Гера Фотич
Долг (Приказы не обсуждаются)

Операм уголовного розыска посвящается!!!

«…Господи, огради их от всяких видимых и невидимых врагов, от всякой беды, зол, несчастий, предательства и плена…»

(из молитвы за воинов)

© Гера Фотич, 2009

© ИТД «СКИФИЯ», 2009

Текст печатается в авторской редакции. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Об авторе:

Гера Фотич (псевдоним автора) родился в Ленинграде в 1960 году. Здесь же окончил среднюю школу, позже университет. Обучаясь в Ленинградском Арктическом училище, в 1980 году стал победителем городского творческого конкурса посвящённого 110 годовщине со дня рождения В.И. Ленина. После чего был принят в литературное объединение.

С этого времени стал сотрудничать с различными журналами и газетами, такими как Звезда, Новый мир, Юность, Искатель, Смена. Был полярником. Продолжительное время работал заграницей: в Канаде, Анголе, Перу и других странах. Творческий диапазон достаточно широк: повести рассказы, очерки, стихи. Печатался в сборнике молодых поэтов. Изучал творчество В. Набокова, М. Булгакова, У. Фолкнера, Ф. Кафка. Пытаясь найти поддержку у тогда уже известного писателя Даниила Гранина, учился видеть мир по-своему. Очередная повесть «Колба» об одиночестве человека живущего в социалистическом коллективе не вызвала в то время восторга у мэтра художественной литературы. Редактировалась больше года, но в свет так и не вышла. После чего с 1988 года не печатался и 20 лет боролся за торжество справедливости.

Это вторая книга автора в 2009 году после многолетнего молчания.

В своём творчестве Гера Фотич затрагивает чувствительные стороны человеческих взаимоотношений и психологии индивидуума. Несмотря на жестокость некоторых сцен, пытается разбудить в душах людей самые прекрасные человеческие качества, заставить их задуматься о доброте и нравственности.

Глава 1. В камере

Весь парадокс и неумолимая реальность заключались в том, что Игорь Бойдов, старший оперуполномоченный уголовного розыска отделения милиции, уже несколько дней находился там, куда, больше пяти лет, сам отправлял коварных злодеев: насильников, убийц, разбойников и воров. Уличая их в содеянном. А после работы, всегда уверенно шёл домой, с чувством выполненного долга.

И покидая отделение, он не выныривал из болотного смрада правоохранительных органов, который однажды незаметно поглотил его, наделив способностью видеть слышать и чувствовать то, о чём не догадывались остальные. Тем самым, погрузив в трясину человеческой мерзости. И если бы, он даже попытался на мгновенье всплыть и хлебнуть свежего воздуха с поверхности, это бы ему не удалось. Потому, что нельзя вынырнуть из того, что пропитало весь твой организм, все твои внутренности, образ мыслей, слова, чувства. Из того, что срослось с тобой в единое целое. Из того, чем ты сам стал.

Он шёл по жизни, неся эту службу с собой, в своём натренированном теле, в своих движениях, фразах, интонациях голоса, своём зрении и слухе, которые, словно сито, фильтровали для Бойдова окружающую действительность. Он, как и раньше, общался с близкими. Встречался с однокашниками. Любил женщин. Но всё это ощущалось теперь, словно, через невидимый футляр, когда-то одетый, и теперь навечно сросшийся с ним. Ставший его второй кожей, без которой он уже не представлял своей жизни. И не задумывался до тех пор, пока не оказался в камере сам.

Раньше Бойдова не беспокоило то, что он отличается от большинства окружающих людей. Поскольку ему казалось, что так всё должно и быть. И только здесь, в камере, он, вдруг, подумал, что всё могло сложиться иначе. Что он мог просто каждый день ходить на работу, а вечером возвращаться домой, оставив все заботы на рабочем месте.

И совсем не знать, что в подвале соседнего дома нашли двух красивых десятилетних девочек – близняшек с золотистыми локонами вьющихся волос. Только не живых. Изнасилованных. С нацарапанными на их беленьких спинах, с остро торчащими лопатками – словно пробивающимися крылышками, шестиконечных звёзд.

Не успели крылышки распуститься. Не унесли девчушек от мерзости преступной в юность, в первую любовь!

Чуть позже арестовали отчима. Хмурого молчаливого. Даже не отпирался. Говорил, что просто пьян был. Жена его обижала – называла импотентом. Сознался во всём. Сказал, что на евреев хотел свалить. В телевизоре такое видел….

А вот за тем углом, недалеко от районного управления внутренних дел, белобрысый подросток, из ревности, подпёр гараж и поджёг своих троих друзей, ремонтирующих мотоциклы. И, что когда пожар потушили, они ещё живы были и кричали. Ничего не просили. Просто кричали. Хором! Как новорождённые в палате родильного отделения.

Двери гаража открыли, но они не выходили, продолжая кричать внутри. Так как выходить им уже было не на чем – сухожилия и мышцы ног сгорели первыми.

И казалось, что это уже кричит сам обугленный внутри гараж, при свете открытых дверей, увидев ужас внутри самого себя.

Один из подростков, лежал на мотоциклетной раме, ухватив руль остатками обугленных перчаток, лохмотьями болтающихся на белых костяшках, оставшихся от пальцев. Продолжал бессознательно дрыгать ногой, касаясь рычага стартера, словно не мог остановиться, пытаясь завести упрямый движок и умчаться из этого ада…

Все эти годы Бойдов видел вокруг только преступников, их жертвы, и коллег, с которыми пытался огородить этот дьявольский мир беспредела, от жизни нормальных людей. В котором детей по утрам водят в детский сад. Где школьники пишут диктанты, взрослые ходят на работу, а вечером собираются всей семьёй у телевизора и смотрят очередной тупой сериал про улицу разбитых фонарей. Восхищаются талантливыми артистами, получающими аплодисменты, цветы и бешеные гонорары. Которые, при этом, не в силах, даже на секунду, дать понять зрителю, что чувствует и как живёт он, просто опер уголовного розыска. Какие сомнения и душевные муки переживает он, неся на себе эту проклятую богом службу, гонимую и презираемую. Исполняя долг, непонятно откуда взявшийся, который он со своими однополчанами взвалил на себя.

А есть ли он, этот долг, на самом деле? И сколько нужно было взять взаймы, чтобы не смочь расплатиться до сих пор, продолжая губить сердца прекрасных ребят, полных любви и нежности, топя их как слепых котят, в этом жестоком, ничего не прощающем мире, путь в который они пытаются неумело, из последних сил, закрыть своими ещё не окрепшими душами?

И та роль, которую играют артисты, учат и оттачивают репетициями, выглядит как натёртая пастой гое бляха, времён Отечественной войны, найденная поисковиками на Синявинских высотах под Ленинградом.

Но наступил вечер, а затем другой и ещё один. Бойдова не только не отпустили домой, но и оставили именно здесь. По эту сторону закона, на которую он всегда глядел в упор. Оставили одного. Среди мрачных звуконепроницаемых холодных стен. Куда свет проникал только через грязное окошечко под потолком. Даже не окошечко, а просто намалёванный краской квадратик Малевича. Меняющий свой цвет от чёрного, до, почти, белого. Словно этому квадрату поручили регулировать теперь жизнь опера Бойдова. Отдавать приказы и распоряжения. А Бойдову – исполнять, глядя на изменение окраски. Спать – когда он становился чёрным. Бодрствовать – если светлел. Квадрат менял свой цвет медленно, но постоянно, словно кто-то снаружи играл резистором, так просто, как ребёнок управляет детской железной дорогой, закрывая чёрной створкой, как шлагбаумом, очередной день непрожитый опером.

Третье, утро переходило в «день сурка» и сознание было не в силах прорвать пелену невидимого, замкнутого временного пространства.

– Как я здесь оказался? – думал он, – Почему за мной никто не идёт, чтобы вывести? Не слышны гулкие шаги у дверей, не откидывается окошко и не проворачивается ключ в старом замке. Флажок давно выкинут и проходящий мимо, даже не желая того, обязательно бы задел его рукавом. Кто-то решил так зло подшутить? Будит по утрам. В обед суёт в окошко миску с едой, затем забирает её. Как-то приходило указание из министерства о том, что опера должны пройти через ИВС для лучшей ассимиляции с преступной средой. Быть может, меня внедрили в банду? Тогда почему я сижу один?

Или это просто сон? Довольно странный! Надо проснуться и выйти из этой сырой комнатушки с цементными стенами.

А может меня замуровали в башню? Ту, о которой я читал в детстве. Тогда мне часто снился сон про высокую башню над пропастью, куда я лез кого-то спасая. А забравшись на самый верх, и заглянув в единственное окошко, видел внутри башни себя самого. В холодном поту просыпался и обнимал, прибежавшую на мой крик, маму. Вот и сейчас стоит мне крикнуть, как она появится из соседней комнаты. Прижмёт к себе. Я крепко обхвачу её ещё сонное, пышущее теплом тело и, через тонкую ткань ночнушки, почувствую, как в меня проникает тягучее, сонное марево спокойствия и уверенности, образующее непробиваемую защиту от всего на свете. Закрою глаза. А когда открою – все страхи пройдут.

Бойдов дотронулся пальцами до глаз, и оказалось, что они открыты. Он предположил, что спал раньше. Когда ему снилось, что он был опером. Получалось, что он закоренелый преступник, которому снится, что он стоит на страже закона. Тогда почему он не может вспомнить свои многочисленные преступления, суды, этапы? А хорошо помнит задержания, аресты. Может это, как раз его арестовывали и задерживали, а сон перевернул всё наоборот?

– Эй! – бормотал он, неведомо к кому обращаясь, – Здесь какая-то ошибка. Про меня забыли!

И новые мысли лезли в голову, переплетаясь с теми, что он уже для себя обсудил и хотел их отбросить куда-то в архив, закрыть там. Но они просачивались сквозь запоры, преображали себя в нечто ещё необдуманное, рождая новые переплетения с только зародившимися догадками.

– А может, охранник просто потерял ключи, – думал Бойдов, – и не может отпереть дверь? Вынужден носить из дома еду, чтобы я не умер с голоду? Сколько же можно их искать? Или охранник уже потерял всякую надежду, и готов изготовить ключ по памяти. Где-нибудь в гараже зажал болванку в тиски, пытается вспомнить, как выглядели прорези бородки? Сейчас он закончит работу и с извинениями откроет камеру. Жалобно будет скулить, чтобы я никому не рассказывал о его проступке? Где – то здесь была кнопка вызова, но её нет! Где остальные? Они все уснули? Как же они могут охранять здесь преступников, если спят? Но если я нахожусь здесь, зачем же меня охранять? Тогда где же преступники? Всё поменялось местами? Теперь они охраняют? Стерегут нас от кого? От них самих? И могут сделать всё, что захотят?

Глава 2. Отделение

Отделение милиции находилось на самой окраине большого и красивого города. Это было старое трёхэтажное деревянное здание, с протекающей в дождь крышей, и давно не открывающимися окнами. Лет десять назад их кто-то потрудился заклеить, утепляя, и они срослись со стенами, так что при попытке открыть, могли выпасть вместе с подоконником и наличниками. Поэтому их давно никто не трогал и курильщики стояли около открытых форточек, сменяя друг друга, как часовые. Стёкла старались мыть каждый ленинский субботник, раз в году, но из-за большого количества царапин, увидеть что-либо через них, было сложно. Это вполне соответствовало конспирации и, видимо, устраивало районное руководство.

О том, что этот дом является оплотом торжества справедливости, знали только местные жители. Они частенько заглядывали сюда за получением какой-нибудь справки, или написать жалобу на неуправляемого соседа по коммуналке.

Приезжему человеку даже в голову не могло придти, что этот старый полуразрушенный барак был так уважаем у местных. Если бы не советский флаг, гордо реющий над входом. И отполированная, недавно повешенная, взамен старой, табличка, извещающая о нахождении здесь органа внутренних дел, заезжий гражданин долго бы ходил вокруг этого здания присматриваясь. Ему могло показаться, что местные специально заманивают его в этот дом. Чтобы потом, когда он с ужасом будет выбегать обратно, проплутав по призрачным полутёмным коридорам, полным скрипа лестниц, хрюканья труб, и ещё чёрте каких звуков, хлебнув затхлого воздуха, разразиться громким смехом показывая на него пальцем.

Даже когда гражданин читал табличку, то продолжал сомневаться.

Но все сомнения отпадали в тот момент, когда настежь распахивалась дверь, растягивающая звенящую пружину, и на улицу вываливался огромный, дышащий перегаром детина, в милицейской форме, явно меньшего размера, чем требовалось. И оттого, кажущийся переростком – хулиганом. Его лицо, со сдвинутыми бровями, и шевелящимися усами, как локомотив, грозно надвигалось на гражданина:

– Ну, что ты уже полчаса здесь вынюхиваешь? – громоподобно спрашивал он, – хочешь явку с повинной написать? Или жалобу на кого? Заходи не стесняйся!

И, увидев присевшего от страха человека, с гоготом бежал во двор, где стояли старые газики и уазики. Здесь веселье у него пропадало. Он начинал умолять ремонтников, сделать что-нибудь с этими проклятущими машинами, поскольку на заявку не на чем выехать. А их накопилось уже тьма. Перемазанные маслом сотрудники поминали под машинами чью-то мать, а заодно всё руководство. Запасных деталей не было.

Пришедших в отделение граждан, сначала расспрашивали сотрудники дежурной части, а затем направляли наверх, говоря при этом «Вас вызовут». Но время шло. Граждане сидели на ободранных стульях вдоль стен. Слушали дробь пишущих машинок. Воспитательные обрывки фраз, просачивающихся из кабинетов участковых. С ужасом разглядывали злобные фотороботы скрывшихся преступников и фотографии, пропавших без вести, в изобилии развешанные на стендах. Робко посматривали на часы.

Кабинеты оперов находились на третьем этаже. Направо, за обитой металлическим листом дверью, с кодовым замком. Оттуда можно было расслышать только звук шагов и невнятные фразы. Периодически выходил сотрудник и кратко спрашивал сидящих, по какому поводу пришли и где это случилось. Поставив предварительный диагноз, провожал за железную дверь к себе в кабинет или передавал кому-либо из коллег.

Опера старались ходить в костюмах с галстуками. Со стороны это казалось щёгольством. Но на самом деле, это была мера вынужденная, поскольку денег на добротные вещи не хватало, да и вещей хороших было не достать.

Остальные службы обязаны были носить форму. Но поскольку её не очень жаловали, из-за ужасного пошива, при котором всегда оттопыривалось не то, что нужно, часто приходили на службу в цивильном, и здесь переодевались.

Редко обращающимся в отделение гражданам, было трудно разобраться, кто из снующих с деловым видом людей имел отношение к милиции, а кто нет. Вскакивая, они периодически бросались то к одному, то к другому вошедшему на этаж, частенько натыкаясь на таких же бедолаг, как они.

Ещё больше ситуация усугублялась тем, что сотрудники отделения, практически, всё здесь делали сами. Сами чинили свои машины. Сами убирали коридоры и кабинеты. Поэтому одежда их была достаточно разнообразна: от промасленной фуфайки до рабочего халата и швабры в руках. Конечно, в здании этом, по штату, должен был быть комендант, который бы занимался всем хозяйством. Начиная от починки отопительных труб и кончая наличием туалетной бумаги. Он, безусловно, числился, но его никто никогда не видел. Туалетную бумагу приносили сами, а вернее сказать, просто вешали на гвоздь старую газету и отрывали от неё куски по мере необходимости. Туалет, состоящий из двух отдельно стоящих унитазов разгороженных куском фанеры, и раковины для умывания крепившийся под небольшим зеркалом, находился между вторым и третьим этажом здания. Не отапливался. Точнее сказать, батареи там были, но никогда не грели. Поэтому место освобождалось быстро, особенно зимой. И хотя он был всего один, очереди не создавалось. Был ещё один туалет, но чисто служебный на первом этаже. Им пользовались сотрудники дежурной части и задержанные, которых всегда было предостаточно, по причине чего иногда приходилось ждать.

Надо сказать, что задержанные делились на две категории.

К первой относились те, кого доставили впервые, или вина их ещё не была доказана. Комната, куда их помещали, была небольшая, метров шесть квадратных, и называлась «обезьянником». Видимо потому, что наружная стена для наблюдения дежурным, представляла собой обыкновенную решётку, и создавалось впечатление некоего зоопарка. Почему название связывалось именно с человекоподобным животным, наверно из этого и следует. Вряд ли кому пришло бы в голову назвать эту комнату «человечником», поскольку попадали сюда далеко не лучшие образцы оплота цивилизации. Они сидели на металлической скамейке, крепко приделанной к цементному полу.

Стены комнаты красились всегда в серый цвет. Отчего становилось непонятным, то ли это просто цемент, то ли так подобрана краска. Возможно, так было и задумано в целях экономии. К тому же, они никогда небыли гладкими и топорщились множеством застывших маленьких пик. Поэтому, сидящий на скамейке, всегда чувствовал впивающиеся в спину колючки, предполагая, что даже стены не любят здешний контингент.

Ведь это были милицейские застенки! Им было на что обижаться – на них всегда было что-то нацарапано. Типа: «сволочи», или «Саша + Маша». Но чаще содержание надписей отражало отношение к стражам порядка: «менты – гады» или «козлы». Наверно, каждая такая надпись, хранила в себе чьё-то отчаяние или надежду. Периодически, тех же задержанных, заставляли надписи стирать, но через пару дней появлялись другие. Уличить, кого-либо в этих художествах, сотрудники не успевали. И казалось, что надписи проявляются из самой стены, выдавливаемые из переполняемых хранилищ, остающихся здесь человеческих тайн и судеб.

Глухая дверь, с прозрачным толстым пластиковым окошком, закрывалась длинным металлическим ключом, схожим с ключом от города счастья, вход в который скрывал очаг, нарисованный на холсте в каморке папы Карло. В отличие от сказки Перро, в этой комнате счастьем никогда не пахло. Пахло дерьмом, блевотиной и ещё чёрти чем.

Несмотря на то, что тех же задержанных по несколько раз в день заставляли наводить там порядок – запах оставался. Да и как ему не быть там, если ежедневно со всего района сюда привозили груды моральных уродов, отбросы порождаемые городской цивилизацией и недальновидным руководством великой страной.

Этих же задержанных использовали на уборке туалетов, коридоров, а иногда и кабинетов на третьем этаже, когда в них было уже трудно дышать от табачного смога, и некуда было складывать опустошённую тару из-под спиртного.

И дело не в том, что работали здесь алкаши и грязнули. Просто эти люди воевали. Да-да! Это была война, о которой никто из посетителей даже не догадывался. А на войне нужно сражаться, и там не до чистоты в кабинетах, там ценят чистоту души, совести и сердца.

Другая категория задержанных, содержалась в камерах, которые на протяжении длительного времени меняли свои названия КПЗ, ИВС. Не смотря на различие в названиях, статус их не менялся. Здесь содержались лица официально признанные подозреваемыми, или преступниками. Это давало им особые права: врать, изворачиваться, оговаривать других или просто отмалчиваться. К ним относились немного с большим уважением, поскольку их статус охранялся законом. Они вели себя соответственно. Редко шумели. Всё больше общались, готовясь к поединкам со следователями и оперативниками. Камеры их были чисты и опрятны, в результате предусмотренного режимом, графика дежурства. Была здесь и внутренняя иерархия, по причине того, что некоторые попадали сюда или в аналогичные места неоднократно и уже считали данное помещение своим домом, о котором заботились. Отсюда выходили на свободу или в тюрьму.

Глава 3. Дипломат

Игорь был из семьи дипломатов. В последнее время они жили в Монголии. А когда пришло время поступать в институт, никаких сомнений не возникло. И он поехал с отцом в Москву. После нескольких встреч с нужными людьми, успешно сдал экзамены в МГИМО. Потом отца послали работать во Францию, а Игорь продолжил учёбу. Учиться было легко, потому что со всей группы, как ему казалось, училось человек пять. На занятиях присутствовало чуть больше половины ребят. Да и те приходили больше для того, чтобы похвастаться своими шмотками, получить или передать за них деньги, обменяться импортными дисками, назначить встречи. На последнем курсе Игоря нашёл сотрудник КГБ и предложил пойти к ним на службу. Но посоветовавшись с отцом, Игорь отказался.

Распределение по окончанию ВУЗа тогда показалось Игорю странным. Те, кто у него списывал, поехали в Европу и Америку. Бойдова послали в Анголу.

Жил в Луанде. Это была российская военная база. А совсем недалеко, в Лабиту командовали американцы. Они помогали повстанцам Униты, а россияне – так называемому, законному правительству страны. Невозможно было понять, кто же все-таки защищает истинные интересы местного населения. Поэтому обе миссии наглядно показывали свой нейтралитет. Условия проживания в стране были не из лёгких. Вода, по стоимости, была сравнима с французским коньяком и конечно все предпочитали последнее. Быть может по этой, или иной причине, на второй год работы Игоря, при заходе в порт Луанды сел на мель югославский танкер. Проверка данного факта международными наблюдателями показала, что в трюмах танкера было полно оружия сделанного в России. Конечно никто ничего доказать не смог. Пустой танкер, как говорят, до сих пор стоит там же на мели. А Игоря отправили на повышение в Канаду. Карьера пошла в гору.

Это была зима. И Бойдов сразу вылетел по месту назначения. Жена должна была сначала вернуться в Ленинград и забрать дочку, а затем уже лететь к нему. Получалось так, что прямо из знойного лета, продолжавшегося больше года, Игорь оказался в снежной зиме, так напоминавшей ему родные просторы. Деревья, покрытые инеем. Пар из домов и окон. Скольжение автомашин на обледеневших дорогах. И та, накопившаяся к своей родине, ностальгия, выпариваемая жарким солнцем Анголы, выплеснулась здесь фонтаном душевной радости, пронзившей всё его тело. Сметая условности границ и языковые барьеры, здесь он смог почувствовать себя как дома. Ему нравилась эта страна своим неторопливым укладом жизни. Своей размеренностью. Климатом, очень похожим на ленинградский. И даже берёзы росли не как в Америке, в несколько стволов от земли, а одним, стройным, тянущимся вверх. Здесь не было ни богатых не бедных. Не было праздно шатающихся или спящих на лавочке под шуршащей газетой. Игорю было здесь очень спокойно. Но чем больше он здесь жил, тем чаще думал о своей стране. Регулярно читая газетные статьи, он задавал себе один и тот же вопрос: куда катится Россия? То, что там происходило – пугало всех. В России газеты писали о гидре капитализма, мечтающей о всеобщем господстве. А в Канаде писали о том, что скоро россиянам нечего будет кушать и они переплывут Атлантику.

Игорь с семьёй поселился в окрестностях Сент-Джонса. Прямо на берегу океана. В небольшом, но уютном доме со стеклянными дверьми, через которые можно было видеть ступени, спускающиеся на площадку перед домом, а дальше тропинку, ведущую к скалистому берегу. Тёплое течение Гольфстрима смягчало суровость климата, и приносило на сушу влажный воздух. Частые моросящие дожди ещё больше усиливали сходство с родиной.

Всё здесь было размеренно и спокойно. Утром все ехали на работу. Вечером возвращались в свои дома. В гости ходили редко. Если выдавался свободный часок другой, мужчины шли в пивной клуб и там обменивались новостями. Боялись как России, так и Америки. Большинство канадцев знали только, что Америка рядом, а Россия далеко. Им было глубоко наплевать на весь мир, если он не затрагивал их личных интересов. У них было всё хорошо и этого было достаточно. Спорили только по поводу своей работы и мест в парламенте.

Все распри прекращались, когда начинался очередной чемпионат НХЛ. Клубы гудели как ульи. Но потом снова наступало затишье.

Бойдов любил с женой и дочкой в выходные ездить в центр Сент-Джонса или другие крупные города. Таких больших магазинов он никогда раньше не видел. Они занимали целые кварталы улиц, и если не быть внимательным, можно очень долго разыскивать свою припаркованную автомашину. В торговом центре можно было раздеться и повесить одежду в гардероб. После чего с лёгкостью отдаться шопингу или развлечениям, которых здесь было предостаточно. Можно было поиграть в автоматы, прокатиться с ребёнком на карусели, покидать шары в боулинг. Детям здесь было раздолье. Они бегали по всему центру. Катались на роликах. Залезали в фонтан, обдавая брызгами неосторожных посетителей, которые в ответ на шалости хулиганов только улыбались. Это был просто рай. Но Бойдов чувствовал непонятное отчуждение. Всем здесь было хорошо, но в то же время никому ни до кого не было дела. Люди улыбались друг другу, но улыбки их только отгораживали. Как если бы люди, молча, улыбались через маленькое окошечко запертой двери. Они всё делали как надо: встреча – событие радостное, значит нужно улыбаться. Похороны – событие траурное, значит нужно грустить. Словно роботы, в черепных коробках которых забито, что нужно, когда это необходимо. Хотелось увидеть какое-нибудь несоответствие, но все чётко следовали единой инструкции, которую вызубрили ещё в детстве и передавали новому поколению на генном уровне.

Были ли у Бойдовых друзья? Наверно были. Но дружба здесь выглядела по-иному. Нельзя просто придти в гости. Нельзя при случайной встрече, предложить продолжить её совместно. У этих «толстых бюргеров», как называл их Бойдов, всегда находились сотни причин, чтоб тебе отказать. У него, видите ли, другие планы, и здесь он оказался случайною. Что он сейчас должен быть у тёти, и забежал только купить пирог. Что у него заболел тесть, и нужно сходить в банк за новыми бланками. Игоря всегда поражала их обязательность перед кем-то или чем-то. Складывалось впечатление, что у них распланирована уже вся жизнь, и они точно знали, где, когда и что им предстоит сделать.

Глава 4. Жена

Елена, жена Бойдова была счастлива безмерно. Наконец-то она вырвалась из этой жуткой Африки. Где французский коньяк является лучшим средством от жёлтой лихорадки и малярии. И хотя там всё было проще – к тебе относились как к богине, именно здесь, в этой окружающей надменности канадских отношений, она почувствовала, что-то своё. Она родилась в Литве и ей нравилась эта холодность между людьми. Когда никто не лезет тебе в душу со своими расспросами и предложениями. Когда все улыбаются друг другу, но это совершенно ничего не значит. Встреча с приятелем или другом ничему не обязывает и можно после формального кивка головой, просто отвернуться и продолжить свой путь. А при очередном с ним разговоре, даже не упоминать об этом. Ей казалось, что именно в этих отношениях проявляются истинные аристократы, как венец современной цивилизации. По настоянию родителей она окончила музыкальную школу. По их же совету, старалась как можно чаще проявлять свой музыкальный талант перед мужем. И делала это изо всех сил. Первая совместная с Бойдовым покупка была пианино. Она сдувала с него пылинки. Старалась привить любовь к классической музыке дочке. В Анголе постоянно напоминала Игорю, что у неё нет пианино. Иначе бы она обязательно ему что-нибудь сыграла из Грига.

Бойдов делал огорчённый вид и говорил, что, к сожалению, в африканском климате может выжить только дудка или барабан. Он ненавидел Грига, с его непредсказуемым холодным набором нот, вызывающим непонимание и воспоминание о детском страхе. Когда звучащая мелодия неторопливо, под изменяющиеся мотивы, похожие на движение извивающейся кобры, выползала из динамиков радио. Распускала свой мерзкий очкастый капюшон прямо над ним – маленьким мальчиком, затаившимся от ужаса, свернувшимся калачиком, с головой закрывшимся одеялом в покинутой взрослыми спальне.

Ещё до замужества, обучаясь в консерватории, Елена случайно получила приглашение в центральный дом мод поработать манекенщицей. Где с успехом прошла отбор и стала регулярно показывать модели во дворцах искусств и областных центрах. Ей это нравилось. Она чувствовала себя звездой, когда вокруг неё суетились парикмахеры, стилисты и швеи. Правда, иногда приходилось переодеваться в одной комнате с моделями мужского пола, но в женском коллективе их за мужчин не считали, и на их интимное внимание отвечали презрением. Выйдя замуж и родив дочь, Елена не бросила своё занятие, а только прекратила разъезды. Теперь она показывалась только в самом Доме или участвовала в фотосессиях. Игорю, тогда ещё студенту, это не очень нравилось, но когда приходили переводы из редакций журналов перепечатывающих фотографии жены, или она приносила новый шикарный наряд, выкупленный с показа за полцены, он забывал о нехороших слухах, сопровождающих данную профессию.

Когда встал вопрос о направлении Игоря на дипломатическую работу, их вызвали в КГБ и очень долго беседовали. Елена из этой долгой беседы выяснила для себя только одно, что её карьера модели закончена. Если сказать, что она очень огорчилась, значит не сказать ничего вообще. Она даже не нашла в себе сил ответить пригласившему их сотруднику, который рассказывал как наших манекенщиц приглашают с интимной целью на встречи с иностранцами, берут с собой в загранкомандировки партийные боссы и иную непристойную грязь.

Сказать по правде, Леночка уже слышала об этом в Доме мод, но заграницу ездила только, так называемая, перспективная группа: самые красивые и стройные не ниже метр семьдесят пять. А туда брали далеко не всех. И возвращаясь из командировок в мехах и брюликах, они общались только между собой, игнорируя всех остальных коллег. Леночку неоднократно приглашали в эту группу. Но было страшно, хотя ей это льстило, и казалось заманчивым.

В Африке она вообще забыла про модельный бизнес. Подстриглась под мальчика, как нравилось Игорю и пила коньяк наравне с мужчинами. Дочь пришлось оставить в Ленинграде родителям – детей сюда брать запрещали. Она не знала, что случилось в Луанде, но когда Игорь сказал, что решается вопрос о его переводе, она чуть не прыгала до потолка. Внешне стараясь искренне сочувствовать переживаниям мужа. Готова была смириться с судьбой и вернуться в Россию, но когда узнала про Канаду, радости не было предела.

В Сент-Джонс они уже ехали всей семьёй и с радостью стали осваивать новый континент.

Глава 5. День сурка

Камера была небольшая, на двоих человек. Несмотря на то, что Бойдов отправил в аналогичные больше сотни, а может тысячи человек, сам он сюда никогда не заглядывал. Да и что там можно было увидеть? Деревянный подиум у окна. В углу умывальник и туалет, стыдливо отгороженные занавеской.

Теперь эта комната совсем не казалась ему такой пустой как раньше. Он стал различать рисунки на стенах, оставляемые тенью немногочисленных находящихся здесь предметов. Помимо прочего сами стены здесь были разными: одна светлее другой. А две оставшиеся, вообще выбивались из общего тона. Шероховатость также была различной. Видимо это зависело от вязкости используемого раствора, а может от недогляда мастера. Если раствор уже начинал твердеть и скоропалительно мазался на стену, то застывал он, очень неровно. Оставлял замысловатые узоры в виде башенок, куполов, разделяемых высохшими руслами речушек, обрывистых каньонов и лопнувших наполовину пузырьков, из которых иногда выглядывали чёрные точки. Все эти выступы, желоба и прогалины образовывали сказочный лабиринт, который нужно было пройти взглядом, чтобы от окна выйти, например, к двери или к умывальнику, дальше спуститься к унитазу. Там мешала занавеска. Тогда можно было перехитрить её и попытаться в обход. Но каждый раз путь, ведущий к окну, упирался в какое-нибудь препятствие, что очень раздражало Игоря, и он начинал вести его по-новому. А потом опять начинать сначала. Окно становилось недосягаемым, и тогда он вставал и шёл к нему сам, начиная отсчитывать в размер камеры свои шаги. Получилось пять с половиной шагов. Эта половина была ни туда не сюда, и только мешала при чётком развороте. Бойдов старался уменьшить свои шаги, чтобы сосчитать до шести. Так, он совсем путался, семеня. Ноги заплетались, и тогда он начинал шагать широко, пытаясь, уложится в пять шагов. Но походка снова становилась неестественной и, при быстрой ходьбе, он даже потерял равновесие, и чуть не разбил унитаз, уцепившись за занавеску.

Это было странное падение. Словно в замедленной съёмке, он вскинул руки вверх, будто моля кого-то о пощаде. А затем его левая нога проскользнула вперёд, под занавеску, пытаясь заглянуть под неё, делая реверанс. Правая рука, завершая взмах, искала за что-нибудь ухватиться. И конечно нашла. Занавеска заскрипела, но выдержала. А вот металлическая труба, крепившаяся к стене на которой та висела, вместе с кусками штукатурки, обвалилась прямо на Бойдова. За левой ногой, вперёд скользнула правая, и он почувствовал своим затылком холодный жёсткий пол. А затем всё его тело спиной рухнуло вниз, накрывшись занавеской. Вытянутые вверх руки держали трубу.

Первое желание быстро подняться, неожиданно прошло. И он с удовольствием ощутил прохладу, идущую от пола.

В последнее время его всё чаще бросало в жар. От допросов знакомого следователя, очных ставок со свидетелями, соседями по лестничной площадке, беседы со своим руководством. Всё это, словно торнадо, закрутило его в неистовом танце процессуальных процедур, не давая свободно вздохнуть или просто подумать. Накалилось до предела и, подписывая протоколы, он видел, как под пером пузырятся, вскипая, чернила, вытекая из ручки.

Только сейчас лежа на полу изолятора, прикрывшись от всего мира старой, замусоленной занавеской, он ощутил долгожданное спокойствие.

Послышались торопливые шаги, гулким эхом отдающиеся в коридоре. Затем откинулось окошечко, и в нем показался прямоугольник лица охранника. После чего в замке двери провернулся ключ.

Бушлат на вошедшем был расстёгнут, видимо занимался какой-то физической работой. Он продолжал часто прерывисто дышать.

– Ну, что ты шумишь, Михалыч? – с сочувствием спросил вошедший, глядя, как на полу беспомощно барахтается Бойдов, – Опять личи по твою душу приходили. Всё расспрашивали. В кабинете твоём шуршали. Говорят, отказанные тобой, материалы поднимали и заявления граждан. Долго изучали.

– Что за личи? – переспросил Бойдов из-под занавески, но тут же вспомнил, – Ах да, кому же, как не им всё это доставит удовольствие!

Он высунул голову и узнал охранника.

– Привет, Серёжа! – спокойно сказал Бойдов, вылезая из-под занавески. Извини, что отвлёк. Трубу надо бы починить. Кто же так слабо её пришпандорил? А если бы зеки отодрали её да по голове друг друга? Или не дай бог нашему досталось?

Здесь Бойдов осёкся, и резко замолчал, подумав:

– Что значит «нашему»? Кто теперь для него свой, кто чужой?

Глава 6. Охрана

Так уж повелось, что всех охранников, а было их четыре, называли ласково по именам, несмотря на их пожилой возраст. Всем им было под шестьдесят и пенсию давно заслужили. Но работу бросить не могли, потому что молодые в эту службу не шли. Присылали на стажировку девок из конвойной службы, но над ними только потешались. Все они были маленькие ростом и толстенькие как бочонки с торчащими из него ручками и ножками. Передвигались, словно катились, мячиками подпрыгивая на деревянных ступенях лестницы. Суетились активно и покрикивали бойко. На праздники даже вешались мужикам на шею, но через пару месяцев уходили обратно и больше не возвращались.

Так долго охранники служили, что их уже знали все жители района, по каким либо причинам побывавшие здесь. А рецидивисты, беззлобно посмеивались над ними своими беззубыми ртами:

– Мы с вами одной крови. Только вы сами сюда пришли и постоянно здесь сидите, а нас волокут, но мы периодически выходим! Ха-ха.

Серёжа, качал седой головой, оглядывая беспорядок учинённый Бойдовым:

– Опять работы прибавилось. Только стульчак в туалете приладил и на тебе!

– Да я сделаю, – извинялся Бойдов, – только дай инструмент.

– Не положено тебе, – наигранно строго сказал Серёжа. И через некоторое время тихо грустно добавил, – ТЕПЕРЬ!

И внезапно он почувствовал, что последним словом откупорил сосуд, в котором хранилась незаметная тихая, щемящая нежность к этому парню. А вместе с ней нерастраченные отцовские чувства, задавленные где-то в глубине его души грудой милицейских приказов, указаний, и протоколов.

Из года в год не осознавая того, очередным разочарованием в людях, загонял он всё светлое и доброе, что подарили ему детство и юность, в самые потаённые уголки свей души. Но верил, что когда-нибудь они всколыхнут его. Взорвутся фонтаном переживаний, разбросав по сторонам бюрократическое словоблудие и пожизненное разочарование. Он обретёт новое качество в этой жизни. У него появится семья, будут расти дети. Он бросит эту проклятущую работу.

Но это «ТЕПЕРЬ» не стало салютом новой жизни, а всего лишь откупоренной пробкой, выпустившей старого доброго джина, который уже забыл все свои колдовские заклинания и, освободившись, никогда не сможет найти путь обратно, чтобы вернуть надежду в хрустальный сосуд души.

Он понял, что навсегда останется Серёжей, и резко отвернувшись, вышел из камеры. Захлопнув дверь, долго возился со щеколдой, изо всех сил заталкивая её ладонью. Словно нанося удары этой подлой несправедливости, разбудившей его чувства, и бесполезно расплескавшей их, в один момент оказавшихся никому ненужными. Упёршись головой в холодное железо закрытого смотрового окошка, тихо застонал. На глаза непроизвольно навернулись слёзы. Серёжа не дал им упасть, смахнув рукой с крепко зажатым ключом.

– Ох, малец, малец! Помоги тебе господи, – уже совсем неслышно прошептал он.

Бойдова он знал давно. С тех пор, как тот впервые появился в отделении. Он не был похож на остальных. В сотрудники подавались после армии, или сразу после института. Бойдов пришёл, когда ему было около тридцати. Многие удивлялись – зачем? Ну, до майора дослужится. Пенсию получит как все мужчины – в шестьдесят, а не в сорок как они. Ходили слухи, что он работал заграницей, но Серёжа этому не верил.

– Кто же в наше время от такого сладкого пирога откажется, чтобы возиться с «бондитьём проклятущим»? – говорил он, так, по старинке, называл всех преступников. А когда, во время застолья, оперативники начинали ему рассказывать про заграницу, где раньше работал Бойдов, Серёжа только отмахивался:

– Хватит вам херню городить! Кто нормальную страну на нашу помойку променяет?

И захмелев, подсаживался к Бойдову. Обнимал за плечи, и чувствовал, что из этого парня перетекает к нему неведомая уверенность в этой жизни. Та, что он пытался найти в своих родителях, а нашёл в этом парне, годившемся ему в сыновья.

Они, просто так, сидели в табачном дыму, под звон стаканов и опустошаемой водочной тары, слушали задиристую болтовню не молодых оперов.

Игорь не только ему казался особенным. Все подмечали в его характере некие странности. Не балагур, как большинство. Непонятная интеллигентность. Не холодная, надменная, а добрая. Никогда не ругался. Даже преступников называл на «вы». Вроде со всеми вместе, и в то же время сам по себе. Казалось он постоянно о чём-то думал. Молчал и думал. Наверно ему было тяжелей, чем остальным, – решил Серёжа, – ведь он по возрасту соответствовал начальнику отделения, а был ещё молодым опером. Может поэтому он и проникся к Игорю и при случае старался защитить от дурацких ментовских шуточек.

Глава 7. Серёжа

Серёжа, а точнее Сергей Павлович Умнов жил один. Приехал в Ленинград из далёкого Певека, раскинувшегося на Чаунской губе Северного Ледовитого океана, на самом северо-востоке страны. Куда его в детские годы увезли родители. Они были старателями и работали на золотоносном прииске с красивым названием «Первомайский». Быть может, им казалось, что чем ближе к золоту, тем человек становится богаче? Наверно в какой-то мере это действительно так. Но маленький Серёжа не думал об этом. Он мечтал поехать в гости к бабушке с дедушкой, которых совершенно не помнил. И все родительские воспоминания о тёплом крае, где он родился, о громадных фруктовых садах и висящих на деревьях яблоках, казались ему чем-то неправдоподобным. Только когда в рассказах возникали дедушка с бабушкой, он весь превращался вслух. И неважно было, где они жили, чем занимались. Просто само их существование привносило ему радость и надежду, окутывающие теплом его детское сознание.

Как в тоненькой, потрёпанной, но очень любимой книжке. Первая страница, которой, с названием, была оторвана, но картинки остались. На одной из них дед ловил рыбу, закидывая в воду сеть. Он был худой, в рубашке на выпуск и лаптях, перевязанных верёвками. Бабка же была разной: то толстой, и жила в огромном доме, то худой и страшной, грустно сидевшей на разбитом корыте. Серёже это было неважно. Главное, что он мог представить их себе, с надеждой когда-то увидеть и обнять. Он хранил книжку под подушкой. Всякий раз доставая, чувствовал её терпкий, прокисший запах, от которого щипало в носу, и ему казалось, что именно так пахнет махорка, которую его дед любит закладывать себе в нос.

От них изредка приходили письма и поздравительные открытки. В письмах они рассказывали, какой красивый у них сад. Как много фруктов и овощей они выращивают на своём участке, приглашали в гости.

Яблоки Серёжа видел раз в году летом в период навигации. Хранились они недолго. Съедались быстро. Остальные фрукты он знал по морщинистым заскорузлым коркам в виде сухофруктов, скупаемых всеми жителями посёлка мешками. Мама обливала их кипятком, и когда они немного набухали, показывала: где виноград, где персик, где слива. Во сне Серёжа тоже видел, как на деревьях растут эти странные, замученные жаждой, высохшие заморыши. И только яблоки висели яркие, огромные, разноцветные, как праздничные стеклянные шары с новогодней ёлки.

Родители не ездили в отпуск. Они копили деньги, чтобы купить запорожец. Когда накопленная сумма перевалила за его стоимость, решили докопить на москвич. Затем примерились к жигулям, далее к волге. А потом маленький домик на берегу…

Они всё время жаловались, что от нехватки витаминов шатаются зубы, и надо поехать на юг подлечиться. Но очередной зуб выпадал, и они продолжали добывать золото.

В интернате Певека Сергей закончил школу. Учиться дальше не хотел. Он видел, что увеличивающееся количество намытого родителями золотого песка, ничего не меняет в их жизни. И к золоту был равнодушен. У него тоже, периодически кровя, шатались зубы. И родители, шепелявя беззубым ртом, заставляли пить запаренную кору дуба, всё так же обещая отвезти его к бабушке с дедушкой.

Вскоре они выполнили своё обещание. Когда с Украины пришла телеграмма о смерти.

Все вместе на самолёте они полетели к морю.

У деда был сердечный приступ. Приехавшие врачи скорой помощи констатировали смерть. Услышав это, бабка потеряла сознание и упала, ударившись виском о кровать. Так и умерли в один день. Они оказались совсем не такими как Сергей их представлял. Оба лежали в гробах высокие и сухощавые. А яблоки на деревьях висели именно такие, как снились! Хозяйство было небольшое: десяток куриц, пара десятков гусей и уток, четыре поросёнка. Дом стоял прямо на берегу моря. Влажный, приятный пассат, частенько залетал в духоту дома, разгоняя её по щелям. Прошли похороны, и через неделю, продав всё, родители поспешно увезли Сергея на прииск, боясь, что артель найдёт им замену.

Вскоре Сергея призвали в армию. Как и полагалось в ведомственных инструкциях, служили дети подальше от родительского дома. Так он оказался в этом большом городе. Возил какого-то зашифрованного полковника, а чаще его жену. В основном по валютным магазинам, продовольственным складам, салонам красоты и дачам подруг. Сначала это казалось ему противным. Он совсем не так представлял себе службу отечеству. Но кормили его хорошо – в основном харчевался на хозяйской кухне и в роте спал редко. Скоро служба стала казаться ему малиной. Под конец приехали родители. Хотели обосноваться здесь. Приобрели на какие-то льготные талоны кооперативную квартиру. Но прожив год, не вытерпели и снова вернулись на север в артель.

Больше Сергей их не видел. Только изредка получал от них весточки и небольшие переводы. Лениво отвечал сам. Где-то прочитал, что «ваши дети отнесутся к вам так же, как вы к своим родителям» и редкие, совестливые угрызения сыновних чувств, стал оправдывать результатом родительского воспитания.

Лет через пять пришло сообщение о том, что родители пропали, а с ними и все сберкнижки, о которых так много в детстве слышал Сергей. Пришло поручение из Певека опросить Сергея. Что он мог сообщить? В то время он уже работал в милиции и, не понаслышке, знал, как пропадают люди в центральных городах, не то, что на севере.

Глава 8. Привоз

– Ну что ты там, Серёга, иди, помогай! Очередную партию гавнюков привезли. Некому разгружать! – кричал изо всех сил помощник дежурного.

Конец зимы приносил с собой некоторое сокращение жалобщиков, от которых страдали в основном участковые и их начальники. Не потому, что граждан начинало радовать весеннее солнышко, а коммунальные квартиры стали чаще посещать любовь и прощение. Просто подходы к отделу становились непреодолимыми. С одной стороны, там, где раньше был проход, обнажалась пасть старой, уже местами осыпавшейся, траншеи, которую, лет пять назад выкопала жилконтора. То ли для подводки газа, то ли ещё каких коммуникаций, да так и забыла. С другой – просто не подвели дорогу, надеясь, что, в конце концов, траншею закопают и всё восстановят, как было. Летом половодье грязи высыхало, зимой промерзало. Весной и осенью народ скакал как горные козлы с досочки на досочку, рискуя соскользнуть в грязь и далее съехать по ней в наполненную водой канаву. Досочки периодически утапливались в глине. На них клали новые. Те тоже тонули. Подставляемые под деревяшки кирпичи с причмокиванием поглощались образованным месивом. По несколько раз в день, к отделу подъезжал грузовик с задержанными, ломая переправу. После чего строительство начиналось снова.

Сергей Павлович вышел на улицу. У крыльца стоял старенький ГАЗ – 51, переделанный под фургон, с решётками на окнах. Чтобы груз не свалился в грязь, грузовик подкатил к самому крыльцу, сломав недавно положенные доски. Из него постовые уже начали выводить, а периодически выносить, прибывших граждан.

Первым в открытой двери появился сам Борис Степняков.

– Вы посмотрите только, сам «Степняк» пожаловал! – наигранно радостно встретил, слезающего по приставной лестнице, здоровенного детину дежурный оперативник Михаил Петров. – Давайте его сразу ко мне, есть разговор!

Постовые попытались завернуть Степняку за спину руки, но только беспомощно повисли на них.

– Да ладно вам придуривать! – снисходительно отозвался Степняк, – Не первый раз! Дорогу знаю, сам дойду. Доброго здравия, Алексеич! – обратился он не то с мольбой, не то с просьбой к Петрову.

Висевшие на нём постовые отцепились, и стали выносить из машины пьяных девиц, продолжающих что-то невразумительное кричать и пытаться брыкнуть друг друга ногами. Их словарный запас исчерпывался повизгиванием, мычанием и хрюканьем. В комнате задержанных, их попытались положить на разные лавки. Но, продолжающаяся междоусобица, уронила их на пол. Дежурный грозно рявкнул на них, ударив резиновой палкой по решётке и женщины затихли. После чего, в другую комнату продолжали разгружать мужской контингент. Там оказались: шикарного вида дедушка, в смокинге с тростью и молодой парень, в разодранной грязной куртке, торчащими из головы брэдами и серёжкой в ухе. Двух чумазых подростков, с гнидами в волосах, забрала себе инспектор по делам несовершеннолетних.

Бабулька, с полным ведром цветов, увидела своего участкового ещё издали и, слезая с машины, направилась к нему сама.

– Одилыч, родненький, в последний раз! Прости бабку старую. Да пропади пропадом эти цветы. Хочешь, возьми себе! Чтоб им пусто было. Конкуренты подставили! – запричитала она, видя хитро прищуренный азербайджанский взгляд старшего лейтенанта.

Затем, в наручниках, стали спускаться два молодца, в кожаных куртках и спортивных штанах, надменно глядя поверх голов милиционеров.

– Кто просил рэкетиров с центрального ресторана снять? – громко крикнул в сторону лестницы дежурный.

Оттуда уже спускался опер, на вид лет пятидесяти, полный, но удивительно подвижный. Полнота совсем ему не мешала. Подойдя к машине, он взял спустившихся бандитов за предплечья, одного за левое, а второго за правое и чуть приподнял. Хотя роста он был такого же, бандиты стали барахтаться у него в руках, как неумелые утята, пытаясь вернуться к утраченному равновесию.

– Я заказывал! – с благодарностью произнёс Вилинский, и всё так же, не давая задержанным придти в себя, поволок их на третий этаж.

Сергей Павлович помог распределить задержанных по комнатам и закрыл за ними двери, положив ключ на стол дежурного.

Глава 9. Петров

Петров Михаил Алексеевич был, как все считали, очень похож на Шерлока Холмса. Высокий, худощавый, с аккуратной короткой стрижкой чёрных волос, и неизменной трубкой во рту. Это был мозг отдела. Ходячий метод дедукции.

– Даже самое запутанное преступление может быть раскрыто, – утверждал он, – нужно только время, и чем упорней ты будешь им заниматься, тем вероятнее найдёшь преступника!

Его слова не расходились с делом.

В кабинете его, кроме самодельных полок и стеллажей, уставленных всевозможными книгами и справочниками, находился обшарпанный кожаный диван. Возможно, оставшийся со времён ВЧК, поскольку на торце деревянных подлокотников ещё прослеживались едва заметные гербы, в обрамлении колосьев.

Надо отметить, что местные оперативники очень гордились тем, что это было единственное отделение в районе, где каждый сидел в отдельном кабинете и мог его обустраивать согласно своим представлениям о сыске.

В кабинете Михаила у окна стояло старое зубоврачебное кресло, которое они с Бойдовым во время облавы обнаружили в каком-то подвале и приспособили его под детектор лжи. Опутали спинку и поручни проводами. Приклеили на их концы присоски снятые со стрел из детской игры. Другие концы проводов упрятали в осциллограф.

Введя Степнякова в кабинет, Петров указал ему на кресло с проводами.

– Алексеич, – взмолился здоровяк, – ну зачем мне ваш детектор? Я и не собираюсь ничего врать. Что есть, то и скажу. Тем более подписку давал по прошлому году! А, правда, что Михалыча арестовали?

Боря Степняков был личность в районе известная. Сиженый не единожды. Лет пять назад пропал. Думали, убили в разборках. Но в прошлом году появился. Весь в джинсе. Привёз иномарку с полицейской раскраской, но даже на учёт поставить не успел. Что-то в ней застучало, и она навечно осталась у Бориса под окном.

Оказывается жил в Америке. Ездил за наследством. Но оно оказалось копеечным, и решил, поддавшись на капиталистическую пропаганду, стать миллионером. Работал на заправке, посудомойщиком в ресторане. Денег скопил немало. Машину купил. Мог бы и дом взять в кредит. Но, уж очень хотелось ему похвастаться перед корешами своими:

– Вот мол, и в Америке наш брат не пропадёт!

Прилетел обратно.

Мать, снова увидев его, слегла с инфарктом, да и померла в больнице. Не знала она, что он другим стал и не собирался выбивать из неё пенсию как раньше.

Схоронил её Борис, и с того же вечера стал нещадно пропивать свои накопления. Купил себе на толкучке пистолет, для пущей важности, и при случае демонстрировал его, утверждая, что с самого Чикаго привёз, где имел на него разрешение.

– Зря ты вернулся, Степняк, – с искренним сожалением убеждал его Бойдов, – дружки подставят или сам куда влезешь, посадим ведь!

– Неа! – в ответ басил Степняк, – я теперь учёный! Хорошей жизни хлебнул. Вот ещё погуляю малость, и обратно рвану в Америку ихнюю.

Но рвануть ему не пришлось. Через месяц после приезда, ёрзая в очередной раз под электронным контролем детектора лжи, и, отвечая на каверзные вопросы Петрова и Бойдова, не выдержал. Вынул из-за пояса свой пистолет, и положил на стол.

Опера потеряли дар речи, но виду не подали. Только позже разгон устроили дежурной части за плохой досмотр доставленных.

Пожалели Бориса. Оформили пистолет протоколом добровольной выдачи. Зато отобрали подписку о сотрудничестве.

– Так что с Бойдовым то, правда? – снова переспросил Степняк.

– Правда, правда, – утвердительно кивнул Петров, – в камере у нас сидит.

– Слышь, командир, посади меня к нему, – зашептал Степняк, – плохо там ему. Непривычный он. Чокнется почём зря. А я всё ему растолкую. Жалко парня-то. Жрачки ему передам. Ты же можешь. Я знаю. Каково ему одному со своими мыслями. Ой, беда!

– Не могу! – зло перебил его Петров. Прокурорские через день приезжают. Он для них план на этот квартал сделал, вот и секут.

– Так ведь и в тюрьму ж уедет, – не унимался Степняк, – а там воры могут и не разобраться! Пусти к нему на ночку!

– Нет, я сказал, ещё жёстче произнёс Петров, – не могу! Преступник он!

– Да какой он тебе преступник? – вы же с ним Али-Бабу с гранатой брали в биллиардной. И Кочубея обколотого с двумя стволами, когда он на проспекте отстреливался! Преступник! Это я тебе преступник! А не он! Эх вы менты! Постоять друг за друга не можете. Только перед нами и горазды свои штучки хитроумные вытворять. Ключ на столе в дежурке, там Палыч в сторожах. Он поймёт. Я открою, и вяжите меня потом…

Петров не мог больше слушать. И не потому, что это была глупость. А потому, что это была истинная правда, и говорил её ему зэк засиженный.

– Иди отсюда вон! – закричал он на Степняка.

– Не ори, – спокойно ответил тот. Я и так уйду. Приду завтра – всё напишу, что знаю. Хоть делом займётесь! Лучше, чем своих сторожить.

Но он не пришёл ни завтра, ни на следующий день.

– Почему? – терялись в догадках опера, – Потерял уважение к сотрудникам? Решил больше не помогать? Обиделся?

Его через неделю обнаружила под мостом небольшой речки влюблённая парочка бомжей, спустившаяся к воде, чтобы заняться любовью.

На труп выезжал Петров. Следственная группа прокуратуры приехала позже, и у него было некоторое время побыть со Степняком наедине. Точнее с тем, что от него осталось. По сути, он оставался всё тем же двухметровым громилой. Только теперь он лежал на боку, поджав колени к животу, охватив огромными ручищами своё горло, словно не давая себе что-то сказать последнее. Быть может в чём-то признаться или попросить прощения, чего при жизни не могла ему позволить воровская масть. Лицо было испачкано землёй, перемешанной с подсохшей кровью, как застывшая посмертная маска. Его длинное кашемировое американское пальто заботливо укрывало ноги, подоткнув свои длинные полы ему под колени. Как в детстве с одеялом делала мать, храня сына от сквозняков.

Из-под пальто выглядывал толстый вязанный свитер с большим вырезом на шее. Этот свитер ему связала мать. И Борис при случае об этом упоминал. Говорил, что она носила свитер в церковь, и батюшка осветил его, полив святой водой.

– Теперь и у меня есть бронежилет как у вас, – смеялся Борис при встрече с операми, намекая на свитер.

Рана прошла выше. Ему практически отрезали голову, и она держалась только его ладонями прижимавшими край свитера к кровотоку. Остановившимися мутными зрачками, он с удивлением и горечью смотрел на замысловатые узоры шерстяных ниток, залитые запёкшейся чёрной кровью.

Не уберёг свитер…

Через год Петров нашёл убийц. Это были чеченцы, пытавшиеся подмять город под себя. Их брали всем отделом – впятером. В хрущёвке на первом этаже.

Не хватало Бойдова, с его вихрастой головой. Врывающегося прямо в эпицентр врагов, машущего руками, словно бешеная ветряная мельница. Ненависть выплёскивалась из него мгновенно, круша кулаками ненавистные физиономии. За ограбленную страну, за совращённых детишек, за изнасилованных женщин.

Постовые и участковые стояли под окнами, обнажив оружие. Когда выводили четверых бандитов, на улице, привлечённый операцией, собрался народ. Постовые оттесняли пытающихся подойти ближе любопытных граждан.

Чеченцы были в чёрных кожаных куртках, одетых на плотный чёрный камуфляж. Брюки заправлены в берцы, шнурки от которых волоклись как сопли, оставляя в грязи быстро исчезающий след.

– Мерзавцы проклятые, что вам здесь надо, ироды, – громко выкрикнула какая-то женщина, – как черти из преисподней!

Тот, что постарше, на вид лет двадцати пяти, обернулся к ней. Сощурив презрительно глаза и оскалив зубы, громко прошипел что-то на своём языке.

– Что ты там хрюкаешь? – насмешливо спросил его Вилинский, легко толкнув в плечо.

– Хочэш знат, нэвэрный? – и, приподняв голову, чтобы слышали все, громко выкрикнул, – Скоро мы вам всэм устроэм празнэк! Будэм рэзат как баран. Ваш прэзэдент думаэт, что цэпной пёс нэкогда нэ кусаэт своэго хозаэна? Пуст, аллах, даст здоровэ нашэму прэзэдэнту Кадырову!

Тогда Петров не обратил на эти слова внимания. Преступники были задержаны. Доказательств было достаточно. Кроме этого эпизода им вменили ещё два убийства и десяток разбоев на владельцев автотранспорта. Суд дал им от пятнадцати до двадцати лет лишения свободы. Но всего через пять лет Михаил вновь встретил того чеченца.

Глава 10. Новая встреча

Петров дежурил по главку старшим от руководства. Днём поступила информация о проникновении на один из заводов вооружённых людей. Что они держат в заложниках директора и уже отрезали ему пару пальцев. Тогда это уже не казалось смешным. И все отнеслись к сообщению соответственно. Когда Михаил с группой подъехал на служебной автомашине к предприятию, то увидел, что районные сотрудники милиции, спрятавшись за своими двумя уазиками, с оружием в руках, смотрят сквозь решётку забора, заблокировав выезд. А с той стороны, на корточках на изготовке сидят порядка десяти автоматчиков в чёрном камуфляже и масках на лицах. Предполагая, что это работают фээсбешники или ещё какая силовая структура, Михаил смело подошёл к забору и, доставая удостоверение, спросил:

– Вы кто ребята? – и осёкся.

– Самэй умнэй приэхал! Всё знат хочэт, – услышал он знакомый грубый голос с кавказским акцентом.

Возможно, Михаил бы его и не узнал, но интонацию, с которой были произнесены те слова, он запомнил непроизвольно на всю жизнь.

Чеченец подошёл к забору, где стоял Петров, и снял шерстяную маску, под которой оказалось знакомое лицо бандита.

Михаила внезапно охватил ужас. Он уже представил себе этот бой в центре культурного города, автоматные очереди, раненые и убитые, лужи крови.

Чеченец засмеялся, видя смятение в глазах Петрова:

– Нэ боэс! Я тэпэр на государствэнной службэ! Вот заданэе получэлэ вэрнут заводэк. Дэрэктор плохо сэба повёл. А ты, вэжу, повышэнэе получил? – и снова засмеялся как раньше, – Сэчас указанэе получэтэ э мы поэдэм далшэ.

– Ты же сидишь в тюрьме? – едва смог выговорить Петров.

– Посэдэл у вас годэк, потом чэчэнскэй суд пэрэвэл мэна в нашу турму. Ну а потом народ страны прэзвал на службу замалэват грэхэ. Он явно издевался, жестикулируя и гримасничая. Если бы их не разделяла решётка, Петров точно бы въехал кулаком в эту ненавистную рожу.

В этот момент подъехал кто-то из верхнего руководства и приказал разблокировать выезд. Приехавшего сопровождал пустой автобус. Чеченцы стали что-то кричать на своём и махать руками, показывая в сторону автобуса. Из здания вышли ещё несколько автоматчиков и с ними старший, без оружия и маски. Стали грузиться.

– Как же так?? – закричал Петров, подбежав к полковнику и стал трясти его за серые обшлага шинели.

– Приказы не обсуждаются! – ответил тот, дрожа двойным подбородком. Его глазки, словно у курицы, испуганно вращались каждый сам по себе.

Петров отпустил его. Но тот продолжал трястись.

И тут, вдруг, Михаил понял, что это не он тряс штабного полковника, а тот трясётся сам от страха. Не перед бандитами с автоматами наперевес, которых он, возможно, видел впервые. Не перед ним Петровым – начальником оперативного отдела, который висел на его парадной шинели, недавно сшитой к юбилею штаба. А перед пониманием того, что его подставили, бросив сюда. Как щенка. И завтра он будет уволен независимо оттого, какой приказ сейчас отдаст.

Вооружённые чеченцы в сопровождении милицейских уазиков уехали. Петров с подъехавшей следственной группой прошёл на завод. В кабинете директора за столом сидел пожилой мужчина южной национальности. Два пальца его левой руки были обмотаны носовым платком, пропитанным кровью, которая периодически капала на стол, разбрызгивая уже образовавшуюся алую лужицу. Он смотрел в окно и даже не повернулся в сторону вошедших. В кабинете всё было перевёрнуто. Документы выкинуты из шкафов. Пустые ящики валялись где попало.

Дежурный оперативник осторожно сгрёб в сторону документы и сел за краешек стола, положив перед собой протокол.

– Что с вами случилось? – как можно спокойнее спросил он, приготовившись писать.

Мужчина оторвал взгляд от окна и посмотрел на опера.

– Ничего, – тихо произнёс он, и, видя вопросительный взгляд, направленный на его кровоточащие пальцы, добавил, – порезался.

– Вы чеченец? – спросил его Петров.

Мужчина медленно перевёл взгляд на Михаила и грустно кивнул головой, уставившись в пол.

Глава 11. Ссора

Над Канадой небо синее,

Меж берёз дожди косые.

Хоть похоже на Россию,

Только всё же не Россия…

(Городницкий А.)

Стояла осень, которая сильно походила на Ленинградскую.

Игорь часто бубнил себе под нос эту песню, постоянно путая слова и куплеты. Но было в ней нечто притягательное. А ещё потому, что другой песни о России и Канаде он не знал. По роду своей работы, он часто разъезжал по другим городам, где участвовал в конференциях и симпозиумах. Иногда по несколько дней не бывая дома. Для его жены вопрос о работе не стоял. И хотя зарплата была небольшая, за счёт того, что государством оплачивалось жильё и некоторые другие расходы, они могли даже оставлять часть денег на общем счету в банке. В России оставалась его маленькая квартирка на первом этаже, которую он сдал в аренду и деньги за неё так же откладывались на счёт в сбербанк. На вопрос к жене, не скучно ли ей живётся, она отвечала, что изучает английский и помогает дочке адаптироваться в школе. Это было правдой. Она старалась изо всех сил. И через полгода уже спокойно с шестилетней дочкой ходили по магазинам. Они с удовольствием ездили в аквапарк и другие аттракционы. Посещали выставки и детские театры. По началу, только те, где говорили на русском. А позже стали ходить в местные театры и, с радостью, по вечерам делились с Игорем своими впечатлениями.

Но со временем, почему-то делиться перестали. Игорь видел, как преобразились его женщины, свободно овладев английским. Их невозможно было застать дома. Стали о чём-то шептаться. Они были очень похожи – просто красавицы. И Бойдов частенько любовался ими. Скоро у них появились какие-то свои планы, тайны. Иногда, за ужином, они шептались, поглядывая на Игоря. И он, принимая их игру, не пытался расспросить, о чём либо. Он с удовольствием смотрел на двух любимых и близких ему людей, чувствуя себя самым счастливым на свете человеком. Здесь Елена не вспоминала о пианино. Игоря это устраивало. Он ненавидел классику. И только ради любви Леночки к музыке, всегда хвалил её и просил сыграть что-нибудь ещё. На самом деле это стоило ему большого труда. В Анголе инструмента не было, и он почти расстался со своими страхами. Этот ужас он носил в себе с детства. Когда его одного оставляли дома и забывали выключить радио. Игорь мог просидеть под одеялом весь концерт и с облегчением вылезал из-под одеяла под спасительную фразу диктора:

– На сегодня концерт классической музыки окончен!

Прошло несколько лет спокойной, размеренной жизни.

Всё случилось внезапно и очень быстро. Игоря вызвали в посольство ко второму секретарю и показали несколько экземпляров издаваемого в США мужского журнала. Игорь с удивлением увидел на страницах цветные фотографии своей жены в обнажённом виде. То, она сидела на диванчике с пушистыми заячьими ушками на голове и беленькими рукавичками. То лёжа на стволе дерева, тянула руку к райскому яблочку. То, в обществе таких же красивых тел, стояла на четвереньках, пытаясь высунутым языком облизать общую миску. Некоторые фотографии были в обществе мужчин, которые, словно гимнасты, смело, крутили её как снаряд вокруг своих тел, откровенно показывая все женские и свои прелести.

Бойдов подумал о том, что сейчас ему расскажут о готовящейся против него провокации со стороны ЦРУ, МИ-6 или других спецслужб. Но пытаясь найти на фотографиях следы фотомонтажа, он вдруг заметил знакомые, и так любимые им, родинки на её интимных местах. Они были точь-в-точь, как натуральные. Сотрудники молчали. Игорь краснел. Лицо его стало пунцовым и, как ему казалось, продолжало наливаться цветом, и набухать как разваривающаяся манная каша. Подумав об этом, он почему-то вспомнил детскую книжку о том, как два подростка решили сварить манную кашу. Она стала, набухая, вылезать из кастрюли и чтобы они не делали, как не старались засунуть обратно, ничего не выходило.

Он не мог произнести ни слова и только стал почему-то икать. Ему представилась эта ситуация такой же безнадёжной как у тех ребят. И как бы он теперь не старался, снова запихнуть обратно то, что вылезло на свет, не получится. Ему принесли воды и отвезли домой, ни о чём не спрашивая.

Игорь сидел в гостиной за столом, на котором среди тарелок и вилок лежали переданные ему журналы. Локти упирались в голубую скатерть, ровную как океанский штиль. Он не хотел её слушать и закрывал ладонями уши, не хотел её видеть – глаза его были закрыты. Периодически он ослаблял прижатые к ушам ладони и приоткрывал глаза. Надеясь убедиться, что ничего такого нет. Нет этих журналов, лежащих на столе, нет снующей по комнате незнакомой женщины. Нет приоткрытой двери в детскую, откуда, как две светящиеся в ночи звёздочки, выглядывают глаза его дочки.

А есть обычный вечер, сервированный стол. Его любимая жена, выходящая из кухни с белой небольшой кастрюлькой, разрисованной замысловатыми вензелями. Дочурка, переполненная за день детскими эмоциями и готовая водопадом обрушить их на него, сев на колени и обняв за шею.

Но дверь в детскую только слегка прикрывалась, а затем снова чуть открывалась в такт дыханию ребёнка. И Бойдов снова, ещё плотнее, зажимал ладонями уши, закрывал глаза. Сжимал свою голову с такой силой, словно пытался выдавить из себя всё, что услышал и увидел за последний час. А может, это было всего десять минут, или пять?

А может, весь последний год он именно так и слушал её? То, открывая, то закрывая свои уши и глаза. Не желая видеть и слышать то, что ему не нравиться. То, что он не мог понять, воспринять и почувствовать?

– Ты думаешь, это я сама? Нет! Ты меня толкнул на это своим невниманием. Незнанием меня. Как я ненавижу твои классические концерты Моцарта, Шуберта. Я всегда ненавидела это пианино. С тех пор как родители заставляли меня разучивать гаммы! А потом играть для тебя! Да! Я раньше была не такой. Да, я уже почти год снимаюсь в этом журнале, – говорила женщина, переходя по комнате от окна к серванту, потом к телевизору и снова к окну. Словно по-новому обследовала все эти предметы, пытаясь увидеть в них вновь появившиеся черты.

– Ну, ты же должен меня понять. Я не могу сидеть и ждать, когда окончательно увяну в этих четырёх стенах. Я не могу вечно ждать тебя с работы, готовить твои любимые первые блюда и наблюдать, как ты поглощаешь их, прося добавки. Как ты подносишь ложку ко рту, и застываешь думая о чём-то. А наша дочурка в это время рассказывает тебе свои маленькие радости. Ты всё время угнетал меня. Разве ты этого не понимал. И когда женился на мне. Ты, выпускник престижного вуза, с родителями дипломатами. Разве я не видела, как ты смотрел на меня? Смазливую глупую девчонку из провинции. Ты решил создать себе счастье! Милое гнёздышко под крылом папы дипломата. Как мне всё это противно! Эти сочувствующие взгляды. Эти лживые речи. А когда мы в Анголе пили коньяк до потери пульса, и ты нёс меня домой, говоря встречным, что у меня случился солнечный удар. Положил в кровать и целовал мои руки, лицо, шею. Я чувствовала лживость твоих поцелуев. Ты стыдился меня и презирал. Мне всегда не хватало тебя, твоего взгляда, твоего голоса. Когда ты в последний раз говорил мне, что любишь? Это была часть меня, которой мне не хватало. И ты не желал мне её дать. И что? Теперь, когда я стала единым целым и могу тебе это сказать, ты закрываешь глаза и уши. Ты боишься правды? Ты не видел моих новых колец с бриллиантами? Не видел новое манто, и норковых шуб? Где, по-твоему, я могла всё это взять? Да, я снимаюсь у Вилли Гротеску!

Бойдов вспомнил, что действительно обращал внимание на появляющиеся у неё драгоценности и меха. Но не придавал этому значения, думая, что она снимает деньги с их общего счёта. А стоимость вещей он не знает до сих пор. Это было ему ни к чему! Он в очередной раз открыл глаза и посмотрел на женщину, крепко прижав ладони к ушам. Он видел, как она бросалась по комнате. Брала в руки какие-то вещи, показывала ему, что-то говоря, и ставила на место. Затем вынесла из спальни свои шубы и бросила их на диван. Снова пошла туда и вернулась с кучей бархатных коробочек. Стала открывать их, выкладывая на стол драгоценности. Её рот не закрывался ни на секунду. Игорь подумал, что ни разу она не страдала таким красноречием. В голову пришло сравнение её с задыхающейся рыбой. Выброшенной на берег, и пытающейся глотнуть живительную влагу своим ртом, который она непрестанно открывала и закрывала. При этом махала руками как плавниками и виляла задом, словно хвостом, продолжая трепыхаться в замкнутом пространстве комнаты.

В очередной раз, когда он открыл глаза и уши, увидел стоящую рядом дочку. Она была в белом, словно ангел, платьице и, повиснув обеими руками у него на плече, тихо спросила:

– Папа, тебе плохо? Прости!

Но в этот момент он услышал голос женщины:

– Да, мы с дочкой ездили в редакцию журнала и встречались с его владельцем. Он считает мои снимки очень перспективными и готов перезаключить контракт на более выгодных условиях. Тебе же всё равно как мы живём. Тебя не заботят ни мои интересы, ни дочкины. Почему у твоих ровесников уже есть дома на Лазурном побережье? Они летают в Монако поиграть в казино, посмотреть последние коллекции от Кутюр. А ты что-то бубнишь о международной обстановке, о своей незапятнанной репутации. Ручки боишься замарать? Так вот я не боюсь. Пусть все на меня глядят и платят денежки. Правда, доча? Ребёнок одобрительно кивал головкой с аккуратно приглаженными волосиками.

Бойдов не слышал, как закончилась речь женщины. Он повернулся к дочке и, взяв её за предплечья, с ужасом в душе спросил:

– Ты всё знала? – и после того как девочка молча потупилась, переспросил, – ты знала всё с самого начала?

– Я ей сказала, что это наш секрет. Подарок папе! – донеслось издали.

Слёзы навернулись на глаза Игоря. Всё оказалось в сплошном тумане: обстановка в квартире, эта женщина, девочка в его руках. Он уже не закрывал глаза и уши. Он просто ничего не слышал и не видел. Как за последнее спасенье в этом океане горечи и безнадёжности, он ухватился за две тростинки – нежные ручонки своей дочери такие тёплые и родные.

В тот же миг далёким эхом откуда-то, с песчаного берега, где задыхаясь от свежего морского воздуха вздрагивала в конвульсиях рыба, он услышал звук колокольчика переходящий в голосок ребёнка:

– Отпусти меня, отпусти! Ты плохой! Мама мне больно. Я хочу к Вилли! Пусти, я хочу к Вилли…Он хороший! Он всегда дарит подарки…

Глава 12. Вилинский

Владимир Вилинский волок к себе в кабинет на третьем этаже «двоих из ларца». Он тянул их за плечи, подёргивая то одного, то другого. Не давая им встать на обе ноги, обрести равновесие. Ему нравилось волохать их по деревянному скрипучему коридору, заставляя спотыкаться и подхватывая, когда они начинали падать. Ему хотелось, чтобы они почувствовали, что и на их кожаную крутизну обвешанную золотыми цепями есть управа. И эта, начавшаяся волна беспредела, рождённая неконтролируемой демократией, имеет свои границы.

Владимир вспоминал, сколько же он перетаскал такой тяжести за тридцать лет службы. Правда, раньше, когда он был участковым, кабинет его находился на втором этаже. Время было совсем другое. Милицию уважали. Можно было зайти в пивной бар, где была драка или грабёж, показать пальцем на посетителей и сказать, чтобы они пошли с ним. Не было случая, чтобы кто-то отказался. Шли гуськом за Вилинским по проспекту, дорогу переходили, где положено, и снова шли прямо до отделения. А бабульки, видя этакую процессию, кулачками бледными вслед грозили:

– Так их, Владимир Борисович, разберитесь с прохвостами!

Смешно, что через пять лет законы останутся те же. Люди, как их не знали, так и не будут знать. Но слушаться никто не будет! Не то, что не придут, кружкой с пивом запустят в представителя власти. Перестройка! Надо будет машину вызывать да ещё постовых, которых останется только два! Раньше их было двадцать.

Смешная будет складываться ситуация: милиционеров не будет, а кадры будут рапортовать, что всё в порядке. Выяснится, что для хороших показателей в работе, кадры перед новым годом будут сокращать вакансии и докладывать, что все штатные единицы заполнены. Вот и дозаполняются: вместо двадцати – два! И так везде.

Но большим начальникам тогда уже будет не до службы. Они будут продавать звания, покупать себе регалии, строить коттеджи, дружить с ворами! Они поймут, что если о них не заботится государство, значит, они должны о себе позаботиться сами. Будут арестовываться прокуратурой, потом выпускаться и продолжать наживаться.

Сам Владимир считал себя добрым. Наверно так и было. Люди к нему шли постоянно со своими бедами. Разных возрастов. И не боясь, советовали обращаться к Велинскому своим близким и друзьям.

Он в очередной раз поддёрнул задержанных. У одного из них из-за пазухи выпала книжка в знакомом переплёте.

– Опять «Улицы разбитых фонарей», – подумал Вилинский. Это испортило ему настроение.

Был один человек на земле, которого Владимир ненавидел больше, чем самого матёрого вора, чем закоренелого убийцу. Это был сотрудник Кировского районного отдела милиции по фамилии то ли Кивинов, то ли Пиминов.

– Продажная тварь! – говорил о нем Владимир, – все оперские секреты выдал предатель. Как гнида, втёрся в наши ряды, разузнал всё и книжку написал. Продал за понюшку табаку. Решил денег срубить на оперских ловушках. Ребята копили годами. Передавали как военную тайну молодым. Для кого писал скот? Не для своих. Свои – и так знали. Для подонков писал, убийц и насильников. Им помог. Не операм. Денег срубил и службу бросил! Взять бы, да ему этим разбитым фонарём по башке. Сволочь!

Эти мысли расстраивали Вилинского. Он пнул ногой выпавшую книжонку, и со злостью дёрнул за плечи одного, а затем другого бандюка. Так что они чуть носом не клюнули в деревянную ступеньку. Выпадавшие двухсотграммовые цепи в очередной раз пытались соскользнуть с головы то одного, то другого, но в последний миг взлетали по очереди вверх и били то по носу, то по глазам своих владельцев. Всю дорогу они молчали. И когда в кабинете сели напротив Володи, тот, что постарше, укоризненно спросил:

– Зачем унижаешь, гражданин начальник? Что барыги в коридоре подумают? В стране то демократия наступила. Или нет?

«Барыгами» они называли бизнесменов, на шее которых пытались построить собственное благополучие.

– Какой я тебе гражданин? – отозвался Вилинский, – я вам обоим товарищ. И вы мне сейчас, по-товарищески, расскажете, как и чем живёте. Ведь товарищей обманывать нехорошо! А вот когда в камеру сядете, тогда я вам буду гражданин. И сможете врать сколько угодно. Закон позволяет! Усвоили?

Вилинскому было уже за пятьдесят. Но он был крепок телом и духом, что позволяло ему не задумываться о пенсии, которую он давно уже заслужил. С каждым годом становилось работать всё труднее. Количество указаний увеличивалось. Каждое последующее тупее предыдущего. Новое, не отменяло старое. Часто противореча друг другу. Исполнять их постепенно становилось некому – сотрудники уходили! Бумажная бюрократия похоронила под собой живую работу. Раскрывать преступления некогда, а они становились всё более изощрёнными.

А прокуратура тут как тут – почему плохо работаете? Подрабатываете? Взятки берёте? В тюрьму!

Когда, вдруг, со всех сторон начинали валиться неприятности, Вилинскому хотелось бросить всё и уйти на заслуженный отдых.

– Но как? – думал он, – как я могу бросить этих птенцов, сидящих в окопах. Едва оперившихся.

Они представлялись ему сумасбродными психами, размахивающими тупыми деревянными палками вместо мечей. Орущими, что есть мочи. Надрывающими свои вылезающие от натуги пупки, скрипящие от напряжения, неокрепшие мышцы и голосовые связки. Разгоняющими, лихим безумным сумасшествием, неотступно сгущающуюся вокруг, зловонную тьму. Непрерывно поглощающую, и переваривающую всё живое. Что превращает мужчин в подонков, женщин в шлюх и проституток, детей в наркоманов.

И только на этом осветленном островке, где со свистом мелькают их самодельные деревянные орудия, и звучат исступленные надрывные голоса, люди остаются жить нормальной человеческой жизнью.

Ему до слёз было жалко этих честных пацанов. И он не мог позволить себе бросить свою, когда-то полученную по наследству, деревянную палку, и со всей силы дубасил окружающее зло. Продолжая вопить вместе с ними, что есть мочи, стараясь не отставать. Пытаясь из последних сил переложить на свои, уже не молодые, плечи, хотя бы часть их нелёгкой оперской доли.

Глава 13. Однокашник

Бойдов написал заявление об уходе, и сразу улетел в Россию, не дождавшись согласия руководства и перерасчёта. Он знал порядок увольнения, и заранее понимал, что, нарушив его, навсегда распрощается с дипломатической карьерой. Но не мог иначе. Каждый день, проведённый в Канаде, теперь был для него убийственным. Уже в аэропорту он начал пить виски, а когда садился в самолёт, его чуть не вернули обратно. Посмотрев на дипломатический паспорт, с укоризной проводили в бизнес-класс. Проходя в салон, и укладываясь на широкое раздвинутое кресло, Игорь с усмешкой подумал, что в последний раз пользуется этой льготой и надо бы выспаться напоследок.

Погода в Ленинграде была такая же, как в Сент-Джонсе. Только вокруг была грязь. Грязные машины, замусоренные тротуары, загаженные, собачьим дерьмом, газоны. Бойдов ощущал на душе то же самое. И как от этого избавиться он не знал. Пить больше не хотелось. Во рту ещё стоял привкус виски. Игорь решил сразу заехать домой, посмотреть, вдруг квартира пустует. Очередное разочарование его не удивило. Он договорился, что квартиросъемщики съедут через неделю и позвонил в квартиру напротив, где жил его бывший однокашник. Звонил долго и уже собирался уйти, но в этот момент дверь отворилась, и на пороге в майке-алкоголичке и семейных трусах появился Сезон.

Сезонова Вовку он знал давно. Даже ходили в один детский сад, где на Новый Год прыгали зайчиками вокруг ёлки. А во втором классе Игоря вызывали к директору за то, что он ударил Володю в живот. Так, несильно – насмотревшись фильмов. Не знал, что у Володьки недавно удалили аппендицит!

Много разного произошло между ними за прошедшее время. Оба обзавелись семьями. Володя окончил техникум и стал преподавать в ПТУ, а Бойдов уехал заграницу. В далёком прошлом остались снежные бабы, ледяные горки, летние купания в Кавголово, походы на озеро Красавицы. Отношения между ними всегда были ровными, и Бойдов не знал друг он Вовке или нет. Родители у Володьки погибли в автомобильной аварии, когда ехали отдыхать на юг. Родители Игоря переехали в другой район, купив себе кооперативную квартиру.

Глаза у Володьки были заспанные и еле открыты, но при виде Игоря, засветились, словно две искорки.

– О, Игорёня, какими судьбами? – полез он обниматься. И после дружеских объятий осторожно спросил:

– Никак ты с похмелья? Я слышал, ты бросил! Разит как из бочки. Может опохмелить?

– Да так уж получилось, – нехотя ответил Бойдов и добавил, – не, пить не буду.

– А я понимаешь, после суток сегодня отсыпной. Дежурил вчера, – продолжал Володя, заводя гостя в квартиру.

– Каких суток? – недоумевал Бойдов, – ты же преподаёшь!

– Какой преподаёшь! Надоело мне этих дебилов воспитывать. Пришла разнарядка, ну эта, комсомольская путёвка. Вот я в уголовку и подался. Теперь младший лейтенант! Зарплата та же двести рэ, но хоть чувствуешь себя человеком – реально помочь могу людям. Ты-то как? Как Леночка? Дочурка растёт? Я уже второго забабахал. Скоро родить должна! Михаилом назовём – как деда!

С воспоминанием о семье настроение у Бойдова снова резко испортилось. И он тихо попросил:

– Стопку нальёшь?

Володя понял, что в жизни приятеля что-то переменилось и не в лучшую сторону. Больше расспрашивать не стал ни о чём, и о себе не болтал.

Они выпили по стопке на кухне. Закусили солёным огурцом. Дома не было никого. Жена на работе. Сын в школе.

– Какие планы на сегодня и вообще? – спросил Володя.

– Да, никаких, – грустно ответил Игорь и добавил, – надеялся, что квартира пустует, но оказалось, нет. Обещали съехать только через неделю.

– Ну, ничего, поживёшь у нас! – пытался приободрить его Володя, давай, неси вещи.

Игорю не хотелось эту неделю жить с родителями. Расстраивать их. Подумал, что лучше как-нибудь потом всё расскажет и обрадовался предложению Владимира.

– Нет вещей, – развёл он руками.

– Дело видать совсем плохо, – подумал Володя. Но вслух сказал:

– Хотел в местный отдел милиции сходить сегодня. Поговорить по поводу перевода. А то ездить к себе на работу далековато. Возвращаюсь поздно. Семью совсем не вижу. А здесь хоть днём смогу забегать, да чем помочь. Служба, она одинаковая, а кадров везде не хватает. Может, на пару сходим. С ребятами познакомлю!

– Почему бы и нет? – грустно ответил Бойдов.

Они выпили чаю с бутербродами и направились в отделение.

Моросил мелкий дождь. Да, верно, и не дождь вовсе, только морось. Капли не чувствовались, но лицо становилось мокрым. Приходилось периодически его протирать рукой, иначе с носа начинало капать. Игорь всегда носил при себе платок, но он был где-то глубоко, под одеждой, в нагрудном кармане рубашки, и лезть за ним мокрой рукой не хотелось. Володя привычно смахивал ладонью очередную каплю с носа и продолжал быстро идти вперёд, словно куда-то опаздывая. Игорь пытался идти не торопясь, и ему иногда приходилось учащать шаг, словно поддёргиваемый невидимой бечёвкой, за которую он был привязан к Сезону.

К отделению было не подойти. Какие-то люди в грязной и мокрой одежде, не поймёшь то ли мужчина то ли женщина, налаживали переправу. На крыльце стоял пожилой старшина и укоризненно командовал:

– Утюг, ну что ты лепишь горбатого, клади доску ровненько на кирпичик! Да под него подложи чего-нибудь. Твоя же матушка придёт на тебя жаловаться, как снова буянить начнёшь, да и грохнется в лужу!

– Да чтоб ей здесь и утонуть пред вашим храмом! – беззлобно смеялся в ответ коренастый мужик в короткой куртке. Он наклонился, чтобы поправить кирпич, и из рукавов точно змеи вместе с руками вылезли синеватые наколки обнажённых женщин, объятых колючей проволокой, купола, кресты и неразборчивые слова.

– Мать то хоть свою не обижай! – в ответ наставлял старшина, – она хоть и пишет на тебя заявления, так через день их забирает! Только нам мороки с вами обоими. Эх, были раньше времена! Свезли бы всех бездельников, дебоширов и пьяниц на сто первый километр, и работать заставили. А не хочешь работать – иди, помирай с голоду!

– Сергей Палыч, ну ты это брось, свою диктатуру плести! – возмутился Утюг, – ты что забыл, что у нас перестройка началась и демократия?

И загоготал так громко, что из дверей отдела испуганно выскочил молодой сержант и взял автомат наизготовку. Но увидев, что всё идёт своим чередом, укоризненно произнёс:

– Шо ты, Утюх, здеся народ баламутишь своею хлоткой? Гхаркни ешо раз, я тебе стволом зубы повышибаю!

– Ой, напужал, – передразнил его Утюг. Даж ты хлянь в кобуру-то свою! Там со вчерашнего дня огурец солёный лежит, что ты в ларьке у Сирафимы на закуску выпросил! Им что ли выбивать будешь? А пулеймёт то без рожка не стройчит! Ты хдейто его забыв?

И снова захохотал, но уже тише.

Сержант машинально посмотрел на автомат, а затем на кобуру и успокоился. Хотел что-то сказать, но увидел, что все стоящие вокруг перехватили его взгляд и едва не прыскают со смеху, ретировался обратно в дежурку. Здесь не выдержала, как оказалось, тётка, одетая в брезентовые сварочные штаны и телогрейку. Рассмеявшись, она споткнулась и, зацепив шнуровкой ботинка только что уложенную доску, шлёпнулась руками в лужу, приняв позу «на старт».

– Куда это ты мать, бежать собралась? – усилил веселье старшина, – я ещё никого не отпускал!

Все захохотали. Тётка поднялась и стала вытирать руки о свою задницу.

– Чего бежать то? Я бы сбегала, кто бы рублишка дал! – немного расстроено с укоризной произнесла она. И вновь стала настраивать переправу.

Глава 14. Жиблов

Вскоре перед крыльцом появилась приемлемая узкая переправа и Бойдов с Сезоном смогли пройти внутрь. Они поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. На кабинете висела красная табличка с белыми буквами: «Начальник уголовного розыска». Постучав, и получив разрешение, вошли внутрь.

Бойдову почудилось, что он оказался в комиссионке. Комната походила на кладовку полную вещей и предметов совершенно не связанных между собой.

В Канаде он наблюдал такой же порядок в мальчишеской комнате сына своего приятеля. Она походила на красочный калейдоскоп, где вокруг стояли статуэтки, ракушки, мячи, сумки, трусы, велосипед, старая крышка от унитаза и бюст Ницше. На стене – плакат Мика Джагера и тут же головной убор индейцев с распушенными перьями и воткнутым в него томагавком.

Милицейский кабинет выглядел так же, но по-взрослому.

На стенах висели огромные, в старинных рамах портреты Дзержинского, Ленина, Маркса и Энгельса. Причём все они смотрели в разные стороны. Казалось, что они оглядывают весь хлам, гадая, куда они попали? Всё это накапливалось годами и, как выяснилось позже, было на строгом учёте.

Не состоял на учёте только причудливый кактус, который рос вместе с карьерным ростом его владельца. Находился на подоконнике, нахально свесившись из глиняного горшка, обёрнутого фольгой, в сторону вошедших, недовольно топорщась толстыми иголками. Видимо он устал расти вверх, или его долго не поливали и он решил сэкономить свои силы. Прилёг на край горшка, да так и остался. Был сравнительно длинный – сантиметров сорок. Так что уставать было отчего.

С двух сторон к нему прилепились небольшие, сантиметров по шесть, кактусики – детишки. Отчего он стал выглядеть пушкой на колёсах. Хотя сотрудницы отделения, похохатывая между собой, придерживались иного мнения и считали, что хозяин кабинета создал нечто интимного характера.

Слева у стены находился стол из красного дерева. Как его могли сюда затащить, казалось невероятным. На нем стояла мраморная настольная лампа с зелёным стеклянным колпаком, старинная бронзовая чернильница, украшенная замысловатыми вензельками и пресс-папье. Тут же в пластиковом стаканчике как иголки у ёжика, были набиты разноцветные шариковые ручки и карандаши. У Окна стоял детский велосипед «орлёнок» и четыре покрышки от колёс. На окне с кактусом примостилась икона, с открывающимся окладом, украшенная внутри цветочками. Рядом, несколько хрустальных ваз и статуэтка бульдога с блестящей чёрной маской. За собакой виднелся белый конь с золотистой гривой, затем сидячий мальчик и девушка с козлёнком.

Справа у стены, по количеству личного состава, стояли вряд пять железных стульев с дермантиновыми протёртыми сиденьями, из которых, в некоторых местах, торчала поролоновая вермишель. Под стульями лежали фомки, топоры, врезные и навесные искорёженные замки, обломанная скалка в тёмных пятнах и ещё куча предметов непонятного назначения. На всех них были привязаны листки бумаги с неразборчивыми надписями. На стене, прямо над стульями, висела гордость отделения – добытая неимоверным трудом, карта территории, обслуживаемая подразделением. Она была разделена ломаными линиями, проходящими по проспектам и улочкам, на пять зон ответственности закрепленных за каждым оперативником. Воткнутые в карту красные, синие, зелёные флажки, нарисованные цветными карандашами круги, делали карту весёлой и праздничной.

Но только оперативники знали, и видели в её разноцветье кровь, горе и разлуку. Это была карта их жизни, которую выбрали и знали назубок, как манну небесную, прожив с ней не один год. Никто не заставлял её учить. Потому что не было на ней гор с серебристыми вершинами, голубых морей, зелёных равнин. А только притоны, места концентрации преступного элемента, хазы, малины, скупки краденного, намечаемые облавы, места нераскрытых убийств, серийных грабежей и разбоев.

Шкафа в кабинете не было, и вся одежда висела на вешалке слева от входа. Там же висел майорский китель, а на полочке для головных уборов – фуражка.

Увидев вошедших, мужчина демонстративно быстро убрал в сейф разложенные ранее, лежащие на столе, документы и встал.

– Привет, Володя! – обрадовался он встрече, взяв Сазона за плечи, притянул к себе.

– Жиблов, – представился он Игорю, – начальник уголовного розыска, – можно Александр Николаевич, – и улыбнулся, обнажив красивые белые зубы. Словно клещами, сжал протянутую руку Бойдова.

Свою фамилию он называл, проглатывая букву «б» и вместо неё подсовывая нечто похожее на «х», но более твёрдо. Так что поначалу можно было даже подумать, что он однофамилец героя недавнего популярного фильма, вышедшего на экран.

В подтверждение тому, рядом с портретом Дзержинского, внизу на кнопках, примостилась фотография Высоцкого, в этой роли.

Всем в отделении было смешно наблюдать, как Александр Николаевич старается походить на героя из фильма потому, что на самом деле он походил на него как две капли воды без всякого старания. И даже больше. Такого же небольшого роста. Откровенно честный в мыслях и поступках, которые были направлены только в одну сторону: вор должен сидеть в тюрьме. Это была его любимая фраза. Но трактовал он её по-своему. В его устах она звучала немного по-философски и касалась преступных посягательств на чужое добро только частично, а утверждала то, что каждый должен заниматься своим делом. А его дело – это ловить преступников.

Когда Жиблов вышел из-за стола, Бойдов увидел на нём сапоги с заправленными в них галифе, внутренняя сторона которых была прошита кожей. Усмехнувшись, подумал, что, наверно, они достались Жиблову в наследство от Первой Конной!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.