Джон Шемякин
Дикий барин

Дизайн обложки – Василий Половцев

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Татьяне Никитичне Толстой – с бесконечной признательностью за строгую заботу и суровые наставления

… и другие звери

Савелий

Сегодня был прогулочный день. Выходил к любезному моему сердцу народу, чтобы традиционно кидать в него вареное мясо, бисквиты и медные деньги.

Шествовал по нашей набережной, имея в поводу псадеда Савелия и псавнука его. Как ветхая барыня на вате, честное слово! Псавнука вынес из авто, усадил в снег и любовался горечью взгляда и без того не очень оптимистичного подростка. Псавнук уродился у нас с Савелием огорченным заранее.

Псадед по молодости был не такой. Он постоянно лупасил лапами и хвостом по полу, визгливенько лаял, бегал как умалишенный туда-сюда, наводил порядки, строил планы, хитрил, изворачивался, подворовывал. Подворовывал и просто так, и с далеко идущими замыслами.

Мой кот-душегубец на излете своей карьеры решил дать последнюю гастроль. И внезапно принялся изводить беспечно живущих в поселке грызунов. Причем действовал расчетливо и хищнически. Таскал каждый день по три грызуна и укладывал их неаппетитные тела рядом с моими прикроватными тапочками. А иногда укладывал прямо в тапочки. Это было неприятно.

Неприятно вообще иногда просыпаться. Даже усыпанному чужими деньгами. Неприятно утром видеть того, кого предупреждал еще вечером, что пьяной валиться на кровать в туфлях – это к мозолям. И пробуждаться с грызунскими телами, сложенными в твои тапочки, тоже неприятно.

У грызунов ведь тоже какая-то там жизнь была. Может, они плели венки по вечерам, надевали их себе на головы и задумчиво, с некоторым недоверием, смотрели на звездное небо, уминая лапами разбухшие тугие щеки. Строили грызуны планы, стряхивали друг на друга капельки росы. Что там еще делают хомячиные ромео и джульетты?

И вот лежат они у меня в ногах, молодые, не виноватые ни в чем. Это сбивает мою настройку на доброту, которой я занимался весь предыдущий вечер, злобно вертя ручки настроек на своем железном сердце.

Коту злодеяния не поставишь в вину. Он таков, каков есть, как его родили семьдесят три года назад. Он появился в семье котов-душегубов, мужал в атмосфере насилия и, состарившись, в толстовство не ударился. Жил как мог, разорял, давил и требовал. Куда мне его было направлять? Как улучшать? Чем раздабривать? Не знаю.

Поэтому, вздыхая, хвалил кота за завтраком. Предъявляя его в качестве примера своим домочадцам. Смотрите, говорил, смотрите на Фунта нашего, на бодрого ветерана. Не может собирать для меня полевые цветы – выражает свое преклонение передо мной посильными хомяками. Дождусь ли чего подобного от вас, постылые? Вы хоть состругайте мне что, сплетите, не знаю, скомкайте или разогрейте. Про кофе даже не заикаюсь, но местоблюстителя как-то уважайте, разучите что-нибудь…

И так нудел почти все томное лето.

Пока не проснулся от ощущения неприятного хомяка на лице.

Не открывая глаз, поскорее захлопнул рот, доверчиво распахнутый навстречу ночным чудесам и возможным соблазнам. Продолжая страстно храпеть с подвыванием, засунул руку под подушку, нащупал рукоять.

Тут же к ощущению хомяка под носом добавилась мокрота на лбу от чьего-то языка.

Я человек современной направленности. Меня удивить трудно, я в городе бывал. Но хомяк над красиво очерченной губой и чей-то язык на моем высоком лбу – это сочетание для меня тогда было новым. Теперь-то все иначе, конечно.

Открываю лазоревы очи свои – Савелий! Смотрит на меня с нежностью, язык вывалил, глаза выпучены от преданности, уши растопырены. Меня копирует во всем. Аферист даже в малом.

Вот, намекает, изволите ли видеть, какие собачки-с бывают удивительно полезные, зря вы ругалися про прежний случай с ковриком и ботинком, то мелочи, а вот, полюбопытствуйте для интереса, спросите у меня, а где ж наш умница Савелий, что за гостинец скусный он хозяину добыл и принес на второй этаж, давайте уже вставайте, будем кусаться за ваши руки, всячески прыгать и все прочее с костями! А?! Вставайте! Будем мячик рвать! Рвать! И ту еще рвать будем, ту! Тугомясую! Противную которую, с полотенцем! Она такое про вас говорит! И машет полотенцем страшно, страшно… подлая! Рвать ее будем весь день, а? А?!

Отругал я тогда Савелия. Савелий отбежал прочь в страшном подозрении, что мир вокруг него сговорился затерзать собачку смышленую. Что когнитивный диссонанс – это не выдумки бездомных сговорчивых подруг, не фантазия, а настоящая правда жизни.

«Состояние психического дискомфорта индивида, вызванное столкновением в его сознании конфликтующих представлений, – проговорил про себя Савелий внушительно, – если по простому-то говорить. Зря я у старого пятнистого шизофреника хомяка спер, надо было, видать, самого старого идиота к этому, который… к этому, короче, тащить. Этот который с утра не соображает вообще ни хрена, надо было его брать на заботе моей о коте его вонючем, на соборности нашей, на силе сплочения. Притащить пятнистого к постели, чтобы не пикнул, за шкирняк, разбудить этого которого и так радостно залаять. Чудо! Чудо! Радость какая неожиданная! Явление! Сам этот проснулся, хоть и не обещало того вчерашнее возвращение из серого дома с красной крышей!»

Глафира

Принесенная в кульке Глафира первым делом порысачила ловить моего стодвадцатитрехлетнего попугая-бухаринца.

Попугай переживает сейчас очень сложные времена. Я остроумно называю его маразматические выходки кризисом среднего возраста.

Раньше попугай символизировал мой главный тезис о том, что для настоящего мужчины разум, чувства и нормы общежития – это досадные наросты на репродуктивной системе. Пятнадцать лет назад мой пернатый аристократ открыл для себя целебные поддерживающие силы алкоголя. Роман попугая и синьки вспыхнул так жарко, что я даже интересовался у Федюнина адресом клиники для пожилых алкоголиков с манией преследования.

Федюнин, кстати, первый наливший попугаю водки в ананасовый сок, наш коренастый совратитель, сдержанно ответил, что надо уважать слабости других и не выпячивать недостатки окружающих.

Пробухать мою хату мы попугаю не дали, попугай взял себя в лапы, увидев мою назидательную пантомиму о своей возможной будущности. Случайно эту пантомиму увидел тогда еще моложавый кот Фунт и уверовал.

Завязавший попугай – это натура, слепленная из нервов, боли и подозрений. Поэтому времена у него последние тринадцать лет не очень простые. Мы, окружающие, его не радуем, не радует вид за окном, а то, что радует, – оно заперто.

Зато выщипанные по запойному ужасу перья не летают по помещениям. А то было дело: общипал себя до лысин, колдырь. Страшно было смотреть, а он еще в идиотическом трансе выбегал к гостям…

И вот теперь к псадеду Савелию, аксакалу кошачьей национальности Фунту, попугаю и, видимо, собакомыши Мыши взошла британка Глафира.

Которая официально вообще-то Персефона, но это я счел чрезмерным.

Попугай, Глафира и Савелий

Когда попугай приходит в возбуждение свое старческое, разбрасывая куски фруктов и орехов, Глафира Никаноровна просто обмирает в счастье своем. Какой! Господи, какой же он! Какой весь… прямо… такой!

Начинает как-то суетливо выбегать, позировать на секунду-другую, потом опрометью за угол бежит, менять образ.

Выходит в новом, снова не то! Не то надела! Все не то! Снова за угол!

А там этот мужик Савелий по-простецки что-то поджирает из миски. Хвостом лупасит и даже как-то подвывает над жратвой.

Прочь, постылый, я в волнении, я и сама не соображу, что со мной! Ах, матушки нет, не спросишь, что, что делать, как пленительно изогнуться, чтобы тот… Чтобы тот, на шкафу… Он такой! Он умный и очень… прекрасный!

А кто я ему?! Никаноровна какая-то…

Пометавшись, Глафира выходит в простеньком, сама нежность и свежесть, несмело переступает, смотрит на старого идиота на шкафу с таким, понимаешь, недоумением. Мол, впервые я тут, билет утерян, не знаю, что и делать… Вот тут посижу. Лапки вот у меня. Такие вот. Лапки. Что скажете? Я вам не мешаю? Нет? Я тогда еще тут посижу, просто не соображу даже, что мне и делать-то. Отдышусь. Как только вас впервые увидела, понимаете, во мне что-то…

Тут, нажравшись, врывается Савелий Парменыч. Он в кураже. И свое отожрал, и кошачье тож. Гул-ляем, бра-та-ва! Че тута прищурилися все?! Че притихли, спрашиваю?! Ты, носатый, че лупишься?! Че пыришь, говорю, пернатый?! Спустись, потолкуем… Сидит он! Закисли, смотрю! Кадрилю я вам тут сейчас сбацаю, по-городскому, значит, с вывертом! Счас я вам тут спляшу-станцую! Да! Да! Иди сюда, крыса! Тебе говорю, полосатая… Я тебя буду зубами, а ты, вроде как мамзель, ты вырывайся несильно! Я праздника жажду! Паскудина какая! Меня!.. прекращай! Меня прекращай! Когтями в морду! Это нос!.. Па-апаша! Бать, я к тебе прибежал, извини! Что творят! Глянь, глянь, глянь! Ты посмотри, да, да, кого ты тут развел! Это ж гады! Ты добрый, да, да, да! И развел! Они тебя обжирают! Давно хотел сказать! И тот, носатый, и эта, с когтями вонючими! Жрут все время… И у меня жрут! Жрут! Я подголадываю, кстати, все время! Просто молчал! Кидай в того швабру! Я его с земли возьму. А эту за шкирняк держи, она хитрая, хитрая! Видишь, че тут у них? Заладилося, заладилося у них тут все! Дай мячик! Ну дай, ладно тебе, мячик дай, ну дай, дай, дай мячик! обожаю тебя! обожаю, бать, веришь – нет?! дай мячик! Кидай его! Мне! Мне кидай!..

Выхожу на лай и завывания. Бросаю мячик. Все как полагается. Савелий Парменыч дает гастроль с мячиком, Глафира Никаноровна на столе вздыбленная, но глаз с попугая не сводит все равно.

А попугай, уверен, думает: «Готт, херр крайсляйтер! Ист дис филяйхт дер орт ман дас конценртационслагер бильден ран? О! О! Дас веттер ист зо щен хайсс, абер щен! Я-я!»

И крылья в стороны: друм-друм-друм – фокеншау марширт!

Пока горит свеча

Очень хочется посмотреть на изобретателя, производителя и продавца свечи с запахом тлеющих дубовых (как выяснилось) поленьев и тлеющего (как выяснилось) мха.

Прямо в глаза им посмотреть.

Проснулся в ночи от запаха начавшегося пожара. Такого еще не очень бурного, а тихого, быстро бегущего меж перекрытий ласковыми язычками, скользящего к залежам бумаг в кабинете и библиотеке, вкусно облизывающего проводку.

Глафира Никаноровна ничего не чувствовала, она была утомлена успехом. Спала рядом, несколько разметавшись лапами. Одну лапу закинула на меня, и хвост, совершенно невкусный, кстати.

Тут в спальню вбежал дедопес Савелий. Как всегда ликующий и предвкушающий что-то хорошее. Не хочу видеть его на своих похоронах.

«Что, бать, горим, да?! да, бать, да, да, да?! конец нам всем?! Атлична!!!»

И попугай подал признаки неожиданной жизни, тоже прибежал врастопырку, крыла свои обгрызенные поднял. Параноик мой еще бодр, так скажу.

Втроем разбудили Глафиру Никаноровну, она все не верила, что праздник продолжается и снова будет фотосессия.

Вот что делать в такой ситуации? В ногах прыгает Савелий, попугай забрался на шкаф и оттуда подает команды. Глафира обмякла на руках. А по спальне аромат «мадридский костерок».

Свечечники, я вас всех запомнил! Прочие виновные уже понесли наказание.

Совсем все с ума посходили! Хочешь запахов – жги полено да обмахивайся им. Нет, надо придумать такое, что запаливаешь свечу и грезишь, улыбаясь, что тебе Иван Грозный в пытошной у уютно поскрипывающей дыбы.

Чего можно добиться таким ароматом, на что рассчитывать? Непонятно.

Нас губит общество всестороннего потребления всякого непотребства. Началось, понятно, с клубничных гондонов. А потом пошло-поехало.

Жду свечей с запахом работающего дизелька, оружейной смазки, умащенного волчьим жиром капкана. Зажег все разом по углам – красота, скидай кирзачи у шконки, портянкой чеши меж пальцами ног, все, дотопал, дома.

Как все начиналось

Как все начиналось еще до пса Савелия, то есть в 2010 году?

Не слишком заметно для себя, но превратился я в содержателя веселого зверинца. Что меня тревожит.

Это Дарреллу было хорошо и весело в своем зоопарке. Писатель Даррелл, судя по всему, крепко зашибал. Можно сказать, бухал с двух рук. А алкоголики гораздо чаще, чем непьющие люди, обожают всяческое зверье.

Конечно, если бы я пил, как Даррелл, я бы тоже ликовал по случаю прибавления в вольерах. Выбегал бы к новорожденным носорогам, прижимая к груди беременную крысу. Путано объяснялся бы с павианами, усевшись на закате рядом с их вожаком и приобняв его братски за плечи. Любовался бы видами верхом на жирафе. Тряся натуральностью своей, прыгал бы с белками-летягами по деревьям. Дрался бы у кормушки за кусок соли с архарами. Размахивая бутылкой, носился бы наперегонки с гепардами. Иными словами, был бы настоящим натуралистом.

Но натуралист из меня не выходит.

Вот есть у меня кот. Официальной его хозяйкой считается домоправительница Татьяна, но живет этот кот исключительно со мной. Уже лет восемь.

Кот чрезвычайно стар. Если бы для таких пожилых котов делали корма, то назвать их следовало бы «Вискас. Со святыми упокой! Корм для соборования и отпевания».

Раньше этот кот был очень боевитый. Известный в нашей загородной аркадии душегуб и сластолюбец. Воплощал в себе, иначе говоря, все женские чаяния. Был собран, деловит. Регулярно душил крыс.

Но годы свое взяли, будем откровенны. Раньше камни струей дробил, а теперь и снег не тает.

Каждое новое утро кот встречает с искренним удивлением. Эка, думает, вон оно как; ну, тогда еще поживем. Плохо видит, плохо слышит, передвигается подагрической походкой. Линяет. Воняет. Иногда переживает приступы паники по надуманным предлогам. Вот сидит-сидит, а потом, вспукнув от охватившего ужаса, начинает суетливо прятаться под диван. Маразматик, что скажешь.

Я его люблю. Вижу в нем свою будущность.

Еще есть две собаки. Они овчарки, живут во дворе, разнузданны. Раз есть собаки, стало быть, есть у меня и щенки. Рожают мне щенков мои верные сторожихи регулярно, посменно, в строгой очередности. Так что щенков у меня довольно. Вот и сейчас есть. Передвигаются какой-то невнятной стаей, тявкают, кусают друг друга за уши, лезут везде, гадят исключительно коллективно, вдумчиво, формируя причудливые композиции.

Вдалеке есть у меня корова. Корова очень полезная. Я видел ее несколько раз. Она прекрасна. Свидания наши с коровой очень напоминают встречу Штирлица с женой. Я, может, на Штирлица не очень похож, хотя стараюсь. А вот корова и штирлицева жена – просто не отличить. Постоим, помолчим, вздохнем немного виновато.

«Как дела?» – молча спрашивает у меня корова.

«Да нормально все, – отвечаю. – В Лондон вот лечу, – говорю немного расстроенно, – сама-то как?»

«А, хорошо! – по-девичьи неумело врет корова. – Все налаживается, мастит вот вылечили, ты уж извини, что так вышло в прошлый раз…»

Моей корове я с другими коровами не изменяю. Пью только ее молоко, тем более что мастит ей вылечили.

Есть у меня попугай. Мне его подарило мое прежнее градоначальное начальство. Попугай, такое ощущение, это понимает: кто он, а кто я. Попугай молчалив, воспринимает свое бытие у меня в городской квартире как существенное понижение статуса. Похож на выжившего сталинского наркома в хрущевской опале.

Не доверяем мы друг другу, короче. Внутрипартийная борьба, сшибка мнений в толковании «Антидюринга».

Одно время попугай мой надумал рвать из себя перья и ходить голым. Типичный бухаринец. С этой напастью мы справились. Попугая можно стало показывать гостям. А то до обмороков доходило, когда попугай выскакивал из соседней комнаты голый по пояс.

Потом появился волкодав Савелий. Мне принесли его какого-то маленького и опухшего.

Маразматик, параноик и подозреваемый в детском алкоголизме стали пробовать жить у меня, известного эталона нормальности и уравновешенности.

Теперь у меня есть еще котенок. Котенка подобрали у ворот. Котенок женский. Все очень удивлялись такой женской котейной живучести. На улице минус двадцать пять. Хотя, когда котенка внесли, я бы и трех рублей на его благополучное выживание не поставил. Но обошлось. Котенок мордастый. На него все хотят посмотреть, даже щенки полезли было любопытствовать – и огребли.

Теперь, стало быть, у меня и кошки будут.

Господи, Господи, обереги меня еще от опоссумов.

Дрессировка

Моя собака приносит мне каждое утро подарок. Моего кота.

С высоты комода на это смотрит мой попугай.

Когда собака и кот были маленькие, попугай методично терзал их юные души пикированием. Теперь собака и кот выросли, и попугай перешел на осторожный образ жизни: по помещениям передвигается зигзагами, безумными перебежками, ночует в клетке, бдительно орет среди ночи, демонстрируя готовность к сопротивлению. На ноге у попугая цепочка, которую я защелкиваю на клетке при приходе гостей. Гостей мой попугай не жалует. Но и цепочку свою любит и снимать позволяет с трудом. Так и бегает, бряцая кандалами.

Собака приносит мне кота в пасти. Лапы у пса короткие, изящно приносить ежеутреннюю добычу не получается, тем более что кот особо не помогает своей транспортировке в мою спальню. Так, лапами задними иногда подсобит, а чтобы подтащить на себе, чтобы, напрягшись, тянуть за собой хищного пса – нет.

Показав мне подарок, собака ждет похвалы. Вот, мол, извольте видеть, пока вы спали-с, я добычу вам приволок редкостную, видите, диковина какая, котик-с, не каждый на такое способен, замечу. Пес у меня с самомнением.

Добыча тоже таращится на меня и тоже ждет поощрения за труды. Старый актер, перешедший недавно из амплуа первого героя в амплуа благородного старца с рваными ушами. Два раза натурально изображал гибель свою: любит ходить по врачам, псевдопаралитик.

На перформанс прибегает безумным галопом попугай. Этому вообще не очень понятно, что надобно, но быть ему у меня в спальне надо стопроцентно. Летать он не очень любит, но тут совершает над собой усилие, садится у моего изголовья и лезет в ухо. А клюв у него – он гвозди перекусывает, не особенно понежишься.

Просыпаешься, как Робинзон Крузо, моряк из Йорка. Пес с манией величия, каторжанин-попугай и кот – заслуженный деятель искусств. Все требуют жрать.

Жрут, конечно, разное. Но пес подзакусывает еще и кошачьим кормом, попугай утаскивает свои яблоки и бананы на шкаф и там поправляет нервную систему, а кот вымогает у меня тунца, которого ему нельзя.

Выдрессировали они меня прекрасно. Мне бы еще черепаху, двух хорьков и козу. Чтобы уж совсем бесповоротно.

Сделай себе собеседника

Утром проснулся от привычных ласк пса Савелия, рыщущего по этажам в поисках острых наслаждений (а с его лапами это очень непросто – бегать по этажам, поверьте). Проснулся, обтер о пышную перину обслюнявленное лицо и задумался.

Чем хорош мой верный Савелий? Всем.

Во-первых, надень на него красные сапожки и жилетку в блестящую звездочку, дай ему часы с цепочкой, пенсне из проволоки скрути, рыжелую касторовую шляпу ему дай – и получишь прекрасного, тонкого собеседника. Интеллигента. Не трогай его еду, не показывай ему страшную красную утю и включи в ванной свет – все! Это весь райдер Савелия-собеседника! Сиди, беседуй, целуй. Надоест беседовать – открой дверь и кидай мячик. Удобно.

С людьми мячик помогает не всегда.

Тут на днях ко мне заезжал мой бывший студент. Приглашал меня вступить в какое-то интеллектуальное сообщество. Я был готов от тоски и ужаса вазу в окно запустить, не то что мячик…

А было б здорово! Вазу – хренак! Звон! Ваза вылетает и вдребезги об телегу! Каждый черепок ценой в пять жидовских червонцев! Окно венецийское обрушивается вослед! Я к пролому оконному – халат в соусе и совсем разобран, жабо в полнейшем беспорядке, в руке канделябр, бакенбарды – в стороны, дыбом и дымятся! От усов искры – совершеннейшие метеоры по комнатам! Глаза со скрипом вращаются произвольно в различные стороны!

– Сидор! Егорий! Выпущайте Михайлу Васильевича! Будем счас скубента на чепь засаживать в яме! В рекруты его! На персиянскую войну! К графу Паскевичу под абажур! Туда прям его! Засунем, подержим!..

И вон уже Сидор да Егорий с присными из подвала выматывают воротом медведя. Уже в далеком уездном присутствии встрепенулся бодрый капитан-исправник, повинуясь чутью на скорую христианскую муку…

А студентик только сидеть может окаменело с ртом разинутым. Тут тебе, милый, не Москва, тут или жри, или умри!

И не спорь с гостеприимным хозяином про французскую любовь с политикой. Ничего, отслужишь свои двадцать пять годков и пять лет в запасе в крепости отсидишь, вернешься бравым унтером об одной ноге, с рассказами, с семнадцатью ранениями и пулею в усохшей от жары голове. Устрою тебя, не брошу в бурьяне помирать. Станешь, к примеру говоря… да хоть бы и сторожем при бахче станешь, политолог. Трубочку кури в шалашике да кавуны карауль, лысину обтирая фуражечкой. Хорошо, верно?! Не рыдай! Возьми пятачок, не побрезгуй принять в буфете, на станции… Все у тебя еще получится!

Как понимаете, с Савелием все гораздо проще. Мячик – Савелий – мячик – Савелий – мячик… И так часами можно.

Во-вторых, пес мой любит, когда я пою и играю на музыкальных инструментах. В эти минуты он прибегает с чем-то нужным в зубах и слушает. Отбегает на секунду, что-то еще притащит и снова слушает, упершись башкой в ножку стула. В эти мгновения он на моего бывшего тестя похож. Так и сидим вечерами. Крыса из поролона, два мячика-сиротки, кость из крепкого желатина, эстет Савелий, я.

И Гайдн, в общем, с нами.

В-третьих, Савелий не выносит посторонних в доме. Мечется меж мной и зашедшими, лает визгливенько: «Мы их, бать, давай сейчас прям рвать начнем на клочки! Ладно, хорошо, да, да, да?! Я прям счас вон ту буду кусить, противную, с зубами страшными белыми! Ты видел, бать, видел, какие у нее зубищи здоровенные?! Как у лосихи! Давай ей утю нашу покажи! Ну, ту, да! Страшенную утю, ту, которая тогда, страшенную! Не боится, смотри-ка! Скалится еще, конченая! А я ее кусить все равно буду, люблю тебя потому как, нету сил как я тебя обожаю, люблю, люблю, охраняю! А ты вон того куси, здорового, в носках, да, да, да! Бать, ты первый давай, да?! Гаси того, я – эту буду рвать тут прям, да, да, да! Зубами рвать!»

То есть Савелий в эти минуты думает примерно то же, что думаю я. А такие минуты душевного единения превращают нас в семью.

В-четвертых, у Савелия огромные уши. И он похож на пьющую лису.

Колбаса

Иногда я приношу домой колбасу. Сам не ем, но приношу. Я и другим не очень позволяю налегать на колбасу, но приношу все равно. Вероятно, это колбасный гипноз.

Пес Савелий Парменыч, которому колбасу точно не дают, радуется колбасе больше всех. Удивительное зрелище. Савелий Парменыч начинает вприсядку ходить вокруг меня. Потом он в обалдении лупасит хвостом по полу. Потом вскидывается! Боже! Вот оно! Это ведь! Как бы… может, это в последний раз! Как в прошлый последний раз!.. Тут Савелий растопыривает гигантские уши свои и сглатывает.

А потом бежит хвастаться всем местным собакам, что вот, колбасу принесли… такое, понимаете, дело, что принесли колбасу, которая… боже! боже! …которая вся… такая… и, главное, много притащил этот, который тот, ну, хозяин, что ли, как его назвать-то… ужасно много колбасы притащил, мне, да, только мне… а это очевидно! на всех не хватит… да! сам не ест! все мне! нет! много, но мне… не вижу, нет! не вижу противоречия… а вот вообразите! да! нету! нету противоречия! позвольте я вас сейчас укушу, что ли? а за жопу, например? А? А?! Развели тут… поговорить на темы не с кем, как в пустыне умственной живу! идиоты… про тебя, да, а ты куда еще, ты-то, обсосок поросячий, куда встреваешь?! лезет он… ипанарот ты вонючий!..

Это он так через изгородь со всеми своими лучшими друзьями. В периоды бесколбасья Савелий с ними, конечно, дружит. А вот когда колбасный кризис начинается, Савелий Парменыч масочку свою приподнимает на два пальца.

Видел сегодня, как Савелий, после выступления у изгороди, кинулся к Глафире Никаноровне, молодой матери. Через две ступеньки пытался прыгать. Глафира не любит, чтобы роса, и поэтому второй этаж, кресло и теплая истома. Так-то отношения у них славные. Но Никаноровне все, что нельзя съесть, подоткнуть или разорвать, довольно безразлично. Колбасные истерики Савелия Парменыча Глафира воспринимает, зевая и вылизывая то, что ей, конечно, надо как-то сильнее беречь в будущем. Последнего котенка выслал чуть не по почте – до того дело туго шло с пристраиванием.

Отбежал от Глафиры Савелий. Действительно, как в пустыне.

А к собаке-девушке Сосильде Парменыч подходить лишний раз не любит. Он переживает, что девушка Сосильда как-то раз сбила его с ног и нежно пробовала на вкус его старческие уши.

…И другие звери

Попугай-шестидесятник затворил за собой бережно клетку, чего за ним отродясь не водилось.

Раньше жил нараспашку, купцом второй гильдии. Шта-а-а, сгною в казематах, меня, Багрова, учить?! В бараний… пешком… Встать!

А теперь все скромненько, что бухгалтер на пенсии. Были бы вилы, вилами бы подпер клетку, до того бережлив стал по отношению к себе, троцкист.

Собакомышь с Глафирой дружит. Напомню про табличку в Петроградском зоопарке, в клетке которого наслаждались прекрасным питерским климатом лев и собачка: дружили, ладили всячески, играли в настольные игры, мечтали, чем там еще питерские звери занимаются? Люди валом валили на такое чудо посмотреть.

И людей встречала табличка у клетки: «Администрация зоопарка сообщает, что в дружбе между львом и собакой нет никакой мистики или поповщины. Дружба между этими существами объясняется исключительно своевременной раздачей и разнообразием корма!»

И фото академика Павлова в траурной рамке над раздаточным окошком.

Савелий оказался очень решительным псом. Мужественным и непреклонным. Приучил меня к ночным побудкам, например. А то, что это, в самом деле? Ночь. Столько интересного, кругом враги. Надо же поднимать тревогу! Лаять на дверь бдительно. Потом, стуча лапами, отбегать и лакать воду. Потом снова к двери! Враги же коварны, это только доверчивый хозяин не понимает, насколько близка угроза. После облаивания двери надо поесть, гремя миской. Бойцу необходимо питание. После принятия пищи следует проследовать к постели беспечного хозяина, поинтересоваться, тыча носом, жив ли? Если жив, если еще дышит, надо попрыгать намного по правообладателю: а ну как проснется, будет весело! Сноровисто сбегать за тугомясой мышью, усладительницей щеночьих ночей. Пригласить ее, трепля за загривок, в постель. А что, мышь безропотна… Мышь следует затолкать под одеяло, лечь на нее, затихнуть, внезапно вспомнить о мячике. Опс, мячик-то мой, мячик! Ринуться, забыв про мышь, к мячику. Увлечься им, используя круглолапые заигрывания и юношеские несмелые покусы. Отчаяться. Ринуться к хозяину. Полаять визгливенько ему в лицо. Спишь?! А я тут надрываюсь, храню тебя! Сбегать и попить воды еще. Потом отбежать и вернуться к миске. Нервы на пределе, надо закусить. Закусивши, посидеть, лупася хвостом по паркету. Побегать за хвостом, потому как интересно. Подбежать снова к хозяину: а ну как подох? Нет, упорно спит… Ладно. А враги?! К двери!..

И такая дребедень – каждый день.

Актерский талант

После преступления с вазой выдала нам котенок Глафира всем Комиссаржевскую, такую Ларису Огудалову из «Бесприданницы», такую страсть и прощение нам всем, что даже я, отпетый циник, бросился к ее постельке молить и умолять.

А она такая: «Примиритесь, господа, забудьте обиды, суетные стремления, только красота и любовь очистят нас перед Небом, ухожу я тихо, покойно, пусть оркестр играет потише, душа к Богу отходит моя, тихая, нежная, не виновная ни в чем. Прощаю всех… Помните меня такой. Возьмитесь за руки и простите друг друга…»

Я первый зарыдал в плечо соседа-зрителя. Потом уже публика подключилась, хотела стол, на котором так неудачно ваза стояла, вообще к хренам порубить и сжечь.

Федюнин так и вовсе за топором побежал, роялю рубить в щепы, слезы по бороде ручьями.

Консервы

Никаноровна моя окончательно сформировала себе характер.

Примеряла на себя много всяких личин, все пыталась понять, какая сработает лучше прочих. Как и полагается, во всех номинациях победил образ «Я гулящая, но недешевая».

Питается Никаноровна какими-то деликатесными консервами по 175 руб. за банку. Баночки эти распознает, научилась. После того как напитала себя, балует меня дозированными ласками. До напитания даже и не подходи: нервы, неприступность, уши растопырила, не хочет. Впервые сталкиваюсь с таким явлением в мире животных. Вроде как выпрашивать должна, по логике вещей, по этике Бентама и Милля. Но нет. Раскусила меня. Требует сначала в ресторан, а там посмотрим.

Сам попробовать вкусноту такую никак не решусь. Так и томлюсь с трясущейся в руке ложкой: что там могли напихать в маленькую, в принципе, баночку на 175 руб.? Почки кого там, собственно? Балерин?!

Крысы

Заезжал в магазин за питанием для Глафиры Никаноровны. Она любит, чтобы ягнятина.

В магазине залюбовался на физкультурных лысых крыс.

Три лысых крысы-разрядницы сидели в клетке как уже такие, знаете, опытные зэчки. Не по упоротой бакланке которые, а по весовой статье ходившие. Нужные такие гражданки, уровневые.

Одна крыса что-то там выделывала с куском черной тряпки. То на себя набросит и смотрит на товарок: что, мол, воровайки, нормально? Маленькое черное платьице, да. Ничего так, спрашиваю, личит, или в робе как-то лучше?

То отбросит вдовью эту долю прочь и лапки к груди прижимает: за что?! за что страдаю, жизнь свою губя по пересылкам мрачным и убогим?!

То уши растопырит, и к решетке! Человек! Человек! Нет ли весточки какой от милава маво?! Заждалася я тут, истомилася…

Аферистка матерая. У самой хвост в двух местах поломан и на ухе погрыз имеется, а ломает из себя гимназистку в парке. Я, типа, тут впервые с папиросой…

Уважаю таких. В них есть знание жизни и артистичность. Они не кривляются, а работают. Что ныне даже у крыс редкость.

Две подруги у этой аферистки были поспокойнее. Видно, что хищения и налоговые нарушения. Одна чесала лысину повсеместную. Вторая норовила принять ванну в поилке. Скучными мне показались. Я в дамах не очень сильно разбираюсь, а в крысах и подавно.

С ягнятиной я мимо не прошел, присел на корты, чисто побазарить с подругами за то, за се, за будущую нашу дружбу.

Спросил у продавщицы: а можно девчатам грев передать через решетку? Разрешили. Стал просовывать кусочки между прутьев. Не самый центряк подогнали: я попробовал сначала на зуб, не, бацилла годная, но вкуса приятного нет, какие-то опилки в масле подсолнечном. Не в восторге, в общем, но калории какие-никакие есть.

Крысы-физкультурницы меня за это внимание порадовали. Пожрали деликатно, потерли лапами хвосты. И как начали прыгать по клетке своей! С места одна, которая все жеманничала у поилки, как сиганет вверх, без приседаний, просто вот сидит, а вот уже подтягивается на потолке. Там тоже прутья, хватать удобно. Следом вторая. Сначала разбежалась. Думаю, ну вот, сейчас об стену – и все. Но нет. В стиле пекинской оперы, от стены оттолкнулась и на потолок рядом с первой. Висят довольно уверенно.

Тряпичница подключилась последней. Но зато уж выдала номер на всю передачу! Смотрела на меня всяко, а сама лапами перебирает по потолочным прутьям, что тебе физрук, и туда-сюда. По ходу движения выгибалась и свободными лапами подталкивала подруг: давай, девки, давай, вдруг у этого ишака в привычку войдет на наше шоу заглядывать?!

Я в восторге был! Стал им подсказывать, что делать, улыбаться и даже похлопал, раздав им предварительно имена красивые.

То, что я очень сильно помолодел душой, стало понятно, когда я ладонью похлопал по внезапно соседней и неожиданно голой ноге.

Медленно поднял голову, повинуясь направлению ноги. И ног оказалось приятно две. И конечный итог осмотра не разочаровал.

Мужик-крысолюб востребован. В нем нет жеманства, он прост, открыт и душевно подвижен.

Глафире про крыс ничего не рассказал. Судьба многих женщин – стать улыбкой, которую не поймет жена. Что ж тут поделаешь…

Ветеринария

Утро начал с коллективного похода к ветеринарному доктору.

Последние из своих ста девяноста семи мальчишеских лет мой кот регулярно помирает от неведомых миру недугов. Вот и вчера ночью решился попробовать скончаться еще разик.

Вхожу в дом и вижу своего непутевого распростертым у миски. Не так, как бывало раньше, распростертого от обилия. А распростертого основательно уже в сторону окончательного выхода.

Было бы это зрелище для меня новинкой, я бы, понятное дело, заплакал и сполз спиной по стене рядом с кончающимся мучеником. Вместо этого сбегал за приготовленным пластиковым мешком с траурной философской надписью «Карусель».

– Давай, – говорю, – полезай в мешок для захоронения, старый ты идиот. Ты чего опять сожрал? А? А?! Отвечай!

В скорбный мешок кот не полез, а довольно хитро извернулся и сымитировал приступ дурноты. Потом, загребая передними лапами, начал волочить задние и тихо выть, бросая на меня взоры. Сам отползает от миски в сторону спальни моей. Мол, дай уж кончиться по-благородному, среди кресел и картин, в вольтерьянском духе…

Так и уполз, все подзывая окружающих, чтобы его подтащили к смертному ложу. Я в это время активно ужинал и хлопал себя по бокам от переполнявших меня радостных эмоций от пережитого дня.

Утром во время прогулки посторонняя собака не захотела делить двор с моим псом. Вышла некрасивая история. Савелию надгрызли ухо, так что оно даже стало совсем уже отваливаться. С одиннадцатого этажа на все это взирал почетный покойник моей квартиры – кот. Я уверен, что еще и лыбился при этом.

Поволок вновь срочно обмякшего кота-страдальца и надорванного пса по проторенной дороге в ветеринарную клинику, расположенную напротив городского медицинского морга.

Чем мне нравится эта лечебница, кроме соседства с моргом?

В лечебнице полно всяких диковинных пациентов и их противоестественных хозяев. Живут вокруг лечебницы (см. «рядом с моргом») какие-то особенные животнолюбы.

Например, сегодня перед нами сидела семейная пара с собачкой, которую избила вазой сластолюбивая обезьяна. А за нами очередь заняла дама в берете с пустой клеткой в руках. Мы с котофеем переглянулись еще на ее счет – вот, мол, все равны перед безумием. Лечи, что называется, любого в помещении, выволакивай из очереди хоть тварь божию, хоть кормильца ее – не ошибешься, знай только дозировку корректируй и током щелкай.

А тут у дамы берет на голове зашевелился.

Понятно, что к такому повороту я готов не был. И благоразумно вскочил со стула, прижавшись к стенду «Ожирение у кошек и собак», под которым живой иллюстрацией сидел мой сварливый пес, замерший при виде ожившего и казавшегося до этого бесперспективным берета.

На расстоянии дама с бодрым шевелящимся беретом производила на всех еще большее впечатление. Сохранившая свое целомудрие от обезьянки собачка на миг даже перестала вздыхать над своими бедами и первая залаяла при виде выползающей из тетиной прически крысы с обмотанной бинтами головой и ампутированной лапой.

Где такое еще увидишь?!

Экзотика

Из новостей домашней лечебницы. Попугай-бухаринец, бегающий у меня по паркету вразвалку в истерической манере убиенного императора Павла Петровича, повадился слизывать какие-то капли с цветков, завезенных мной по неосторожности из тропиков. Нежно так.

Я за жратвой его видел. Гиена ест опрятнее и симпатичнее. А тут подойдет так боком, с деликатностью, выкатит язык свой и давай им, тьфу, по цветам шуровать неспешно. Налижется и в сторонку отпрыгивает. Глянет небрежно на нас, дураков, через плечо разок, и все.

По итогам лизания растения попугайка мой подобрел к людям. Вот что страшно – видеть разрушение бойца. Стал допускать то, что раньше им категорически возбранялось и преследовалось.

Жестокая была птица в свое время, что говорить. Я рассказывал, как прицельным пикированием птица сия терзала маленького тогда еще пса Савелия. Хищно разбросав крылья, сидел попугай на гипсовом бюсте (моем бюсте, сестра сделала) и поджидал оперативную задачу цвергкоммандо. Я в кабинет свой заходить остерегался лишний раз. Заходишь, как в логово на Альбертштрассе. Бюст. Клюв. Крылья. Полумрак. Занавески. Жалюзи. Света лишнего попугай не очень любил. Заходишь в кабинет свой и даже забываешь, а зачем шел-то?! Вытираешь лоб платком, садишься на край стула и торопливо докладываешь в пустоту оперативные данные. Потом поворот кругом – и на волю.

А в спину: кха-а-а-а-а! а-а-а-а! уа-а-акха!

Не я высиживал его, скажу честно, достался он мне уже сформированным негодяем, я только подрихтовал его недостатки, превратив их в полноценные пороки.

И тут он надумал заболеть чем-то нервным. Как полагается потенциальному вождю. И выщипал из себя почти все перья. Для начала. И так-то красавцем не назовешь, а тут вообще стало жутко – когда к гостям выбегает злобный лысый карлик на кривых лапах с когтищами, ловко взбирается с помощью клюва на скатерть и начинает скакать перед именитым гостем. При этом орать и размахивать культями – чисто Нюрнберг, а не день рождения.

Стали лечить троцкиста. Помимо лечения посадили на цепочку. Цепочку попугай полюбил и оставил по излечении на себе в качестве бандитского фартового браслета.

Перьями оброс. На даче окреп, безжалостно вырывая из земли лишние, на его взгляд, посадки.

Вступил в эпическую битву с маленьким степным коршуном. У меня дома чуть сбитый коршун не поселился. Заваливаясь и кренясь, крылатый хищник скрылся в небе. А попугай окончательно понял, что господство в воздухе – ключ к успеху любой власти.

Кот за ним пытался охотиться, но все бесполезно. Я намекал коту, что ему надо по попугайским посадочным базам работать – книжный шкаф и сервант, а также аэродрому подскока – бюсту моему. Но кот туповато прыгал за попугаем с земли. А жирным мой котофей был всегда. Битва за квартиру была проиграна, не начавшись.

Слава те, что пес у меня появился! Подмога!

Сначала он терпел пикирования попугайские, а потом начал оказывать сопротивление. Мы с котом в ужасе обнимали друг друга, наблюдая битву.

– Это уже не дом, хозяин, – говорил мне кот, дыша минтаем, – это какой-то дикий притон получается! Второго душегуба растишь, вот что я тебе скажу! Ты вспомни, как принесли меня, маленького, зеленоглазого, полосатенького, дымчатого… Как я из корзины своей, тряся хвостиком, выбирался и невинно глазки пучил. Ты вспомни эти годы, вспомни, как ты был счастлив! Вспомнил, да? Так давай эту всю прочую шушваль прямо сейчас выгоним! Без пощады! А?! Как ты любишь обходиться со мной! Без жалости! А? А?!

– А ты потом вырос… – меланхолично отвечал я, отдирая кота от халата. – Очарование детства у тебя очень быстро прошло, очень! Мы приютили котенка, попискивавшего от слабости и хитрости, а получили упорного живопыру и насильника. Скоро в поселке появится новая порода котов – «шемякинская». С отличительной особенностью в шкале-таблице: «агрессивная похотливость» и «выжирание диких хомячьих семейств целиком с демонстрацией добычи в постели хозяина». Думаешь, легко мне было просыпаться годами в окружении целой семьи задушенных хомяков, разложенных поверх одеяла твоим заботливым садизмом? Вспомни, что мне приходилось детям врать по этому поводу?! Как мне приходилось объясняться перед той, с кем Бог послал уснуть?! Что это не запланированный завтрак и не обещанные розы до бассейна, а трупы изобличенных и обезвреженных вредителей! О душе лучше своей вспомни, Фунт. О душе своей!

А тут попугайкин мой внезапно подобрел. По итогам лизания некоего растения, название которого я уточняю. Стал забираться ко мне на плечи добровольно. Начал задумчиво и беззащитно стоять перед телевизором. По ночам перестал орать. Не надо стало уже с раскладным распятием выбегать из спальни. Нежен стал попугай. Вчера поправил мне волосы на виске. Погладил щекой мое ухо.

Всей семьей лизали капли с тропических цветов. Пытались достичь эффекта доброты. Пережевывая два листка (мало ли, где основная концентрация), сообщил окружению, что нет, спички будем по-прежнему друг от друга прятать, а попугаю дозволим усугублять свое пристрастие к волшебным каплям.

Надо продолжить наблюдения. Выращивание наркотика доброты в парниках кажется мне перспективным.

– Это может нас озолотить, постылые… – сказал я понурым лизунам и, поигрывая счётами, вышел вон из оранжереи.

Страдания

Определить, страдает животное или нет, можно только по внешнему виду животного, думается мне. А не по чувству, которое испытываешь, глядя животному в глаза.

Глядя в глаза пса Савелия Парменыча, я чувствую, как перехожу босиком Иордан. Глазами этими Савелий говорит мне: «Ой, таки татеши дадди, фос ир тон цу мир?»

А если судить по внешнему виду моего компактного волкодава, то Савелий – греческий полубог, только что нашедший на Олимпе папу.

Поэтому я всякий раз не знаю, мучают ли животных в зоопарках и цирках. Если они так лоснятся.

Собаки

Отчего-то многие думают, что я люблю собак.

Это заблуждение. Я не люблю собак. Люблю я только четырех собак. Еще двух я уважаю. А остальных не люблю.

За что мне их любить? Нюхают всюду, заходятся от лая, все тщательно охраняют, рвутся с поводков, не так чтобы скромны в личных взаимоотношениях…

– С ума вы, что ли, сошли? – спросил я утром в трубку. – С ума вы там все уже посходили, или кто-то еще держится? Да? А что ж он вас не удержал от звонка такого?.. Нет, не буду я вам помогать. Сами его за лапы держите. А в этом я совсем не виноват, что у него лапы короткие. Короткие лапы у него… Пусть думает, как лапы себе отрастить, распутный. Конечно, идея у вас богатая, девушки, родилась. Я держу вашего за передние лапы, он деловито продолжает свой род с какой-то там и смотрит при этом в глаза отчего-то мне. А я в его глаза смотрю. Омерзительно, правда? Нет, не приеду! Не доверяю, совсем не доверяю. Ни вам, ни ему. Ему больше не доверяю. Вам чуть меньше. Да, учились вместе. Я помню, вы меня все ненавидели. А с вашим я не учился. И поэтому не доверяю ему чуть больше. Это логика, да. Вы ему уши на башке резинкой скрепляете, когда он у вас жрет. Вы ему сами не доверяете даже пожрать самостоятельно. Но какую-то вислоухую шалаву ему сыскали. На что надеетесь?! Что перехватите резинкой? Не хочу, вы мне не давали все пять лет, сначала одна не давала, потом и вторая стала не давать вместе с первой! Вы предлагаете мне ассистировать в каком-то умоисступлении. Раз интеллигентные-ранимые, то, конечно, звонить надо сразу мне. Я, девушки, давно в ванной у вас при спариваниях не присутствовал, многое подзабыл. Не знаю. Ее под табурет, его, соответственно… Табурет есть? Нет?! А что есть?!

Никаноровна

Никаноровна отъелась на свежем воздухе до пределов, отпущенных матерью-природой для свинок Нечерноземья. При этом сохранила вызывающий темперамент и сноровку. То там она, то сям. То откуда-то прыг – и танцы. Упрыгала прочь, момент только, а она уже тащит в пасти какую-то душу животную для показа мне. Отбиваешь душу у хищницы подлой, ушла. Через минуту с чердака – н-на! прыжок неистовой силы! Приседаешь в испуге. Беготня. Отошла попить. Танцы. Закусила дорогостоящими консервами (сам попробовал из жадности – нет, не мое пока). Полезла на веранду. На веранде – силь ву пле, этюд пластический, снова прыжок, упрыгала. Возвращается еще бодрее, чем убегала.

Свежесть у Никаноровны – понятие круглосуточное, не скажешь, что и мать, и были сердечные раны (подралась из-за дохлого голубя с деревенскими дурами).

Мы с Савелием Парменычем смотрим на нее с восхищенным ужасом.

Возраст над ней не властен, а это простить трудно. Вот как была котенком, так им и осталась.

Сосильда

Собака-девушка Сосильда – девушка сложная. Она тонкой душевной организации, романтична, видит все в бежевой тургеневской дымке, мечтательна. И при этом всем – здоровенная, как лосиха! Как лосиха! Мощь в нежном подростке такая, что утром задумался о самозащите, не знаю, о будущем своем. Показывал утром девушке цепь и перспективы открывал.

Сосильду, довольно небрежно завернутую в розовую попону, притащил ко мне в дом малоизвестный нам Федюнин.

Иннокентий Сергеевич вошел ко мне в дом, прижимая к груди копошащийся сверток. Сначала я подумал, что Кеша принес мне плод своего греха, чтобы укрыться с ним от плодов прочих своих грехов.

У нас в уезде два признанных производителя незаконнорожденных баронов. Кеша – один из них. Я все жду, когда Кеша ослабеет и поникнет на руках семьи: во-первых, это приятно, когда твой конкурент в эволюционной борьбе сходит с дистанции, а во-вторых, мне интересно будет посмотреть на сцену дележа федюнинского наследства. Папа мой пережил развал Британской империи, я хочу пережить развал Кешиного скопидомного благополучия. Так и представляю себе орды беснующихся наследников перед закопченным тыном. Ломают с воем ворота, тряся поддельными метриками. Нотариусы сцепились у конюшни. По небу летят бумаги и свидетельства о праве собственности. Нехотя занимается жирным пламенем дом.

А я в подзорную трубу смотрю. Ветер треплет жабо поверх кирасы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.