Мы роду православного
Котельниковы
Петр Петрович Котельников

Редактор Олег Петрович Котельников

© Петр Петрович Котельников, 2017

ISBN 978-5-4483-0471-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

Трудно установить предков, когда они занимали одно и то же положение – крепостные и отличались друг от друга тем, что одному жилось легче, а другому хуже, и зависело это только от характера помещика. Ничего личного у них не было, и ничего своим потомкам они не оставляли, даже отчества. Исключение составляли те, кто обладал исключительным врожденным необычайным талантом при условии, что помещик заметил и развил его. А сколько талантов не раскрылось? К талантам относились художники, музыканты, актеры. А математики, литераторы и т. д. Где они? Не менее трудно построить генеалогическое дерево государственному крестьянину, который имел волю и мог передвигаться по стране, естественно в определенных пределах. Мы, православные, в отличие от многих народов не уделяли внимания памяти предков. Я попытаюсь это сделать на основании устных данных. К сожалению никаких письменных доказательств у меня нет…

Надел земли, изба и двор,
Но он – не дворянин;
Соха есть, лошадь и топор,
Но он не господин.

Каков он с виду? Великан
С широкой грудью малый,
Иль юркий тощий «таракан»
Мал ростом, с грудью впалой?

Что делал он, о чем просил,
Когда молился Богу?
Задавлен жизнью и без сил,
Сгибался понемногу?

То там, то там себя терял,
С судьбой сражался тяжко,
И, наконец, цветком завял,
Шел в мир иной, бедняжка.

Есть на карте России Курская область, а на Западе ее имеется небольшой, но древний город Рыльск. От него, в 12 км. к юго-западу находится село Жадино. Оно же находится и в 12 км от ж/д. станции Коренево. В этом селе и родились все наши предки. Все они были крестьяне древних русских корней. Село имело изломанную линию, поскольку все добротные земли отводились под пашню, а под дома и огороды, земельку похуже. Источником водоснабжения было несколько колодцев, но главным – довольно крупная река Сейм. Село находилось в излучине реки, а прямо напротив располагался остров, называемый сельчанами – «Зарека»

В излучине Сейма есть остров большой,
По местному звали «Зарекой»,
Поросший березой, высокой сосной,
Угрюмо встречал человека.

На нем и озера чуть больше пруда,
Глубины по грудь и по шею,
Но живности мелкой в нем много всегда —
Ловить мужики не умеют.

Вот только бы «бреднем» по ним поводить,
Кормя комаров да пиявок.
На берегу рыбу на кучи делить:
Улов, как всегда мал и жалок.

Плотва, мелкий карп, ну, а то – караси.
Потом долго сушат одежду.
Улова большого у Бога проси,
Но скуп, как бывало и прежде.

А дома за стол, все усядутся в ряд —
С рыбешкой пирог, да капустой,
Три стопочки водки «потянут» подряд,
Нет больше спиртного – не густо.

Потом разговоры… Идет похвальба,
Сказанья, былины, да сказки.
В махорочном дыме тонула изба,
Дремлю я, закрыв свои глазки.

Весна… Что может быть лучше этого времени года, когда все пробуждается от долгого сна, сами руки тянутся к работе! Я описываю, как это проходило в моем селе.

Левый берег реки низок, топок всегда,
В половодье его заливает,
Взгляд окинет пространство, а всюду вода…
Ждет деревня – она убывает.

Зори ясны, чисты и светлы небеса,
Высоко в небе птицы, как точки,
Лес наполнился шумом, звенят голоса,
И деревья покрыли листочки.

Цвет зеленый, но слабый, да и липки они,
Силу с каждым деньком набирают,
Жизнь, проснувшись, бушует и ночи и дни…
Днем деревня молчит, замирает.

Запарила земля, живность вся за селом,
Гуси ходят, коровы пасутся;
Подметают дворы старики помелом,
Петухи меж собою дерутся.

За селом – пахота, поднимают пары,
Пласт за пластом земелька ложится.
И работы для всех, в том числе, детворы —
Все до пота здесь будут трудиться.

Берег правый высок, и достаточно крут,
Есть ступеньки, чтоб легче спускаться.
Осторожность нужна необычная тут —
Нет перил, чтоб за них удержаться.

Но привыкли селяне к ступенькам своим.
(Может, в год раза два и поправят)
Босиком и, не глядя, сбегают по ним,
Хоть, создавшего их и не хвалят.

Змейкой улица вьется, дома в два ряда —
Кособоки, прямы, под соломой —
И на улицу окна слеповато глядят,
Огород тут же рядом, за домом.

Там растут огурцы, да картошка растет,
Помидоры, да лук, рдеют маки,
Коль по улице редкий прохожий идет:
Долго лают шальные собаки.

Расширяется улица – выгон широк,
Церковь стройная, золотом крест,
От неё в стороне – перекресток дорог,
Собираются люди окрест.

А чуть-чуть в стороне виден крохотный сад.
Огород мал, накроешь ладошкой.
Спрятал в зелени роз свой нелепый фасад
Дом с одним невысоким окошком.

Есть еще три окна, но они не видны,
Все на юге, от северных ветров,
Сохранил этот дом все следы старины —
Серый, словно посыпанный пеплом.

Деды здесь родились, дядьки, тетки и мать,
Ну, а бабушка – Анна Белова,
Верст за двадцать отсюда, или двадцать пять,
То ж названье села слово в слово.

Дворовые все стали Беловы:
Дворовые все стали Беловы,
Только клички были Ванька – сволочь, да Пров,
Дуньки, Маньки, а проще – «коровы».

«Отведите корову, дайте десять плетей,
Чтобы знала, как спать за работой!»
Били женщин, мужчин, били малых детей,
Крут порядок – вот вся и забота.

Прапрадед по матери мне неизвестен. Род отличался исключительной долговечностью. Мой прадед Мелихов Василий Григорьевич, государственный крестьянин, ни год рождения, ни год смерти неизвестны. Проживал в селе Жадино, малоземельный. Его сын, мой дед – Мелихов Максим Васильевич, предположительно 1820 года рождения, был пострижен в рекруты 22 лет от роду. Он был единственным сыном в многодетной семье. Такие, как правило, в царской армии не служили. А этого забрали… И вот почему…

…В соседнем селе жил обедневший помещик, отставной майор. Причиной отставки послужила глупость причина глупости не известна) У этого майора было трое детей, два сына – умные, и дочь – с врожденной глупостью. В дворянском обществе выдать девушку с таким дефектом было невозможно. Решили выдать за того, кто ее возьмет, не взирая на сословие. И бедная крестьянская семья польстилась на приданое, 500 рублей. Максима, в 19 лет насильно женили на дочери майора, С нею он прижил троих детей, два умных сына, один – глупый, Таким образом, наследственная болезнь повторилась в двух поколениях. Ненавидя жену, Максим постоянно убегал от нее, скитался. Родители паспорта ему не давали, поэтому по их заявлению его находили и возвращали к семье по этапу, т.е. пешком, в сопровождении работника полиции. Во сколько это обходилось, я не знаю. Вестимо одно, деньги 500 рублей были израсходованы, а дефективная жена сына, с дефективным внуком остались. После очередного побега было решено – взять его в рекруты!

Запродали молодца, запродали,
Беднота была без края, что поделать!
На селе еще такого не видали,
Чтоб крестьянин от семейства стал так бегать.

Приведут его, детину, по этапу,
Ну, немножко постегают тело плетью,
А потом пускай орудует лопатой,
Или рыбу ловит в Сейме малой сетью.

А он, дурень, мирной жизни не желает,
На жену свою косится серым волком,
А она ему детишек рожает —
Только это ни к чему, нету толка.

Ну, подумаешь, неважно с головою:
Остальное, что у женщин, все, как надо,
Ведь стояли оба в церкви у аналоя,
Не сказал тогда ни слова, будто рад он.

Что ни год, а он бежит из деревни,
А жена его ревет, как белуга,
То найдут его далече, аж под Тверью,
То отыщется в трактире, под Калугой.

Лоб забрили молодцу, лоб забрили,
Пусть поест солдатской каши, тянет лямку.
Четверть века пробежало… И забыли,
А он утречком вернулся, спозаранку.

Так он и оказался на военной службе и прослужил 25 лет, ни разу не побывав в семье. Для дочери майора он тоже был потерян. Мне неизвестна судьба его детей от того брака, в какой-то степени являющихся нашими родственниками. Известно, что они тоже носили фамилию Мелиховых. Прадед мой, Василий Григорьевич, зная, что больше ему не повидаться с родным сыном, пал на землю и рвал не себе волосы. Увидеть сына ему так и не пришлось – умер он незадолго до его возвращения. В семье поговаривали, что вина неудачной женитьбы лежала на совести его матери, очень волевой женщины.

Как он служил, мне не известно, хотя, из рассказов моей бабушки, его жены, последние десять лет службы проходили как нельзя лучше.

На службе всякое бывало,
И все же тяжкая она,
Про дом Максим не забывает,
(Желанной кажется и глупая жена)

Максиму повезло еще,
Суровый унтер, справедливый,
Не ставил на ночь «под ружье»,
Зад не стегал ему крапивой.

И обучающие были хоть куда —
Полковник справедлив, хоть строг,
Текли солдатские денечки, как всегда,
Напоминая чем-то карцер и острог.

Сметлив Максимка, ох сметлив!..
И к доктору его поставили,
Тот не жалел ни разума, ни сил,
От Бога доктор был, не от лукавого.

И грамоте учил, и перевязкам,
Максим ловил и ртом и ухом слово!
И скоро сам лечил (не по подсказке),
Экзамен сдал, стал фельдшером готовым.

Будучи военным фельдшером, ему приходилось оказывать помощь не только офицерам, но и членам их семей. Каждый такой визит заканчивался вручением стопки водки, или коньяка на подносе, бутерброда на закуску и денег, которые мой дед брал молча, не благодаря за подносимое. Но денег больших дед за такую практику не получил, и, вернувшись к цивильной деятельности, нередко испытывал острый недостаток в деньгах. Отличался от односельчан правильностью речи, одеждой (ходил в сюртуке, на голове фетровая шляпа, в руке – трость) Пришел из армии в возрасте 47 лет, весь седой с длинной седой бородой. Пытался заниматься лечебной практикой, но под угрозой проклятия матери (та была против этого намерения) он оставил ее. Возраст для женитьбы с целью создания семьи был предельный. Жених был крайне разборчивый, перебрал много невест, но ни на одной не остановил внимания. Как-то, случайно, он приехал в с. Некрасово, Рыльского уезда, в дом своей близкой родственницы (он ее потчевал микстурами по случаю болезни) и вдруг увидел то, что так долго искал. Родственнице во время болезни помогала девушка 17 лет, необычайной красоты и скромности. Этой девушкой и была Белова Анна Евгеньевна, в замужестве Мелихова) Как она плакала, как она не хотела выходить за старика – но кто тогда считался с желанием невесты. Жених посватался, родители невесты дали согласие,

Бракосочетание происходило в селе Пушкарное, вблизи Жадино, потому, что на ту пору в селе не было самостоятельного церковного прихода. В приданое за невестой было дано: корова, десяток овец и деньги для приобретения лошади

Авдотья истопила печь,
Готово тесто, на подходе,
Вдруг гость пришел, заводит речь,
Пора б идти – он не уходит.

Тому причина: у стола:
Статна красавица, румяна,
Рукою тесто подняла…
Гость смотрит на нее упрямо.

Трудилась и смущалась дева,
Взгляд гостя чувствует спиной…
Оставить тетушку хотелось,
И поскорей уйти домой.

Не так, как все кругом, одет,
Сюртук приталенный и тесный,
Рубашка, галстук (черный цвет),
(Конечно, он не деревенский).

Седой, как лунь, и борода
Почти до пояса, лопатой,
Но прям и строен, как солдат,
Похоже, им он был когда-то.

Так неприятен его взгляд,
Он обволакивает, липкий,
Зубов чуть пожелтевших ряд
Открыл в насмешливой улыбке.

Работа кончена, сбежала,
Простившись с гостем кое-как,
И так стремительно бежала,
Подняв на ноги всех собак.

Вот день прошел, и ночь прошла,
А через день явилась сваха…
Семья к решению пришла,
Судьба дает не вертопраха.

Жених и грамотный, и лекарь,
(С таким она не пропадет).
Что борода белее снега?
Так уважение, почет!

Как только плакала она!
В ногах у батюшки валялась!
Сосватана и продана —
Что делать, бедненькой, осталось?

Венчанье в церкви – жарко, душно.
Между лопаток струйки пота,
Ведет священник свою службу,
То там, то та возникнет шепот.

«Ах, как красивая она!»,
«За старика идет, бедняжка!»
Теперь не девушка она,
И на душе тоскливо, тяжко.

Она их слышит – сердцу больно,
Невольница обречена,
И слезы на глазах невольно…
Она – несчастная жена!

Таких – немало на Руси,
Числа и счету бедным нет,
Судьбу свою не упросить,
Чего-то ждет, а счастья не

Потом все свыкнется, притрется,
«Притирку» – назовут семья,
Рождает жизнь и с жизнью бьется —
Есть дочери и сыновья.

Она их кормит, им и служит,
Она и мать, она – жена,
За это благодарна мужу,
Хоть жизнь ее и не видна.

Остановлю внимание на прапрадеде – Белове Василии, уроженце села Белово Рыльского уезда. Он был крепостным помещика Белова, родственника князя Барятинского, владевшего немалыми земельными наделами в Курской губернии. Естественно, судьба любого крепостного зависела от воли и настроения помещика, Правда к тому времени прапрадед получил вольную, но не его дети.

Вся дворня бита и порота,
(Пороли мужиков и баб)
Закроет наглухо ворота,
Лютует много дней подряд.

Охоч до девок, Ох, охоч,
Проводит с девкой вечер, ночь,
Потом она ревет белугой…
Такие, брат, у нас дела,
Не избежать плетей и блуда!

Все Беловы отличались завидным долголетием, ни один из них не умер в возрасте ранее 100 лет. У прапрадеда было четыре сына и одна дочь. Все они были дворовыми сапожниками, шили обувь многочисленной дворне. Вторым, по возрасту сыном был калека, он жил с отцом. Старшего сына Степана взяли в ратную службу. Воевал на Кавказе и был там убит. За сына прапрадеду было выплачено двести рублей, они были помещены в банк. О судьбе их скажу ниже. А сейчас:

У вольных тоже нету воли,
Обычай есть и ритуал,
Он, ненавидимый, до боли,
Убил кого-то, обокрал.

Знакомы впадина и выступ,
Знакома каждая тропа,
Увел в полон, отдал за выкуп
На деньги обменял раба.

Чечня – его родимый дом,
Иного горец и не просит,
Есть сакля, горный склон,
И случай есть – беду уносит.

Куда не глянешь -горы, горы,
Границей служит буйный
Терек,
Войною здесь решают споры,
И часты буйные набеги…

Разбой, набеги – не забава,
Без них тут просто не прожить,
Как прокормить детей ораву?
Аллаху ревностно служить?

Здесь нет клочка земли свободной,
Здесь хлеб не сеют и не жнут.
Ограбят здесь кого угодно,
Но, друга тут не предадут.

Коль в доме гость – большая честь,
Здесь в доме гостя не обидят,
Тут кровная гуляет месть,
Здесь слышат все и все здесь видят.

Пугают им детей армяне,
Детей пугает им грузин:
«Чечен придет, чечен – обманет!»
Он – темной ночи господин.

Подкрадется, его не слышно,
Одно мгновенье – легкий вскрик,
Лишь только лист чуть-чуть колышет,
И головою враг поник…

Иного он и не умеет,
Родные – сабля и кинжал.
Отлично ими он владеет,
И ловко прячется меж скал.

Не знаю правых на войне,
На ней и левых я не знаю,
Война все злое на земле,
В нем безответных убивают!

На ней убит был и Степан —
Крестьянин из села Белово,
Ответ такой родным был дан,
А что и как? – о том ни слова!

Его послали на Кавказ,
(Шли долго, ехали телеги)
О нем он слышал много раз,
Но, где находится, не ведал.

Он дрался, как дерутся все,
Когда гуртом – лишался страха,
Сегодня русского – успех,
А завтра – воинов Аллаха!

Стоял вчера большой аул —
Картечью нынче расстреляли,
Горит земля, да слышен гул,
Да крики гнева и печали…

Он убивал, колол и бил,
Таков был отдан им приказ,
А сколько осталось могил,
Будь проклят тот Кавказ!

И так, деньги были положены в банк, под проценты и у отца убиенного хранилась книжка. Старик берег деньги для сына-калеки с тем, чтобы после его смерти деньги получил тот, кто будет «доглядывать» его. Прошло совсем немного времени и пришло освобождение от крепостного права. Свобода пришла, а земли нет. У дворовых ее не было, а помещик ею своих дворовых не наделил. Мой прадед по матери, Белов Евгений Васильевич сразу отделился от братьев, купил себе усадьбу, усадьба – крохотная, но своя: 5х10 саженей, построил домик. На огороде сажали только картошку, на другие овощи земли не хватало, не было и пахотной земли. У Евгения Васильевича было три сына и две дочери. Не стану останавливаться пока на судьбе детей, а вернусь к прадеду, Евгению Васильевичу и его братьям и сестре. Сестру Авдотью выдали замуж в село Некрасово. Младшего брата Николая Васильевича Белова призвали на военную службу и направили на Русско-Японскую войну, и погиб он при сражении под Мукденом. Как это произошло неизвестно, как неизвестна гибель огромного числа солдат. Теперь за смерть воина семья ничего не получила. Где их взять, коль число погибших так велико, что и казны царской не хватит?

Слова то, какие: Мукден, Порт-Артур
(В России таких не слыхали,)
Теперь и в деревне не сыщется дур,
Которые их бы не знали.

«Да, что там японцы, – кричали повсюду, —
Мы шапками их закидаем!»
Об этом твердили российскому люду,
На Дальний Восток провожая…

Вагоны снарядов, вагоны иконок,
Нательных крестов и орудий,
Чтоб в веру принять японцев, японок,
И иже, кто с ними прибудет.

Потом все узнали, что там не все гладко —
Ряды наши косят шимозы.
А наша пехота, да наши лошадки
Не гордость даруют, а слезы.

Эскадра в Артуре, эскадра в Цусиме,
Средь них был родной нам и близкий,
Белов Николай, (таково его имя),
Российский солдатик из Рыльска.

К этому времени прапрадед Белов Василий скончался. Жена покойного и его сестра, скрытно ото всех, наняли адвоката, дали ему доверенность на все деньги, лежащие в банке за погибшего на Кавказе Степана. Он их получил, половину взял себе, половину дал своим клиентам.

А на Руси, как на Руси,
Тому неси, тому неси,
Неси чиновнику, другому,
Неси последнее из дома.
И сколько ты их не проси,
Звучит одно: «Неси, неси!»

Полагаю, не без оснований, что в этом был замешан и мой прадед Евгений Васильевич, так как после этого его дела пошли в гору6 построил сапожную мастерскую, набрал 8 учеников и подмастерьев, среди них были и два его сына.

Когда калека пытался вернуть деньги, оказалось это невозможным. Он не простил обидчиков, проклял их и никогда не приближался к их домам. Мой прадед ходил на богомолье, часто посещал церковь, истово молился Богу. Умирая, роздал всем детям и внукам по десяти рублей золотом, С учетом многочисленности их, сумма была огромной по крестьянским меркам. И очень жалел, что смерть не дала ему возможности лично подшить валенки свату. Простил ли Господь ему тяжкий грех, обмана калеки? Думаю, нет… Белова Аграфена, жена прадеда, обделила свою дочь Анну (Евгеньевну), не дав ей золотой десятки, сказав: «Сколько ей не давай, все ей мало будет! Вот умру, все вам останется!» Кому конкретно и сколько, она не говорила. Умерла неожиданно (паралич). Зная, что у матери оставались деньги, и не малые, дети стали искать… Перерыли весь огород, разломали дом и перестроили его, но денег так и не нашли – как в воду канули Представьте, сколько проклятий прозвучало в адрес покойной, сколько смертных грехов было рождено этим?

Всегда наследство алчность будит:
Коль есть наследники, решение прими —
Никто тебя за это не осудит —
В покое проведешь оставшиеся дни.

Будьте заботливы – отец иль мать,
Не делайте детей своих врагами.
Добром по смерти будут поминать,
Когда меж ними все разделите вы сами!

Продолжаю далее историю рода моего по материнской линии. Я закончил свое повествование – свадьбой между Максимом Васильевичем (моим дедом) и Беловой Анной Евгеньевной (бабушкой) Бабушка была абсолютно неграмотной, но невероятно красивой женщиной (со слов тех, кто ее знал) Максим Васильевич после женитьбы хотел перебраться в г. Рыльск, где ему, как фельдшеру, предлагали частную медицинскую практику. Должен сказать, что значимость фельдшера в дореволюционное время, в провинциальном, уездном городке, была невероятно высокой и выгодной в материальном положении. Мать Максима Васильевича упала в ноги сыну и молила его не делать такого шага, а когда он решительно отказался выполнить ее просьбу, она сказала, что проклянет его. Видимо перспектива, проклятия матери удержала сына от выполнения профессионального долга. Желание матери, скорее всего, диктовалось опасением провести остаток жизни в одиночестве. Уедет сын в Рыльск – что ей делать одной в деревне? Максим Васильевич стал, хоть и редко, но злоупотреблять спиртными напитками. Земли было мало, а кормить семью надо.

Земля, кормилица моя,
Ее всегда недоставало,
И вся крестьянская семья
О ней мечтала.

Крестьянин груб с детьми, женой,
Почтителен он с Богом,
А вот, любовь его с землей,
Нам говорит о многом!

Руками мнет, вдыхает запах,
Потом берется и за плуг.
И, кажется, землей пропах он,
Она – и счастье, и недуг.

Он за нее пойдет в огонь,
И будет смертно биться,
Родимую, ее не тронь,
Она его – землица!

Семья растет, растут сыны,
А где им взять наделы?
Ночь подойдет – и тяжки сны,
Чтобы такое сделать?

По окончании полевых работ он отправлялся с товарами, взятыми у местного купца Котельникова М. М., по югу России, Товар был простым, но нужным в крестьянском хозяйстве: косы, серпы, мыло, клеенка. Если у покупателя не было денег на покупку, товар продавался в долг, Покупатель в специальной тетради против своей фамилии ставил свою подпись, а если был неграмотным, то ставил отпечаток своего большого пальца правой рука. После уборки урожая и продажи его крестьянами, у тех появлялись деньги, чтобы рассчитаться за купленное в кредит.

Мой дед отправлялся вновь в путь, это называлось править долги. Такие поездки давали около 20—25 рублей дохода, а это стоимость двух коров по ценам того времени.

Повсюду возникал извоз,
Сезонная работа,
Крестьянский движется обоз,
Возьмут ли где-то, что-то?

Жара дурманящая, в воздухе пыль,
Катится деда подвода
Справа и слева – бурьян, да ковыль,
Чаша небесного свода.

Рот пересох, струйками пот,
Рубахой его вытирает.
Пора бы поесть, подтянуло живот,
Он о еде намекает.

Степь под Тамбовом, Царицын и Сальск,
К ним добирался сквозь степи,
А дома семейка его осталась —
Жена и любимые дети.

Вдали на пригорке большое село,
Продаст там клеенку и косы,
В калмыцкие степи его занесло.
Куда его только не носит.

Сложное материальное положение семьи Мелиховых, заставило и мою бабушку, Анну Евгеньевну, искать побочные заработки, и тут, она воспользовалась Божьим даром излечивать недуги страждущих людей. Теперь, будучи преклонного возраста, и являясь врачом- патологоанатомом, я понимаю, что бабушка использовала приемы лечебного массажа (я в детстве испытал его, когда она у меня лечила лакунарную ангину, после того, как все медицинские средства, рекомендованные врачами, облегчения не давали), многие травяные настои. Все это сопровождалось чтением молитв бабушкой и при полном отсутствии посторонних лиц, в том числе и родителей.

И дед Максим не досыпал,
И бабушка трудилась,
Ей Бог такое чувство дал,
Когда ему молилась —

Снимала хворь своей рукой,
Настоем и отваром,
Нарушен в доме был покой,
(Трудилась хоть недаром).

Она могла в глухую ночь,
Не предъявив условий,
Идти к больному и помочь
Всем лицам, всех сословий.

И слава по селу плыла —
Ее повсюду ждали,
Но с бедных денег не брала,
Богатые – давали!

Зерно, муку, пшено и мед,
Платки, отрезы ситца.
Коли от сердца, то берет,
От злобы – не годиться!

Бывало, скажет: «Бог мог дать,
И дал мне без оплаты,
С людей я деньги стану брать,
Дар заберет обратно!»

В селе не было акушерки, бабушка принимала новорожденных, и у бедных, и у богатых, а за это полагались подарки, чтобы дитя было живым и здоровым, Подарки порой были богатыми. Она ухаживала и за больными сыпным и брюшным тифом. Дед Максим так боялся, что она принесет заразу в дом, на что бабушка отвечала: «Все в руце божьей, не даст, не заболею!»

И что удивительно, тифами переболело все село, за исключением семьи Мелиховых. Бабушка заразы домой не принесла. Впрочем, забегая вперед, скажу, что она за свои прожитые 104 года никогда ничем не болела, не было у нее ни насморка, ни простудного заболевания. Бывали случаи, когда заработки иссякали, тогда собирали мою мать, Наталью (она была малым ребенком), и направляли к Беловым. Обували в разбитые ботинки, зная, что дед Евгений не отпустит внучку, не починив их. Мать моя была смышленым и льстивым ребенком. Приходя к своим дедушке и бабушке, она никогда не начинала с просьб, а начинала с того, что предлагала бабушке и дедушке поискать в их головах (по-видимому, насекомых). В крестьянских семьях тогда это было принято. Занимались этим, перебирая и разглаживая волосы и тогда, когда в головах и не было насекомых. Надавав ей за заботу орехов, жареных семечек и конфет, ее отправляли назад, домой, дав требуемую сумму. Истине ради, возврата сумм не наблюдалось. Семья Мелиховых, кроме родителей, насчитывала пятеро крепких и здоровых детей: двух сыновей, Ивана и Михаила, и трех дочерей – Пелагею, Наталью и Ирину. Дети взрослели. А тут подошла и революция, и вслед за ней гражданская война… Сыновья Иван и Михаил пошли в Красную армию (уговорил их сделать это мой отец – Котельников. Петр Иосифович). А старшая дочь Пелагея вышла замуж за офицера царской армии. Дед, как один из самых грамотных на селе, был избран старостой. Тут ему пришлось довольно туго, слишком уж часто менялась власть на селе. Когда в село входили красные, дочь Пелагея бежала из села Пушкарное в село Жадино со своими пожитками, а дед ходил «козырем», два сына в Красной армии – это факт. Когда приходили белые, защиту оказывала родня со стороны зятя, белого офицера. Иногда бывало и так, что приходили такие, каких ни к красным, ни к белым отнести было нельзя. Об одном таком случае, я и расскажу, он произошел в 1919 году в январе месяце

Ну, и беда, ну, и беда,
Сегодня – комиссары,
А завтра – белые сюда, —
Иди на правеж старый!

Чего услышать довелось
И довелось увидеть,
То бросит в пот, то бросит в дрожь,
Куда тут – ненавидеть!

И те свои, и те – свои,
Крещенный русский люд,
Меж ними зло, идут бои,
Расстреливают, бьют.

Сыны за красных – дай ответ,
Когда ворвется белый, —
«Куда послал их старый дед?
Жить, может, надоело?»

Рывком откроет красный дверь,
Кричит на старика:
«Где зять твой, белый офицер?
Не хочешь ль кулака?»

Вот и вчера пришли сюда,
В холодный зимний вечер,
Такие злые господа.
А потчевать их нечем:

Пошарили в печи шестом,
Заглянули в камору,
Ну, что найти в ларе пустом?
Еду не сваришь скоро!

«Ты староста, скажи-ка нам,
Кто белый здесь, кто красный?»
«Хоть поищите по домам,
Искать их здесь напрасно!

И тех, и тех сегодня нет,
Друг с другом где-то бьются»…
«Ты не лукавишь, старый дед?
Что отлегло?» Смеются.

Тащили в избу самогон,
Тащили хлеб и сало,
Село обшарили кругом —
Повеселее стало.

Напились здорово, ушли,
Потом опять явились,
Мужчину хилого нашли,
Куражились и били.

Сначала он кричал, стонал,
Куда бедняге деться?
Потом лишь головой мотал.
(Заставили раздеться)

За что пытали? Он – не их?
Он не стрелял, не бился,
Отстал, возможно, от своих?
И от врагов не скрылся?

Луна сквозь облака плывет,
Высокий снег и топко.
На речку выбрались на лед —
Вон к проруби и тропка.

Столкнули в прорубь. Он нырнул,
Мгновенье – появился,
Он долго, долго не тонул,
За лед хватался, бился,

Потом нырнул, и его нет…
Дед потом обливался.
«Не хочешь ли поплавать дед?» —
Бандит, сказав, смеялся.

Но, видно, что не вышел срок
И деда отпустили…
Вернулся дед и занемог,
И говорить не в силах.

С каждым днем Максим Васильевич слабел, все чаще оставался дома, а в теплое время года сидел в саду и курил самокрутку. Наступил день, когда он уже не смог скрутить ее и попросил сделать это дочь Наталью. Та скрутила, раскурила и дала отцу, он потянул и бросил со словами:

«Больше уже не надо!»

Дочь, не поняв отца, сказала:

«Вот и хорошо! Мать больше не будет ругать за табак!»

На что, он ответил:

«Да, больше ей не придется меня ругать!»

В этот день он умер. Причина смерти предположительно – рак пищевода. Было это в 1921 году.

Бабушка Анна Евгеньевна (Белова) после смерти мужа оставалась с младшим сыном Михаилом. А потом, в 1930 году вместе с его семьей поехала в гор. Керчь. Михаил Максимович устроился работать в селе Тобичик, а бабушка осталась с дочерью. Долгие годы она жила, как член нашей семьи. Она мне запомнилась сухой, чрезвычайно подвижной старушкой. Сколько я ее знал, у нее не было зубов, но черты лица оставались красивыми, несмотря на западение рта. Ела она пищу такую, как и все. Ножом при приеме пищи не пользовалась, эту роль выполнял довольно длинный ноготь большого пальца правой руки. Бабушка никогда ничем не болела. Никаких несварений желудка или еще каких-нибудь расстройств. Не знала она и простудных заболеваний. Изо всех внуков самым любимым был Виталий, мой брат, а самым нелюбимым я. Чаще всего меня звала —«Германцем!» Всю свою сознательную жизнь я помню ее, копошащейся у плиты. Ее коронными блюдами были борщ, рассольник, каши, в том числе и тыквенная, а также картошка во всех видах, из пирожков, которые она пекла, предпочитала с тертым маком и горохом. Нередко она готовила и галушки. К спиртному относилась хладнокровно, но пару рюмок выпить могла. Часто вспоминала проделки выпившего мужа. Я запомнил несколько. Они потрясающи. Случалось это тогда, когда дед отправлялся на ярмарку. Распродав нехитрое крестьянское добро: холсты, часть зерна, да приложив к ним деньг полученные за работу у купца Котельникова, при торговле товарами (извоз), дед покупал ситец женщинам на сарафаны, деготь, обувь, потом отправлялся в трактир. Там покупал две бутылки водки, заказывал самовар чаю, крендели к нему. Сало и хлеб всегда были при нем в достаточном количестве. Одну бутылку водки и самовар чаю он выпивал в трактире, вторую прятал в санях и выпивал на половине пути. А после… Его водили черти. Однажды по пути он увидел знакомого парнишку, позвавшего его. Дед пошел за ним, а уж вернуться назад не смог. Только на следующее утро, его, трезвого вызволяли из болота, бросив ему связанные вожжи туда, где он сидел на большой купе (кочке). Как он туда забрался, никто понять не мог, ведь вытаскивать пришлось, бросив ему конец от вожжей. То его ночами кружило от одного села к другому, то он шел с приятелями, игравшими на гармошке – и оказывался одиноким в лесу Отрезвление наступало, после наложенного крестного знамения. Одному случаю, сама бабушка была свидетельницей. Возвращаясь из Рыльска, они подъехали к копани (так назывались глубокие ямы неподалеку от берега реки, в которых вымачивалась конопля, чтобы не травить воду реки ее настоем. Около копани стояли «копицы» (небольшие копны) уже извлеченной конопли. Дед снял с головы картуз, раскланялся перед «копицами», говоря:

– Здравствуйте, господа общественники! – И возмущаясь их молчанием, добавил в сердца – Да я вас, хамы, сейчас!.. Размахнувшись кулаком он нанес удар по копице…

Бабушка до слез смеялась, сидя на возу.

Дрова рубила бабушка сама, отобрать у нее топор было невозможно. Только она затапливала печь, или плиту. Вспоминается, чуть не ставший трагичным случай. Нас было двое дома. Дров было мало, плита едва теплилась. В квартире холодно – хоть собак гоняй! Я расколол толовую шашку, без взрывателя на меленькие кусочки и подбрасывал по одному в плиту, они плавились и горели огнем, выделяя черный дым. Бабушка решила весь тол бросить в плиту, я едва успел его выхватить, воскликнув: «Бабушка не делайте этого, если его туда бросить весь, то ни нас с вами, ни дома не будет» После этого они ничем, кроме артиллерийского пороха не пользовалась, разжигая им плиту. Вспоминается случай, когда толовой шашкой она хотела постирать белье, и удивилась, что мыло не мылится.

Сопровождала нас во всех поездках по городам и весям.

Перенесла все бомбежки, все переходы, совершаемые нашей семьей, говоря, что ей есть о чем рассказать на том свете родственникам. Когда мать уехала с отцом из Керчи, обменяв квартиру на Симферополь, бабушка переехала туда. Я помню, как мне трудно было ее доставить с железнодорожного вокзала на квартиру по ул. Чехова 34. Она наотрез отказалась садиться на трамвай, сказав, что его двигает нечистая сила, ибо мотора она не видела. Пришлось бабушку везти на такси. Уже, живя в Ливнах, я узнал, что бабушка умерла в возрасте 104 года, проживала она последнее время в Керчи, у старшей дочери Полины. Занедужила она после смерти сына Михаила Максимовича. Я на похоронах не был. Она на два года пережила возраст своего отца. Отец Анны Евгеньевны умер 102 лет, а ее бабушка 115 лет, в этом возрасте у нее были все зубы, только она за год до смерти ослепла. Старший сын Иван еще при жизни отца отделился женившись. Анна Евгеньевна вначале жила с сыном Михаилом, а потом, с 1929 года, после замужества дочери Натальи с Петром Котельниковым она стала жить с ними, и ее биография совпадает с биографией семьи Котельниковых, Бабушка побывала и в гражданском немецком концлагере. Умерла бабушка в г. Керчи в 1954 году, в возрасте 104 лет. Кстати, два ее старших брата были заколоты штыками немцами, когда ими была оккупирована Курская область, за связь с партизанами. Возраст их был: одному 103, другому 106 лет.

Анна Евгеньевна была глубоко верующим православным человеком. Где бы она ни находилась, она не забывала молиться два раза в сутки. Вечернее моление длилось не менее часа. В своих молитвах она не забывала ни одного из живущих, не забывала она и покойных.

Молилась бабушка, а я запоминал,
(Молиться никогда не забывала)
По просьбе ее библию читал,
Не понимая ничего сначала.

То была тора, Пятикнижие, завет,
В ней текст написан был столбцами,
Один на языке, которого уж нет,
Второй старославянскими словами.

Внимала бабушка, а я не понимал,
Что видела она и находила!
Создатель зрение хорошее мне дал,
Но разума еще не проявилась сила.

Во всех ее путешествиях ее сопровождала древняя бронзовая иконка, размерами 30х20см. В центре иконы – фигуры младенца Иисуса Христа и Богоматери, по периметру лики двенадцати апостолов. Фигуры грубо высечены в металле, Икона была положена с ней в могилу, дед Максим Васильевич особой набожностью не отличался, в церковь ходил редко, только по великим праздникам, говоря при этом:

«Я – не вор, не убийца, не обманщик! В чем каяться? Пусть идут туда и отмаливают грехи, те, кому есть что отмаливать!»

Старший брат мой матери, да и самый старший в семье, Иван Максимович после службы в красной армии, когда кончилась война, вернулся к мирной сельской жизни. Как он служил, каким был по характеру, не знаю. Он женился, отделился от семьи и стал жить самостоятельно. В 1933 году, во время голода, охватившего Украины и центральную часть России, он умер от голода. Жена и дети остались. Я видел их в течение месяца, в1937 году, память немногое сохранила. Жена дяди Ивана была небольшого роста, бесцветная, задавленная горем женщина. Осталась вдовой с двумя детьми: Валек и Леля. Один эпизод запомнился мне. Мать передала мою и брата одежду, из которой мы выросли, невестке. Ее дети одели теплое, на вате пальто и не хотели его снимать, хотя стояла июльская жара. Такими мне они и запомнились, сидящими в пальто, на правом, крутом берегу Сейма. Больше я их никогда не видел.

Вдова

Из жизни муж ушел, изба осиротела,
Как тяжко быть крестьянскою вдовой!
По ласке, по мужской, истосковалось тело,
Работу исполнять приходиться одной.

С утра до ночи трудится в колхозе,
Домой идет, едва волочит ноги,
Стоит буренка грязная в навозе,
В сарае, продуваемом, убогом.

Избу бы перекрыть, да где уж там
Нанять кого то, мужиков немного,
К тому ж, вдобавок, и пустой карман.
(Надеяться приходиться на Бога)

За всем успеть, не поспевают руки,
А как детишек ей одной поднять!
И молча, терпеливо сносит муки —
Колхозница, страдалица и мать.

Полина Максимовна (Пелагея) старшая из сестер Мелиховых не долго миловалась с любимым, белогвардейским офицером. Приходили красные, она с узлами бежала к родителям, приходили белые – те искали защиты у дочери. Муж оставил ее вдовой, неизвестно где сложив голову. Осознав потерю мужа, вышла замуж во второй раз за бывшего матроса-механика, Моршнева Якова Ильича. Полина Максимовна никогда не работала, была безграмотной женщиной, в меру упитанной с приятным открытым лицом. Полина Максимовна была невероятно добрым человеком. Стоило какой-нибудь сестре сказать, что ей понравилась какая-нибудь вещь, и она тут же говорила:

– Тебе нравится, возьми!

Я никогда не слышал, чтобы она повысила голос. Если она чем-то была недовольна, это выражалось полным молчанием, лицо становилось тусклым, глаза утрачивали свой блеск. Яков Ильич был среднего роста, крепко сложенным мужчиной, с сильными руками и плоской грудью, на голове у него блестела огромная лысина. Ел он всегда неторопливо, все подряд. Мог, есть невероятно горячую пищу и пить почти кипяток. Этим он пользовался, когда на стол ставилась миска с только что извлеченными из кастрюли варениками, Он начинал рассказывать, о чем ни будь интересном, мы раскрывали рты, а вареники тем временем исчезали. На наши возмущенные возгласы он отвечал невинно:

– А я думал, что вам они не нравятся!

Мы, дети, пытались ему «отомстить», брали тесто у взрослых и лепили вареники, начиняя их перцем, смесью творога и горчицы, или просто солью, подкладывая их в его тарелку. Он невозмутимо съедал, словно не замечал подвоха. У Якова Ильича были золотые руки, он мог из любой брошенной вещи сделать игрушку, что и стало его подспорьем в работе. Он покупал на рынке развалившийся шкаф, металлическое изделие и превращал всё в добротное.

Единственным ребенком в семье была дочь, Таисия,1926 года рождения. Не было никого среди детей всех родственных семей, которых так бы баловали как Тасю (так по-домашнему ее называли). Привычка вседозволенности у Таси сохранялась и тогда, когда они приходили к кому ни будь в гости. Тогда было принято развешивать по стенам фотокарточки близких людей в рамках. Тася требовала их снять со стены, чтобы она ими поиграла. Такая же бесцеремонность была и в отношении икон. В случае отказа Полина Максимовна начинала торопливо собираться домой: «Пойдем доченька!» и уходила, уводя с собою упирающееся чадо.

Набожностью сестра не отличалась,
И крайне непочтительна к иконе.
Исследовала пальцами сначала,
Потом на пол ее «нечаянно» уронит.

Нет не случайно, а намеренно, —
Реакция ей взрослых интересна,
Что не накажут, в том она уверенна,
Даже тогда, когда икона треснет.

Впервые они прибыли к нам в Керчь в 1933 году, спасаясь от голода. Яков Ильич устроился на Брянский (Керченский металлургический завод). Возвращался с работы, черный от копоти и долго отмывался водой с хозяйственным мылом. Семья была огромная, потребность в воде тоже, а вот воду не всегда можно было обнаружить в ведрах. Воду брали на фонтане (крытый крошечный павильон с окошком) Через лоток подавали деньги, копейку за ведро воды, потом вращали огромное колесо и из трубки в ведро лилась прозрачная чуть солоноватая, жесткая жидкость, так называемая «керченская вода». Вращение колеса стопорилось изнутри, что исключало возможность хищения воды. Вечером павильон закрывался на замок, поэтому достать воду в позднее время было проблематично. Снабжение водой входило в обязанность моих молодых тетушек, но им ведь, естественно, хотелось погулять, и они о воде часто забывали. Яков Ильич решил их проучить. Он принес пакет с отличной керченской сельдью. Девушки накинулись на нее, не оставив и хвостика. Как всегда, они отправились гулять на приморский бульвар, а Яков Ильич вылил из ведер воду, оставив моей матери графин воды для нее и меня, тогда маленького ребенка. Поздно вечером вернулись девушки с гуляний. Ночью то одна, то другая тарахтели кружками по пустым ведрам. Рано утром они с ведрами помчались к фонтану. Перебоев с водой у нас не стало. Через некоторое время семья Моршневых переселилась в каморку у самых ворот этого же дома, а потом, уступив ее Ирине Максимовне Мальцевой, младшей сестре моей матери и тети Полины, перебралась во двор, принадлежащий Дементеевым по ул. Правой Мелек-Чесме. (Мелек-Чесме называлась речка, делящая улицу на правую и левую половину) Там они проживали долго, до 1939 года, и уступив квартиру Мелиховым, уехали на Донбасс, в гор. Харцизск. Их дочь, Тася, осталась у нас, к тому времени вернувшимся в Керчь, о чем я расскажу ниже, когда перейду конкретно к истории своей семьи. Весь период Второй Отечественной войны мы ничего о них не знали. Появилась тетя Полина с дочерью Тасей у нас весной 1946 года, приехали они на месяц, который мне запомнился тем, что в нашей семье на столе стали ежедневно появляться в большом количестве тонкие блины с различной начинкой.

Оказалось, тетя Полина привезла около пуда (16 кг.) картофельного крахмала, да и карман ее был не пуст. Со свойственной ей беспечностью она провела месяц, полностью растранжирив все привезенное. Период оккупации Моршневы находились в гор. Харцизске Сталинской области (ныне Донецкая) Моршнев Яков Ильич преуспевал, занимаясь торговлей, но не совершал преступлений, за которые его могла наказать советская власть, возвратившаяся в город. Торговля была мелкой, продуктами питания и главное, солью. Деньги, которые он заработал, пропали. (При советской власти никому не нужны были оккупационные марки).

Торговля, как кому,
Лицо Меркурия лукаво,
Он помогает лишь тому,
Кто нарушает чести право.

Но, если кто-то добр, к тому ж правдив,
То нечего за дело браться…
Хоть пропадай, тянись из жил —
Нажить хоромы не удастся.

Ты бога лжи не проведешь,
Дом, показав ему фасадом,
Единые всегда, торговля – ложь,
Меркурий повернется к тебе задом.

И не всегда нужна ума палата,
Пусть будет не одна, а три,
И может дорогою стать оплата,
Хоть колом ту торговлю подопри.

Второй приезд состоялся ранней осенью этого же года, когда семья Моршневых поселилась у нас, спасаясь от голода Вскоре Я В следующем году я с Яковом Ильичом совершил три поездки в Ростов на Дону, когда он меня обидел (об этом будет сказано ниже) Яков Ильич среди своих слыл скупым, прижимистым человеком, хотя я бы не сказал этого. Вот на водку он бывал скуп, стараясь выпить за чужие. Но если он хорошо выпил, то он тут же лез к себе в карман доставал пачку денег, восклицая:

– Ну, давай, кто больше!

Поселившись в полуразваленной, сырой комнатушке по Пролетарской 36, он пристроил к ней еще одну комнату, в прилегающих развалинах. Построил большой сарай, превратив его в мастерскую, без которой его руки не находили себе покоя. Позднее он стал работать машинистом на макаронной фабрике и в доме появилось много круто замешанного пресного теста, а также сотни ощипанных и потрошеных воробьев. Полина Максимовна как-то угощала меня ими, обжаренными в духовке. Вкусно! В 1955 году Полина Максимовна умерла (рак желудка), об этом я узнал, проживая и работая в городе Ливны Орловской области, из письма Таси. Выслал ей 600 рублей на питание, ибо оперативное вмешательство было уже неэффективным. Яков Ильич после смерти работал истопником в Приморском райкоме КПУ. Жил он в той же квартире с дочерью и внучкой. Последнее место работы – механик рефрижераторной установки.

Ушел на пенсию. Готовил и стирал сам себе. Проживали они уже на Заречной улице в многоквартирном доме. Там же его парализовало и спустя два года он умер, в возрасте 93 года.

Таисия Яковлевна Беспалова (Моршнева) была одаренной памятью и способностями к науке головой, но очень ленивой. Любовью ее была художественная литература, читала она много, в том числе и тогда, когда ей следовало выполнять школьные задания, для чего поверх учебника клала художественное издание, и при приближении опасности положение книг мгновенно менялось. Все, что создавалось трудом семьи Моршневых, уходило на единственную дочь, она из всех наших родственников была самой избалованной. Ей ни в чем не отказывали. Школу Тася закончила в Харцизске с отличием. В семье поговаривали, что Полина Максимовна купила отличные оценки ей и ее мужу, успевшему побывать на войне, Беспалову Дмитрию. В1947 году Тася, носящая фамилию мужа Беспалова, сбежала от мужа в Керчь, даже не расторгнув брака. Беременность была уже большой. Вскоре она родила дочь, назвали ее Ириной.

Когда дочери исполнился год, Тася стала работать кассиром в артели Ш —й Интернационал, в ее кассе постоянно стали наблюдаться недостачи денежных средств, т.к. она постоянно путала кассу со своим кошельком. Правда, недостачи не были велики, погашались Яковом Ильичом. Поговаривали, что на следующий год она будет поступать в Медицинский институт. Мешала поступлению дочь Ира, она еще мала. Но, это были пустые отговорки, за ребенком было кому присмотреть. Баба с дедом, да сама Тася теперь воспитывают Иру так же, как воспитывали Тасю, позволяя ей делать все, что ей хочется – она домашнее божество. Телесные наказания в семье не практиковались. В1949 году в Симферополь приезжает и Тася. В мединститут ей поступить не удалось, она поступает на физмат Педагогического института. Сдав экзамены зимней экзаменационной сессии, Тася забирает документы и поступает в медицинское училище, вскоре бросает его и поступает в Симферопольскую зубоврачебную школу. Потом забирает оттуда документы и поступает на заочные высшие курсы иностранных языков. Проучившись три года на этих курсах, она оставляет их, хотя оставался для того, чтобы их закончить, всего один год.

Бесспорно одаренная натура,
Но в поисках путей беспечна,
И в сложных положениях не дура,
Но жизни есть конец, она не бесконечна.

И поиски окончились провалом,
Прервалось все на пол пути,
Ведь достается все, хорошее, не даром,
А от проблемы не уйти!

Смирилась, спрятала гордыню,
Униженного взгляд и льстивой
стала речь,
Укрывши от уколов свое имя,
Остатки знаний ей удалось сберечь.

И ими пользуясь умело, —
(Клянусь, я б сделать этого не мог),
Любое сложное решала дело,
Слов не щадя и не жалея ног.

Учась на курсах, она устраивается учителем начальных классов в сельскую школу в селе Чистополье Ленинского р-на Крымской области, затем переходит в город Керчь, работает преподавателем начальных классов в школе №28, а потом и в школе №2 им. Желябова. Трудно, архи как трудно одной воспитывать дочь. Находились мужчины, предлагавшие ей руку и сердце, но… На дыбы становилась дочь Ирина, избалованная больше, чем ее мать в свое время. Вся жизнь Таси посвящена дочери. Она везде просит, унижается, чтобы жить лучше, у нее даже язык стал особым, в разговоре – униженный даже тогда, когда этого и не требовалось. Дочь заканчивает Ленинградский экономический институт и направляется на работу в Астрахань. Чтобы не дать дочери «засохнуть» в Астрахани, Тася меняет свою керченскую квартиру на Москву. Сама работает киоскером в союзпечати. А дочь находит себе место в Министерстве Мебельной и Лесной промышленности экономистом, курируя несколько мебельных фабрик. Ирина – некрасивая женщина, хотя сложена нормально, очень умная, деловитая так и не нашла спутника в жизни. Связь между мной и ими прервалась с началом развала СССР и не восстанавливалась.

Второй брат матери, Михаил 1898 года рождения. После гражданской войны, на которой он служил в Красной армии, он демобилизовался и вернулся к себе в село Жадино. Декретом советской власти, наконец, крестьянин получил землю. Недаром бабушка Анна Евгеньевна в молитвах добром поминала Ленина, говоря: «Он нам земельку дал. Михаил женился на дочери соседа Карцева Григория, того самого, который спасал моего отца при побеге из дома. У Михаила Максимовича от брака с Анной Григорьевной Карцевой было четверо детей, перечислю их в хронологическом порядке: Виктор – 1923 г. рождения, Серафима – 1925 г. рождения, Зоя – 1927 года рождения и Владимир – 1929 г. рождения.

Какая грамота была у крестьянина? Кроме церковно-приходской школы, никакой. Друг и товарищ Котельников Петр, ставший родственником, обучил его бухгалтерскому делу, и по приезду в Крым (1930г.) он стал работать в колхозе «Инициатива» в селе Тобичик. По-видимому, жизнь была не слишком сладкой, если голодный старший сын наелся сырой фасоли, собранной на чердаке, и едва от этого не умер. В селе была только начальная школа, где один учитель одновременно вел занятия с учащимися разных возрастных групп. Это заставило просить сестру Полину взять к себе старшего сына Виктор взять к себе. Таким образом Виктор оказался в городе, проживая в квартире тетушки и обучаясь в школе №11. Наступало время подумать о дальнейшей учебе других детей. Михаил Максимович Мелихов в 1938 г. переезжает в Керчь и поселяется в квартире своей сестры Полины, а та с мужем и дочерью уезжают в гор. Харцизск Сталинской области (ныне Донецкой). Работает Михаил Максимович главным бухгалтером в колхозе им. №Сакко и Ванцетти», правление которого располагалось на городской территории, что облегчало дорогу на работу и обратно. Страстью его была игра на гармошке. Я видел невероятную радость его, когда он купил баян и стал играть. Нет в семье одного члена, дочери Серафимы (она осталась в с. Жадино у деда и бабушки Карцевых) Здесь семья встретила войну. Старший сын Виктор, сразу после окончания школы был призван в армию. Связь семьи с сыном оборвалась. Михаил Максимович был, как и все призван в армию. Формирование войск в тот период происходило по территориальному признаку, образованная Крымская армия оказалась небоеспособной и оказать серьезное сопротивление не могла. Многие ее бойцы оказались дома. Керчь была тупиком, переправа была для многих невозможной. Было два выхода: сдаться немцам, или застрелиться. Многие избрали третий путь, разбежались по домам. Немцы, захватив город, стали собирать мужчин призывного возраста и направлять их в концлагерь в г. Феодосию. Попал туда и Михаил Максимович. Там его в некоторой степени опекал старый друг и родственник Котельников Петр, а выручила из концлагеря сестра, Наталья, моя мать. Подробности будут сообщены ниже. Здоровье его было подорвано, а он и прежде не был атлетом. В январе приступ гнойного аппендицита, чуть не унес его в могилу. Слава Богу, нашелся врач Гольдберг, который его прооперировал. В конце февраля, точно не помню даты, ночью немецкий самолет сбросил одну единственную авиабомбу, по счастью она попала в заготскот, где никого и ничего не было. Воронка образовалась такая, что, будучи заполненной водой, использовалась для купания военнопленных, а все строения двора, с которым было многое связано и у нас, взрывной волной полностью разрушило. Все наши родственники не пострадали, двоюродный брат мой Владимир Мелихов был на улице в это время (он всегда выскакивал на улицу во время бомбежки) и его завалило камнями. По счастью он отделался ушибами. Жилье было уничтожено. Семейство Мелиховых (родители и дети, Владимир и Зоя) обосновались неподалеку от прежнего места жительства, на первом этаже двухэтажного дома, в крохотной квартирке. Позднее моей матери удалось найти свободный дом по Крестьянской 37 и занять две квартиры, одну заняла наша семья, другую – семья Мелиховых. Последним пришлось отгородить большую часть веранды, превратив часть ее в комнату, а часть в кухню. Двери обеих квартир располагались рядом. Михаил Максимович стал работать там же, где он работал до войны, гл. бухгалтером колхоза «Сакко и Ванцетти», только теперь он назывался сельской общиной. Кроме того, Володе удалось кое-что достать при разграблении продовольственного склада, брошенного нашими войсками при отступлении. Семья Мелиховых материально жила значительно богаче нашей.

Ту часть повествования, что тесно связана с нашей, я опишу ниже. А перейду к тому времени, когда наш город освободили. Жизнь Михаила Максимовича продолжалась в том же ритме вплоть до смерти, наступившей в 1954 году внезапно.

Я о ней узнал, находясь за пределами Крыма. Анна Григорьевна Мелихова, жена Михаила Максимовича, намного пережила своего мужа, она умерла в возрасте 96 лет.

Виктор Михайлович, 1923 года, мой двоюродный брат, оставил отдельные штрихи из своей жизни, не дающей возможности создать целостную картину жизни, а он никого и не допускал к прямому контакту со своими душевными переживаниями. Мое знакомство с ним произошло первый раз в 1936 году, когда мы некоторое время жили в квартире тети Полины. Меня поразили две черты его характера. Первая, аккуратное отношение к вещам и невероятное упорство в приобретении знаний. Обладая прекрасной памятью и присутствуя при приготовлении им уроков, я успевал запомнить изучаемый им материал. Он расходовал во много раз больше энергии, чем я, но я не помню случая, чтобы он шел в школу, не усвоив материал. Потом мы с ним встретились в 1939 году и вновь я видел, как тщательно он выполнял чертежи, доводя их до совершенства. Он пытался меня учить драться, видя, как неумело я работаю кулаками. Напрасный труд, я так и не научился отлично драться. В третий раз я увидел его после войны в 1947 году, когда он в звании капитана артиллерийских войск готовился к поступлению в академию ракетно-артиллерийских войск и упрямо штудировал словарь английского языка. Потом я встретил его в звании генерал-лейтенанта того же рода войск.

Он внешностью похож на деда,
Он так же резок, горд,
Девиз и цель его победа,
В решениях был тверд.

Такой же атеист, как дед,
Но с жесткою позицией,
Возводит вера много лет.
Между людьми границы.

А он – советский офицер
Солдаты многих наций.
Какую веру им в пример,
Кому им поклоняться?

Все службе воинской отдал,
На женщин не осталось,
Артиллерийский генерал.
Всего за жизнь досталось

Войну прошел и уцелел,
Стране служил прилежно,
Теперь находится вне дел,
Все хрупко, не надежно.

Расчеты б сделал, но кому
Нужны они в парсеках?
Что делать в доме одному —
Ни плача и ни смеха.

Он бурно цвел, но нет плода,
Пусть был бы он и горький.
Уйдет из жизни – нет следа:
Что сделал он и сколько?

Он защитил диссертацию, став кандидатом философских наук. Но, я никогда не завидовал ему, как прочим и другим (у меня чувство жалости, как и ревности, к сожалению отсутствуют) Семейной жизни у него не сложилось. Я догадывался о его первой любви к Дементеевой, жившей в том же дворе и погибшей от попадания осколка в голову в день своего двадцатилетия (почему-то совпавшей с предсказанием случайной гадалки-цыганки). Сейчас он в отставке и коротает время в кругу приятелей, таких же отставников, как и он сам.

Серафима Михайловна приехала в Керчь накануне своего поступления в медицинский институт в Симферополе, в 1947 году. Изредка мы встречались, когда я приходил в квартирку в Керченском переулке. Потом я уехал из Крыма. Встретились в 1959 года, когда я вернулся в Крым. К этому времени она была замужем за Василием Евдокимовичем Сухотиным, служившем военным летчиком в Багеровском авиационном корпусе. У них была дочь Людмила. Людмила, как и мать, окончила мединститут. У нее двое детей: девочка и мальчик. Теперь она носит фамилию Зайцева. Отношения у меня ровные, но хотелось бы, чтобы они были теплее.

Зоя Михайловна. Она и Володя относятся к тем, чья юность прошла рядом с моей.

Она была тем представителем женского пола, к которой у меня, кроме родственных отношений, было то, что принято называть любовью, хотя влюбленному было только тринадцать лет. Никто об этом не знал. Поступила в Крымский сельхозинститут на факультет виноградарства и виноделия, окончила его, но практически в этой области не работала. Еще в Симферополе два года я посещал их с Симой, правда, эти посещения были редкими. После возвращения в Крым у меня было две очень короткие встречи и все. В 2004 году она умерла от рака молочной железы.

Она – прекрасная жена,
Не вышло винодела,
Ведь знали женщина она,
Семья – святое дело.

Муж эту сторону ценил,
Ее ему ль не знать!
Она – основа всей семьи,
Она – жена и мать.

Наука не ее стезя,
Бесплодная работа,
Всю израсходовав себя,
В итоге – лишь просчеты.

Без взрывов пролетела жизнь,
Хоть трения и были,
Но ветры жизни унеслись,
Рассеяв мелкой пылью.

Владимир Михайлович. В Керчь с родителями приехал в 1938 году. Практически вся жизнь его прошла в гор. Керчи. Война застала его в 6 классе школы №8. До войны я часто приходил во двор, где он жил. Рос он крепким, парнишкой, склонным к подвижным играм, отличался бесшабашностью и довольно часто участвовал в драках. События войны по большей своей части нас касались всех, мы были рядом. Вместе мы учились в одном классе, хотя интересы наши резко расходились. Я не дружил с теми, с кем он дружил. Он был намного физически развитее меня и в школе часто защищал меня от других ребят. Я никогда не был зачинщиком драк. После окончания школы он закончил Мелитопольский институт механизации сельского хозяйства. Работал директором автошколы, потом организовал бригаду по добыче камня и вел реализацию добытого камня. Был осужден за ту деятельность, что сегодня называют бизнесом.

За бизнес много раз страдал,
Хоть не было просчета,
Он не ограбил, не украл,
Нет липового счета.

Сменилась власть, он – ликовал,
Есть развернуться место.
Но он того не понимал,
Что честность неуместна.

Да, бизнес есть, но нет огня,
Нет нужного простора,
И власть, посулами маня,
Удавкой станет скоро.

Я знал и тайную мечту,
Нет у нее решенья,
Он слеп, не видит пустоту,
За ней обрыв, крушение.

Нет, не завидую ему,
Узнать на склоне лет,
Что жизнь прожил, прошел тюрьму,
А продолженья нет

Был женат, но разошелся с женой, От этого брака имеет сына. К великому сожалению его сын, по сути являясь продолжателем рода Мелиховых, им не стал, оставаясь холостым. Володя тоже ограничился одним браком

Самая младшая сестра, Ирина Максимовна, 1910 года рождения, красивая женщина неграмотная, вышла замуж за Мальцева Дмитрия Ивановича, почему-то захотевшего стать Давидом. Под этим именем он и был в нашем, довольно обширном родственном клане. Отец и этого родственника обучил бухгалтерскому делу. Судьбы семьи Мальцевых тесно связана с нашей и будет изложена ниже. Но с 1952 года Ирина Максимовна стала жить отдельно. Встречи мои с нею были кратковременны (1954г. 1959 г. 1961г. 1963г) не более часа. Потом она уехала к дочери Фиале и там умерла. Причина смерти ее мне не известна.

Фиала Давыдовна Мальцева, 1936 г. рождения. В детстве была спокойной, красивой девочкой. Мне в детстве доставалось следить за ней, чтобы она куда-нибудь не залезла из-за избыточного любопытства. Так хотелось попасть на детский фильм. Это было редкое удовольствие. Мне давали деньги на билет, но с одним условием – я должен был взять с собой девочку —непоседу. Ей быстро надоедало смотреть на экран, и начиналось:

– Я писать хочу! … Я какать хочу!

Естественно в отправлениях естественных надобностей она не нуждалась. Я вздыхал, возвращаясь на место под шиканье юных зрителей. Только я всей душой вникал в действо на экране, как мне говорили сзади:

– Мальчик, скажите вашей девочке, чтоб она не плевалась!

Я серьезно говорил Фиале:

– Ты, что делаешь? Почему ты плюешься?

Она мне в ответ: – А почему они на меня смотрят?

А как они могли на нее не смотреть, если она спиной поворачивалась к экрану. Потихоньку она взрослела, казалась умненькой сверх меры. Думали, что будет вундеркинд! Первые годы учебы без усилий она заканчивала на пятерки. К пятому классу стали появляться и тройки, а потом и двойки. Половое созревание отрицательно влияло на учебу Фиалы. В сентябре 1951 года она появилась в Воронеже. Моя матушка устроила ее в вечернюю школу. Да, я понимал, почему учеба у нее не клеилась. Стройная, черноволосая красавица, с осиной талией невольно обращала на себя внимание По-видимому внешность помешала ей закончит нормально школу, и она приехала в Воронеж, где моя пробивная матушка устроила любимую племянницу, выросшую с нами вместе, прошедшую и концлагерь, в вечернюю школу. Но, признаться, редко мне удавалось видеть такого лодыря, как она. Фиала могла спать до тех пор, пока ее не разбудят. На этой почве у меня с ней стали возникать конфликты. Первый конфликт возник, когда я ее попросил отварить картофель в мундирах к 15-оо. Я пришел к 16, она еще спала. Я ее спросил, что она делала до такого времени. Оказалось, что она еще и не поднималась с постели. Я был зол, как тысяча чертей, и раз пять хорошо стеганул ее ремнем по мягкому месту. Она разревелась, что впрочем, ей не помешало сесть за стол, когда я потушил картофель с крупными кусками жирной гусятины. Второй конфликт: идет первый час ночи, занятия в вечерней школе заканчиваются в 22-зо, а Фиалки нет. Иду искать. Около школы пусто, света в окнах нет. Возвращаюсь и нахожу Фиалку, целующуюся с мужланом лет 35 ти. Я ее отослал домой, а с «товарищем» поговорил по душам, предупредив его, что при повторении подобного, его не соберут и в травматологическом отделении. На этого ухажера подействовало. Через две недели я обнаружил ее с парнем около поленицы дров, у нас во дворе. Еще через неделю ко мне в комнату ворвался парень, моего возраста и стал резать на моих глазах вены на руке, а потом угрожать, что он зарежется, если Фиалка не ответит на его любовь. Я сказал:

– Сделай одолжение, зарежься и избавь землю от еще одного дурака!

А потом пошел к его родителям и побеседовал с ними. Он перестал докучать мне. А вообще, я очень был рад, когда учеба ее закончилась, и она укатила в Симферополь. Видел я Фиалку еще один раз, лет через 11. Я встретил тучную, круглолицую женщину, у которой даже намека не было на талию. Она была замужем, у нее было двое детей. Мне, кажется, она достигла своей цели, и своего счастья. Как жаль, ведь в детстве она обладала чудесными умственными данными…

Краса какая, Боже мой!
Век ею б любовался!
Кому-то близкой и родной,
Желанной будет называться.

Довольная своей судьбой,
Умеренно пила и ела,
А как следила за собой,
Следя за совершенством тела!

Все в прошлом. А теперь она
И ест и пьет без нормы,
Теперь – законная жена,
Чрезмерно пышной формы.

Наш род помимо официальной фамилии Котельниковых имел еще фамилию – Доничевы. Если кто-то попытался нас отыскать по официальной фамилии, то это вряд ли бы ему удалось. Но, назови он вторую, ему бы односельчане безошибочно указали бы на наш двор, когда он еще был. Откуда пошла вторая фамилия? Предположительно, один из наших предков участвовал в походе и был на Дону или на Донце, с похода он не вернулся. Тогда, подобное, было, как и сейчас, не в диковинку.

Был ратник, или нет, но бился на Дону.
То половцы были? Монголы Едыгея?
Шел добровольно на войну?
По принуждению, семью свою жалея?

Сложил ли голову в бою,
Иль утонул при переправе?
Что знали про судьбу твою?
Был прав тогда, или погиб неправым?

Осталась одинокая семья…
Вдова детей вскормила и взрастила.
Опять война, и снова сыновья,
Сражаются с врагом, их ждет могила.

А войны нескончаемо идут,
Помногу раз в одно столетие,
И каждый раз жена и дети ждут
В семье совершеннолетия.

И предок, бывший на Дону,
(О ком в роду давно забыли),
Дал нам фамилию одну,
А власти нам другую подарили.

Мой прадед не участвовал в войне.
И в рекруты его не забирали.
Он мирно, дома ездил на коне,
Жена да снохи на него орали.

И сведений о нем почти что нет,
И должность скромная – подпасок,
Не знаю, сколько прожил лет,
И видимо, и жил-то он напрасно.

Мой прадед по отцу, Котельников Яков, по уличному Доничев (Отчество мне неизвестно) был государственным крестьянином. Судя по отрывочным сведениям, дошедшим до меня особой значимостью в обществе не пользовался. Исправно платя подати (десятую часть доходов батюшке царю, а десятую церкви) у него кое-что оставалось на жизнь. С моей прабабкой, Натальей Степановной (девичья фамилия мне не известна) он познакомился случайно, Инициатором брака была она, кстати Яков и был моложе своей опытной супруги. До знакомства она трудилась горничной, а потом служила в трактире, где должность ее была крайне разнообразной, и посудомойка, и уборщица, и официантка (полового в трактире не было). Половым назывался в «обжорках» и питейных заведениях официант. По-видимому, в трактире и произошло их знакомство

Постоялый двор

Постоялый был двор, а при нем был трактир,
Перепутье дорог, город рядом,
Собирался честной и неправедный мир,
Нищий здесь и в отличном наряде.

Нищий здесь находил утешенье душе,
Забывая, что жизнь так плоха;
Водки стопка, иль две, и расслаблен уже,
Щей тарелка, да хлеб, требуха.

Зал огромный подперт потолок,
Две колонны из старого дуба,
Там, над стойкою длинный полок,
А на нем ложки, вилки, посуда.

Льется свет, освещает пространство вокруг
Из пяти невысоких окошек,
Дверь на кухню, разделочный круг,
Ждут подачек три тощие кошки.

Шум и гам, запах кислой еды,
Разночинцы, купцы и дворяне,
Царство снеди и водка – ее господин,
Редки здесь, но бывают крестьяне.

Шапку скинет, за стол и развяжет платок,
В нем горбушка, да яйца, да сало,
Выпьет водки стакан, выпьет на посошок,
Пожалеет в душе: ее мало…

А уселся купец, тут иные дела —
Стол завален различною снедью —
Самовар на столе, чашка только мала,
Выпил водку, заел ее сельдью.

А потом он часами гоняет «чаи»,
Полотенцем лицо утирая,
Он гуляет сегодня и пьет на свои,
От купеческих дел отдыхает.

И трактирщик хитер, то к нему подойдет,
Что-то спросит, ответит любезно,
С кем-то выпьет вина, разговор заведет,
Постоянный клиент – он полезный.

Тут когда-то служила девица одна,
Роста среднего, кости широкой.
Ну, а, в общем, неплохо была сложена,
И с обычным, житейским пороком:

Рубль к рублю, грош, алтын,
Четвертак ли, копейка с полтиной.
Да и кто их подал, пожилой господин,
Иль развязный и юный детина?

И посуду помоет, и все уберет,
И с поклоном подаст все, что надо.
Чаевые с сознанием долга берет,
Не всегда их дают, вот – досада!

Посетители разные крутятся тут,
Похотливым облапит тот взором,
И за попку игриво ее ущипнут,
(В том не ведает дева позора).

По рукам не пойдет, не такая она,
Да и есть тут мужик на прицеле.
Взял бы замуж и была б жена,
Совратить, окрутить стало целью.

Он характером слаб, хоть плечами широк,
Он крестьянского рода, сословия,
Живота и груди не коснулся жирок,
Одолеть и подмять есть условия….

Две атаки удачно она провела,
Ну, а третьей не выдержал, сдался.
И сама к алтарю под венец повела,
Он под взглядом ее заикался,

Да и в доме она «госпожою» была,
Ну, а Яков при ней только тенью,
Полновластна она, все хозяйство вела,
Муж ее пребывает под ленью.

Деньги были, пускала их в рост,
И проценты совсем небольшие.
Ну, а Яков умом и доверчив и прост,
И покорный, но все еще в силе.

И Наталья решила, пора мужику
За работу какую-то браться.
И подпаском он стал одному пастуху, —
«Нече¹» к бабам чужим приглядаться².

Наталья Степановна, в отличие от мужа, была деловитой, разворотливой, легко вступала в деловой контакт с лицами дворянского и купеческого сословия, говорила на правильном русском языке, всегда с ласковыми, сочувствующими нотками в голосе. Даже с теми, кто на селе ходил в ранге дураков у нее был настолько доверительный разговор! Они в ней души не чаяли, они у нее оставались на ночлег в клуне, она их покормит, а потом они на нее хорошо поработают, и дрова попилят и сложат, и навоз на поле вывезут, раскидают как удобрение. И все это под ее слова: миленький, любенький, красавчик… На селе в то время проживала барыня Сучкина с мужем (странная для дворянина фамилия, но что поделать, если она была таковой) Супружеская пара Сучкиных была бездетной, богатой. В село приезжали на лето отдохнуть от Питерской суеты. Барыня скучала и в лице моей прабабушки нашла удобную собеседницу и компаньонку. Наталья Степановна часто приглашала к себе Сучкину, угощала ее, ублажала. Сам Сучкин был уже преклонного возраста, а барыня молоденькая, и была не прочь завести любовника – и такой нашелся в городе Рыльске. Когда Сучкин отсутствовал, любовник наведывался к молодой помещице. Прабабушка моя принимала их у себя, а иногда и скрывала у себя любовника помещицы. Кое-что из ценностей за встречи и «утехи» перепадало и ей. Старый барин узнал об измене жены, но доказательств у него не было. С целью прервать любовную связь и сохранить «дворянскую честь», Сучкин решается продать свою недвижимую собственность в селе Жадино. Эта собственность состояла из небольшого, но добротного барского дома, хорошего кирпичного амбара, прилежащих к ним трех десятин яблоневого сада, 50 десятин бросовой земли и 150 десятин отличной пахотной. Находился и покупатель, предлагавший наличными заплатить за это имущество. Им был купец первой гильдии Котельников М. М., не состоявший с нами в родстве (просто однофамилец). Как удалось Котельниковой Наталье уговорить супружескую пару Сучкиных продать ей имение, за меньшую сумму, да еще в рассрочку на 5 лет, я не знаю. Полагаю, что дипломатического таланта здесь недостаточно. Возможен шантаж. Сделка состоялась – и в течение двух лет Наталье Степановне удавалось своевременно выплачивать нужные суммы. Достигалось это путем продажи урожая яблок. А тут еще прабабушке невероятно повезло… Известный сахарозаводчик России Терещенко решил строить сахарный завод в селе Благодатное. От станции Коренево (ближайшая ж/д станция) следовало провести ветку к строящемуся заводу, а она должна была пройти через пустоши моей прабабушки. Наталья Степановна заломила за свои бросовые земли такую сумму, что за них можно было купить вдвое больше отличного чернозема. Уговоры Терещенко не изменили намерений хозяйки земли, и тот был вынужден уплатить требуемую сумму (расчеты показывали, что строительство железнодорожной ветки в обход были еще в три раза дороже) Кажется, моя прабабушка хорошо разбиралась в экономических расчетах. Ей удалось единовременно выплатить всю сумму за имение. Кое-что еще оставалось на «мелкие расходы. Мне приходится все время говорить о прабабушке, а не о прадеде, лишь потому, что в семье верховодила она. При ней он был мелкой личностью, если его еще считать за оную. От брака прадедов Якова и Натальи родилось трое сыновей и три дочери. Самым младшим был мой дед Иосиф Яковлевич Котельников. Дочери были выданы замуж в богатые дворянские семьи, два сына женились тоже на богатых. А вот деду моему не повезло…

…Его мать, Наталья Степановна чем-то была разгневана и отказала младшему сыну в наследстве. Он к этому времени уже был женат, замуж за него вышла добрая и красивая девушка из богатой дворянской семьи Анна Сергеевна (девичья фамилия – Выходцева) Не получил мой дед и земельного надела. Он получил в наследство от матери кирпичный амбар, пристроил к нему кухню, получился неплохой, правда, небольшой для его семьи домик. Бог не обидел Иосифа Яковлевича, даровав ему 16 детей. Для выхода к реке Сейму Наталья Степановна разрешила пользоваться тропой вдоль своего фруктового сада. Свернуть с тропы и сорвать яблоко с дерева было запрещено не только сыну и невестке, но и внукам. Следует сказать, что этот договор строго соблюдался. Никогда, за исключением одного раза, нога Натальи Степановны не переступала порога сыновнего дома, а он (сын) никогда не общался ни с родителями, ни со своими братьями и сестрами. Поговаривали, что мать прокляла своего сына. Кормить 16 душ детей, не имея земли, проживая в селе, дело было просто невозможное. И тут Иосиф Котельников проявил себя деятельнейшей натурой, не уступающей изобретательности своей матери. Проведя рекогносцировку местности, мой дед определил следы выхода камня-дикаря на поверхность. Такими местами были пологие овраги, называемые в нашей местности «логами». «Логи» были бросовыми, никому не нужными землями. Дед арендовал их у своих богатых родственников по 3 рубля за место выхода камня. Ему предлагали дать их бесплатно, но дед настоял, оформил на право аренды документы и принялся разрабатывать выходы камня. Способ был самый простой: пробуривали шурф, закладывался динамит. Взрыв и на поверхности лежали груды вывороченного камня. Этот камень использовался для закладки в фундамент строящихся зданий. Дело оказалось прибыльным и дало возможность деду приобрести камнедробильную машину. Теперь гравий отправлялся для подсыпки железнодорожных путей. Аппетиты деда росли, он перешел к строительству железнодорожных небольших мостов и таких же туннелей. У деда было всего-то два класса церковно-приходского училища, но он упорно занимался самообразованием, особенно отлично знал математику и основы строительства. Ведь все проекты он рассчитывал сам. Благосостояние семьи росло…

Дед построил большой деревянный дом на правом берегу реки Сейма. В доме было 12 комнат и кабинет деда, где он работал, а трудился он по 14 часов в сутки, и зимой, и летом, без выходных и отпусков. Приобрел дед и 4 десятины фруктового сада и собственный лес для охоты. Я был в этом лесу, он представляет по большей части осинник, размеры я не представляю, поскольку пройти его мне не удалось, хотя я находился в нем несколько часов (следует учесть, что я был в шестилетнем возрасте, когда все размеры преувеличиваются) Было у деда 2 десятины пахотной земли, засевалась она овсом для лошадей. Сено заготавливалось в дедовом лесу в достаточном количестве, избытки сена продавались. Бабушка, Анна Сергеевна, была тихая, скромная женщина, смертельно боявшаяся ослушаться мужа. Следует сказать, что эта боязнь имела под собой основание. Раз она изволила ослушаться (причина ослушания мне не известна), но разъяренный муж вожжами выпорол так жену, что она неделю лежала больной в постели. Даже в глубокой старости она просыпалась в страхе, увидев мужа во сне. Суров был дед и с детьми, хотя и справедлив. Девочек он не обижал, а вот мальчикам доставалось. Ослушание жестоко каралось, отца боялись, как огня. Отец мой вспоминал: нужно идти к отцу за помощью, задача по математике не выходит, заходишь с великим страхом, Он объясняет обстоятельно, указывая на ошибки. Если ты понял объяснение, дело заканчивалось тем, что он гладил сына по головке и давал конфет из стоящей рядом вазы. Не понял, он пребольно стучал ногтем по голове, и не дай бог, чтобы ребенок заплакал. В таком случае порка была неминуемой. Дочерей, по мере приближения учебного возраста, он отдавал в гимназию города Рыльска, а сыновей – в торговое училище того же города.

Дети отдавались «на хлеба», т.е. он находил квартиру, оплачивал ее и оплачивал содержание ребенка. Денег, которые дед зарабатывал, ставили его в независимое ни от кого положение. В домашнем хозяйстве было две коровы, чтобы дети пили молоко вдоволь. Булки привозились из города и засыпались в специальный закром, сельдь закупалась бочонками, сало хранилось в «боднях», специальных дубовых бочках. Дети брали съедобное самостоятельно, старшие дети присматривали за младшими.

Бывали у деда моего и неудачи. Их было два вида. Он не вложился в сумму, определяемую торгами. Поясняю, дед уже, как предприниматель, давно вылез из пеленок. Теперь он назывался – Его степенство, Иосиф Яковлевич Котельников, строительный подрядчик. На торгах определялась сумма, за которую кто-то из участвующих в торгах подрядчиков, соглашался вести строительство. Если подрядчик укладывался в эту сумму, то все излишки денег шли в его карман, а нет, он нес убытки, иногда значительные. Бывали такие случаи и у деда. Вторая беда, если на стройке кто-то погибал. Техника безопасности строго соблюдалась, нВ таком случае велось следствие. Дед был обязан, во всяком случае, обеспечить семью погибшего, а это: он должен был построить дом, купить лошадь и корову и выплатить 200 рублей пособия, что по тем временам составляло большую сумму, ибо корова стоила от 12 до 15 рублей. Кроме того, он присуждался на месяц или два к церковному покаянию, которое заключалось в том, что деда оставляли на ночь в церкви, где он был обязан молиться о прощении ему грехов. От церковного покаяния деда освобождала взятка, Священник получал от деда ящик чаю, ящик коньяка, тот выписывал ему справку о том, что покаяние закончено. Бывали случаи, что к беде добавлялась еще одна неприятность, дед начинал пить водку. Пил запоем, длившимся до месяца и более. Возражать деду никто не смел. Ворота дома закрывались, никого в дом не пускали, а бабушка огородами от лабазника носила четвертями водку, тайна продажи спиртного купцом, его продавшим, строго соблюдалась. Никто ни о чем не догадывался. В день дед выпивал четверть, это равно 3-м литрам водки. Пил с утра до ночи, пил и ночью. Постоянно кипел самовар, в котором варились куриные яйца. Ими дед закусывал. Так же, как внезапно он начинал пить, также внезапно и заканчивал. Он настолько опухал, что вся одежда становилась тесной. Парился овес, и деда обкладывали горячим овсом, он быстро приходил в норму и через два-три дня, одетый в брюки и сюртук, с золотой цепочкой от часов, находившихся в кармане, в фетровой шляпе и с тростью в руках, Его Степенство подрядчик Котельников отправлялся на работу. В период отсутствия все дела вел мой отец, которого дед посвятил во все таинства своей работы. Четырнадцатилетний, долговязый паренек сам принимал вагоны и составы со строительными материалами, оформлял необходимые документы. Запои деда наносили тяжелый материальный убыток, но дед быстро его компенсировал увеличением количества подрядов. Кстати, перерывы между запоями были продолжительными, от 4-х до 5-ти лет, между которыми дед водку и в рот не брал. В банке у деда всегда хранилась сумма вкладов выше 49 тысяч рублей золотом. Все они пропали в период Октябрьской революции. Дед о пропаже не жалел, говоря: «Буду, жив, эту сумму я утрою! Была бы только голова на плечах!»

Последние строительства, проводимые дедом: школа и церковь в селе Жадино.

Он их построил по своим чертежам. Как строитель Божьего Храма, он после смерти был похоронен в ограде церкви, что считалось тогда знаком высокого уважения и заслуг. Умер дед в 1924 году в возрасте 54 лет от чахотки. За период болезни из крупного, крепкого телосложения мужчины, превратился в легкое истощенное подобие человека. Бабушка, Анна Сергеевна Котельникова после смерти мужа сначала жила вместе со старшим сыном, моим отцом (1924—1934г). Затем находилась в Одессе с дочерями Екатериной и Александрой, потом переехала в Керчь и жила с младшей дочерью Марией, Затем опять в Одессе, Ялте и, наконец, переехала с той же дочерью Марией в Керчь, последние три года она жила вместе с моими матерью и отцом, потом, вновь пошла к Марии и умерла в 1969 году в возрасте 101 года от кровоизлияния в мозг. За все это время бабушка практически ничем не болела. Отличалась невероятно добрым характером, никто и никогда не слыхал от нее бранного слова. Не терпела она и случая, когда ребенка, возмущаясь, «посылали к черту!» Свое возмущение она выражала полным длительным молчанием. Подожмет губы и молчит, значит, обижена. Похоронена она на городском кладбище в г. Керчи.

У моего деда по отцу, Иосифа Яковлевича было, как я уже упомянул, 16 детей. Чтобы проверить, все ли дома, дед по вечерам проверял их по списку. Если кто-то отсутствовал, начинались поиски. К примеру, проверили по списку, нет Леньки.

Где он? Пошли поиски и вскоре пятилетний Ленька обнаружен в клуне, спящим на охапке соломы. К революции, и особенно в годы гражданской войны, список резко сократился. Поработали эпидемии брюшного и сыпного тифа, а тот же Ленька умер от менингита. В живых осталось шестеро: два сына и четыре дочери. Перечислю их в соответствии с их возрастом: Екатерина, Петр, Иван, Анна, Александра и Мария.

Начну излагать историю с мужчин (факты точные, домыслов нет).

Петр Иосифович (мой отец) родился 1 июня 1900 года, в том же селе, где и все наши предки – Жадино, в том самом доме, который его отец создал из каменного амбара. Как проходило его детство, можно представить, если описать те условия, в которых он рос. Пыльная, относительно широкая улица (ширина ее диктовалась двумя условиями, экономией земли и защитой от возможных пожаров, так как избы были деревянными, лишь незначительная часть (купцов и дворян) были каменными. Кровля – солома, жесть использовалась только богатыми. На улице можно бегать, играть в пыли, а после дождя в грязи и лужах можно строить запруды, да и просто шлепать босиком по ним, измеряя глубину. При доме огород, в нем можно полакомиться сырыми овощами и головками мака, молочной спелости. Можно использовать перезревшие огурцы для изготовления детских ведерок, если из них удалить семена. Тыква тоже подходила для этих целей. Но тут нужна была осторожность, взрослые не поощряли таких забав. Была, естественно еще и река – главное место проведения времени. Здесь голышом купались, ловили рыбу, пускали кораблики. Зима давала возможность строить снежные крепости, лепить снежных баб, и конечно игра в снежки. Особенно весело было на святки (рождество Христово и Крещение). Тут были и кулачные бои – непременные забавы детей и взрослых. Бились по настоящему, при соблюдении двух правил – сидячего и лежащего не бить, кулак должен быть голым, в нем не должны содержаться какие-либо предметы. Кулачные бои воспитывали у мужчин храбрость и стойкое перенесение боли. Вообще, боль была непременным и главнейшим методом воспитания. Весна, лето, и осень заполняли досуг детей сбором грибов, лесных ягод и лесных орехов. Здесь забава сочеталась с огромной пользой. Не было в селе ребенка, который бы не мог отличать ядовитые растения и грибы от «добрых», как у нас назывались неядовитые. Ранняя весна и поздняя осень заставляла сидеть дома, распутица и грязь не располагали к играм. Взрослые приучали детей к домашним видам работ, как мужских, так и женских. Игрушек в доме крестьянина не было, их создавала сама ребятня. Наступала пора идти в школу. Она была в соседнем селе, Пушкарное», идти туда было несколько верст.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«нече» – местная форма разговорного «нечего»

Вернуться

2

Приглядаться – местная форма разговорного – приглядываться.

Вернуться