Гера Фотич
Собачья сага

Моим друзьям посвящаю…

Все события и персонажи вымышлены, любые совпадения случайны.

© Гера Фотич, 2012

© ИТД «Скифия», 2012

Текст печатается в авторской редакции. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Автор книги искренне благодарит спонсоров, оказавших материальную помощь в издании данной книги.

Кузьмина Андрея Михайловича

Компания «ТРИЭР»

Гвиниашвили Давида Георгиевича

Охранное предприятие «КВАЗАР»

Ястребова Андрея Юрьевича

Охранное предприятие «МАЯК»

Кондратьева Андрея Германовича

Компания «ТЕКТУС»

Фатеичева Виталия Игоревича

Холдинг-Группа «РБЭИ»

Знаешева Игоря Владимировича

Издательство «СКИФИЯ»

Реклама указанных компаний расположена в конце книги.

С уважением, Гера Фотич

Глава 1. Почти эпилог

У Павла уже не было сил прижимать собаку к себе. Руки совсем онемели, стали ватными, но скрюченные окоченевшие пальцы еще, вяло разгибаясь, пытались уловить тепло подшерстка, проникая в его глубину, ощущая кожей струящийся между них упругий ворс, словно тоненькие колоски бесконечно большого пшеничного поля.

Мохнатое рыжее тело его любимца лежало спокойно. Пес не пытался встать, не мотал мордой, не фырчал, как обычно, разбрызгивая белые, словно взбитая сметана, слюни. Не взбрыкивал лапами, как раньше, отбрасывая в стороны пожухлую коричневую с медным отливом листву.

Он уже не убегал, скуля, ощутив неприятный запах смеси пороха и оружейного масла, который сопутствовал страшному грохоту, наводящему на него безумный страх всю жизнь – с того самого момента, когда Павел с однополчанами неумело решили приучить его не бояться выстрелов, и в годовалом возрасте просто привязали к крыльцу, открыв пальбу по мишеням. В тот день от страха пес оборвал поводок и забился в самый дальний угол чердака. С наступившей тишиной он не смог вернуться к хозяину, пересилить дрожь, разбивающую весь его организм на неуправляемые кусочки когда-то единого мощного тела, и, обрушив на себя кучу висевших в кладовке старых вещей, только жалобно скулил, прося прощения.

Тренировка была повторена. Но и в следующий раз собачья любовь и преданность, питаемые к хозяину, не смогли преодолеть возникающий страх – пес несся, сломя голову, ища спасения в ближайшем укрытии. Так происходило каждый раз, как только начинал накатывать пугающий грохот.

На карьере охотничьей собаки с разочарованием был поставлен крест. Никто не мог предположить, что представителю породы, выведенной римлянами для охоты на львов, свойственно бояться обычного оружейного выстрела.

Почти четыре года прошло с тех пор, как хозяин перестал пугать его этим грохотом. А полгода назад не стало старшего четвероногого друга и, казалось, что нежность и забота, ранее делимая хозяином на двоих, вся досталась большому, немного неуклюжему и доверчивому бордосу с ласковым прозвищем Веня. В последнее время эта любовь стала особенно заметна. Павел все чаще гладил его, заглядывая в глаза, увозил на своей машине к незнакомым людям, но таким же внимательным и ласковым, как он, после общения с которыми становилось легче. Душа начинала парить, а тело приобретало былую мощь. Можно было мчаться, и, внезапно оттолкнувшись от земли, лизнуть хозяина прямо в лицо.

Но через некоторое время тело снова наливалось свинцом, появившаяся радость надежды угасала, сознание опутывали сон и безразличие. Открывая глаза, пес частенько не мог понять, как оказался в том или ином месте. Не помнил, куда спешил и чего хотел. Морда саднила от неизвестно как приобретенных ушибов и царапин.

И вот сегодня гром снова выплеснулся из рук хозяина. Внезапно. Когда они, как обычно, вечером пошли на прогулку. Пес почувствовал тот знакомый запах сразу, но не придал ему значения, поскольку одежда хозяина частенько так пахла. Он напряг мышцы чтобы, как обычно, стремглав рвануть в безопасное место, но на этот раз почувствовал резкую боль и расслабился. Хозяин оставался рядом, а значит, все должно было быть хорошо. Казалось, весь страх ушел в землю через подкосившиеся лапы, и пес впервые осознал позор своего прошлого бегства, который, как оказалось, можно пересилить.

С чувством исполненного долга он глядел в лицо Павла, ища в нем одобрения, ожидая похвалы и ласки. Но видел в нем смесь растерянности, огорчения и того страха, от которого только что избавился сам. Он мог до бесконечности долго стоять так около своего хозяина, но непонятная усталость проникла внутрь, заволокла разум дремотой, сделала веки неимоверно тяжелыми, и он решил прилечь.

Теперь они с хозяином тихо лежали на правом боку, изредка глубоко вдыхая промозглую земляную сырость, покорно остывающую с приходом темноты, несущей осенние заморозки. Павел прижимался животом к выпирающему позвоночнику собачьей спины, обнимая замерзшими руками одутловатое мохнатое тело. Положив голову псу на шею, он прижимался к приглаженной рыжей шерсти своей давно не бритой щекой. Казалось, что голова лежит на мягкой волосяной пружинящей подушке, через которую человеческое ухо слышало затихающий стук собачьего сердца. Лежа именно так, он ощущал, как нервно вздрагивает собачья кожа и равномерно пульсирует под ней венка.

Но сейчас это не радовало Павла. Он невольно причинил собаке мучения и чувствовал свою вину. Вспомнил, как пес пристально смотрел на него, перед тем, как лечь, и этот взгляд нежданным страхом сковал Павла. Тогда ему показалось, что вот сейчас собака зарычит и впервые бросится на него не дружески, а, навалившись своим огромным весом, вцепится в горло и вырвет аорту. Но взгляд Вени постепенно мутнел, и любимый пес преданно лег у ног своего хозяина.

Молния на куртке Павла давно сломалась, а регулярно пришиваемые пуговицы куда-то подевались. И теперь распахнутая куртка укрывала их обоих от слабых порывов ветра и периодически накрапывающего моросящего крупяного дождика. Казалось, что он идет ниоткуда. Концентрируясь в сумраке вечерней прохлады, внезапно выпадает, омывая лицо, а затем исчезает, и через минуту возвращается снова с очередной порцией влаги.

Изредка, заплутав где-то в вышине, скрученный в трубочку листок с шелестом пикировал из темноты кроны вниз, задевая по пути торчащие ветки, и чиркал о выцветшую болоньевую материю куртки, словно хотел выбить из нее искорку, но бесполезно соскальзывал на землю, сливаясь с дрожащим от низового ветерка лиственным ковром.

Раньше они часто так лежали вдвоем на стареньком разложенном диване, слушая, как завывает в трубе попавший в западню ветер. Чувствовали, как от его негодования дрожат дощатые стены в их слегка покосившемся на треснутом фундаменте доме, приютившемся на краю деревни.

Огромный рыжий бордоский дог и его старый хозяин всегда засыпали вместе в жарко натопленной избушке. Иногда псу снились сны, от которых он вздрагивал или начинал подвывать. Но Павел клал ему на морду свою руку и пес, чувствуя родной запах, успокаивался. А когда начинали мучить кошмары самого хозяина, пес лизал ему лицо, и затем они вместе снова окунались каждый в свои сновидения. Зимой иностранная металлическая печка быстро остывала, заставляя их обниматься плотнее, глубже закутываться в одеяло.

Вот и сейчас Павел положил свою ладонь на слюнявую морду Вени. Провел рукой по выпуклому лбу, ощутив открытую рану с острыми неровными краями, царапающими высохшую кожу пальцев. Это трещина от удара первой пули. Из нее медленно сочилась кровь прямо между собачьих бровей. Павел почувствовал, как она горяча. Даже падающая с неба холодная влага не в силах была растворить идущее изнутри тепло. Преодолевая продолжающееся онемение, он погладил мускулистую, еще молодую шею собаки, скользнул рукой по груди, и, ощутив непомерно большой живот, вспомнил толстого ветеринара за письменным столом, кричавшего, что не хочет садиться в тюрьму за наркотики.

Пес потянулся и, дернувшись всем телом вперед, мотнул головой, благодарно лизнув Павла в лицо. Раньше бы Павел обязательно что-то ему сказал. Но сейчас не мог. В горле стоял комок, а в груди жжение, как будто выпущенная из пистолета пуля, срикошетив, пробила его сердце навылет, обнажив нутро. Во рту было сухо, словно они лежали не среди осин Ленинградской области, а в пустыне Гоби.

Они не пытались уснуть. Просто лежали так, словно притаившись, боясь кого-то спугнуть, как в засаде на врага. И сейчас вокруг них был только один враг – смерть. Скрытый и беспощадный, который ничем себя не выдавал. Этот падальщик уверенно ждал своего часа. Когда за давно ушедшими мечтами этих двух существ начнут растворяться воспоминания, а затем и окружающая реальность, не позволяющая доселе смерти вступить в свои права.

Смерть не в силах была разрушить то доброе и нежное, что продолжало соединять близкие души, и упорно ждала, когда они сами сделают это. Она всегда так поступает.

Еще летом все было хорошо. Они носились по полям и лесам, пугая живность и случайных заплутавших грибников. Веня с разбегу кидался на грудь хозяину, и они валились вместе, кубарем катясь в густые заросли. А потом наперегонки мчались к озеру. И каждый день открывал для них что-то новое, неизведанное, будто они продолжали взрослеть.

На память приходило то, о чем они не задумывались ранее, когда были счастливы. Не останавливаясь, проносились мимо чего-то существенного, касающегося их обоих. Беспечность не делала их слепыми, а, наоборот, словно соты, наполняла память новыми ощущениями, концентрируя происходящее в сладкий нектар, который запасают на черный день. Как разбуженное далекое эхо они ощущали голос природы: тихий шелест листвы, шорох пробегающего по траве ветерка, настигающего запоздалую птицу, скребущуюся под кустиком мышь. Но теперь это сливалось в единый мотив и казалось прощальной колыбельной.

Грудная клетка собаки периодически резко вздымалась, а когда оседала, струйки крови, терявшиеся в рыжей шерсти, начинали бить темными фонтанчиками. Морщинистая шероховатая морда Вени сопела над ухом Павла, изредка брызгая слюнями от лопнувших под брылями пузырей.

Павел чувствовал собачий запах. Обыкновенный, который был у всех его четвероногих друзей. Маленьких и больших. Не только взрослых, но и щенков, с которыми пришлось расстаться. Тех, кого обожал всей душой, и тех, кого оплакивал, потеряв недолюбленными. Этот запах роднил всех животных, собирая в единое целое, разбитое годами в тянущуюся живую очередность. Сейчас Павел сумел снова почувствовать каждого из всей этой огромной собачьей стаи, которую время, словно опытный ямщик, запрягло цугом.

Ему всегда казалось, что намокшая собачья шерсть пахнет палой влажной листвой, обнаженной после сошедшего снега. И вот теперь, вдыхая этот запах, закрыв глаза, он чувствовал, что в большом мохнатом теле обнимает всех своих четвероногих, которых никогда не забудет. Тех, что вошли в его судьбу и оплели ее коротенькими, но яркими ленточками своего недолгого жизненного пути, наполнив неизгладимым чувством самопожертвования, бескорыстной любовью и преданностью, навсегда соединившись в его человеческой памяти.

Он жалел, что не выстрелил Вене под ухо, как учили на службе: упершись дулом в верхний хрящик челюсти, нажать на курок. Но Павел чувствовал в этом движении скрытую подлость, предательство по отношению к своему псу. Словно он, потянувшись для ласки, обманет верного друга и нанесет удар исподтишка, когда пес не ждет, а потом получит смертельную рану от протянутой руки, пользующейся безмерным доверием. Павлу казалось, что собака должна видеть направленную на нее угрозу.

Но теперь разряженный наградной пистолет бесполезно лежал рядом в грязи. Выпущенные из него пули не смогли подарить быструю смерть, избавить животное от мучений.

«И зачем я выкопал эту чертову яму», – думал Павел, глядя на чернеющую недалеко гору свежевырытой земли, заслоняемую серебристыми, словно заиндевелыми листьями лоха, – «Могила там, а мы умираем здесь».

Снизу ему казалось, что тянущиеся вверх, черные на фоне темно-серого неба стволы кустарника и ветвистых деревьев похожи на корни, растущие из земли. А буйная зеленая листва устремилась к солнечному свету и теплу где-то внизу, за гранью, на которой они сейчас лежали вдвоем. И та тишина, возникающая между редкими всполохами ветра, периодическое отсутствие каких-либо звуков или движений только подтверждали, что они с Веней находятся уже за чертой жизненного пространства, где уже невозможно о чем-то мечтать. Но воспоминания еще продолжали стучаться в сердце, не в силах нарушить границу реальности.

Немного приподняв голову, Павел мог в наступающем с озера вечернем тумане разглядеть очертания своего дома, хранящего тепло и уют. Но что-то подсказывало ему, что он никогда уже не сможет туда вернуться. Быть может, если бы он бросил свою собаку и попытался ползти, нашлись бы силы добраться до забора соседки. А там закричать что есть мочи, чтобы пробить ее глухоту. Но что это даст? До города сто верст, а связи никакой. Что эта астматичка Глафира сможет сделать? Созвать сход? Да никто и на улицу-то не выйдет в такую темень, боясь буйных местных пьяниц и пришлых городских наркоманов.

Десять жилых домов с полуживыми больными стариками, оставшиеся от огромной деревни и совхоза-миллионера «Светлый путь», до которых никому давно нет дела. Чем смогут помочь эти люди, немощные физически и парализованные умственно, брошенные своими детьми, для которых они мостили дорогу в будущее и оставшиеся забытыми на ее обочине.

Сосед Кузьмич недавно из больницы. Как похоронил жену, так и слег. В доме старосты Степановны есть общественный телефон. Но звонить не дает. Говорит, все деньги израсходованы. Может, оно и так.

Кому они были теперь нужны, Павел и его пес? Кто в этом мире мог заметить их тела, прильнувшие друг к другу, словно два нерожденных эмбриона, выдавленных за ненадобностью из чрева Матери-Земли. Желающих плотнее прижаться друг к другу, чтобы сохранить тепло, оставленное им в наследство. Пытаясь в последний раз заботиться друг о друге, продлевая собственные мучения.

У каждого была своя биография…

Глава 2. Эрик

Паша не помнил, что ему снилось той ночью. Возможно, это было, сражение. Та давняя битва, звучащая треском ружейных выстрелов, звоном сабель, грохотом пушек и ржанием лошадей – после того, как весь вечер он, цепляя войлочными шлепанцами невидимые занозы, ходил по детской от окна вглубь комнаты и обратно, повторяя вслух заданное на дом стихотворение и уже почти не различая его смыл:

– Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром…

Внезапно проникшее в сон непонимание, разметав сновидения, застыло немым вопросом, почему вдруг его лицо, лежащее на подушке, стало неприятно мокрым и холодным. Пронизывающий озноб, от которого прикрытое легким одеялом тело избавлялось под утро, свернувшись калачиком, появился вновь. Щурясь, он попытался приоткрыть глаза. Сквозь насилу разомкнутые ресницы по невесомой прозрачности воздуха, его неподвижности и легкой свежести дыхания он почувствовал, что так рано еще никогда не просыпался.

За окнами забрезжил весенний рассвет, который бывает только в марте. Рожденный им луч солнца стрельнул в окно противоположной пятиэтажки и, срикошетив, накрыл заспанное Пашкино лицо ярким пучком света.

Он хотел защититься от него ладонью, но неожиданно из этого ослепляющего облака появилась фырчащая морщинистая рыжая голова инопланетянина-старикашки, с приподнятым надменным подбородком, обрамленным по сторонам свисающими лепестками ушей и двумя сопящими отверстиями в черном приплюснутом носу, откуда регулярно появлялись и, вылетая, лопались маленькие пузыри.

Эта физиономия оказалась в ореоле света, словно плененная вспышкой шаровой молнии. И теперь, выбираясь на свободу, хрюкала, сопела, стенала и вылизывала своим длинным шероховатым языком Пашино лицо, стараясь убедить в реальности своего существования. Постепенно вытягивая на поверхность ранее сокрытые в свете шею, грудь, лапы…

– Собака! – резко приподняв голову от подушки, закричал Паша. Так неожиданно и громко, что щенок, испугавшись, бросился наутек, цепляясь лапами за остатки лакового покрытия. Выбивая дробь цокающими ногтями, он поскользнулся на повороте в гостиную и поехал на боку по паркету прямо под письменный стол. Но Пашкины руки уже подхватили его и, подняв вверх, с восторгом понесли через комнаты в прихожую.

Там, еще не успев снять длинное серое пальто, прижимая голову матери к своей черной цыганской бороде и что-то нашептывая ей на ухо, стоял отец, вернувшийся из командировки.

– Папа, папа, чья это собака? – закричал Паша, путаясь в длинной пижаме.

Он с разбегу уткнулся губами в колючие жесткие завитки усов наклонившегося к нему отца. И, не дожидаясь ответа, поднял щенка вверх над головой, закружился по гостиной.

– Это моя собака! Это моя собака! – подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, кричал Паша.

А откуда-то из глубины памяти звонким голосом выплеснулось наружу вчерашнее изнурительно длиннющее и не по годам заумное стихотворенье. Оно торжественно зазвучало по комнате, рассказанное без единой запинки, сопровождая своим победным ритмом счастливый танец долгожданной мечты.

Позже, рассказывая это стихотворение у школьной доски, Паша мысленно продолжал кружиться по комнате, держа над собой нежное тельце щенка с бледно-розовым пузом и маленьким пучком волосиков посередине. Все эмоции, клокотавшие в его душе, Паша вложил в читаемые наизусть строки, написанные талантливым поэтом. Не в силах осознать до конца их сути, он чувствовал нутром волнующее величие и торжество. В этот день он единственный получил по литературе пятерку с плюсом.

Собаку назвали Эриком. Это был двухмесячный щенок породы боксер. Они жили втроем с матерью, поскольку отец продолжал ездить в командировки строить пансионаты в области.

До конца учебного года оставалось полтора месяца. Ежедневно Паша вставал рано утром и шел гулять со щенком. Ему хотелось, чтобы все его друзья и товарищи видели Эрика. Но было слишком рано, и только редкие прохожие да такие же собачники провожали Пашу умиленным взглядом. Любознательный щенок тянул поводок то в одну, то в другую сторону, заставляя хозяина спотыкаться, скреб лапами землю, напрягая сухожилия под еще не огрубевшей кожей. Иногда он капризно ложился, прижимая свое тельце к земле, и крутил головой, пытаясь сбросить ошейник, желая самостоятельно познавать окружающую реальность.

Только резкий окрик Паши и рывок поводка могли заставить щенка слушаться. Обернувшись к хозяину, он разбегался и, подпрыгнув, лизал того в лицо, убеждая: «Мы с тобой теперь едины, я помню про тебя!» После чего снова натягивал поводок и, хрипя от перекрытого дыхания, устремлялся в мир неведомого.

После прогулки Паша шел домой, мыл щенку лапы и собирался в школу. Вот там, на переменке, он мог почувствовать нескрываемую зависть однокашников и друзей.

Целую неделю собачья тема бродила в головах и звучала из уст школьников. Все забыли про Вовкин недавно купленный мопед, на котором тот любил катать девчонок и, чтобы не прослыть бабником, периодически с презрительным видом отказывал им, сажая на заднее сиденье парней. Но вскоре почему-то у него будто бы начинал барахлить двигатель, и каждый раз он катил свою технику к дому на ремонт. Откуда, через минуту после ухода друзей, выезжал с новой девочкой из параллельного класса. Наверное, он был рад собаке не меньше Паши, поскольку ребята оставили его в покое и переключились на Эрика.

Каждый вечер во дворе проходили дрессировки. Сначала из Эрика пытались воспитать пограничного пса по имени Джульбарс. Ему совали под нос конфетные обертки, а затем прятали их под камнями на детской площадке. Но псу больше нравилось бегать за детьми, чем за душистыми бумажками.

Потом решили воспитать у него бойцовские навыки Белого Клыка. Но пес не собирался драться и, несмотря на явные провокации со стороны школьников и их устрашающие гримасы, пытался всех зализать до смерти.

Позже шли практические занятия по обучению навыкам Шарика из фильма «Четыре танкиста и собака». Но Эрик отказывался прыгать даже через ограждение песочницы, а, поставленный на лавку, дрожал как осиновый лист и нервно скулил.

– Только не надо пытаться сделать из него Муму, – сказал один из старшеклассников, видя воспитательные хлопоты малолеток.

Через месяц дрессировок на очередном родительском собрании выяснилось, что успеваемость класса катастрофически упала, После этого дети стали реже выходить на улицу, исправляя полученные ранее двойки.

Паше тоже досталось, но он не потерял интерес к воспитаннику. В свободное время брал в библиотеке книги о собаках и читал, получая все новые и новые знания. Павел готовился к лету, которое казалось ему долгожданным освободителем от весенних дождей и школьных обязанностей. И, хотя в школу он ходил с удовольствием, но, сидя за партой, не переставал думать о своем четвероногом товарище. Он ждал лета, когда щенок превратится в настоящего друга, способного защитить и помочь в беде.

Павел смутно представлял, чем они будут заниматься с Эриком на каникулах, но чувствовал, что эти дни будут полны веселья и радости. Ведь такого никогда не было! Никто из его друзей не имел собаки и не мог рассказать, как это замечательно. Такое отсутствие информации окутывало предстоящие каникулы небывалой таинственностью.

Сны, полные приключений, в которых он спасал свою собаку или она его, не прекращались. В них они вместе ловили шпионов и приходили на помощь попавшим в беду, туда же вплеталась прошедшая реальность, соединяя мысли и желания. Сюжеты черпалась из прочитанных книг, просмотра телевизионных программ о животных, фильмов, где играют собаки. Вся эта информация, собираясь в единый образ, создавала у Паши ощущение чего-то прекрасного, что должно произойти с ним. Гораздо более яркое, чем первый мяч, коньки или долгожданный велосипед и сильнее во много раз потому, что собака была живой. Она могла отвечать. Могла радоваться и грустить. Быть братом, другом, товарищем.

Дни пролетали быстро. Эрик был умницей. Быстро научился ходить на газету, а затем терпеть до того, как с ним пойдут гулять. Кушал то, что ему давали – аппетит у него был хороший. Единственный недостаток – длиннющие, почти до пола, слюни при виде еды. Пашина мама постоянно гнала его с кухни, дабы соблазнительные запахи не тревожили собачье обоняние, но те просачивались через дверные щели, повисая на собачьей морде предвестниками предстоящего пиршества. Чтобы не бегать за тряпочкой, Паша повязал Эрику на шею слюнявчик, который нашел в шкафу, и периодически вытирал ему брыли.

И вот наступил долгожданный последний день учебы. Была суббота. С вечера мама приготовила Паше школьную форму, надежно закрепив на ней октябрятскую звездочку, погладила рубашку и начистила ботинки. Он с удовольствием одевался перед зеркалом, продевая ноги в отпаренные брюки с ровными острыми стрелками. Эрик крутился тут же: кусал тапки, хватал пустую штанину и тянул в сторону, словно не желая, чтобы Павел уходил. Периодически Павлу приходилось скакать на одной ноге, упираясь рукой в рядом стоящий шкаф, и покрикивать на своего воспитанника.

Как обычно, уходя из дома, он поцеловал пса в черный мокрый нос, сказав:

– Пока!

С радостью побежал в школу, помахивая практически пустым портфелем. В этот день у них были всего два урока внеклассного чтения, а затем торжественное собрание с вручением аттестатов. На душе у Паши было легко и беззаботно.

Этот год он закончил, как обычно, без троек. И ничто не могло испортить ему хорошего настроения. Будто специально, классный руководитель выбрал для чтения повесть «Белый Бим Черное ухо». В классе они успели прочитать всего несколько глав, а потом учитель сказал, что те, кому книга понравилась, могут взять ее в школьной библиотеке и узнать дальнейшее на каникулах.

Павел решил обязательно прочитать ее, поскольку странным образом эта история приоткрыла ему, казалось бы, простую истину: он никак не мог предположить ранее, что Эрик тоже может думать о Паше, рассуждать об их дружбе и любви. Он тоже может сказать: «Вот мой Паша». И это открытие осветило его душу, поставив щенка вровень с ним самим, превратив его из любимой живой игрушки в настоящего друга, наделив способностью любить и ненавидеть.

Он получал свой табель, думая только о снизошедшем на него озарении. Стоя посреди класса, чувствовал у себя в руках не листок с оценками, а разрешение на круглосуточное общение с Эриком. Это был пропуск в лето и собачий мир, не терпящий предательства и лжи.

Павел мчался домой, размахивая левой рукой с портфелем, и сжимая в правой сложенный пополам листочек с оценками. Подойдя к подъезду, он неожиданно увидел, что посаженный его родителями под окном куст сирени выкинул навстречу весеннему солнцу лиловые грозди своих цветов. Наклонившись, он стал искать счастливое соцветие из пяти лепестков, чтобы еще больше прочувствовать свое счастье. И чем внимательнее он смотрел, тем сильнее окунался в этот любимой матерью душистый сладковатый дурманящий запах. Не успев рассмотреть все соцветья, он отломил небольшую веточку с пушистыми бутонами и, зажав ее в руке вместе с аттестатом, вбежал на лестничную площадку. Позвонив в дверь, он приготовился ждать, продолжая считать листики и обдумывая, как рассказать матери о своем открытии.

Но дверь распахнулась неожиданно быстро. На пороге, с мокрой тряпкой в руке, стояла мама. Один край ее юбки был вздернут и заправлен за пояс фартука так, что правая нога, выставленная вперед, была оголена выше колена. Рядом стояло оцинкованное ведро, из которого вылезала пена, словно отцовская борода, только серая.

Мать устало подняла правую руку с тряпкой и тыльной стороной ладони вытерла лоб. Заметив у сына свой любимый цветок, она улыбнулась.

Павел подумал, что надо бы ее предупредить о том, что Эрик, выбегая на звонок, может опрокинуть ведро, или, скорее, плюхнется в него. Он уже собирался это сделать, но внезапно выползшая из квартиры тишина, поглотившая собой утреннюю, еще хранимую памятью суету, заставила насторожиться.

– А знаешь, – сказала мама, – сегодня вечером приедет папа и подарит тебе новый велосипед. И ты даже сможешь взять его в пионерский лагерь!

Она снова улыбнулась. Расправив половую тряпку, расстелила ее на резиновый коврик около порога и, возвращаясь в квартиру, взяла сирень и аттестат у растерявшегося Паши. Ему показалось, что это совсем не те слова, которые должна была сказать мама. При чем здесь велосипед и пионерский лагерь, когда речь должна идти о его друге.

– Вытирай ноги и заходи, – не переставая улыбаться, произнесла мама, и ее выражение лица показалось Паше застывшим. Она отвела глаза в сторону, словно там был кто-то еще, к кому она обращалась. И, посмотрев в направлении ее взгляда, за дверь, Павел подумал, что именно там мог сидеть Эрик. Он осторожно перешагнул через ведро и заглянул туда, но в углу было пусто.

На лице матери он успел заметить необычную настороженность, которая вместе с тишиной в квартире и тем неизвестным, на кого она смотрела, вызывали в душе Паши безотчетный страх. Словно что-то ушло безвозвратно.

Такое же чувство он испытывал, стоя у гроба своего деда летом прошлого года. Совершенно не страшась его бледности и нависших над закрытыми глазами косматых седых бровей, не понимая окружающего плача и причитаний. Было только очень грустно оттого, что дед Миша никогда больше не встанет из этого деревянного короба, не возьмет его на руки, не подбросит вверх к потолку и, поймав, не прижмет к своей рыжей бороде, пропахшей махоркой. Не посадит на плечо и не понесет в сад, где грустно стояло, понурив голову, огромное чучело медведя.

Дед сажал его на плечи давно безобидному лесному зверю, и Паша тянулся к яблокам, срывая их с деревьев. Тогда казалось, что не будет больше лета, потому что теплое время года, деревня, медведь и дед Миша были единым целым, навсегда сцементированным его детской памятью.

Теперь, после дождливой осени, холодной зимы и возрождающей весны, лето снова могло наступить благодаря новому другу, без которого Павел уже не мыслил своего существования. Отчего же тогда, хотя никто не плачет и не голосит по кому-то ушедшему, Павел почувствовал, что вместе с шумом и суетой ушло нечто дорогое, необходимое ему. То, о чем он через мгновенье узнает и ужаснется.

Ему захотелось снова вернуться за порог к кусту сирени. Начать искать спасительное соцветие и, обломав веточку, придти опять и увидеть свою мать по-новому. Услышать слова, которые она должна была сказать вместо того, чтобы смотреть на пустое место, отведя взгляд в сторону.

Он ухватился за пластиковую черную ручку двери, но, уже собираясь переступить обратно за порог, вдруг ощутил, что не может уйти, не нарушив висящую в квартире тишину, несущую в себе неживое продолжение. Что если он не разбудит что-то родное своим движением, голосом – она останется здесь навсегда.

С недобрым предчувствием Паша направился в прихожую, едва тронув ботинками мокрую тряпку на пороге. Он бросил портфель и, распахнув дверь в комнату, не желая того, еще глубже окунулся в устрашающую его тишину, забарахтался в ней. Еще на что-то надеясь, подбирая слова, которые он скажет громко и отчетливо, из последних сил толкая от себя недоброе предчувствие, вбежал в гостиную, огляделся по сторонам. Затем в детскую. Оттуда снова в гостиную. Упал на четвереньки, заглядывая под мебель. Закружился волчком, протирая коленями стрелки отутюженных утром брюк. Отбивая поклоны, касался то одним, то другим виском деревянного паркета, упершись ладонями в пол, заглядывая под диван, шкаф, трельяж, письменный стол…

Когда Павел недоуменно поднял голову, не зная, что сказать, потому что все слова, которые он готовился произнести, совершенно ничего теперь не значили и провалились куда-то в бездонную пустоту, образовавшуюся у него внутри, перед ним стояла мама.

Паша подумал, что именно так же, как он сейчас, на него снизу вверх всегда смотрел Эрик. С мольбой и надеждой в глазах. И, глядя на самого дорогого ему человека, Паша почувствовал, что похож на своего пса, ожидая от матери тех слов, от которых, казалось, зависит вся его жизнь.

– Если ты ищешь собаку, – спокойно сказала мама с той же настороженной улыбкой, – то я очень сожалею.

Паша не понял этой непомерно длинной заумной фразы. Почему вдруг мама сожалеет? Это значит, ей жалко себя? Ее кто-то обидел, и она признается в этом Паше? Как-то неестественно сейчас звучит это слово. Особенно после произнесенного «собаку» и такой опустошающей тишины.

Он продолжал, сидя на полу, смотреть вверх, где на белом фоне потолка, отрезанном от полосатых стен цветастым бордюром, продолжало улыбаться немного растерянное лицо большой, ставшей вдруг незнакомой ему, женщины. Ее улыбка была уже совсем не веселая и настороженная, как раньше, когда она говорила про велосипед, а ласковая и соглашающаяся, заранее предупреждающая о том, что Пашу не будут ругать, хотя на это есть причины.

– Понимаешь, – спокойно продолжила она, – я убиралась в квартире, мыла лестничную площадку, а дверь не заперла. Не заметила, как Эрик убежал…

Паша неожиданно подумал, что мама не могла ему сказать такое. Что эта женщина совершенно не знает, о чем говорит. Не дослушав мягкий незнакомый голос, он рванулся к двери, которая еще была приоткрыта. Левой ногой, со всего размаху, угодил прямо в ведро. Серая пена разлетелась в стороны, плюхнувшись на пол, повиснув на стенах. Вслед за ней коричневая вода, зачерпнутая ботинком, громко хлюпнув, фейерверком выплеснулась вверх, оставив несколько темных мазков на потолке. Громко звякнув металлической ручкой, ведро накренилось, грозя опрокинуться, и заходило ходуном, глухо ударяясь дном о паркет, расплескивая воду на обои.

Но Паша ничего этого не видел. Не слышал и окрик матери. Он выбежал из подъезда.

– Эрик, Эрик! – кричал он во все стороны, не успевая зрительно фиксировать попадающие в поле зрения предметы. Они расплывались у него в глазах, создавая красочную палитру, в которой не было только одного нужного ему желтого цвета его собаки.

Выбежав на залитый весенним солнцем двор, наполненный птичьим пением, шелестом зеленых листьев, криками детей, он вдруг осознал, что Эрик никогда бы не ушел без него в этот шумный чужой мир улицы, пугающий и непонятный, полный странных и незнакомых запахов. Павел снова ощутил аромат сирени, окутавший его, словно невидимая паутина. Напомнив о матери. Теперь он не казался нежным и приятным, как несколько минут назад, а назойливо, с удивительным упорством, заполнял все поры тела. Противно забирался в нос и рот. В голове зазвучали материнские слова о сожалении, велосипеде и пионерском лагере. И тут же шум расплескиваемой воды. Противной и грязной, словно она действительно ждала неловкую жертву, чтобы поглотить ее в своей пучине. А теперь гадко хлюпала в Пашином ботинке. Стук раскачивающегося ведра болезненной пульсацией проникал в сознание. И весь этот конгломерат звуков и запахов, объединенный чем-то общим, начинал раскалывать изнутри Пашину голову ухающими и шипящими звуками, становясь все более отчетливыми и понятными, превращаясь в человеческую речь:

– Ложь, ложь, ложь…

Вечером, действительно, из командировки приехал отец и привез новенький двухколесный велосипед. Прежде чем пройти в комнату, он долго стоял в прихожей, выслушивая мамин шепот, едва слышимый за прикрытой дверью. А затем появился, как всегда, радостный. Только глаза его были немногого грустными, и, когда разговор начинал касаться Эрика, он отходил к окну и замолкал, глядел на улицу. Словно надеясь, что тот может появиться из-за угла соседнего дома.

Оплакивая потерю, всю ночь шел дождь. Паша быстро уснул, представляя, как крупные холодные капли воды подталкивают Эрика идти домой, где тепло и сухо. Где продолжают лежать в миске розовые кусочки колбасы с бордовыми подсохшими краями.

Ночью Паше ничего не снилось, и он проспал до одиннадцати. В комнату вошел отец. Он был свежевыбрит и на всю комнату распространял терпкий запах одеколона «Шипр». Павел видел, что тот хотел казаться веселым, но глаза его по-прежнему глядели настороженно и грустно. Паше захотелось сделать для отца что-то хорошее. Отвлечь от переживаний. Показать, что он уже справился с печалью и надо жить дальше.

– Пойдем на площадку, – обратился к нему Павел, – я покажу тебе «солнышко». Мы научились крутить его на физкультуре.

Отец моментально ухватился за эту идею, и они вышли на улицу.

Детей на площадке под окном было много, но турник оказался свободен. Паша попросил отца, чтобы тот слегка приподнял его, и ухватился руками за перекладину. Тут же подтянулся и, зацепившись поочередно локтями, сделал выход силой, оказавшись наверху. Руки служили ему опорой. Быстро перенеся вес на левую кисть, приподнял правую и перекинул ногу вперед. Теперь он мог передохнуть, сидя на перекладине правой ляжкой и держась с двух сторон руками.

– Смотри! – крикнул Паша отцу.

Слегка приподнявшись над перекладиной, он вытянул ноги, словно бегун, перескакивающий через препятствие. А затем, качнувшись телом вперед, полетел вниз, чтобы набрать скорость и вновь заскочить на турник.

Это упражнение он знал очень хорошо и постоянно делал его в школе. Но в этот раз что-то пошло не так. После того, как земля закончит свое вращение, он снова должен был увидеть голубое небо. Этого не произошло. В мгновенье приблизился желтый песок, его крупинки стали неимоверно большими, и Павел закрыл глаза.

Возможно, перекладина оказалась мокрой от утренней росы, или просто Паша не рассчитал свои силы.

Через мгновенье он коснулся земли, подмяв под себя правую кисть. И тут же оказался на руках у отца, который не успел поймать сына во время падения и подхватил его уже распластанным под турником.

Боли не было. Только недоумение, а затем ощущение беспомощности и спокойствия в надежных объятиях. В голове возникли строчки того далекого стихотворения: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…». И, казалось, теперь именно он превратился в беспомощного испуганного щенка, озирающегося по сторонам в любящих родных ладонях.

– Папочка, у меня все хорошо! – повторял Павел, чувствуя ноющую боль в правой кисти и прижимая ее к груди другой рукой, – Ты не волнуйся! Все будет хорошо.

Паша не плакал и видел, как из подъезда выбежала мать. Устремилась навстречу, ругая на ходу отца за нерасторопность и невнимательность. Гнев ее был страшен. Павлу показалось, что отец не сможет отбиться и удержать его, либо они упадут вместе. Он сжался в комок, закрыв глаза и уткнув лицо в отцовскую шею.

Скорая приехала быстро. В детской больнице Пашу положили на белую металлическую каталку и повезли по длинному коридору, оставив в приемном отделении отца, а затем за дверь выпроводили и мать. Рентген показал перелом обеих костей, и через несколько минут Паша уже лежал в операционной. Женщина в белом халате положила ему на лицо маску, похожую на респиратор, и прижала ее рукой. В нос ударил незнакомый резкий запах, глаза начали слезиться, размывая окружающие предметы и погружая все в темноту. Павел почувствовал себя веретеном, с каждой секундой убыстряющим свое вращение и несущимся в бесконечность ночной вселенной. Тошнота подступила к горлу, не давая вздохнуть.

– Остановите, остановите хоть на минуточку! – умоляя о помощи, кричал Паша в черное пространство, наполненное мелькающими вокруг него звездочками. – Остановите, хоть на секундочку! Дайте мне вздохнуть….

Осознав бесполезность своего сопротивления, покорившись чему-то неминуемому, он почувствовал, что вот именно сейчас оказался в той глухой тишине, скрывающейся в квартире, которая, наконец, настигла его беспомощное сознание – поглотила навсегда.

Это последнее, что запомнил Паша.

Утром он очнулся в палате с белым гипсом на правой руке. В лагерь тоже поехал с ним, и велосипед понадобился ему не скоро.

Глава 3. Март

Щенок неподвижно сидел на сплошных ярко-синих цветочных узорах линолеума, и, казалось, усмехался. Его правая брыля, слегка закушенная беленьким клыком, и наклоненная на бок голова с отвисшим вниз бархатистым лепестком уха, делали выражение морды ехидно-шкодливым. Из-под отливающего шелком рыжего замершего изваяния, похожего на детскую игрушку, медленно расползалась по полу коварная лужа, с упрямым вероломством захватывая окружающее пространство и перекрашивая его в зеленый цвет, образуя полянку с живым газоном.

«Сматывайся, – подумал про себя Павел, сидя на диване и глядя на щенка, – а то она тебе сейчас…»

Но то ли он не успел послать мысленный сигнал, то ли тот не успел дойти.

– Гаденыш! – разнеслось по комнате. – Чертова собака, сколько можно за ней убирать? Засрала все вокруг! Не пройти, не проехать! Никакой гигиены! Скоро рожу, так он ребенку на голову нассыт?

Павел видел, как рука жены потянулась за тряпкой, лежащей в углу. Надо было спасать друга.

– Полиночка, я все уберу, – попытался он успокоить ее, но понял, что она его не слышит, как не слышала уже давно. Угрожающая серая половая тряпка свисала вниз как продолжение ее руки. Похожая на сеть с мелкой ячеей, она жаждала кинуться на кого-то и опутать, запеленать, обездвижить жертву.

Март продолжал сидеть, не чувствуя угрозы. Его недавно рожденное сознание с восхищением воспринимало малейшее изменение окружающего мира. Едва покачиваясь, он заворожено глядел вниз, где увеличивающаяся лужа уже взяла в плен его передние лапы. На крик хозяйки он поднял голову. Его большие синие зрачки с черными точками внутри, готовые с радостью поделиться обнаруженной новостью с хозяйкой, вдруг пожухли. Уши с торчащими по краям нитками, после купирования поддерживаемые полосками белого пластыря, прижались, пытаясь слиться воедино с шеей.

Поникнув головой, он сощурил глаза, пугливо дрожа ресницами, пытаясь глядеть вверх на громадную человеческую фигуру, прижимаясь к полу, надеясь сдержать удар занесенной тряпки.

А затем повернул голову в сторону хозяина, заглянув Паше в глаза. Ничего не прося. Словно хотел в этот момент связаться с ним, переплестись в зрительном контакте, чтобы уже больше ничего не почувствовать: ни хлесткого удара по телу, ни как подкосятся лапы и он плюхнется животом о линолеум, ни как заноет тело. Он будет стойко, из последних сил, держаться за взгляд своего хозяина. Только бы тот не закрыл глаза. Не моргнул. И тогда он все выдержит. Боль схлынет, угроза минует, и они снова будут вместе.

Но Пашины руки уже оторвали его от пола и прижали к себе, как тогда, в самое первое общение с четвероногим подарком отца, вернувшегося из командировки. В голове вновь вспыхнуло стихотворение «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» и придало сил противостоять незнамо откуда явившемуся давнему врагу. И, казалось, теперь никакая тряпка не сможет достать щенка за повзрослевшими крепкими согревающими ладонями Павла.

– Ну что ты его постоянно жалеешь? – недоумевала жена, бросая тряпку на оставленную щенком лужу. – Ему уже два месяца, надо как следует треснуть раз, и все сразу поймет. А так будем возиться с ним до самой смерти и убирать его дерьмо!

– До какой смерти? – не понял Павел.

– До нашей, конечно! – удивляясь недогадливости мужа, поучительно произнесла Полина и легонько постучала кулачком по его голове.

Щенок, сидевший на руках Павла, едва слышно зарычал, наивно зажмурившись, не раскрывая пасти, не раздувая едва наметившиеся брыли. Словно внутри его головы что-то зажурчало.

– Это он что…. Рычит? Это он на меня рычит? – возмутилась Полина. – На хозяйку, которая его кормит и поит?

– Поленька, он же маленький еще! – ласково отвечал Павел, – мы ему только ушки купировали. Надо осторожно! Могут совсем не встать. Вон, видишь, пластырь отклеился. Надо поменять!

– Пластыря на него не напасешься, – не успокаивалась Полина, – в аптеке теперь дефицит. Убирай тогда сам за ним. И следи, чтобы не гадил!

– Хорошо! Пластырь я с работы принесу завтра. А сегодня можно я отрежу из твоей аптечки?

Почувствовав, что гроза миновала, щенок зашевелился у Павла на руках. Его шероховатый язык благодарно обслюнявил нос хозяина, щеки, глаза, как тогда, в детстве, когда, кружась по комнате, он читал заданное на дом стихотворение. Теперь все это было так далеко, словно увиденный когда-то сон, внезапно отразившийся новой явью.

Женился Павел сразу после армии. Да и как иначе? С Полиной он учился в школе, сидел за одной партой. Она была отличницей, что позволяло ей проверять Пашины диктанты и сочинения по литературе, которых он терпеть не мог. А потом она писала ему весточки на службу. Регулярно, раз в месяц по одному письму и даже проставляла на конверте дату и номер в нижнем левом углу. Беспокоилась о его здоровье. Давала советы. Паше казалось, что она знала все. Учила, как себя поберечь и голодным не остаться. Писала об однокашниках и необходимости после армии по льготе поступить в институт. Помогала Пашиным родителям по хозяйству.

Правда, в школе ему больше нравилась другая девушка – Таня Машкова. Она сидела за партой перед ним.

Паша с удовольствием разглядывал ее блестящий черный затылок, стянутый, словно луковка, капроновой лентой. Веер выплескивающихся изнутри атласных волос. Иногда они были уложены в длинную смолянисто-черную тугую косу, напоминающую крашенный пеньковый канат с пиратских кораблей.

Изредка, но совсем не для того, чтобы сделать девочке больно, он брал косу в руку и, сжав, ощущал, какие они шелковистые и как приятно скрипят в кулаке. Казалось, что Татьяна принимала эти знаки внимания. Улыбаясь, щурила глаза, стреляя взглядом прямо в душу Павла, забирала косу из его рук и, мотнув головой, закидывала ее к себе на грудь. А Павел, учащенно дыша от всплеска любовной тахикардии, с интересом осматривал ладонь – не осталось ли на ней черноты.

Ему нравилось видеть ее курносый профиль, потому что она постоянно смотрела в окно. У нее было немного бледное, круглое, словно луна, лицо. Раскосые узкие глаза всегда смотрели с прищуром, словно она знала никому не ведомую тайну.

Была Таня странной. На уроках – рассеянной. Больше интересовалась весенним щебетанием птиц, чем ровностью собственного почерка. Писала стихи, которых никто, кроме нее, не читал. Изредка прогуливала занятия, а когда ее спрашивали, где была, говорила, что была в парке и не пошла на занятия потому, что черная кошка перебежала ей дорогу в школу.

Чем смешила весь класс и получала от преподавателя замечание в дневник. При этом сама смеялась редко, в компаниях была незаметной.

Она молча сносила обиды одноклассников, от которых ее частенько защищал Павел. Благодаря этому он и приглянулся Татьяне, что позволило ему несколько раз проводить ее до дому и понести портфель. Но, защищая ее от других мальчишек, он всегда чувствовал неловкость, словно протягивал нищенке руку, стыдясь, что в глазах других людей сможет запачкаться. В оправданье он всегда бубнил, что терпеть не может, когда обижают девочек.

Таня тоже писала Павлу в армию. Правда, немного, поскольку сначала спутала номер войсковой части, а потом, по забывчивости, продолжала писать ему на север, когда его уже перевели в калмыкские степи. Кто там читал ее письма?

Писала она о дождливой погоде, о мокром снеге и тусклом солнышке. Как-то грустно и, в тоже время, по-новому. Необычно. Совершенно не так, как говорили об этом преподаватели в школе или его друзья. Была в ее рассказах светлая, трогающая за душу печаль. Словно возникающее из ниоткуда озарение дарило ей нечто возвышенное, чего никто кроме нее не замечал, все остальные проходили мимо.

В письмах она писала, что Нева со своими притоками похожа на артерию Ленинграда, которая несет в себе свежесть Ладожского озера и, пройдя через весь город, очищает его от грязи и нечистот, пытаясь вынести их в Финский залив. Заглянув в реку, можно увидеть, какая кровь течет к сердцу города, а какая от него. Узнать, чем живет город, что хранит. А если наклониться и немного свеситься через ограждение набережной, то по движению водной глади и редким всплескам можно ощутить пульс самого города…

В каждом предмете, о котором сообщала Таня, жила своя маленькая жизнь. Она писала лирично, иногда даже стихами. Но Паше в армии было не до сонетов. Грусти и своей хватало. Поэтому письма эти он не очень-то ждал. Отвечал скупо, словно не хотел расслабляться, терять даже на время приобретаемую армейскую выдержку и дисциплинированность. Озвучивал письма товарищам и вместе с ними иногда гоготал над их содержанием, крутя пальцем у виска.

Из армии родители его встречали уже вместе с Полиной, до того она им полюбилась своей заботой и вниманием. Павлу только оставалось кивнуть головой, поскольку решение о женитьбе давно созрело в семейном кругу.

Правда, за прошедшие два года Полина сильно раздобрела, лицо ее округлилось. Словно подошедшая опара была готова для брачной выпечки. Истосковавшись по женской ласке, Павел не артачился. Взял, что дают. Свадьба была не пышная – десяток друзей с родственниками да пара соседей.

Маленькая двухкомнатная хрущевка родителей Паши была первым семейным пристанищем молодой семьи. Родители отдали им большую комнату с балконом, а сами перебрались в маленькую одиннадцатиметровую.

Устроился Павел на завод слесарем – пришлось вспомнить навыки, приобретенные в школе на уроках труда. Осенью поступил на вечернее отделение в институт. В шесть утра он спешил в цех, оттуда на лекции. Домой возвращался к полуночи.

Родители-пенсионеры с Полиной жили дружно. Мечтали о внуках. Но с этим дела обстояли неважно, хотя Павел старался изо всех сил. Полина первое время ходила по врачам, а потом перестала.

Она закончила педагогический и работала воспитателем в детском саду. Но детские проказы быстро утомляли ее, делали раздражительной, а сменный график работы расстраивал организм, заставляя все чаще прикладываться к подушке в разное время суток.

Вскоре подружка помогла ей устроиться на работу в Управление Статистики, и теперь она чаще бывала дома, заполняя бланки за мертвые души и расписываясь под ними. Иногда она просила расписаться кого-либо из домочадцев. Ставя подпись, отец Павла недовольно бубнил о том, что мы сами же обманываем руководителей страны, а потом удивляемся, почему они не знают, как плохо живется простому рабочему люду.

– Ну, кто же ей расскажет, сколько денег получает и как их расходует? – удивлялся Павел наивности отца, – Да никто даже дверь тебе не откроет, если ты такие вопросы задаешь!

Переживая за Полину, посещающую в темное время суток чужие подъезды, он сопровождал ее, прогуливая лекции в институте и, в конце концов, был отчислен.

Он любил смотреть программы о животных, особенно те, где рассказывали о собаках. В такие моменты глаза его становились влажными, словно ощущали шероховатый язык Эрика, который однажды разбудил Павла и открыл перед ним совершенно новый мир собачьей любви.

Павел видел, как тяжело переживает жена бездетность. У нее оказалась четвертая группа крови и резус совсем не тот, что нужен. Врачи сказали, что из-за этого вряд ли что-то получится. Полина стала много курить. Несмотря на это, проем балконной двери, где она любила стоять, пуская дым изо рта, заслонялся ее телом все больше. Все чаще ее можно было застать ночью на кухне, поедающей что-нибудь мясное из холодильника.

Однажды, на восьмое марта, возвращаясь с работы и думая о подарке, Паша зашел на рынок к своему приятелю. Там среди котов, петухов и крыс, в картонной коробке, он увидел его. Последнего оставшегося из помета и поэтому продаваемого со скидкой щенка боксера.

Что-то шевельнулось внутри Павла. Словно старая незаживающая рана, саднившая где-то в глубине души, вновь открылась. Как неоплаченный долг другу, которого он не сберег. Не смог спасти, защитить, закрыть собой. И многолетние попытки оправдать себя, которые он предпринимал еще с детского возраста, не позволяли пропасть этому чувству стыда.

И вот сейчас, глядя на дно большой коробки, где из оторванного черного рукава засаленной фуфайки выглядывала приплюснутая черная маска с намечающимися брылями, придающими щенячьей морде вид наивной надменности, он неожиданно понял, что это еще один шанс. Попытаться вернуть то бесконечное доверие и преданность, которые он когда-то впервые ощутил, неосознанно наслаждался ими, а затем предал. Пусть под воздействием родителей. Он не чувствовал в этом оправдания – даже наоборот. Словно это был всеобщий тайный сговор против беззащитного в своей вере существа, отдавшего себя им без остатка. Подарившего свою бесконечную нежность и доброту, которые можно было передать дальше своим друзьям и близким. А вместо этого растоптали жестоко и бессердечно.

Ему вдруг почудилось, что тот, свалившийся на него в детстве, грех, не дает теперь счастью проникнуть в их с Полиной жизнь. Не позволяет распуститься их душам и расцвести в полной мере, переплестись в любовной страсти. Испытать то святое единение, присущее семьям.

Руки сами выхватили скулящее создание из коробки. Подняли его вверх. Так высоко, что он заслонил весеннее мартовское солнышко, словно возник из светового пучка рассвета, проникающего сквозь окно далекого детства! Павел ощутил пальцами его тонюсенькую, словно пергамент, кожицу на животе. Услышал благодарное, доверчивое тявканье. Почувствовал, как рубцуется его собственная давняя рана, покрываясь легкой корочкой. Угасает скрытая боль, возрождая надежду на прощение.

Праздник удался. Полина была в восторге. Она носилась со щенком по квартире, не зная, где определить ему место. Свернула свое старое вигоневое одеяло и положила его у балконной двери. Но затем решила, что ему там будет дуть и, схватив щенка в охапку, устроила его у изголовья кровати, рядом со шкафом. После чего успокоилась. Некоторое разочарование привнесла первая лужа, сделанная щенком на ковре. Но после этого ковер сняли, оголив ядовито-синий цветастый линолеум.

Стол уже был накрыт. Родители приготовились к празднику. Первый тост прозвучал за женщин. Все остальные – за нового жильца этой квартиры. К концу праздника вспомнили, что у нового постояльца нет имени, и стали перечислять популярные клички животных.

– Пусть будет Джульбарс! – гордо сказал отец.

– Лучше Шарик! – предложила жена, – просто и понятно.

Щенок сидел на полу и недоуменно переводил взгляд с одного говорившего на другого, словно недоумевая, зачем его кем-то хотят назвать, разве он плох сам по себе, такой, как есть?

Своей поднятой вверх курносой мордочкой, старающейся уловить ставшие родными запахи, нежным любящим взглядом он походил на тянущийся к солнцу росток, готовый распуститься из почки, едва почувствовав желанное тепло. В предвкушении ожидаемой, необходимой ему ласки таилось что-то сокровенное, чего он не осознавал сам и чем не мог пока поделиться.

– Давайте назовем его Март! – воскликнул Павел. – Он принес в нашу семью долгожданную весну! Смотрите, как давно мы так не радовались!

– Март, март, – радостно захлопала в ладоши мать, а затем и отец улыбнулся странному имени и повторил: – Март!

Жена перестала улыбаться и недоуменно посмотрела на мужа:

– Почему Март? А чего не декабрь или январь? Надо прикинуть, когда он родился, – но, увидев счастливое лицо Павла и его улыбающихся родителей, согласилась. – Март, так Март.

Словно соглашаясь со своим странным именем, щенок тут же грамотно, по назначению, использовал пару лежащих на полу газет.

Через две недели Полина забеременела. Она бросила курить. Села на прописанную врачом диету и даже немного похудела.

Радости ее не было предела. Но выражалась она как-то по-особенному. Позже выяснилось – это обычное дело. Ведь Павел еще с этим не сталкивался. У Полины обострилось все, что можно. Она чувствовала все запахи и постоянно проветривала квартиру. Стоило родителям начать разогревать еду – Полина тут как тут. Она открывала на кухне окно, закрывала дверь в комнату и родители кушали под уличный шум автомобилей и детский гам. Она слышала все разговоры, ведущиеся не только в квартире, но и на лестничной площадке. Ей казалось, что все они касаются ее. Что именно про нее все судачат, говорят что-то не хорошее. Избежать скандала можно было только всеобщим молчанием. Но и в этом Полина видела тайный сговор.

Поначалу Павлу это нравилось, поскольку его разговор с Мартом никак не мог задеть самолюбие Полины. Но со временем и в этих разговорах Полина начинала улавливать скрытый смысл. Даже когда Павел однажды стал передразнивать Марта негромким тявканьем, Полина ворвалась в комнату и так уничтожающе строго посмотрела на заговорщиков, что они послушно закивали головами и замолчали совсем.

Идти на улицу было бесполезно, поскольку Полине казалось, что она может читать по губам на большом расстоянии, о чем заранее предупреждала родственников. Вся квартира вместе с ее обитателями в страхе дрожала от недовольства Полины. Все боялись ее гнева, никто не смел ей перечить, поскольку она носила в себе надежду на возвращение всеобщей радости.

Первыми не выдержали родители Павла – переехали на дачу в Вырицу. От города недалеко, можно на работу ездить электричкой. Отец немного утеплил дом, уплотнил двери с окнами, запасся к холодам дровами. Шутя, сказали, что не хотят мешать молодым наслаждаться ожиданием рождения потомства, и приготовились там зимовать.

Паше и Марту деваться было некуда, и они мужественно несли свой крест все оставшиеся месяцы, пытаясь наладить отношения.

Март повзрослел. Он все понимал, и в квартире его не было слышно и видно. Приходя с прогулки, он ложился на свое старенькое одеяльце за диваном и лежал там до самого утра – когда они с Павлом шли на утренний променад.

Павлу теперь приходилось подниматься в пять. Самостоятельно готовить себе завтрак. Если честно, кушать он не хотел, но надо было что-то вынести из дома для пса, поскольку ел тот теперь один раз, и только вечером. Павел делал бутерброды с колбасой и сыром. Сам выпивал чай, а остальное заворачивал в пакет, туда же ставил бутылочку с водой из-под крана, после чего они шли на улицу.

На лестничной площадке, между первым и вторым этажом, за мусоропроводом, стояла именная миска Марта. Павел наливал в нее воду, а бутерброды давал с руки. Пес не обижался. Понимающе кивал головой, заглатывая пищу. После этого они около часа гуляли в парке и возвращались. Павел шел на работу, а Март на свое место за диваном. У каждого были свои обязанности. У собаки – молчать и не высовываться. Выходил пес только тогда, когда слышал звук дверного звонка, чтобы показаться на глаза хозяйке, убедив ее, что не дремлет и готов к бою. Но обычно Полина начинала злиться и гнать его на место. И все же Март настырно продолжал появляться на звонки. Верил, что когда-нибудь он всех спасет. Это было у него в крови.

Дочку назвали Кристиной. Она была пухленькая, с большими голубыми глазками, курносым носиком. Надутыми бантиком губками. Она показалась Паше очень похожей на ту девочку, что сидела с ним в школе за одной партой. Кроватку поставили за диван, а место собаки переместили к балконной двери, рядом с которой у стены стоял телевизор. Теперь Март даже не мог пошевелиться, поскольку мешал вечернему просмотру индийских сериалов. Он лежал, свернувшись клубочком, положив морду на лапы, и только темные зрачки глаз настороженно и боязливо реагировали на любой звук, издаваемый находящимися в квартире людьми. Приподнимая брови, вопросительно устремлял взгляд навстречу происходящему.

Каждый вечер Полина жаловалась на собаку, что она все больше наглеет и перестает слушаться. Март, словно понимая это, внимательно слушал ее со своего места, виновато прижимая уши, отводя глаза. Он даже не мог посмотреть на своего хозяина и как-то оправдаться. Выходило, что, несмотря на все его старания, он что-то делает не так. А поскольку хозяйке виднее, приходилось соглашаться со всем, что про него скажут. Он молча глядел в глаза Павлу, когда тот приходил домой, и, не подымаясь с полу, выражал свою радость только вилянием хвоста. А затем не отрывал взгляд от Паши, подмечал каждое его движение, блеском глаз говоря, что ему вполне этого достаточно для счастья, а остальное он выразит на утренней прогулке.

Начиналась перестройка. По телевизору все больше вещали о светлом будущем и демократии. На заводе, где работал Павел, стали задерживать зарплату, а затем и вовсе перестали платить. Народ собирался бастовать. Встречались по вечерам, обсуждая ситуацию, строя планы и, конечно, выпивали. На водку всегда находились деньги. Паша старался не задерживаться, поскольку помнил о собаке. Несколько раз Полина подловила его с запахом алкоголя.

– Собака не слушается, ты денег не зарабатываешь, водку жрешь, – набросилась в очередной раз Полина на мужа, – к чертовой бабушке выгоню вас, кабелей, из дома, тогда узнаете!

– Ну, что ты все собакой недовольна, – будучи под хмельком, однажды осмелел Павел, – ведь это наш амулет! Даже пойти воды попить при тебе боится!

– Какой еще амулет? – недовольно спросила Полина.

– Как какой! – обрадовался Павел, он давно уже хотел высказать жене свою догадку, о которой частенько думал, но как-то все не получалось. – Помнишь, как мы ребеночка хотели! Врачи что тебе говорили? Что резус у тебя не тот и пытаться бесполезно! А как мы только собаку взяли, так и случилось чудо!

Полина на несколько секунд задумалась.

– Значит у нас с тобой не один ребеночек, а два! – продолжил Павел, – И обоих мы должны беречь и лелеять!

– Что ты мне ерунду всякую несешь! – перестав молчать, возмутилась жена, – Прировнял тоже пса своего к ребенку! Видать хорошо сегодня выпил! Иди лучше бери свое чадо за шиворот и марш гулять. Может, там проветритесь оба!

Через пару дней рабочие решили бастовать. Подошли к заводским воротам, но на территорию не пошли. Послали гонца в магазин. Расселись на лавочки и стали начальство поджидать. А пока ждали, для смелости приняли на грудь по стаканчику портвейна. Прибывшее руководство долго не думало и, после получения отказа выйти на работу, позвонило знакомым руководителям милиции. Приехавшие козелки загребли несколько человек в отдел за незаконное проведение митингов. А там кому хулиганку повесили, а кого в вытрезвитель свезли. Павел угодил под суд. Получил десять суток, и за казенные харчи все эти дни подметал улицы. Еда в рот не лезла. Каждую свободную минуту думал о семье.

И вот он уже стоял перед дверью своей квартиры, боясь нажать на звонок. Прислушиваясь к тому, что творится внутри. Но, если бы там даже была дискотека, вряд ли бы он услышал. Потому, что в голове его и душе творилось такое, что не давало ему сосредоточиться ни на чем. Казалось, что он слышит, как за дверью ходит по детской комнате Полина и, укачивая дочурку, напевает ей песню. Как тихо вздыхает Март, лежа на своем ветхом одеяле. Как работает на кухне радио, передавая театральную постановку.

Павел не слышал, как прозвучал звонок. Дверь перед ним неожиданно распахнулась. С недоумением посмотрев на кнопку звонка, он увидел там свою руку. Перевел взгляд на Полину. Она стояла в дверях – такая большая, с половой тряпкой в руке, прямо как когда-то его мать. За дверью была та же таящая в себе опасность давящая тишина.

И эта ставшая вдруг незнакомой женщина в дверях так же молча нависла над ним, как в прошлый раз. Павел почувствовал себя тем далеким учеником в немного великоватой школьной форме, купленной на вырост, слегка жмущих стопу запыленных ботинках и пятиконечной звездочкой на груди.

Что он мог сказать? Тишина, вылезая из квартиры, уже поглотила его с ног до головы и теперь пробиралась внутрь, холодя душу, обмораживая сердце и легкие. Он почувствовал, как дыхание постепенно становится хриплым, сопротивляясь кристаллизующейся мокроте. Проникающий внутрь воздух моментально индевел, покалывая острыми иголками грудь изнутри.

Полина ушла, ничего не сказав, а он продолжал стоять, словно замороженный. Не в силах двинуться вперед, сделать шаг туда, где когда-то родилась и теперь вновь проявилась в полной мере пугающая его немота. Застыв в том далеком дежавю, он снова ползал из комнаты в комнату на коленях, протирая стрелки отутюженных брюк, заглядывая под мебель, которая и сейчас продолжала стоять на тех же местах. Только прибавилась маленькая детская кроватка за диваном, но вряд ли она могла чем-то помочь.

Полина снова появилась в проеме. Все так же молча, она протянула Павлу старый чемоданчик его отца, с которым тот ездил в командировки.

«Зачем»? – недоуменно подумал Павел.

Но протянул руку через порог и взялся за потертую кожаную ручку, совсем не почувствовав тяжесть.

А потом, глядя на Павла в упор, Полина протянула другую руку, что-то передавая. И, не отрывая взгляда от ее холодных, словно рыбьих, голубых глаз, он автоматически подставил другую ладонь, в которую тут же, шурша, упали несколько денежных купюр.

– Это твоя половина талисмана, – сказала Полина, – Купи себе чего-нибудь!

Затем, словно испачкавшись, стала вытирать руки о кажущийся малюсеньким, похожим на слюнявчик Эрика, алый фартук, висящий у нее на животе. Обычно она так делала после разделки утки или тушки цыпленка.

Затем выпрямилась в дверях – неимоверно большая, в бархатном темно-коричневом платье в горизонтальную белую полоску. Перетянутая посередине поясом от фартука, словно пчелиная матка, закрывающая вход в свое гнездо, крепко держа дверную ручку.

В этот момент где-то в глубине квартиры послышался коротенький всхлип ребенка, затем еще один, а потом наступила тишина. Казалось, что, подобравшись к детской кроватке, немота окончательно обрела право на всю территорию этой квартиры. На свое вечное поселение здесь.

Ничего не говоря, Полина захлопнула дверь.

«Какой талисман»? – подумал Павел, глядя, как раскрываются на ладони бутоны коричневых и зеленых бумажных комочков.

Он стал спускаться по лестнице вниз. Зачем-то заглянул к мусоропроводу между первым и вторым этажом. Убедился, что миска Марта на месте и в ней налита вода. Вышел на улицу. Сел в садике на детскую скамеечку и, поставив на землю чемодан, горько заплакал, закрыв ладонями лицо. Чувствуя, как острые жесткие края скомканных купюр скребут и колют его щеки, не пытаясь впитать текущие из глаз слезы, не желая становиться мягче…

Глава 4. Служба

Павел никогда не видел вокруг столько мужчин, одновременно переодевающихся в милицейскую форму. Словно объявили всеобщую мобилизацию на борьбу с преступностью и правонарушителями. Расположенные справа и слева комнаты периодически множили этих людей, выталкивая из себя в общий коридор, а затем принимали обратно, озабоченно бормочущих и жестикулирующих руками. В не застегнутых или просто накинутых на плечи кителях. С зажатыми подмышками фуражками. Перекинутыми через плечо, словно коньки у подростка, ботинками с перевязанными узлом шнурками.

Создавалось впечатление бурлящей серой массы, празднично украшенной красными штрихами лампасов и околышей, блеском кокард и пуговиц.

Словно случилось что-то страшное и непоправимое. С серьезным видом стальные костюмы сновали всюду. Молодые люди суетились, наклонялись, поправляли складки на одежде, подходили друг к другу, что-то говоря, и снова уходили. Все это происходило под гулкий топот ботинок, шарканье носков, громкие эмоциональные вскрики и отрывистые насмешки.

Постепенно пестрое месиво начало приобретать очертания, становясь похожим на полк одинаковых оловянных солдатиков, выпущенных с промышленного конвейера. На бесконечные зеркальные отражения, поставленные друг напротив друга.

Павел смотрел на суетливо снующие вокруг озабоченные лица, пытаясь разглядеть в них хоть какое-то выражение, но все они олицетворяли ГОСТ безликих физиономий, закрепленных между темно-серым треугольником галстука, зажатым стойкой воротника, и черным козырьком фуражки, с ожесточением надвинутой на глаза.

Заглянув в зеркало, он с ужасом обнаружил среди двигающихся фигур свое отсутствие. Павлу казалось, что он невидим для этих мечущихся стражей порядка. Это успокаивало и заставляло оставаться неподвижным.

Всеобщее мельтешение не задевало собой только одну отраженную зеркалом застывшую фигуру, одетую аналогичным образом. В чертах ее лица таилось что-то родное. Павел внимательно разглядывал небольшой шрам на подбородке, при этом зная о его происхождении, знакомую рыжеватую веснушчатость вдоль спинки носа и серые, с зеленым оттенком по краям, глаза. Для подтверждения догадки он открыл рот и подвигал нижней челюстью в стороны, высунул язык. Убедился, что все его движения в точности повторяются в зеркале мужчиной в форме сотрудника милиции в звании ефрейтора. Иначе быть не могло – Павел окончательно понял, что это он сам.

Периодически ощущаемые похлопывания по плечу или легкие пинки под зад, сопровождаемые знакомым хихиканьем, подтверждали его догадки.

Постепенно он стал узнавать приятелей, с которыми обучался на курсах подготовки младшего милицейского состава. Они с улыбкой подходили друг к другу, удивляясь произошедшим переменам, угадывали знакомые лица. Тыкали в них пальцами, смеялись.

За прошедшие несколько месяцев учебы, которые они провели на казарменном положении, будущие сотрудники видели друг друга в разной одежде, но только милицейская форма придала всем совершенно иной облик, преобразив лица до неузнаваемости. Вместе с этим что-то новое, ответственное проникло и в их души. Преобразовалось в гордость за предстоящее порученное дело.

– Завтра с утра посещение музея милиции! – огласил план мероприятий начальник курса. – В десять утра посадка в автобусы! Чтобы знали, как ваши отцы и деды боролись в Ленинграде со всякой нечистью.

Если бы не табличка на здании, никто и предположить бы не смог, что тут хранятся раритеты борьбы с преступностью. Сотрудники заходили через черный ход со двора, еле протискиваясь между черных блестящих джипов. Как пояснил начальник музея, руководство ГУВД в актовом зале проводит встречу по обмену опытом.

Слушатели заинтересованно разглядывали новые машины, лелея где-то глубоко в душе надежду через много лет стать участником аналогичного мероприятия. Тихие переговоры поднимающихся по мраморной лестнице слушателей сливались в единый гул, разбавляемый топтанием и шарканьем толстых подошв недавно выданных казенных неуклюжих ботинок. Периодически из приоткрываемых где-то в стороне актового зала дверей звучала музыка, неразборчивые команды и женский хохот.

Строй сужался, проходя в зал экспонатов, откуда вдруг стали доноситься оживленные возгласы, а потом смех. Неожиданно парень, шедший перед Павлом, вскрикнул, чертыхнувшись:

– Ну, прямо настоящая. Словно в краеведческий музей попал!

Павел увидел посреди зала, под прозрачным куполом, чучело овчарки. Собака застыла, принюхиваясь, словно пыталась распознать среди вошедших милиционеров скрывающегося преступника. Казалось, что она сканировала взглядом каждого вошедшего, определяя в нем способности к службе на страже закона.

– Не пугайтесь, товарищи слушатели! – успокаивал помощник директора музея в форме подполковника милиции, – Это знаменитая собака Мухтар. Все вы смотрели фильм про нее с Юрием Никулиным в главной роли.

Слушатели по-мальчишечьи наперебой стали вспоминать давние сюжеты, спорить по пустякам.

– А, правда, что реального пса звали Султаном? – спросил худощавый сержант в очках, – Но с таким именем сценарий не утвердили, и пришлось главного героя переименовать?

– Вы, молодой человек, диссидентов цитируете! – неожиданно вспылил экскурсовод, – В каком подразделении собираетесь работать?

– В экспертно-криминалистическом, – недоуменно ответил тот, поправляя пальцем очки на переносице, – Так об этом сам Израиль Меттер рассказывал на творческой встрече!

В усилившемся ропоте экскурсовод плохо разобрал ответ сержанта.

– В Израиле всегда готовили провокации для нашего государства, – ответил он, но после некоторой паузы с сомнением продолжил: – Хотя что-то такое припоминаю, и хозяин собаки Петр Бушмин об этом рассказывал. Но раз решили Мухтар, значит, будет Мухтаром. Мало ли собак служили в наших органах и сегодня служат, живут в питомнике во Всеволожском районе.

– Я иду в питомник работать! – с гордостью заявил Павел, подходя ближе и останавливаясь прямо напротив чучела собаки.

– Вот это молодец! – похвалил его подполковник. – Будешь продолжателем наших традиций!

Каких традиций, Павел не понял, но, взглянув на собаку вблизи, почувствовал, как портится настроение. Мгновенно исчезло зародившееся было чувство гордости. Худой пес скорее походил на помесь серого волка с дворнягой. Его остекленевшие глаза показались Павлу испуганными, а навостренные уши и поднятая морда всем своим видом, казалось, спрашивали у входящих:

«Никто не знает, как я сюда попал и что я здесь делаю столько лет, под чужим именем, без рода и племени?»

Павел, загрустив, отошел от стеклянной витрины и стал рассматривать оружейные экспонаты, выставленные у стен. Теперь ему казалось, что и ножи с пистолетами, и документальные подтверждения выглядят грубыми подделками, выдернутыми из неизвестного ему времени, собранными здесь, чтобы дурачить людей чьим-то героическим прошлым.

Павел вспомнил, что про собачий питомник ему говорил майор, оформлявший его на службу, и на душе стало совсем тоскливо.

– Наверное, хочешь отомстить? – ехидно спрашивал он Павла, стоящего посреди кабинета. Сам при этом сидел, развалившись за столом напротив.

Это был начальник отдела кадров районного управления внутренних дел. Он уже давно служил в этой должности, и ему казалось, что он в совершенстве знал, зачем идут в милицию. Большинство людей без образования после армии были бедняги, искавшие справедливости. Они шли в милицию в надежде когда-либо призвать к ответу негодяя, покусившегося на их собственность. Или отбившего девушку, в которую те были влюблены со школьной скамьи, или унизившего их зуботычиной на глазах знакомых.

Из разговора с майором Павел узнал, что милицию в стране не любят, но боятся, и эту боязнь пресса всегда старалась выдать за уважение. Что еще не растворились в людской памяти черные козелки и сто первый километр. Абсолютное незнание своих гражданских прав народом создает вокруг милиции некий ореол несокрушимости.

– Кому мстить? – думал Павел. – За что?

…После ареста на пятнадцать суток пришлось поменять завод. Помог бывший однокашник Сергей Панкевич, который к тому времени уже работал мастером на Металлическом заводе и поручился в отделе кадров за Павла своей головой. Взял его сборщиком в экспериментальный цех и поселил у себя, предоставив койку в перенаселенной квартире. Руки у Павла работу знали, и он быстро завоевал уважение коллег, но с жильем оказалась беда.

Сергей занимал трехкомнатную брежневку. Проживал с женой, тещей, двумя дочками и собаками – парой русских борзых и курцхааром. Павел чувствовал себя отвратительно. Другу и так жилось не сладко, а тут еще он на раскладушке в детской комнате. Но иного выхода не было. Он старался на заводе изо всех сил. Брал дополнительные ночные смены, лишь бы реже приходить ночевать. По возможности спал днем, когда все были на работе или в школе.

Собаки ему не мешали. Среди них он чувствовал себя даже спокойней. Быть может, животные тоже испытывали к нему не меньшую симпатию, поскольку частенько приносили и клали к нему на постель недоеденные ими сушки и сухарики, полученные в угощение от хозяев.

Однажды теща Сергея ушла в магазин и, поскольку Павел находился дома, попросила покараулить бульон с варившейся курицей. Конечно, он согласился, несмотря на смертельную усталость. Как только хозяйка ушла, Павел закрыл глаза и повалился на свою раскладушку. Спал он чутко, видимо, чувствуя где-то внутри ответственность за поручное дело. Проснулся внезапно от обрушившегося на него мясного аромата. Подумав, что пора обедать, открыл глаза и увидел прямо перед своим носом, на подушке, половинку куриной тушки нежного белого цвета с одной ножкой и торчащими из нее опаленными волосками. Сев на постели, он увидел русских борзых, которые, глядя то на него, то на останки курицы, облизывались и нетерпеливо сучили передними лапами, словно говорили: «Давай быстрее, если ты не будешь, то мы это дело прикончим!»

Павел вскочил как ошпаренный. Он сразу вспомнил про охрану, которую ему поручили, и, схватив принесенную куру, побежал на кухню и бросил ее в кипящий бульон. Только после этого он почувствовал, что обжег себе пальцы, стал дуть на них, недоумевая, каким образом собаки смогли вынуть мясо из кипятка.

В этот момент он услышал, как в замке повернулся ключ и вошла теща Сергея. Она сразу прошла на кухню и, увидев открытую кастрюлю, спросила:

– Пенку снимал?

– Да, – без энтузиазма произнес Павел.

Хозяйка заглянула в кипящую воду и, увидев там целую сторону колеблющейся тушки, улыбнулась:

– За этими собаками нужен глаз да глаз! Им даже кипяток не страшен! Своей длинной челюстью цепляют крышку и снимают ее. А затем хватают мясо прямо из бурлящей воды!

– Неужели?! – вслух удивился Павел, подумав про себя, что надо срочно на заводе попросить комнату в общежитии.

Не дожидаясь общего ужина, Павел ушел на работу. Там представлял, как обнаружится пропажа в бульоне и его помянут недобрым словом. После смены, прямо с утра, он решительно направился к начальству с прошением.

Комнату от производства ему так и не дали, пришлось работать дальше. Чтобы как-то компенсировать причиняемое неудобство, Павел подрядился гулять с борзыми. В первый раз, когда одна из них во время прогулки схватила гуляющего без привязи пекинеса и подбросила вверх, Павел не поверил своим глазам. Мохнатый комочек перелетел прямо под ноги второй борзой и мгновенно очутился у нее в длинной крокодильей пасти. Еще бы чуть-чуть и этот баскетбол закончился трагически. Но пекинес был вырван из ее зубов и возвращен окаменевшей хозяйке.

На следующих прогулках Павел борзых от себя не отпускал и давал им порезвиться только когда поблизости никого не было. Эти, на первый взгляд, тощие и горбатые собаки носились, словно фурии. Были всегда готовы схватить и разорвать любого пса, как только он потеряет бдительность.

Неожиданно на завод пришла разнарядка. Предлагалось лучших комсомольцев отправить на службу в органы внутренних дел. Желающих было мало. Зарплата в милиции была в два раза меньше, но зато предоставляли общежитие. Павел получил рекомендацию и сходил на прием к замполиту управления внутренних дел. Тот пообещал устроить Павла кинологом. Это окончательно решило все. И вот он сидел перед начальником управления кадров и не мог вспомнить, кому же он хотел отомстить.

– Собак люблю! – просто сказал ему Павел в ответ.

– Легавых, что ли? – переспросил тот, став серьезным, – Ты у меня эти замашки брось! Негоже нашу родную милицию поносить почем зря….

– Да нет, – прервал его Павел, – я настоящих собак люблю. Мне замполит обещал работу в служебном собаководстве. Сказал, что у вас питомник есть.

– Ну, есть, – постепенно успокаиваясь, продолжал майор, – сейчас на реконструкции. Денег мало выделяют, вот и ремонтируется долго. Пока послужишь в патрульно-постовой службе.

– Хорошо, товарищ майор, – отозвался Павел, думая, что вопрос решится в течение нескольких месяцев.

– Ну, тогда вот тебе направление на курсы, а как закончишь, приходи – направлю тебя в действующее подразделение.

Через несколько месяцев Павел в звании ефрейтора снова был у того майора.

– Инструктаж пройдешь у комбата и приступишь к службе. Ты, случаем, институт не закончил? – спросил он подозрительно.

– Нет, товарищ майор, прилежания не хватило! – отозвался Павел.

– У нас оно тебе и не понадобится, – усмехнулся майор, – дело военное: слушай и выполняй! Понял?

– Так точно, товарищ майор, – отозвался Павел и пошел к выходу.

Комбат Чернов был старше Павла лет на пять. Зато выше ростом на целую голову и шире в плечах раза в два. Он с усмешкой осмотрел хилую фигуру Павла.

– В армии-то служил? – спросил он с пренебрежением.

– Так точно! – подобострастно отозвался Павел, как учили на курсах.

– Ну, хорошо хоть отвечаешь по уставу, – одобрительно отозвался комбат и назидательно продолжил: – чему учили на курсах – о правах задержанных, кодексы всякие, конституция – ты все это забудь. Нам здесь рассусоливать некогда. Нужно работать и порядок поддерживать… Ну, там поймешь! Сейчас вызову тебе старшего наряда, поработаешь с ним, всему научишься. А затем самостоятельно будешь службу нести. Извини, народу не хватает – напарника у тебя не будет. С этой перестройкой от батальона взвод остался. Солдат сокращают – генералов прибавляется. Скоро и мою должность сократят. Поеду тогда контрактником в горячую точку…

Он еще что-то хотел сказать, но махнул рукой, и Павел понял это как знак того, что пора уходить – встал и вышел в коридор. Уже там он расслышал голос комбата:

– Посиди на стуле, сейчас за тобой подойдут.

Старшим оказался Мамедов Али – полный невысокий азербайджанец лет тридцати пяти с улыбчивым лицом. На его погонах красовались старшинские полоски. Он представился Павлу, протянув пухлую небольшую ладонь.

– Будем дружить! – сказал он искренне. – Мы теперь напарники! Куда один, туда и второй. Все общее. Я тебя учу, а ты меня слушаешь и смотришь, что я делаю. Все запоминаешь. Потом будешь один, никто не подскажет! Тогда станешь сам себе командир. А пока я у тебя начальник. Ну, пошли.

Говорил он практически без акцента, словно всю жизнь прожил в средней полосе России.

– Сегодня наш объект это рынок у метро, – обратился он к Павлу, выходя из отделения милиции.

Ладожская постепенно благоустраивалась. Сносились деревянные торговые лотки под жиденьким навесом из черепицы. Ставились стационарные павильоны. Они выстраивались рядами прямо от выхода из метро, чтобы идущие с работы граждане непременно в них заглянули и что-нибудь купили.

Лето уже заканчивалось. Хотя казалось, что оно и не начиналось в этом году вовсе. Весь сезон люди проходили в плащах и резиновой обуви. Солнце выглядывало изредка, словно хотело засвидетельствовать свое вынужденное заточение пасмурным небом. Но никто не собирался приходить ему на помощь, и с утра снова моросил дождь.

В силу уже вошел недавний приказ, запрещающий сотрудникам милиции общественной безопасности поверх формы надевать гражданскую одежду, и в безликих скоплениях народа, шедшего по тротуару, стали немного чаще блестеть золотистые просветы погон и звездочки сотрудников.

Али с Павлом, одетые в милицейские бушлаты, неторопливо продвигались к метро. Али рассказывал случаи из милицейской практики, а Павел из своей гражданской жизни. Так они знакомились на протяжении всего пути.

Как только они вышли на площадь, к Али подбежал невысокого роста парнишка лет десяти южной национальности.

– Те из подземки снова приходили, – доложил он, – но мы их к вам послали и ничего не дали. Они нам угрожали. Говорили, неприятности будут.

Али нахмурился. Неторопливо достал из-за пазухи полиэтиленовый пакет и передал пацану. Недовольно сказал: «Сейчас разберемся!»

Направился к входу в метро. Павел последовал за ним.

Войдя на станцию, они повернули направо в закуток. Подойдя к двери с надписью «милиция», Али толкнул ее ладонью. Дверь не подалась, тогда он громко постучал в нее кулаком.

– Чего стучать, обед у нас, – раздался изнутри недовольный голос.

Но через несколько секунд дверь распахнулась, и на пороге возник невысокого роста худощавый мужчина в милицейской форме с погонами сержанта. На вид ему было лет сорок. Рукавом от гимнастерки он провел по усам, словно стирая с них остатки еды, и заразительно улыбнулся.

– Али! – обрадовался он. – Рад тебя видеть! Проходи, отобедаешь с нами.

Он отошел от двери, приглашая войти внутрь.

Справа от входа, на лавке, отгороженной от общего помещения решеткой, сидела толстая бабка, держа на коленях грязную, когда-то белую длинноворсную муфту или сумочку. Разобрать было невозможно. Возле нее на полу стояли две корзины, наполненные овощами. Слева – стол, за которым сидел толстый ефрейтор в расстегнутом на животе кителе и торчащей из-под него зеленой майкой. Его красное лицо ходило ходуном, в то время когда рот усиленно перемалывал толстый пучок лука, придерживаемый левой рукой. На краю стола приютились два пустых стакана. Увидев Али, он улыбнулся, приостановив рабочий процесс, и произнес:

– Ну, давайте, коллеги, проходите, выпьем за общее дело!

– Проходить мы не будем, – строго ответил Али, – но, если кто-то из вас попытается вымогать у моих ларечников, я организую вам встречу с особой инспекцией. Вам все понятно?

– Да ладно тебе, Али! – примирительно продолжил толстый, – у тебя вон какое больше хозяйство, не обеднеет. А в наши двенадцать метров от входа только новички попадаются.

При этом он улыбнулся, кивнув на бабку, отрешенно сидящую за решеткой. Протянул руку и сквозь металлические прутья достал из ее корзины огурец.

В этот миг неожиданно из муфты раздалось слабое рычание, и Павел понял, что это дворовая маленькая болонка, свернувшаяся клубочком, давно нечесаная, с едва видимыми под спутанной шерстью угольками глаз и сопящим носиком.

Не обращая на нее внимания, толстяк откусил половину огурца и стал хрумкать его полуоткрытым ртом.

– Мое дело вас предупредить, чтобы потом не обижались. Вон ловите своих алкашей у турникетов и обирайте их, а моих не трогать.

– Больше не будем, – согласился усатый.

Он бережно взял Али под руку и осторожно стал тянуть внутрь. Видя, что тот не сопротивляется, подвел его к стулу и усадил рядом с толстым. Затем взял под локоть Павла и, подставив к столу облезлую табуретку, усадил на нее.

Толстый достал из-под стола початую бутылку водки, а из навесного шкафчика еще два стакана. Придвинул к ним уже стоящие на столе и стал разливать, слегка увеличив дозу гостям. Усатый протянул руку через решетку и, достав из корзины бабки пару красных помидоров, положил их на стол. Где-то внутри мохнатого комочка снова возник едва слышный рокот.

– За содружество войск! – произнес толстый.

Чокнувшись со всеми, он одним махом вылил содержимое стакана себе в рот.

Остальные последовали его примеру.

Павел сидел лицом к бабке и с удивлением заметил, что за все время, пока они находятся здесь, она не произнесла ни слова и не сделала ни одного движения. Восседала на скамейке, словно баба на заварнике, расправив полукругом многочисленные цветастые юбки. Поджав и без того узкие губы. Из-под накативших складок век, смотрела маленькими бусинками глаз перед собой, словно вспоминала, как она выращивала поедаемый милиционерами урожай. Морщила лицо, нервно подергивая правой щекой, как только в очередной раз чья-то пятерня тянулась к ее корзине. В ее бледном неподвижном лице и сложенных на коленях руках сквозила обреченность, словно это не овощи из корзины берут, а частями отрезают кусочки ее тела. И только маленькая дворняжка на коленях не могла смириться и продолжала рычать на каждое посягательство блюстителей порядка.

Овощи были вкусные, но в рот Павлу не лезли.

– Пойду покурю на улице, – сказал он, поднимаясь из-за стола.

– Да кури здесь, – отозвался толстый, пытаясь усадить его на место.

– Там дышится легче, – сказал Павел и вышел.

Курить он не стал, потому что никогда не чувствовал от этого зависимости. В армии только баловался за компанию с друзьями. А когда узнал, что у отца по причине курения случился инфаркт – совсем бросил.

На улице он вспомнил, что очень давно не навещал своих родителей. Представил, как мать, точно так же, как эта незнакомая женщина, сидит возле корзинки с овощами и думает о нем. Наверное, отцу надо помочь отремонтировать парник. Да и вообще, в загородном доме всегда что-то нужно делать. Подправил крыльцо – заскрипели двери. Смазал петли – потрескалась краска на потолке. И так постоянно. Об этом рассказывал отец после болезни, когда они встречались пару лет назад. С родителей мысли перескочили к дочурке. Чем больше проходило времени, тем чаще он вспоминал о ней. Словно взрослея, Кристина становилась ему все ближе и тянула душу к себе, словно кусочек родины, покинутый им однажды.

Али появился через пару минут.

– Держи их в строгости! – напутствовал он Павла, – а то глядишь, будут наши ларьки окучивать.

Недалеко от выхода организовалось скопление людей, и Али смело направился в ту сторону, увлекая Павла за собой. Но как только они подошли, народ растворился, оставив в одиночестве светловолосую девушку и худощавого парня цыганского вида, укладывающих в большие брезентовые сумки пустые коробки из-под маленького телевизора, магнитофона и другой мелкой бытовой техники. Их загорелые лица сильно выделялись среди бледности горожан. Рядом стоял седовласый мужчина лет семидесяти в длинной затертой кожаной куртке с надорванными оттянутыми карманами и что-то недовольно бубнил по поводу денег. Увидев подходивших сотрудников милиции, он ухватил девушку за локоть.

– Товарищи милиционеры, меня обокрали, – произнес он громко, отберите у них мои деньги!

Парень, помогающий девушке складывать аппаратуру, мгновенно исчез.

– Вон он, вон он, – закричал старик, показывая в сторону, куда тот скрылся.

Павел рванулся было преследовать, но Али придержал его за плечо, тихо сказав:

– Не торопись, сейчас разберемся.

И, повернувшись к мужчине, спросил, что случилось.

Мужчина стал, запинаясь, торопливо рассказывать, как девушка предложила ему лотерейный билет, в котором надо было стереть квадратик. Появившийся номер совпал с выигрышем телевизора. А потом появился скрывшийся парень с аналогичным выигрышем и решили, что победит тот, у кого с собой больше денег. Дед как раз получил пенсию за несколько месяцев и собирался снова вернуться в деревню. А тут такая оказия – телевизор почти даром. Сумма на руках была большая, и кто же мог подумать, что у этого щуплого цыганенка денег окажется больше. Пришлось выложить всю свою инвалидную пенсию, но это не помогло….

– Уважаемый, – обратился к нему Али, – Вы не слышали, что азартные игры запрещены?

– Слышал, родной, слышал! Но как здесь не сыграть, если они телик за бесценок отдают.

– За бесценок отдают? Тогда бери! – парировал его Али.

– Ну, обещали же? – уже тише произнес старик, осознавая, что надежда, возникшая в нем с появлением сотрудников в форме, постепенно угасает.

– Сколько раз нужно говорить по телевизору и по радио, чтобы не играли? – стал укорять его Али. – Ну, сколько можно повторять одно и то же?

Старик совсем расстроился, его голова склонилась на грудь.

– Бабка меня из дома выгонит, – пролепетал он, – хотел ей подарок сделать, а вон, как оно вышло.

Он шмыгнул носом и, достав из кармана мятый скомканный платок, поднес его к лицу. Выкатившиеся из глаз скупые слезы были незаметно вытерты.

– Ну ладно, подожди, дед! – заметив это, произнес Али.

– Где твой старший? – обратился он к девушке.

– Не знаю я никаких старших, – затараторила та с украинским акцентом, – в гости приехала. Все вопросы к участковому Приходько. Он нам разрешил здесь работать. Кто не хочет играть, с нами не играет. Я деду в руки лотерейку не совала. Сам взял. Ха-ха, на старости лет решил бабку порадовать телевизором за копейку. Столько лет прожил, а ума не нажил…

– Хватит тараторить, – прервал ее Али, – паспорт давай, и билет, по которому приехала. Пойдем в отдел регистрацию проверим.

– Ничего у меня нет с собой, все участковый Приходько забрал.

– Ну, тогда в приемник-распределитель поедешь на тридцать суток, там тебе новый паспорт выпишут!

– Может, к Приходько обратиться? – тихо спросил Павел, удивляясь жесткости своего старшего наряда.

– Вот-вот, – уцепилась за это предложение девушка, – идите к участковому и разбирайтесь. Он вам все объяснит. Он здесь старший.

– Старший здесь закон! – парировал Али и грозно посмотрел на Павла, дав понять, чтобы тот не совался. Продолжил, обращаясь к девушке:

– Забирай свои причиндалы и в отдел. Сегодня план на тебе сделаю по нарушению регистрации и азартным играм. Вызовем ОБЭП, дед напишет заявление и тю-тю свобода. За мошенничество поедешь в колонию на пять лет.

Девушка стала тревожно оглядываться по сторонам и, увидев то, что искала, махнула рукой.

Через несколько секунд рядом возник парень лет тридцати с таким же загорелым лицом. Внимательно посмотрел на милиционеров и обратился к Али:

– Можно Вас на минуточку?

– Ну, вот и старший нарисовался, – произнес довольный старшина, отходя в сторону.

Парень стал что-то объяснять Али, размахивая руками, показывая в сторону отдела, затем на девушку и снова на отдел.

Али был невозмутим. Он изредка кивал головой, говоря коротко, но уверенно, словно отдавал распоряжения. Через некоторое время он обратился к седовласому мужчине:

– Отец, сколько ты денег проиграл?

Тот стоял, погрузившись в свои мысли, и, когда услышал обращение, от неожиданности сделал несколько шагов к говорящим:

– Все тридцать рубликов товарищ милиционер!

– Ну, иди, иди – там постой! – остановил его Али и отошел с загорелым незнакомцем подальше.

Через минуту, закончив разговор, Али вернулся один. Взяв мужчину под локоть, отвел в сторону. Павел тоже подошел к ним.

– На тебе твои деньги, дед, – произнес Али назидательным тоном, – но, если еще хоть раз будешь играть, лучше милицию не зови. Я всех предупрежу и еще бабке твоей расскажу.

С этими словами он передал старику небольшую пачку денег, которые тот сразу стал пересчитывать.

– Господи, неужели вернулись? Неужели все? – досчитать до конца он не успел. Слезы хлынули у него из глаз и он, переложив деньги в одну руку, полез другой в боковой карман куртки. Но платка там не оказалось, и он стал снова перекладывать деньги дрожащими руками. Несколько купюр выпали. Али поднял их и, забрав остальные, сложил пополам, засунув деду за пазуху в потайной карман. Похлопал его по плечу:

– Не суетись, дед, дома посчитаешь! Милиция у нас не обманывает. Но чтоб больше не играл!

Мужчина, утирая кулаком глаза, направился к остановке трамвая.

Али достал из кармана три рубля и передал их Павлу.

– За что? – спросил тот, недоумевая.

– Штраф на них выписал. Надо работать так, чтобы никто не жаловался. Если жалуются, значит, плохо свое дело делают и нам работы прибавляют. Раз мы сегодня вдвоем – это твоя половина. Уразумел?

Павел не возражал. Деньги ему были нужны. В общежитии мебель совсем поизносилась. Выданные тумбочки без задних ножек стояли прислоненными к стенке, чтобы не упасть. Одеяло такое тонкое, что сквозь него даже комары кусались.

Положив деньги в карман, он понял, что не так уж все плохо на свете и от каждой работы есть свой толк. Подумал, что служба эта тоже может приносить доход, сопоставимый с заводской зарплатой: деду помогли, обманщиков наказали и сами в долгу не остались.

Дождик временно прекратился, дав солнечным лучам напомнить о своем существовании. Патрулирование продолжалось. Непрерывно работала радиостанция на груди Али, и он, врезаясь своим голосом в частотную сумятицу радиоволн, периодически докладывал о несении службы.

Несколько раз пришлось вызвать машину вытрезвителя для совсем не стоящих на ногах мужчин. Приструнить подростков за углом здания, пытающихся распивать пиво, прогнать табор цыганок, пристающих к гражданам, выходящим из метро.

Ближе к трамвайной остановке было снова замечено скопление народа. На этот раз дойти до него Али с Павлом не успели. Метров за десять путь им преградил здоровенный лысый детина лет двадцати пяти в расстегнутой кожанке, из-под которой выглядывала черная матовая футболка. На шее парня красовалась толстая золотая цепь.

– Извини, командир, – обратился он, наклонившись к уху Али, – нас сегодня ваши коллеги попросили поработать. Карманника какого-то отлавливают, который вчера у генерала сумочку подрезал здесь недалеко. Спугнешь клиента!

Али с недоверием посмотрел на него, затем на людей, столпившихся вокруг столика, где в умелых натренированных пальцах мелькали колпачки.

– Если обманул, все равно отловлю, – обратился он к парню, – никуда не денешься!

– Зуб даю, шеф, – отозвался парень, чиркнув ногтем большого пальца по верхним резцам, и направился обратно к играющим.

– Пошли отсюда, – сказал Али, здесь у оперов свои мульки. Пусть сами разбираются. Но проверить надо. Как придем, заглянем в уголовный розыск, спросим, почему не предупредили. Заодно и познакомишься с нашими бессребрениками.

Павел чувствовал, что у него начинает сводить живот.

– Может, перекусим где, или на обед домой? – неуверенно поинтересовался он у Али.

– Какой домой? В общагу, что ли, свою пойдешь. Кто тебя там ждет? Пошли по-человечески, шашлычка с пивом.

Павел стал нашаривать в кармане мелочь, вспоминая, сколько у него осталось со вчера денег, но, почувствовав пальцами полученные три рубля, расслабился.

Шашлычники стояли недалеко от остановки автобуса. Павел видел их здесь частенько, проезжая на общественном транспорте мимо. Пара маленьких складных столиков, на которых лежали пластиковые тарелки с приборами, порезанный хлеб, в мешочке кетчуп и свежие овощи. Немного в стороне мангал. Вот и все хозяйство.

– Али Ахмедович, проходи, дорогой, отведай шашлыка! – обратился к нему мужчина южной наружности в фартуке, крутящий шашлык на шампурах.

Мясо уже подрумянилось, и вокруг распространялся вкусный запах. Павел зашел в это ароматное марево и почувствовал, как рот наполнился слюной.

Али поздоровался с мужчиной, протянув ему обе руки, и тот их пожал своими двумя.

– Когда начальником будешь? Никак не дождемся тебя поздравить. Хороший человек расти должен, чтоб большим руководителем стать.

– Вот школу милиции окончу, получу офицерское звание и приду к вам участковым, – самодовольно произнес Али, – что у тебя сегодня?

– Есть из телятины, есть из свинины. Какой тебе положить?

– Из телятины давай, и лучку побольше, – отозвался Али.

Мужчина повернулся к Павлу и тот, не раздумывая, вставил:

– Мне то же самое.

– Хороший у тебя напарник сегодня, – улыбнулся шашлычник, – все как ты делает! Значит, правильно делает, хочет быть хорошим милиционером. А то Приходько с утра пришел. Я его угостить, а он «давай денег». Ну что за человек? Каждый раз такое. Деньги это что? Взятка! Зачем взятку давать? Я плохого не делаю. Угостить всегда могу. Взятку давать не хочу!

Али сморщился, снова услышав знакомую фамилию участкового.

Заметив это, шашлычник сменил тему:

– Али Ахмедович, не обижай, выпей пивка! Что может быть слаще пива с хорошим мясом.

– Не откажусь, – жуя шашлык, отозвался старшина.

Шашлычник убрал с единственного стула кастрюлю с мясом и, вытерев его тряпкой, придвинул к Али.

– Присаживайся, дорогой, день большой. Сколько еще тебе километров придется ходить.

Али сел на стул, Павел встал рядом. Он тоже не отказался от пива и теперь с удовольствием поглощал запеченное мясо со свежими овощами, подумывая, во сколько им обойдется это удовольствие.

Пока они ели, прибежал мальчуган с полиэтиленовым пакетом, наполненным овощами и фруктами. Передал его Али. Тот поблагодарил:

– Передай отцу спасибо, пусть обращается, если что не так!

Покончив с едой, Али поблагодарил хозяина. Тот сунул Павлу в руку небольшой мешочек.

– Угостите ребят на службе, скажите, Ильхам передал.

Павел посмотрел на старшего наряда. Тот кивнул.

– Спасибо большое! – поблагодарил Павел и протянул мужчине обе руки, как это делал Али.

В дежурной части их встретили на ура и тут же принялись обедать. Мясо с овощами быстро перекочевало в желудки дежурной смены.

Со второго этажа спустился офицер в форме капитана.

– Эх, Али, опять рынок ограбил и с дежуркой делишься, – насмешливо произнес он, – скоро тобой руководство заинтересуется! Все потом в свидетели пойдут твоей незаконной деятельности.

– По тебе, Приходько, так точно комитетчики скучают! Но скоро перестанут, если ты не прекратишь мошенников прикрывать у метро и деньги с торгашей снимать, – парировал Али.

Теперь Павел мог увидеть самого Приходько. Вполне респектабельный. На вид около тридцати, в аккуратно подогнанной одежде, с небольшой лысиной на макушке, губастым ртом и низким подбородком, на кончике которого красовалась глубокая ямка. Просто образец милиционера, – подумал Павел, – если надеть фуражку, так можно сразу на плакат.

– Не твое дело, заволновался капитан, – кому надо, тот разберется и слово за меня скажет. А ты уже десять лет землю топчешь, а толку что? Так из патрульно-постовой службы и на пенсию пойдешь, если раньше не сократят. Смотри, стану начальником – тебя первого под сокращение, чтобы язык не распускал.

Павла подмывало что-то сказать, но он не знал, что. Боясь, что и старший не одобрит то, что он произнесет, молчал. Поэтому стоял насупившись.

Дежурная часть в перепалку не вступала. Сотрудники с удовольствием поглощали мясо и овощи.

– Может чайку, Али? – предложил старший смены.

– Нет, спасибо, пойдем с Павлом зайдем в уголовный розыск, а то скоро рабочий день заканчивается. Отметьте в журнале, кого мы к вам присылали на машине, от метро, а рапорта мы позже напишем, – и чуть помолчав, добавил, – заглянем к операм на третий этаж, вопросик имеется.

Они поднялись в уголовный розыск и нажали на кнопку вызова начальника. Через минуту дверь открылась. На пороге стоял невысокий худощавый мужчина в штатском и с прищуром улыбался:

– Что, Али, хочешь ценную информацию рассказать?

– Разговор есть! – ответил Али серьезным тоном.

– Тогда заходи, – пригласил начальник уголовного розыска, – а это кто с тобой?

– Сегодня прикрепили, только с учебы парень. Будет у нас постовым.

– Это хорошо, что к тебе прикрепили, – обрадовался начальник и кивнул Павлу, чтобы тоже заходил.

В кабинете Али рассказал о встрече с наперсточниками.

– Странно, – задумался начальник угрозыска, – мои сотрудники сегодня там не работают. Наверное, район что-то замутил. Скорее всего, Березин. Он там мошенников разрабатывает. Поинтересуюсь у руководства. Ну а тебе огромное спасибо за внимательность. И парня научи всему, что знаешь. Сам понимаешь, у нас очень легко ни за что по голове от начальства схлопотать. И объясни, куда соваться не стоит. Пока!

Он обнял за плечи Али и Пашу, выводя их в коридор этажа.

Глава 5. Разочарование

Но больше у Али стажироваться Павлу не пришлось. На следующий день, утром, его передали участковому, капитану Семенову, для повышения показателей отдела милиции.

Тот был высокого роста, худощав. Передвигался, как бывший спортсмен-лыжник – при каждом шаге покачиваясь вперед, словно пытался клюнуть головой каждого встречного. Да это так и было. Попадись ему под руку бабка, торгующая огурцами в подземном переходе, или парень, тренькающий на гитаре – все оказывались в опорном пункте. Поэтому и был Семенов надеждой и опорой всего подразделения. Протоколы об административных правонарушениях он сдавал руководству на утверждение ежедневно пачками.

Пользуясь благосклонностью начальства, несмотря на приказы, он продолжал поверх формы надевать толстый черный пуховик, говоря, что это помогает в работе, чтобы неожиданно появляться перед нарушителями порядка. На самом деле, за свою пятнадцатилетнюю работу в отделении милиции он нажил среди населения немало врагов и, выходя на подведомственную ему территорию один, лишний раз не рисковал навещать неблагополучные семьи или проверять места концентрации криминальных элементов.

– Ну что, ефрейтор, – обнял он за плечо Павла, – поработаем на благо родного отдела? Послужим отечеству?

Павел согласно кивнул головой. Он был слегка недоволен тем, что его стажировка с Али прекратилась. За прошедшее дежурство он почерпнул много интересного и важного для себя. Хотя Семенов был не менее опытный и его знания участкового тоже могли пригодиться!

Капитан забрал Павла и повел к себе в кабинет на второй этаж. В небольшой комнате справа и слева от окна размещались два письменных стола со стульями.

– Не дрейфь, садись, – кивнул он на свободное место, – сейчас посмотрим, у кого сегодня получка.

Он достал папку с надписью «пьянка» и заглянул внутрь.

– Так-так, – сказал он озабоченно, водя пальцем по открытым страницам, и неожиданно повеселел, улыбнувшись, – я же говорил! Завод «Штурманские приборы» сегодня зарплату получает. Они заканчивают рано, так что часов в шесть можно выходить на охоту. Главное чтобы «метровские» менты не захватили нашу дичь. Будем ловить до подземного перехода, на подходе. Вечером возьму свою собаку – пусть попробуют ослушаться! Оружие брать не советую. Не дай бог нарвемся на преступников. Отнимут – считай, что ты уволен. А стрелять начнешь, считай, что тоже уволен. Правды у нас не добиться. Мент всегда не прав. Так что лучше собаки в нашем деле ничего нет.

К шести часам Павел подошел к опорному пункту милиции на Заневском проспекте. Семенов был уже там. Огромная восточноевропейская овчарка была за поводок привязана к металлической ограде крыльца. Она подозрительно посмотрела на Павла, но, не найдя в нем ничего интересного, снова повернулась в сторону двери и стала ожидать своего хозяина.

В опорном пункте Семенов был не один. Напротив него, с другой стороны стола, пристроившись на уголке стула, наклонив голову вперед, похожая на цаплю, обняв себя руками, с небольшой тонкой сумочкой на коленях, сидела худенькая девушка. Свесившиеся волосы закрывали все лицо, оставляя для обозрения только кончик белого длинноватого носа. Похоже, что она была огорчена, и шатер из рыжих кудрей позволял ей скрывать свои эмоции, изредка выдаваемые всхлипыванием.

– Ну, ты сама посуди, – убеждал ее Семенов, развалившись в своем рабочем кресле, – в твоей квартире труп нашли? В твоей!

Девушка слегка трясла головой, соглашаясь со всеми доводами участкового.

– Значит что, – продолжал он, – значит, ты причастна к этому мокрому делу! То, что есть постановление прокуратуры о смерти парня от передозировки, это ничего не значит. Кто ему героин вколол? Вот то-то же. Может, ты ему и вколола его. А теперь твердишь, что не при делах.

– Я ему квартиру сдавала, – пролепетала девушка, все так же, не поднимая головы, – откуда ж я знала, что он наркоман?

– Вот видишь, и квартиру незаконно сдавала. Небось, в ГБР договор о сдаче в поднаем не регистрировала и доходы в налоговой инспекции не показывала? Придется тебе в тюрьме посидеть, а квартиру твою конфискуем за незаконную деятельность.

Девушка еще ниже пригнулась к своим коленям. На протертые до белизны когда-то синие джинсы из-под полога волос стали беззвучно накрапывать капельки слез, оставляя после себя на светлой материи серые кружки.

– Ну ладно, Васильева, – сменив тон, заботливо произнес Семенов, – так уж и быть, постараюсь тебе помочь. Вижу, ты девушка порядочная. Не зря детдом о тебе позаботился. Квартира на время опечатана, ключи у меня. Пока дополнительные экспертизы будем проводить, поживи, как и раньше, с бабушкой. А когда все уладится, я тебе сообщу – вернешься. Мой тебе совет – не болтай обо всем, что случилось. А то, не дай бог, еще тебя к этому наркоману привяжут – потом не отмоешься!

С этими словами он вышел из-за стола и, обняв девушку за плечи, помог ей встать, а затем вывел за дверь.

Павел так и не смог увидеть ее лица. Только услышал, как она тихо буркнула на прощание из-за ширмы своих волос:

– Спасибо Вам большое!

Семенов не ответил, вернулся, потирая руки.

– Что черт не делает, все к лучшему! – радостно произнес он и, увидев недоуменный взгляд Павла, продолжил:

– С жильем проблема. Пятнадцать лет начальники не выделяют, а положено через полгода. Маюсь по съемным квартирам. Хорошо, пару лет назад со своей территории в психушку одного клиента спровадил, так переехал с семьей в его трехкомнатную. А на прошлой неделе его выпустили на амбулаторное лечение. Теперь надо куда-то переезжать! А тут эта детдомовка. Зачем ей одной государство целую квартиру дало? Все равно живет у своей бабки. Так что есть куда переселиться. Ментовская жизнь она такая – если ровно на жопе будешь сидеть, все мимо проедет.

Павла передернуло, по телу пробежали неприятные мурашки. Он подумал, что в государственной службе России существует что-то непонятное. Словно она не определяется какими-то законодательными актами, а существует сама по себе как нечто феерическое, бесформенное, и каждый приспосабливает ее под себя, как умеет. Смог найти ей применение – ты на коне. Не смог – будешь влачить жалкое существование, позиционируя себя как честного и неподкупного стража порядка…

Они вышли на улицу.

– Видел мою собаку? – гордо спросил Семенов, – Зовут Вайда. Правда, она не очень злобная, но вид внушительный.

Он закрыл дверь и отвязал поводок собаки:

– Сначала пойдем прямо к проходной, работа на заводе заканчивается в пять. Под конец трудового дня в честь зарплаты работяги за час выпьют спирт, который им выделяют для протирки приборов и начнут вываливаться наружу тепленькими. Инженеров будем брать позже из распивочных.

Не торопясь, втроем они двинулись по Новочеркасскому проспекту к заводу. Вайду спустили с поводка, и она мирно шла рядом, иногда отставая или забегая вперед.

– Вот раньше, когда я работал в Калининском районе, на моей территории находился завод Шампанских вин. Так я план по пьянке выполнял за одну неделю! – гордо рассказывал Семенов. – И несунов прихватывал по десятку в месяц. Конечно, не сразу дело наладилось. Однажды охранника завода прихватил, когда тот сумку выносил с шампанским. Вайда помогла. Я вообще не на службе был. Прогуливался. А тот как увидел меня в форме – ну, сам и сдался.

Лень мне было заниматься им в свой выходной. Он мне расписку написал, что обязуется сотрудничать, а сумку с шампанским отдал в знак благодарности. Так после этого у меня с отловом пьяниц и мелких воришек проблем не стало.

Представляешь, он мне рассказывал, что там уборщицы складские помещения хлоркой моют, чтобы грузчики, напузырившиеся шампанским и уснувшие на полу, быстрее трезвели и просыпались. А то работать некому. Вот смехота! А мы все: пролетариат, пролетариат!

Позвоню ему – он скажет, во сколько приходить и кого брать. Так-то вот! Иногда стоит рыбку поменьше отпустить, чтобы крупнее изловить.

– И что, до сих пор помогает? – восторженно спросил Павел.

– Это называется «стучит»! – исправил его Семенов, – может и помогает кому, не знаю. Кто стучать начал, будет стучать всю жизнь.

Мы с операми решили там рыбу отловить покрупнее. Вот он и стуканул нам, когда заместитель директора левую фуру через охрану потащил. Нахлобучили. Что потом началось! Задержанный корешком нашего начальника оказался. В общем, меня в Красногвардейский район перевели. Операм – по выговору.

– А этого, как его, стукача?

– Не знаю. Может, выгнали, а может, начальником сделали. В нашей стране всегда так: если человек на крючок попался, значит, можно его на повышение отправлять. Если что не так – всегда дернуть можно и на место поставить. Припомнить что из прошлого.

– Не понял, – смутился Павел, – а кто дернет-то, на место поставит?

– А это, сынок, молчок, – Семенов приложил палец к губам, а потом указал им на небо, – кто надо, тот и дернет.

Еще не дойдя до проходной, они увидели, как двое мужчин в матерчатых куртках пытаются поднять третьего в расстегнутом пальто, которое никак не хотело отпускать своего владельца. Стоя с двух сторон на его подоле, поминая всеобщую мать, они что есть мочи тянули вверх рукава вместе с руками своего приятеля, удивляясь его тяжести и слыша периодически треск рвущегося сукна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.