут. Однако на всякий случай набрал Быковского – дать последний шанс другу остановиться, пока не поздно.

– Здорово, дружище! – тут же ответил тот.

– Здорово, – поздоровался Миллер. – Слушай, ты ничего не хочешь мне рассказать?

– В смысле? – не понял Быковский.

– В прямом смысле! Не притворяйся дураком! – поморщился Миллер.

– Слушай, друг, ты не девушка, чтобы я тебе что-то рассказывал…

– Значит, ты вроде бы не в курсах? Не с твоей легкой руки, значит, у меня появилась взрослая дочь?

– Ты бредишь, Миллер, или бухой? Что за предъява?

– Если ты мстишь таким образом, то это совсем не смешно!

– Проспись иди!..

– Мне сегодня позвонила какая-то Алиса и назвалась моей дочкой! – заявил Миллер.

– Бывает. А я тут при чем?

– Я подумал, что это твой розыгрыш.

– Такими вещами не шутят.

– Я тоже так считаю.

– И что, реально твоя дочь?

– Не знаю. Еще ее не видел.

– Так надо встретиться и выяснить все.

– Уже.

– Что уже?

– Еду выяснять. К сожалению. До последнего надеялся, что это ты…

– Я бы на твоем месте радовался, что дочка взрослая, насколько я понял. Не надо париться с памперсами, пеленками и…

– Я и радуюсь, – прервал друга Миллер. – Счастья полные штаны.

– Ты что, дружище, нельзя так говорить. Эта же твоя кровинка…

– Еще доказать надо, что она кровинка. Ладно, бывай. В трамвае я, плохо слышно.

Миллер спрятал телефон в карман, глядя в окно, которое штурмовали потоки дождя. Ему не понравилось, что Быковский ни при чем. Он боялся: а вдруг Алиса действительно его дочь? Что тогда делать? Как ей смотреть в глаза и жить дальше?

Миллер доехал до Площади Победы, сошел с трамвая, спустился в метро. Зачем, подумал, ему метро? Времени до встречи с девушкой, выдающей себя за его дочку, хватало, поэтому можно, не спеша, пешком дойти к назначенному месту и не опоздать. Он поднялся на свежий воздух, вышел на проспект и закурил. Дождь как раз кончился.

3

Алиса нежно провела рукой по фото Миллера на обложке его книги, улыбнулась и положила телефон на стол. Она сидела в факультетском буфете, заказав кофе и песочное пирожное. Вокруг суетились студенты, занимали свободные места за столиками, бросали свои вещи на стулья рядом, чтобы другие видели, что занято; становились в очередь за бутербродами, пирожными, булочками, кофе, чаем, соком или напитком, чебуреками, салатами. Помещение гудело как пчелиный рой. Удивительно, но к Алисе никто не подсел, пожалуй, потому, что столик она заняла отдаленный и к нему долго и неудобно добираться. Тем лучше. Никто не помешает и не полезет с ненужными ей ухаживаниями, от которых она успела устать. Желающих познакомиться с очень красивой (Алиса объективно оценивала силу своих прелестей) девушкой даже целый полк не вместил бы в себя. Это и радовало и печалило одновременно. Ее останавливали в каждом коридоре факультета после каждой пары, нагло спрашивая, не нужен ли ее маме зять, либо просили номер телефона, либо приглашали в кино, в театр, в филармонию, в кафе, даже к себе в гости и сразу в отель. Алиса всегда холодно отвечала: «Не интересует» и Снежной королевой проходила мимо, чтобы через несколько шагов снова наткнуться на одни и те же слова и предложения. Оригинальностью, способной удивить, такой, чтобы девушка растерялась и не знала, что ей дальше делать и как себя вести, никто из «ухажеров» не обладал. Тем не менее, любой из них считал себя самым умным, самым красивым, самым остроумным, и их самоуверенности не было границ. Ее отказ отождествлялся чуть ли не со смертельным унижением. Ни один мужчина не может смириться с тем, что в красивой женщине могут быть мозги, полученные не от волшебника страны Оз. Когда он это осознает, сразу превращается в того, кем на самом деле и является: животным, причем тупым животным, а потому…

Но не стоило сегодня думать о плохом. Сегодня праздник. Скоро Алиса встретится с Дмитрием Михайловичем. Она провела взглядом по фото писателя в книге, точно рукой. Ее мечта свершится. А это пока самое главное.

– О, привет! – донеслось откуда-то сверху. Алиса даже не сразу догадалась, что поздоровались именно с нею.

Она приподняла голову. На нее вежливо смотрел Лева Зорич, однокурсник, – блондинистый худощавый очкарик в полосатой двойке со значком – национальной символикой на лацкане пиджака.

– Позволишь? – спросил он у девушки, встав позади свободного стула за ее столиком, нерешительно озираясь в поиске другого свободного места в случае отказа. Обе его руки были заняты стаканом с чаем и тремя чебуреками, завернутыми в рыжую бумагу.

– А, привет, Лева! – словно очнувшись, проговорила Алиса. – Садись, конечно! – разрешила. Зорич был единственным, кто не испытал силу своих чар на девушке. Пожалуй, он даже не смог бы признаться никогда. Чересчур воспитанный, чересчур сдержанный, стеснительный и нерешительный. Сперва, когда они только познакомились, Алиса думала, что он нетрадиционной ориентации, но после поняла, что ошибалась. Они даже подружились.

– Спасибо! – поблагодарил Зорич и разместился за столиком. – Думал, что придется стоя, а тут ты…

– А тут я, – задумчиво повторила Алиса, не сводя глаз с портрета писателя в книге.

– Что читаешь, если на секрет? – заинтересовался Зорич книгой. Именно книги являлись единственным объектом его восхищения и обожания, с ними одними Зорич чувствовал себя королем. Страсть к книгам Алису с Зоричем и сблизили.

Девушка протянула парню книгу, оформленную, на первый взгляд, как поздравительная открытка.

– «Шелк». Дмитрий Миллер, – прочитал Зорич на обложке.

– Читал? – спросила Алиса.

– Читал-читал, – невразумительно ответил Зорич и вдруг добавил: – Лучше бы ты классиков читала, чем это.

– Не поняла?! – удивленно посмотрела на собеседника Алиса.

– Литературщиной чистой воды занимается господин Миллер, – изрек Зорич, откусив чебурек. – Души в произведениях нет.

– Сам сделал такой вывод или подсказал кто? – в упор смотрела на него девушка.

– И сам, и подсказали.

– И кто такой смелый?

– Да есть люди, – отхлебнул Зорич чаю.

– Ну, допустим, – задумчиво протянула Алиса. – А эту книгу, именно эту ты читал? – вернулась она к тому, с чего начинала.

– Эту, – Зорич взял в руки книгу, невнимательно полистал, – эту не довелось.

– Тогда заткнись, Лева, и никогда больше не плети лишь бы что, если не в теме, – посоветовала Алиса. – Лопай чебуреки лучше…

– А что я такого сказал? – возмутился Зорич. Он считал себя очень продвинутым в современном искусстве, даже стихи писал, и их охотно печатали в периодике.

– Не с теми людьми дружишь, Зорич, не то слушаешь и не то слышишь. Я доступно излагаю? – пояснила Алиса.

– Сдался тебе этот Миллер, Алиса! Что ты его защищаешь? Ты сама на себя не похожа! – Зорич так разволновался, что забыл про чебуреки, на которые был весьма падок.

– Миллер, Зорич, большой писатель, – заявила девушка, – и мой папа, – тут же добавила, пристальным взглядом буравя лицо Зорича. Ей было интересно, как тот отреагирует.

– Кто, прости? – удивился Зорич.

– Папа, Лева, папа! – заверила его девушка. – Даже не сомневайся!

– Ты раньше не говорила…

– А я много чего не говорила, Лева!

Алиса взяла книгу Миллера, прижала к груди и смотрела на Зорича, у которого, казалось, отнялся язык. Он снял очки и старательно их протер носовым платком. Ему не было стыдно, но смотреть на девушку он избегал.

– Здорово, Лева! – резко прозвучал чей-то голос сбоку. Зорича аж передернуло, заметила Алиса. А когда рядом с их столиком, преимущественно за спиной Зорича встали три орка, иначе их нельзя было назвать, парень вогнул голову в плечи. И куда подевались его кичливость и спесь?..

Орки придвинули в миг возникшие три свободных стула к столику и безо всякого разрешения сели. Алиса с интересом наблюдала за ними.

– Поздоровайся с нами, Лева! – протянул руку Зоричу один из орков, видимо, лидер. Тот как-то осужденно вытянул свою руку и слабо пожал протянутую. – Познакомь с принцессой, – не отставал новый персонаж. – Или вы отдельно? – Ленивый взгляд на Алису.

– Это… это… – Зорич залепетал, но совладать с собственным голосом не смог, начал заикаться.

– Не волнуйся ты так, Лева! – хлопнул его по плечу второй орк. – Ты же мужчина, ёпта!

– Защитник! – добавил третий.

– Ван Дамм! – поддержал первый.

Втроем они выглядели как братья из матрешки: один высокий, второй среднего роста и меньше всех третий. Объединяли их одинаковые короткие стрижки, одинаковые бычьи лбы, широкие плечи, тестостерон, кожаные расстегнутые куртки с отороченными мехом воротниками, джинсы, носатые туфли, кулаки размером с кувалду. Как позже выяснила Алиса, орки назывались Кашеня, Флор, и Сиплый, жили они вместе с Зоричем в одном блоке, учились на пятом курсе.

– Алиса, – выручила девушка Зорича, представившись сама.

– Что? – обернулся к ней Флор, среднего роста, но явно главный в троице.

– Мое имя Алиса, – повторила она. – Любопытство удовлетворено или еще вопросы будут?

– Какая борзая, Флор, малая! – исподлобья посмотрел на девушку Сиплый.

– Помолчи! – приказал Флор приятелю, придвинулся к Алисе и положил руку на ее плечо, намереваясь обнять.

– Руки! – тактично возмутилась Алиса, глядя на Зорича, который уже чуть под стол не сполз.

– Что руки? – широко усмехался Флор. Кашеня и Сиплый тоже, беря пример с Флора, усмехнулись.

– Руки убери, – подсказала Алиса и добавила: – Или помочь?

– И что ты мне сделаешь? – прошептал ей на ухо Флор.

– А ты хочешь рискнуть? – таким же образом ответила девушка.

– Не понимаю, – убрал все-таки руку с ее плеча Флор, – откуда у такой цыпы столько глупой смелости. Не нарывалась еще никогда, никто не ломал?..

– Ты хочешь быть первым? – спросила Алиса.

– Не уверен, но вполне возможно, – пожал плечами Флор.

– Хорошо, – согласилась девушка.

– И что это значит?

– Ты же в семерке живешь? – решила уточнить Алиса.

– Да, соседствуем с Левой.

– Ну, тогда завтра в целовальнике на твоем этаже все и решим.

– Что решим?

– Не тупите, уважаемый представитель мужского рода, вы же на филфаке учитесь…

– Флор, – криво улыбнулся Кашеня, – сдается, эта малая тебя «сделать» желает…

– Посмотрим, – отозвался Флор. – Не опаздывай, детка. – Он чмокнул Алису в затылок, поднялся с места и вышел из-за столика. – Пока, Лева! – размашисто хлопнул по плечу Зорича и неторопливой походкой уверенного в себе человека направился к выходу из буфета. Кашеня и Сиплый, тоже приложившись пятернями к плечу Зорича, тронулись следом.

– Выдохни уже! – не сдержалась Алиса, глядя на словно приглушенного Леву, забывшего и про чай, и про чебуреки, пока рядом находились орки. Он был сейчас очень похож на испуганного цыпленка.

– Как ты с ними… – с трудом выговорил он.

– Напугали тебя эти орки, – вздохнула Алиса. – Не ссы, Лева, львы тоже бывают трусливыми. Не страшно.

– Как раз страшно, – возразил Зорич.

– Поясни.

– Ты другая… Разная одновременно.

– Ну надо же было кому-то из нас двоих исполнять роль мужчины, – сказала Алиса, – если ты такой дохез, – добавила. – Это тебе не книжки нечитаные лажать.

– Прости, Алиса, я не хотел…

– Я понимаю… У тебя тонкая душа, личное понимание мира, поэтическое мышление… Но, Лева, стихами ты не спасешь свою девушку, если окажешься в окружении выродков. Добро должно быть с кулаками, Лева!

Алиса сложила книгу и телефон в сумку, вышла из-за столика.

– Ты уже уходишь? – забеспокоился Зорич.

– Не волнуйся, Лева, твои орки не вернутся, – заверила его Алиса. – Допивай чай, ешь чебуреки, пиши стихи…

– А ты куда?

– У меня дела, Лева, важные дела.

– Там дождь, – заметил Зорич, посмотрев в окно.

– Дождь, – согласилась Алиса. – Но что делать? Ты же не можешь взять и стать моим зонтиком…

– Я… – с преданностью собаки Зорич готов был превратиться в кого угодно.

– Сиди уже, – махнула рукой Алиса.

Она стремительно вышла из буфета в холл, остановилась возле зеркала, добавила красоты на лице и, оставшись довольной, покинула стены факультета.

Дождь шел, но перестал идти, как только Алиса сделала несколько шагов ему навстречу.

4

Миллер пришел раньше времени, как ни замедлял шаг. Впрочем, ни на одну встречу в своей жизни он не опоздал. Разумеется, около «Макдональдса» никакой так называемой его дочери не оказалось, кроме чужих дочерей. Да и как бы он ее узнал? Пешеходное течение струилось в обе стороны от подземного перехода. Миллер ощущал, что он препятствует людскому потоку, который нет-нет, да подхватывал его и тянул за собой, словно в бездну. А ему туда не надо было. Он отошел в сторону. Почему раньше так не сделал? Волновался? Выискивал глазами ту, кто его дочь? Надеялся, что сердце подскажет, зазвонит, как колокола, услышав родную кровь? Дурак! Осел! Это же обычный развод! Может, Быковский и не участвовал в нем, но что сдержит какую-нибудь профурсетку просто постебаться над лохом?.. Миллер – ты реально лох, если стоишь тут, если приплелся сюда. А зачем, если подумать?

Он закурил. Пальцы нервно дрожали. Он пожалел, что пришел. Молодежь вокруг кучковалась, курила, пила пиво. Миллер тоже захотел пива, как никогда раньше. Во рту пересохло, точно после перепоя.

И вдруг…

– Добрый вечер, Дмитрий Михайлович!

Как он ее проглядел?

Она, видимо, подошла из-за спины или тогда, когда он отвернулся.

Очень приятный голос, очень красивый, благозвучный и звонкий…

Когда Миллер уперся взглядом в обладательницу голоса, даже рот разинул, от чего сигарета сорвалась с губ, закончив жизнь самоубийством.

Перед ним стояла такая красавица, что на миг он пожалел об их родстве. Подобные только в голливудском кино снимаются.

Черные-черные прямые волосы чуть ниже плеч с ломаной ветреной челкой.

Большие глаза цвета спелого ореха умело подведены черной тушью и черными тенями. Длинные ресницы придают еще большей выразительности глазам.

Утонченный, чуть вздернутый носик от природного любопытства.

Губы строго очерчены губной помадой, чтобы не бросаться в глаза, как меч в ножнах, и от этого еще более привлекательны.

Ямочки на щеках, ангельская улыбка, умный и благожелательный взгляд…

«Да я виртуоз, – пронеслось в голове Миллера, – если эта кукла моя дочка!»

И фигура шедевральная, хоть и взята в осаду черными джинсами, но в обтяжку, и белой приталенной кожанкой с меховыми воротником и рукавами. На ногах – черные кожаные ботфорты, шейка обвязана теплым красным в белые полосы шарфом.

Алиса тоже пришла пораньше. Она чувствовала, что Дмитрий Михайлович ждал ее, и не ошиблась, улыбнулась ему.

– Добрый вечер, Дмитрий Михайлович! – поздоровалась она снова, едва поняла, что произвела эффектное впечатление на Миллера и теперь нужно как-то возвращать его в реальность.

На этот раз Миллер тут же откликнулся.

– Я бы сказал, невероятно добрый вечер! – воскликнул он во весь голос, на который обернулись прохожие.

– Я – Алиса, – сказала девушка.

– Ну, привет, дочка! – прохрипел Миллер.

Он подошел к ней и схватил в охапку обеими руками, прижимая к груди, вдыхая аромат ее молодого тела. У Алисы захватило дыхание, но ей было приятно находиться в крепких руках своего отца.

– Сломаете, Дмитрий Михайлович! – все-таки выдохнула она, обожгла его горячим шепотом.

– Прости, – тут же отпустил девушку Миллер, но взял за руку и не отпускал, будто боялся, что если отпустит, она исчезнет, как привидение.

Они замолчали, пристально вглядываясь друг в друга, словно искали общего сходства, и вдруг рассмеялись. Вместе. Миллер невольно рассмешил Алису слишком сосредоточенным выражением лица, и она показала ему язык.

– Я вас не разочаровала? – спросила девушка.

– Нет, ты что! – воскликнул писатель. – Я горжусь, что у меня такая дочь!

– Значит, вы признаете меня? – поймала его на слове Алиса.

– Конечно, – не сразу, но согласился Миллер и, в свою очередь, спросил: – Надеюсь, что и ты меня признаешь?

– Даже не сомневайтесь, – искренне улыбнулась девушка. – Вы самый лучший!

Ах, какая у нее была улыбка! Она очаровывала и обещала побег в страну чудес. А «Макдональдс» по левую руку мог все испортить. Миллеру не хотелось туда, и он чувствовал себя неудобно, поскольку не знал, не находил нужных слов, чтобы сказать, что им надо в какое-нибудь другое место, а вдруг девушка обидется и уйдет…

Алиса догадалась сама, что беспокоит ее папу, ей тоже не нравилась идея с «Макдональдсом», и она произнесла:

– Может, пойдем куда-нибудь отсюда? Мы же не маленькие, чтобы есть мороженое и пить апельсиновый сок через соломинку.

– Пива хочешь? – неожиданно даже для самого себя предложил дочери Миллер, но жажда оккупировала мозг, и он не сдержался.

– А хочу! – сразу, не задумываясь, поддержала его Алиса.

– Моя дочка! – обрадованно обнял он девушку и чмокнул в щечку.

Алиса застенчиво улыбнулась. Глаза ее блестели, точно звезды, что только-только вылупились в небе.

– И куда вы меня поведете? – поинтересовалась она.

– К «Любавушке» заглянем, – ответил Миллер.

– Это что или где? – не поняла Алиса, но готова была и в омут с головой нырнуть, лишь бы только вместе с папой быть.

– «Любавушка», – ответил Миллер, – кабак на Комарах. Не знала?

– Нет, – вертнула головой Алиса. – Я в Минске недавно. Не все кабаки еще обошла.

Они опять рассмеялись и подались в сторону метро, взявшись за руки.

«Любавушка» на самом деле кабак на Комарах. Любимое место блатных, поэтов и работяг. Последние после рабочего дня заходят к «Любе» заказать соточку или сто пятьдесят граммов водки, тут же на месте выпивают, выходят на крыльцо курнуть и вскоре уходят, не задерживаясь: дома ждут жены и ребятня. Блатные и поэты, если попадут сюда, уже никуда не уйдут и останутся до самого закрытия. Причем абсолютно не важно, в какое время они окажутся у «Любы». Тогда водка льется рекой, голоса с каждой выпитой рюмкой усиливаются в разы, внимание к присутствующим женщинам зашкаливает, и все они кажутся невероятно красивыми. Самец выпячивается из мужчины, как мотыль из кокона, воинствующе посматривает на каждого представителя своего вида и взглядом завоевателя озирает помещение, будто возможное поле боя. Но «Любавушку» никто никогда не обидит. Весь свой негатив, всю свою агрессию самцы, столкнувшись лбами, выносят, как сор, за стены кабака, где удары ногами и руками чередуются с сочными матюками. Глаза горят, хоть прикуривай от них, воротники на куртках или рубашках торчат, точно копья, поднятые вверх…

И хоть опасность следит за всеми, кто приходит к «Любе», Миллер не боялся. Он вообще никогда и никого не боялся в своей жизни, кроме стоматологов, но тех еще с детства. Ведя туда Алису и рассказывая ей по дороге про кабак, Миллер был уверен, что с ними ни там, ни где-нибудь еще ничего плохого не случится. А дочка слушала его с большим вниманием, каждое его слово откладывалось в памяти, словно заученное стихотворение или таблица умножения, а хриплый голос Миллера сводил с ума, как некогда песни в исполнении Высоцкого. И ей нравилось, ей все нравилось в нем, в особенности то, что он так доверчиво делился с нею байками про своих друзей – поэтов, композиторов, актеров. Алиса не запоминала их фамилий, зато приключения и происшествия с ними помнились долго.

На станции «Площадь Якуба Коласа» вышли из метро и вскоре оказались возле «Любавушки».

Заведение было полупустым, свободных мест хватало. Телеэкран под самым потолком мелькал клипами, но изображение отличалось от музыкального сопровождения. Видимо, кто-то выключил звук телевизора, решив послушать музыку из плеера. Пел мужчина брутальным голосом, а с экрана соблазняли зрителя или слушателя «поющие трусы».

Миллер с Алисой взяли по бутылочному пиву и присели в самом углу за тяжелым резным дубовым столом на такие же скамьи друг напротив друга.

– Ну, за знакомство! – предложил Миллер девушке, чокнулся своей бутылкой с ее и прямо из горлышка одним махом выдул половину.

Алиса себе налила пива в стакан, сделала несколько больших глотков, облизнула губы.

Она не оглядывалась, не сосредотачивала взгляд на посетителях «Любавушки», вообще ни на что и ни на кого не обращала внимания, а тупо не сводила глаз с Миллера, точно загипнотизированная. Поэтому не знала, что ответить, когда Миллер спросил, нравится ли ей здесь. Конечно, нравится, она же рядом с ним, и больше ей ничего не надо.

Алиса расстегнула куртку и сняла шарф, намеренно ли или от того, что стало жарко, пойди разбери, тем самым принудив Миллера засмотреться на нее и забыть про пиво. Под курткой алела атласная блузка с двумя расстегнутыми сверху пуговицами, что давало возможность насладиться безупречной белизной шейки девушки. Груди, не взятые лифчиком в плен, казалось, еще чуть-чуть, и проткнут сосками ткань блузки…

Миллер понимал, что так смотреть, как смотрел он на девушку, нельзя, если она его дочь, но он был все-таки мужчина и ничего с собой поделать не мог.

– Нравится? – удовлетворенно улыбнулась Алиса, вроде дразня его.

– Что именно? – с трудом оторвался Миллер от созерцания ее прелестей.

– Я знала, что вам все понравится, Дмитрий Михайлович, – продолжала девушка. – Я очень серьезно готовилась к этой встрече. Для меня крайне важно, чтобы вы меня полюбили, потому что я люблю вас. Я всегда вас любила, даже тогда, когда и не представляла, что вы мой папа. Я догадывалась, что в моей семье что-то не так. Итог вы знаете. Послушайте, – вдруг воскликнула она, – я так счастлива, что вы мой папа, что мы сидим вместе в этой «Любавушке», что я вас наконец нашла, что вы такой классный, вы даже не представляете, какой вы на самом деле необыкновенный человек и… весь мой.

Последнюю фразу Алиса прошептала, словно только для себя, но Миллер услышал и ее. Именно эта последняя фраза девушки словно что-то перевернула в нем. Ему никогда не было так хорошо, как сейчас. Он никогда не слышал таких искренних и непосредственных признаний, а тут дочка, которая видит своего отца первый раз за всю свою жизнь, не обвиняет, не требует ничего, а любит и шепчет, что он только ее! И от подобного можно сойти с ума, не то, что прослезиться. Слезы на самом деле покатились по Миллеровым щекам, так он растрогался.

– Я вас обидела? – забеспокоилась Алиса. Мужские слезы напугали ее. – Я не хотела, простите меня, пожалуйста!

Она протянула через стол руку, накрыла ею руку Миллера, заглядывая ему в глаза, чтобы понять, что не так.

– Это ты меня прости, – проговорил Миллер. Он взял ее руку в свою и поцеловал поочередно каждый ее пальчик. Алиса застенчиво, но довольно улыбалась.

– А давайте выпьем водки, – неожиданно предложила она, – на брудершафт, а, Дмитрий Михайлович? – по-заговорщицки подмигнула ему.

– Ты серьезно? – успокаиваясь, спросил Миллер.

– Как никогда! Вы сидите, я сама…

Алиса подбежала к официанткам, пошепталась с ними о чем-то, глядя в сторону Миллера. Те заулыбались, закивали головами. Девушка вернулась и попросила Миллера пересесть к ней, чтобы быть ближе. Скоро принесли графинчик с водкой, чистые рюмки, два стакана с томатным соком, фруктовое ассорти, нарезанное дольками, и несколько бутербродов.

Алиса налила в рюмки водку, одну протянула Миллеру, вторую взяла сама. Их руки переплелись.

Они выпили. Миллер бросил в рот дольку апельсина. Алиса откусила половину «дамского пальчика».

– Теперь вы должны меня поцеловать, Дмитрий Михайлович, – сказала она ему.

Не дожидаясь ответа, девушка пересела на колени писателя, нежно провела пальцами по его седеющим волосам, обвила руками шею и коснулась губами его губ.

Их глаза встретились, словно с просьбой позволить то, что оба собирались сделать.

Это не был поцелуй дочери и отца. Миллер с Алисой целовались в засос, по-настоящему, и оба чувствовали желание, взрослое желание близости, забывшись на все и всех.

5

Миллер летал, словно имел крылья. Фигурально, разумеется. Написалось неплохое стихотворение, учитывая то, что не рифмовал он ничего больше десяти лет. Вдохновила его Алиса. Встреча с девушкой, само ее существование, осмысление того, что он отец, перевернули целиком его отношение к жизни. Прежние ценности и принципы Миллер уже подвергал сомнению. У него такая красивая и умная дочка!

Посидев в «Любавушке», он проводил Алису до общежития, точнее, довез на такси, где девушка, видимо, устав, положила голову ему на плечо, и он боялся пошевелиться всю дорогу. В фойе общежития № 7, что на Октябрьской, девушка медлила прощаться с Миллером. Она даже приглашала его зайти к ней в гости, чтобы он посмотрел, как живет дочка и вспомнил молодость, но он отказался. Не потому, что не хотел. Хотел и еще как! Однако было неудобно. Они договорились, что проведут вместе выходные. Прощаясь, Миллер попросил разрешения сфотографировать девушку. Алиса тут же согласилась, расстегнула куртку и с большим удовольствием поработала на камеру Миллерова телефона. Она пообещала еще, что пришлет другие свои фото ему на электронную почту.

– Я вас очень-очень-очень люблю, Дмитрий Михайлович! – сказала Алиса, прижимаясь всем телом к Миллеру, обнимая его. – Скорей бы выходные, правда?

Она последний раз взглянула на него, улыбнулась и побежала к лифту. Миллер смотрел ей вслед, после вышел на улицу, закурил, воодушевленный и радостный поспешил к метро.

Ночью вскочил как ужаленный. Строчки выстраивались в рифмованные строфы.

Миллер позвонил Быковскому, чтобы рассказать о новом произведении. Именно Быковский не однажды повторял, что дружба – понятие круглосуточное. Однако тот не поднял трубки, что не удивительно в три часа ночи. Тогда Миллер набрал номер Алисы. Это же она виновна в том, что родилось стихотворение, с нею и следует поделиться новостью. Он не отвечал за себя в тот момент, был неадекватный, но ему хотелось, чтобы его радость вместе с ним разделил кто-нибудь еще.

Алиса подняла трубку.

– Дмитрий Михайлович, что-то случилась? – зевая, спросила она.

– Случилось! – таинственно ответил Миллер.

– И что? – шепотом продолжила Алиса, невольно втягиваясь в игру Миллера.

– Ты – волшебница, Алиса!

– Очень приятно, Дмитрий Михайлович, слышать это от вас, и я целиком с вами согласна. Но…

– Никаких но! Благодаря тебе я написал стихотворение!

– Правда?! – Алисе понравилось признание Миллера.

– Еще какая! Я стихов не писал сто лет!

– Поздравляю вас!

– Я пришлю его тебе смс-кой.

– Буду с нетерпением ждать.

– Прости, что разбудил, – словно опомнившись, проговорил Миллер.

– Ничего, Дмитрий Михайлович, вы же мой папа, тем более папа-писатель, – нежно проворковала Алиса, – и я горжусь вами и собой. Жду стихотворение! Мне хочется поскорее его прочитать. Не каждый день из-за тебя рождается литературное произведение.

Но Миллер не спешил отправлять стихотворение Алисе. Решил чуть подождать. Пусть оно какое-то время отлежится, до обеда хотя бы.

Работа не работалась. Мысли, связанные со стихотворением и Алисой, сверлили душу. Миллер не сводил взгляда с фото дочери в телефоне, ничего и никого не слышал. Его «отсутствие» бросалось в глаза. Вчерашний «побег» с работы не прошел даром. Миллера вызвали к главному редактору, хорошо, что не к директору, кабинеты которых находились рядом и их разделяла приемная.

Секретарша попросила его подождать, мотивируя просьбу тем, что главный редактор пока занят, точнее, занята – эту должность занимала женщина. Весьма, кстати, симпатичная и не глупая брюнетка лет сорока. Как раз донесся ее голос из кабинета. Татьяна Александровна Медникова, так звали главного редактора, чему-то или кому-то возмущалась, что случалось нечасто. Надо было очень постараться, чтобы она повысила голос. Потом из кабинета выкатился какой-то человек и послышалось: «Проходите, Дима!»

– Нет, ну вы это видели! – не могла успокоиться Татьяна Александровна. – Какова наглость! Он мне угрожает еще! Гений, твою маковку! А двух слов связать не может!

– Это вы о ком? – решил тактично уточнить у начальницы Миллер.

– Не о вас, не волнуйтесь так, – ответила Татьяна Александровна, успокаиваясь постепенно. – Но к вам у меня также вопросы. Садитесь!

Она села за свой стол, Миллер присел на стул напротив.

– Я вас слушаю, – произнесла Татьяна Александровна, пристально вглядываясь в глаза подчиненного.

– Не понял, – пожал тот плечами.

– Не хватало еще, чтобы и вы мне нервы поднимали! – не сдержалась женщина. – Не понял он! А мозги вам на что? Дотумкать не можете?..

Татьяна Александровна вышла из-за стола, прошлась туда-сюда по кабинету, стрясая с рук и плеч невидимый сор, во всяком случае, такое складывалось впечатление. Миллер в очередной раз отметил для себя, следя за передвижениями Медниковой, что его начальница очень интересная и красивая женщина. Среднего роста, фигуристая, с шикарным бюстом и не менее шикарным умом, с густыми вьющимися волосами до плеч и голубыми глазами, под которыми хотя и появлялись гусиные лапки, но нисколько не портили общей картины. Их даже можно было не заметить, если не присматриваться.

– Ну, Димочка, дорогой, – вдруг остановилась она возле него, выдвинула стул из-за стола и села рядом. А «Димочкой» называла Миллера, когда волновалась за него или хвалила за что-то, – вы же взрослый человек, не студент и даже не школьник, а ведете себя как ребенок.

Они смотрели друг другу в глаза. Миллер терялся в небесной синеве глаз Татьяны Александровны. Ему вдруг так захотелось обнять женщину, поцеловать в пухлые по-детски губы в розовой помаде. Может, от близости, может, еще от чего, он не знал.

– Не нравятся мне ваши глаза, Дима, – словно догадавшись о желании Миллера, произнесла Татьяна Александровна. Момент был упущен. Она пересела на свое место. – Так куда вас вчера как корова языком слизала? – спросила в лоб. – Я его ищу по всему издательству, опрашиваю всех, как дура, а он, никому ничего не сказав, уходит с работы посреди рабочего дня с концами.

– Так получилось, Татьяна Александровна, – проговорил Миллер, понимая, однако, что это не ответ.

– Это не ответ, – подтвердила его мысль Медникова. – И он не принимается.

– Я пока не могу вам сказать…

– Вы могли, – перебила Татьяна Александровна, – зайти ко мне и предупредить, что уходите, язык не отвалился бы. Я отпустила бы вас без всяких объяснений с вашей стороны.

– Я знаю, – согласился с ее словами Миллер.

– Так спешили?

– Не очень.

– Что тогда?

– Послушайте, Татьяна Александровна, – внезапно придумал план Миллер, как все исправить, – а приходите сегодня вечером к «Любавушке».

– Неожиданно, – улыбнулась та. Она на секунду задумалась, с интересом взглянув на Миллера, и после сказала: – А знаете, Димочка, я приду.

– И подругу захватите тогда на всякий случай, – понесло Миллера.

– Вы мне все больше и больше нравитесь, Дима! – продолжала улыбаться Медникова. – Наконец проявили инициативу. Хорошо, я подожду объяснений до вечера. А пока вы свободны. В смысле, идите, работайте!

Татьяна Александровна демонстративно раскрыла ежедневник и потянулась к рабочему телефону. Миллер понял, что время валить, и покинул кабинет начальницы.

Он верил и не верил в то, что произошло. Да и как было поверить… Хотя, если подумать, Медникова часто вызывала Миллера к себе в кабинет: редактировать вместе текст уже им отредактированный. Татьяна Александровна всегда читала после него, то ли не доверяя ему, то ли себе. В последнее время засиживались допоздна. Читали и правили вдвоем, точнее, она читала вслух, а там, где ей что-то не нравилось, останавливалась и говорила, что надо переделывать. И они искали замену слов, фраз, предложений, даже целые абзацы заменяли на более четкие и выразительные. Медникова и Миллер сидели рядом, чуть ли не впритирку. Рука женщины нет-нет, да и падала Миллеру на колено и надолго оставалась там или накрывала его руку с компьютерной мышкой. Иногда Татьяна Александровна озадачивала его каким-нибудь вопросом, непосредственно касающегося текста, над которым работали в тот момент, и пристально смотрела ему в глаза, придвинувшись вплотную. Может быть, она ждала ответа, а может быть, чего-то другого, обольщая шикарным бюстом под расстегнутой на три верхних пуговицы блузкой и опьяняя горячим дыханием. Миллер тогда морщил лоб, задумывался над вопросом и, хотя и поглядывал в ложбинку между белых грудей Медниковой, никаких попыток к близости с ней не предпринимал. Вполне возможно, что зря. Как он мог знать, что начальница к нему не ровно дышит. А она, видимо, разочарованная тем, что Миллер, точно слепец, никак не мог догадаться, чего хочет женщина, оставаясь с ней наедине, когда на работе, кроме охранника на первом этаже, никого нет, демонстративно зевала и отворачивалась от него. Спрашивала потом, придумал ли он ответ на заданный вопрос, он что-то отвечал невпопад, но она уже не слушала его, поскольку всегда имела свой вариант ответа на любой вопрос.

Значит, Миллер нравился Медниковой? Возможно, она даже любила его! Хотя нет, это слишком самоуверенный вывод. Татьяна Александровна – серьезный человек, трудоголик, живет одна где-то в Грушевке. Стоп. Главное здесь – одна. Правда, говорили, что у нее есть взрослый сын, который живет отдельной семьей… Вот в «Любавушке» все и выяснится.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.