Бей первым, Федя!
Ветеринар. Книга первая
Василий Иванович Лягоскин

© Василий Иванович Лягоскин, 2016

ISBN 978-5-4483-0011-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Федор Казанцев

Мысль – не стремительная, быстрокрылая, подобно чайке, а медленная, тягучая – ворочалась в голове, как медведь в берлоге, не давая поймать себя за хвост.

– Хвост?! – так и не сумев схватить ее, тряхнул головой Федор, – какой хвост у медведя?

Это движение словно взорвало голову изнутри, заполнив ее болью. Последняя оказывается мирно дремала вместе с Федором на полу его собственной квартиры. Он тоскливо замычал, представив себе реакцию жены и ее последующие действия, когда на его лицо шлепнулась какая-то тряпка; затем вторая – так, что закрытыми оказались и мычащий рот, и резко выступающий меж небритыми скулами нос, и не успевшие открыться глаза.

Но Казанцев и с закрытыми глазами смог безошибочно определить, что с такой настойчивостью полезло ему в ноздри вместе с густым непереносимым запахом. Так зловонно могли смердеть только носки, хозяин которых наделю за неделей забывал поменять их на свежие. Этот «аромат» прочистил мозги лучше нашатырного спирта. Мысли наконец забегали, затеснились в голове Казанцева.

– О-о-о.., как мне плохо, – это была первая мысль, которую Федор все-таки смог поймать за хвост, – подожди, а чьи же это носки?! Моими они точно не могут быть! Если только лет десять назад я мог позволить себе такое. Но сейчас!? Когда уже восемь лет живу с лучшей женщиной на свете, с моим Галчонком…

Нет – представить себе, что его Галочка, Галюсик, могла позволить Федору надеть несвежие носки, да еще такого срока носки, было просто невозможно; что за эти восемь лет…

– Стоп! Восемь лет! Сегодня же годовщина нашей свадьбы! Нашей с Галчонком свадьбы!!! А я валяюсь тут на полу, как свинья. Как длинная худая грязная и небритая свинья!

– Свиней не бреют, а опаливают – паяльной лампой, – полезло из него профессиональное ветеринарское нутро, но Федор поспешно загнал его на место и резко дернул туловищем, попытавшись сложить его пополам и сесть на жестком полу.

Попытался! Своим движением Казанцев смахнул с лица легкий зловонный груз и одновременно впечатался лбом в кровать, едва не перевернув ее набок. Кровать была подарком Фединых родителей к свадьбе – железной, тяжеленной. С шишечками, старинной панцырной сеткой; такую уже тогда, восемь лет назад, невозможно было достать в магазинах. Еще у ней были толстые уголки, к которым эта сетка крепилась. В такой уголок Федор с размаху и врезался.

Мысли опять исчезли из многострадальной головы. Остался только крик и судорожные движения.

– А-а-а!., – кричал теперь Федор вместо прежнего мычания, ворочая тремя длинными конечностями и пытаясь отползти подальше от кровати.

Четвертая конечность – правая рука – крепко зажимала лоб, не давая расползтись до неприличных размеров ни оглушающей боли, ни стремительно набухавшей шишке, расположившейся точно посреди лба. Наконец Казанцев уперся ногой в противоположную от кровати стену комнаты, куда дополз, успешно сымитировав червя, замер на мгновение и повторил попытку сложиться пополам в сидячем положении.

Вторая попытка оказалась успешной. Федор сидел на полу, покачиваясь, продолжая всхлипывать и шипеть сквозь стиснутые болью зубы. Одновременно он поглаживал правой ладонью лоб. Двух минут подобных действий хватило, чтобы он наконец решился открыть глаза. Его поразил не вид собственного тела – худого и длинного, как всегда; не тот факт, что это тело скорчилось на полу в абсолютно обнаженном виде, если не считать за одежду разбросанные по нему без всякой системы крупные болезненные синяки. Не сразил его и беспорядок в комнате, обычно идеально чистой. Сейчас повсюду валялись лохмотья; то, что видел Федор вокруг себя, одеждой назвать было нельзя. Венцом всего были чьи-то трусы, уныло свисавшие с люстры. Они очевидно давно потеряли свой первоначальный цвет и рисунок и были протерты до такой степени, что непонятно было – неужели кто-то в них пришел сюда?

Но Казанцев и об этом «ком-то», и о его трусах подумал мельком. Сейчас он готов был насладиться картиной, которая и сразила его, заставив опять замычать – теперь в сладостном нетерпении. Потому что в дверях стояла его Галюсик с бутылкой в руках. Неважно какой бутылкой.

– Конечно, лучше бы это была водка, – пробормотал он в некотором разочаровании; совсем микроскопическом.

Но нет – эта бутылка характерной формы и размеров больше всего напоминала те, которыми они пытались подпоить одноклассниц в дни уже почти забытой школьной юности. В те годы самым популярным напитком среди девчат был финский ликер. Сам Казанцев и тогда не сомневался, и сейчас был готов подписаться под утверждением, что этот тягучий сладкий напиток со вкусом клюквы или персика даже рядом не стоял с обычной русской нераскрученной водкой.

Федор бодро – как ему показалось – вскочил на ноги, совершенно не стесняясь наготы. А кого ему было стесняться – Галчонка что ли? Да она видела его в таких ракурсах и позах, что…

– Вот об этом пока не надо, – остановил он себя, поднимая все ту же правую руку.

Ростом боженька Казанцева не обидел. До двух метров он не дорос, но совсем немного – каких-то пять сантиметров. Так что головой он сейчас едва не задел люстру. Висевшие на ней трусы естественным образом переместились на голову Казанцева. Теперь никто не мог сказать, что на выпрямившемся во весь рост мужике совершенно не было одежды. Была – секунд пять! Потом Федор сгреб этот комок ткани с макушки и зачем-то вытер трусами абсолютно сухое лицо. Вздрогнув всем телом от омерзения (трусы воняли еще гнуснее, чем дырявые носки только что), он плюнул в них и точным броском отправил в нижний правый от двери угол.

Проводив взглядом удачный бросок, он посмотрел на жену, которая инстинктивно дернулась от чужой одежды; вместе с ней дернулась и бутылка, попав в косой солнечный луч, пробившийся сквозь неплотную занавеску. Федор вдруг почувствовал, как что-то (сердце, наверное) гулко ухнуло вниз, вглубь живота. Первая, и единственная за сегодняшнее утро светлая надежда скончалась, едва успев подмигнуть ему.

Солнце, которое било поверх плеча Галчонка прямо в глаза Казанцеву, пока он сидел на полу, сыграло с ним подлую шутку. В руках жена держала вовсе не бутылку со сладким импортным содержимым, которым он надеялся погасить бушевавший вовсю внутри него посталкогольный пожар. Не от стеклянного бока финского изделия скакнул в глаза Федору веселый солнечный зайчик. Нет – так ярко и игриво сверкнуло на солнце лезвие обычного кухонного топорика. Того самого топорика с длинной ручкой, одним тупым и вторым острым концом, который он собственноручно заточил два дня назад.

Теперь его (топорик) держала в руках жена; держала воинственно. Федору даже показалось, что с острого блестящего лезвия на пол сорвалась густая темная капля крови. Он нацелил на эту кляксу длинный указательный палец и прохрипел, откашлявшись, короткий вопрос:

– Это что?

– Это ты меня спрашиваешь? – с ударением на «меня» пошла в атаку Галчонок, – это я тебя спрашиваю: «Что это такое?!».

Она наступала на мужа, поигрывая топориком и откидывая в сторону лохмотья, попадавшие под ее ножки, обутые в мягкие лопоухие тапочки. Те самые ножки, которые до сих пор сводили Казанцева с ума…

ВпрочемФедору, отпрыгнувшему от топорика за спинку кровати, стало совсем не до того, когда Галя вдруг рухнула ничком на постель, выпустив оружие на пол. Топорик глухо стукнулся о крашеные доски, а Галчонок заревела во весь голос – впервые за восемь лет их совместной жизни.

Через мгновение Казанцев был уже рядом; он сидел на скрипучей кровати, поглаживал жену по вздрагивающей от рыданий спине и бормотал, успокаивая ее:

– Ну что ты, Галчонок, перестань! Ну хочешь – ударь меня. Ну не плачь, маленькая, все будет нормально. Сейчас уберусь – соберу всю эту грязь, выкину… Нет – сожгу, чтобы и следа не осталось…

– Уже, – сквозь слезы всхлипнула Галина.

– Что уже, – не понял Федор.

– Уже сожгла! – чуть не выкрикнула жена.

Она снова залилась слезами, так что ее спина задергалась под длинной Фединой ладонью.

– Что сожгла? – опять не понял Федор.

Галчонок вдруг резко подскочила на кровати, одним движением развернувшись и усевшись напротив мужа. Казанцев несмело улыбнулся ей, в тысячный; нет – в миллионный раз позавидовав себе, такому счастливому с такой прекрасной половинкой. Галину не портили ни вспухшие от слез глаза, ни шмыгающий чуть вздернутый носик, ни та непостижимая ярость, которую она вдруг выплеснула прямо в лицо мужа вместе со словами:

– Одежду твою сожгла-а-а!..

Не имея возможности схватить его за отвороты рубашки ввиду отсутствия последней, и потрясти как следует нескладное тело мужа, она замолотила кулачками по его впалой груди.

Было совсем не больно; но и на боль Казанцев не обратил бы никакого внимания, потому что заполнился сейчас изумлением.

– Зачем?! Зачем надо было сжигать мою одежду? – совсем запутался Казанцев, – и чья, наконец, эта? Ты можешь мне объяснить?

Он поддел ногой, доставшей до середины комнаты, кусок тряпья, оказавшейся дырявой майкой.

– А вот зачем! – Галина ловко подцепила рукой грязный предмет чужого туалета и ткнула им Федору в нос. Ткнула в буквальном смысле, так что ему – как он не задерживал дыхание – пришлось глотнуть и этого «аромата».

Майка пахла сразу всем – и носками, и трусами, и… той самой каплей крови, которая возможно, на самом деле стекла недавно с лезвия топора. Запах свежей крови сквозь нещадную вонь драной майки мог распознать чуткий нос профессионала. Федор Казанцев был как раз таким профессионалом – дипломированным практикующим ветеринарным врачом. Этот запах вдруг стал главным. Он заполнил ноздри Казанцева, расширившиеся от предчувствия чего-то ужасного. Федор скосил глаза вниз, не решаясь выхватить майку из рук жены. Смятый комок грязной ткани густо покрывали кроваво-красные пятна.

– Просто кровавые, – машинально поправил себя Казанцев и шепотом, будто кто-то кроме жены мог еще услышать его, спросил, – а где… он?

– Кто он?

– Ну кто?.. Труп!

Жена замерла на секунду с каким-то странным выражением лица, а потом ответила, по обыкновению вопросом на вопрос:

– Ага, ты даже не знаешь, как его зовут… звали? – Галчонок коротко истерично хохотнула, потом опять задумалась, словно решала какую-то задач; наконец решила ее и выпалила, – привел неведомо кого в дом, испоганил тут все. Потом сунул ему в бок ножик и даже не спросил, как его зовут?

– К… какой ножик? К… куда сунул?

– А то сам не знаешь, куда суют? Между пятым и шестым ребром; а дальше – как у Михаила Юрьевича.

– К… какого Михаила Юрьевича? – зубы насмерть перепуганного Казанцева начали выстукивать танец маленьких лебедей.

– Лермонтова Михаила Юрьевича, – на удивление быстро успокоилась Галина, – сунул и «… там два раза повернул свое оружье…».

Она наконец бросила окровавленную майку на пол и опередила очередное «Зачем?» мужа:

– Как поросенка – чтобы задеть жизненно важные внутренние органы.

– Ну и?..

– Ну и все! Один удар – одна дырка – один труп!

Галина рассуждала вполне профессионально. Она была таким же дипломированным ветврачом, как и Федор, только временно не практикующим. Больше того – в свое время она закончила вместе с Казанцевым «Тимирязевку».

Федор вскочил с кровати, забегал по комнате. Теперь его лицо покрывали крупные капли пота, но нагнуться за лохмотьями, чтобы смахнуть ими противную липкую влагу, он не решился, побрезговал. Казанцев остановился у шкафа, резко дернул за ручку полированной дверцы. Внутри царил обычный идеальный порядок. В углу не сидел, и не улыбался ему остывающий труп. Под кроватью – как помнил Казанцев – тоже никого не было. Больше в комнате прятаться было негде. Он остановился посреди комнаты, под люстрой и бросил вопрошающий взгляд на жену.

Сквозь скорбную мину Галчонка пробилась чуть заметная усмешка. И Казанцев на мгновенье застеснялся собственной жены, даже попытался прикрыть срам. Впрочем, он тут же отдернул ладони. Не потому, что сделать вполне понятное действо было затруднительно – очень уж впечатляющим, намного превышающим своей длиной даже его ладони, был этот жизненно важный орган Федора. Его остановили слова Галины:

– Да нет его, не ищи. Это ты тут дел натворил, а потом полночи на полу валялся – храпел да песенки пошлые пытался петь. «Конфетки – бараночки…», – усталым голосом передразнила она. А я полночи за тобой следы заметала.

– И куда… ты его сунула?

– Ну куда я могла деть его с девятого этажа? Только с балкона, или в мусоропровод, – Галина помолчала, а потом вполне буднично закончила, – я выбрала второе.

– Так он же это… как поместился-то?

– Практикум по рациональной разделке свиной туши повторно проходила, – опять вполне буднично, и от того очень страшно пояснила Галина и кивнула на топорик, валявшийся на полу, – выяснила заодно, что человек действительно очень похож на свинью.

Она посмотрела на мужа так выразительно, что ему опять захотелось прикрыться. Его взгляд зашарил по полу в поисках чего-нибудь поприличней, и наткнулся на топорик. Теперь он разглядел, что лезвие, им самим недавно любовно поправленное, покрыто бурыми пятнами. Что его лезвие блестит не так уж и ярко. И, наконец, что на худеньких, обнаженных по локти руках Галчонка тоже видны капельки засохшей крови. Последнее обстоятельство окончательно сразило его. Казанцев рухнул обратно на кровать, заставив ее завизжать совсем пронзительно. Он обхватил руками занывшую опять голову и закачался, словно пьяный. Пружины продолжали скрипеть под ним в такт похоронному маршу. Одна, или две скрипнули совсем невпопад – это встала Галина.

– В общем, я свою часть работы сделала. Заметь – самую трудную. За тобой все остальное, – она замялась, выуживая из памяти нужное слово, – зачистка!

Федор ошеломленно смотрел, как эта хрупкая женщина, о которой он, оказывается, многого не знал, покидает комнату. Хладнокровная и решительная, как наемный убийца, она скрылась за дверью и зашуршала чем-то в коридоре. Через три минуты хлопнула другая, теперь уже входная дверь и Казанцев остался в квартире один.

Он посидел еще минут пять, собираясь с духом, затем тяжело поднялся. Сейчас ему на вид было гораздо больше тридцати четырех лет, которые он совсем недавно справил. Морщины, что избороздили лицо вдоль длинных скул, а больше – высокий, совсем недавно чистый лоб, сейчас украшенный лиловым синяком, подходили больше глубокому старику. А тут еще щетина, которую Федор давно себе не позволял.

Вообще-то не позволяла Галчонок, но Казанцев, только глянув в коридоре в большое – во весь его рост – зеркало, поморщился. Он сам жутко не понравился себе сейчас, что уж говорить о жене.

– Значит, зачистка? – пробормотал он, проведя по щеке в тщетной попытке разгладить морщины.

Федор вдруг понял, что слово Галины отныне для него будет законом. Он и прежде, в общем-то, всегда соглашался с женой. Но – соглашался! Теперь, чувствовал Федор, все пойдет по другому. Рассердившись – больше на себя, чем на Галчонка – он бросился в ванную. Через десять минут одетый, умытый и даже побритый Казанцев ступил на кухню, чтобы подвергнуться еще одному испытанию. Он еще улыбался, отметив в том же зеркале, что вместе с щетиной исчезла и большая часть морщин; только синяя шишка налилась еще круче; улыбка эта вдруг стала предвкушающей, даже хищной. Пустой со вчерашнего вечера желудок предательски заурчал – так призывно он отреагировал на вкусные кухонные запахи. И прежде всего на те, что выбивались из-под крышки огромной чугунной сковороды. Даже не открывая ее, Федор знал, чем хотела порадовать своего мужа Галчонок в день годовщины бракосочетания.

– Конечно, мясо! – проворковал он любовно, – настоящее мясо без всяких лишних приправ. Сало, мясо, лук, чеснок – все крупными кусками… Ну еще – соль и черный молотый перец. И все!

Именно такой немудреный деликатес, до сих пор едва заметно шкворчащий под крышкой, и ждал его. Сковорода тут же оказалась на столе, а сам Казанцев метнулся к холодильнику. Там не могло не быть заветной бутылочки! Сейчас Федор помнил только о юбилее, о том, что к такому дню Галчонок сама припасала бутылку «Столичной». И она – стеклянная красавица с красно-белой наклейкой – действительно ждала его. Всего одна, так и гостей никаких не ждали; не юбилей ведь. Федины родители жили далеко; Галины вообще в необозримой дали – в Узбекистане, который теперь был другим государством.

В холодильнике хватало еще много чего вкусненького, припасенного женой, но Федора вся эта вкуснятина сейчас не прельщала. Может, потом? Он посмотрел на вместительную сковороду и покачал головой:

– Если и будет «потом», то очень не скоро. А пока – сковорода и бутылка.

Ну и третьим он сам, Федор Казанцев, теперь уже номинальный хозяин дома. Он взял в руку вилку, и все черное, страшное отступило в самый уголок души – туда, куда даже сам хозяин никогда не заглядывал. И труп, и расчлененка, и все-все-все. Единственная картина – прямая от напряжения спина Галины (последнее, что зафиксировали его глаза, прежде чем хлопнула входная дверь) – задержала на мгновение его руку с налитым доверху прозрачным нектаром. Рука чуть дернулась, так что немного водки плеснулось через край, но… Как и всякий уважающий себя выпивоха со стажем Казанцев мог отыскать оправдание любому поступку, если он вел к вожделенному стакану.

– Это не бунт на корабле, – наконец пробормотал он, лихорадочно подыскивая слова, – это… это – поминки. Поминки по прежней жизни.

Федор довольно кивнул себе и опрокинул рюмку в широко открытый рот. Кадык чуть заметно дернулся и блаженная улыбка появилась на его губах. А руки уже сами делили мясо в сковороде на три равные доли – две себе, одну жене, что было вполне справедливо, учитывая разницу в комплекции. Впрочем, будь сейчас здесь Галчонок, она и от своей доли отодвинула бы половину ему, любимому. В том, что Галина любит его так же крепко, как и восемь лет назад, Казанцев не сомневался. Очень самоуверенный был, понимаете ли.

Наконец крепкие зубы в последний раз жадно впились в сочный, истекающий жиром кусок свинины.

– Свинины.., – лениво шевельнулась в голове мысль, когда и бутылка, и сковорода опорожнились ровно на две трети; тот кусок, который с сомнением принялся разглядывать Казанцев, он зацепил уже с доли Галчонка, – какой свинины? Откуда она взялась? На рынок вчера с утра не ходили, а морозилка была пуста. Да и с деньгами в последнее время…

Федор метнулся к холодильнику, дрожащей рукой рванул верхнюю дверцу. Морозильная камера, вопреки его страстным надеждам, была пуста. Свежий налет инея в ней явно никто не тревожил ни сегодня, ни вчера. Тот комок, что он успешно загнал в укромный уголок своей души (или что там внутри нас кроме ливера?) вдруг стал выползать, разворачиваться, заполняя собой всего Федора, включая его набитый желудок.

О последнем он подумал зря. Казанцев еще несколько секунд постоял у раскрытого настежь холодильника с зажмуренными глазами, раскручивая перед собой страшную картину: вот он сует меж ребер незнакомого оборванца ножик (возможно тот самый, которым только недавно нарезал хлеб); вот Галина, пугливо озираясь, взмахивает топориком…

В затуманенной тремястами граммами водки мозгу Федора быстро шел процесс расчленения трупа. От последнего оставалось уже немного – истлевшая почему-то уже до состояния жутко ухмылявшегося черепа голова, да ноги – волосатые и грязные. До Федора опять донесся запах лежащих в спальне чужих носков Но это он еще как-то стерпел. А вот последний акт вандализма под черепной коробкой не умещался. Казанцев словно воочию видел, как ловкие женские руки стягивают с посиневших ступней чуть ли не ломающиеся от засохшей грязи носки, а затем… топориком отхватывают от жилистых волосатых ягодиц подходящие по размеру куски человечины и бросают их на сковороду, в шкворчащий жир. Мысль о том, что у жаркого был какой-то незнакомый сладковатый привкус, мозги еще смогли переварить, а вот желудок – увы…

Федор сорвался с места, как опытный спринтер, и бросился в открытые двери балкона, куда погнал его инстинкт. Потому, наверное, что до него было в два раза ближе, чем до ванной. Он перегнулся через хрупкие перила не застекленной лоджии и открыл рот раза в два шире, чем перед первой рюмкой водки. И кадык на худой шее скакал гораздо активнее, чем прежде. Только глаза не участвовали в процессе освобождения Фединого организма от не переваренных кусочков того, кто еще вчера пил с ним водку, ругался матом, и, может быть, даже кого-то любил. Если бы Казанцев мог оторвать от деревянных перил руки, он бы, наверное, отключил от этого процесса и уши, заткнув их пальцами. Увы – падать с балкона восьмого этажа Федор не хотел. Летать подобно птице он, как всякий уважающий себя человек, не умел. Правда уважения к себе у него в последнее время почти не осталось, но летать от этого лучше Казанцев не стал. Поэтому перила он не отпустил, а глаза открыл, чтобы убедиться – слух не обманул его.

Буквально в метре от его лица наливалось багрянцем другое – лицо соседа, занимавшего своей персоной квартиру этажом ниже казанцевских апартаментов. Лицо, хорошо известное всему городу и области, и многим-многим по всей России, и даже за ее пределами. Особенно в Европе, чемпионом которой по боям без правил в тяжелом весе он был. Но сейчас мало кто из его поклонников узнал бы своего кумира. На круглой физиономии, которая так красиво смотрелась на рекламных листовках «Доширака», обида и недоумение вот-вот обещали смениться яростью. Сквозь то, что так быстро и непринужденно исторглось из Фединого желудка.

Николай Самойлов – Федин сосед и гордость Сибирска – стоял, подобно герою древнегреческих мифов на своем балконе, судорожно застыв рельефными мускулами великолепного тела. А особенно геркулесовых рук, поднятых к потолку балкона. На фоне громадных ладоней сиротливо смотрелись две двухпудовые гири. Его правая рука чуть дернулась и Казанцев с ужасом поспешил закрыть глаза, ожидая, что одна из них впечатается сейчас в его физиономию глубоко вдавленными цифрами «32». Он бы и сам так поступил по отношению к любому, кто посмел бы облить его водопадом блевотины во время тренировки.

Впрочем, Казанцев и тренировка были понятиями несовместимыми; это понял бы каждый, кто увидел неприкрытые части его тела. Хотя бы шею – тонкую, длинную и жилистую, как у цыпленка-переростка, подвешенного на продажу за эту самую шею.

Не дождавшись удара, Федор несмело открыл глаза, не решаясь встретиться взглядом с чемпионом. Самойлов в это мгновение очевидно тоже подумал о цыпленке – по крайней мере Федору вдруг показалось, что он умеет читать мысли чемпиона. Точнее одну мысль – Николаю Самойлову нестерпимо захотелось вцепиться в эту тощую шею, потискать ее ладонью, чтобы она стала размером такой же, как привычная ручка гири. А потом сдернуть этого придурка с балкона и долго-долго смотреть, как Федор планирует на грязный асфальт.

Казанцев так живо представил себе этот вариант развития событий, что пропустил тот момент, когда Самойлов начал воплощать его в жизнь. Для этого ему нужно было освободить хотя бы одну руку и чемпион привычным, выверенным на тысячах тренировок движением бросил гирю на чудовищно выпуклую грудь. Одного он не учел – и гиря, и широкая ладонь, и особенно грудь были обильно покрыты гнусной слизью, не переваренным Фединым пиршеством.

Гиря как-то удачно – для Федора, конечно – выскользнула из ладони и медленно (так показалось обоим) шлепнулась на левую стопу чемпиона. Казанцев подобного удара не выдержал бы. Если бы не умер сразу, то свалился бы без чувств раньше, чем холодный крашенный металл коснулся бы его ноги. А чемпион устоял! Даже глаз не закрыл, опасаясь, очевидно, что сосед скроется из виду. Он открыл рот, из которого грозно и пока глухо, как из жерла просыпающегося вулкана, начала извергаться ярость. На гирю, на соседа-придурка, на себя, на…

Николай так увлекся эти перечислением, что совсем забыл о второй руке, и второй гире. А они, между прочим, были не менее скользкими. Вторые тридцать два килограмма мертвой стали вырвались из расслабленной ладони и так же удачно (опять-таки для Казанцева) припечатали к бетону, покрытому тонким слоем серого линолеума, вторую ногу чемпиона. Такого удара судьбы не выдержал даже его закаленный организм. Не закрывая глаз и рта, Самойлов рухнул рядом с любимыми гирями. Его великолепное накачанное тело – предмет собственной гордости и зависти многих и многих – предстало перед Казанцевым во всей красе! В лежачем состоянии.

– Чистый нокаут! – машинально пробормотал сосед сверху, и бросился опять на кухню. Он не помнил, как оторвал руки от перил; как ворвался на крохотную кухоньку; как схватил бутылку с Галиной порцией и приложился к горлышку.

– … Десять, – досчитал он наконец последний глоток, – аут!

Он заметался по кухне, словно давно не кормленный тигр по клетке, постепенно расслабляясь. Не успокаиваясь, нет – ужас только что увиденного и совершенного начинал наслаиваться на те события, что он пережил утром. Но алкоголь действительно расслаблял, заставлял думать про неизбежную расплату, как про что-то отдаленное, размытое. Мысли стали выстраиваться в ряд. Мелькнула даже одна благородная – он вдруг вспомнил, что является врачом, пусть ветеринарным. Но лезть через балкон, с которого недавно чуть не спланировал вниз, он не собирался. Его взгляд остановился на столе, где рядом с закрытой сковородой (и когда только успел накрыть крышкой?) сиротливо лежал мобильник.

– Скорая… Точно! Вызвать службу спасения! Но не сейчас, – одернул он себя, – сначала зачистка!

Казанцев метнулся в спальню; в мешок для мусора полетело рванье. На эти сборы ушло секунд десять, не больше. Наконец черный мешок, загруженный наполовину, оказался в коридоре. Сам Федор полез руками вглубь встроенного шкафчика, который служил стенкой в прихожей. Там на дне ящика с инструментами хранилась самая страшная тайна Федора Казанцева. Тайна от Галчонка, конечно. Ни с кем из сослуживцев, а тем более случайных собутыльников он близко не сходился и домой не приглашал.

– Ага, – не приглашал, – покосился он на мешок, от которого ощутимо пованивало даже сквозь полиэтилен.

Так что для всех, кроме Галчонка, личная жизнь Казанцева была тайной. А для Галчонка только вот эта – ребристая, страшновато тяжелившая руку лимонка, готовая к употреблению. Хоть сейчас!

– Сейчас, сейчас, – почти запел Казанцев на мотив хора охотников из мультфильма про зайца, который вышел погулять, – сейчас прольется чья-то кровь… Сейчас мы устроим такую зачистку…

Мысль, на его взгляд, очень раскованный от водки, большая часть которой успела-таки впитаться в кровь, была великолепной – бросить в мусоропровод зловонные остатки, а следом гранату. И пусть весь мир подождет! В смысле разбирается, кто и почему накромсал в подвале кучу кровавых ошметков, и почему остатки лохмотьев догорают отдельно от кусков их бывшего хозяина? Галина могла гордиться мужем (так думалось Федору) – он достойно завершал начатое ею ночью черное кровавое дело.

Эта граната уже полтора года ждала своего часа. Дождалась. А ведь как не хотел Казанцев ее брать! Лимонку всучил ему вместо гонорара временно неплатежеспособный прапорщик воинской части, что квартировала в городе. Худющий был прапорщик, чем-то похожим на ветеринара. Настоящий российский прапорщик, толстый и важный, побрезговал бы зайти в ту собачью и кошачью забегаловку, где работал Федор. У нее – у ветлечебницы – даже крыши путной не было. В смысле, никто ее не приватизировал ни в бандитские девяностые, ни в веселые и сытные двухтысячные, ни теперь, когда на дворе подбирался к своей середине две тысячи шестнадцатый год. А сам Федор, как и его работодатели, словно остался там, в девяностых.

Вот пес у прапорщика был настоящим бандитом. Злющий ротвейлер бросался на персонал лечебницы, пока не позвали Казанцева. Был у Федора такой талант – предмет необычайной зависти коллег. Он мог спокойно подойти к любому, самому злобному псу и сделать с ним все, что только не пожелает ветеринарская душа. Погладить, сделать укол, дернуть за хвост; да хоть и за другой отросток, за который любой пес отгрыз бы нахалу башку. А с Федей собаки терпели; даже с радостью принимали от него знаки внимания. Ради справедливости надо отметить, что сам Федор пользовался своим даром строго в рамках ветеринарной этики – как он ее понимал. То есть ни за что лишнее не дергал. Может потому даже абсолютно не поддающиеся дрессировке зверюги слушались его с первого слова и с видимым удовольствием выполняли любые команды. Другой на месте Казанцева давно сделал бы головокружительную карьеру, хотя бы в денежном выражении. Федор же который год прозябал в своей лечебнице и двухкомнатной квартире на девятом этаже. Изменений в своей жизни он никак не предполагал. До сегодняшнего утра.

– Судьба, – сказал бы любимый им в детстве артист Михаил Евдокимов.

– Дурак, – говорила ему ласково Галчонок…

– Ну все! – Казанцев в последний раз огляделся к крохотной прихожей и – как был, в спортивном костюме и кроссовках, без копейки денег в карманах, зато с гранатой в руке и черным пакетом в другой – захлопнул за собой дверь. О том, что внутри остались ключи от квартиры, он даже не подумал – возвращаться домой в ближайшее время не собирался.

На лестничной клетке было тихо, как в могиле; рабочий день был в разгаре. Только двумя-тремя этажами ниже доносилось чье-то глухое бормотание, отчего сравнение Федора с засыпанной землей могилой стало еще натуральней.

Зябко передернув плечами, он пропихнул в квадратный люк мусоропровода пакет и придал ему начальную скорость кулаком. Затем, едва подавив в себе желание перекреститься, бросил следом гранату. Бросил правильно, проделав с ней все те манипуляции, которым успел научиться в армии. Взрыв прогремел через положенные три секунды, когда Казанцев уже нажимал на кнопку вызова лифта. О том, что осколки гранаты могут повредить и без того изношенное лифтовое хозяйство, он как-то не подумал. Не отпуская пальца от кнопки, Федор удивленно замотал головой. Глухой взрыв раздался слишком близко, так что на голову крупными кусками посыпалась штукатурка. Лестничную площадку в этот момент ощутимо тряхнуло, а кнопка под его пальцем погасла. Несколько мгновений в ушах звенела тишина, а затем с того же этажа, что и прежде, послышался шум, какое-то буханье. Словно кто-то бился, пытаясь выбраться на свободу. Теперь Федору представилось, что это он стоит у свежезасыпанной могилы, а кто-то рвется из тесного гроба к свету.

Ноги сами понесли его вниз по лестнице. Если бы Казанцев мог представить себе, что слабо завязанный мусорный мешок зацепится одним краем за какую-то железяку, торчащую внутри мусоропровода на уровне шестого этажа! И что в этот пакет точно, словно Федор целился, попадет граната. Результат этой жуткой случайности предстал перед его глазами меньше, чем через минуту. Перепрыгивая длинными ногами сразу через три-четыре ступени, он, тяжело дыша, остановился наконец на площадке шестого этажа.

Здесь – знал Казанцев – уже месяца два жил какой-то крутой чиновник из мэрии Сибирска. Выкупил все три квартиры на этаже и жил в свое удовольствие. Даже на лестничной площадке успел ремонт сделать. Сейчас эта импортная благодать – штукатурка, литые лестничные решетки с перилами из какого-то благородного дерева и куски разорванного в клочья мусоропровода густо покрывали импортную плитку на площадке, а заодно и хозяина былого великолепия.

Последний – главный по строительству чиновник в городе Владимир Петрович Купалов – валялся (иначе не скажешь) у двери своей новой квартиры. Валялся в шикарном костюме, сверхмодных туфлях и при дипломате – переносном сейфе; как и все на нем, импортном. А Казанцев стоял над ним, борясь с давней клятвой какого-то уже забытого ветеринарного Гиппократа. Хваленая осторожность сыграла с чиновником злую шутку. Закрыв не очень широкой спиной дверь от квартиры – единственную, оставшуюся на этаже – он как раз запирал ее, набирая на цифровом замке длинный код. В этот момент граната и взорвалась. Она разлетелась на множество осколков, но впереди них погнала взрывной волной вырванную с родного места стальную крышку мусоропровода. Несла, пока крышка не встретила на своем пути затылок уважаемого в городе человека.

Одновременно она захлопнула и заклинила двери лифта, в котором двое вооруженных охранников ждали хозяина. Да – чиновник, даже не мэр, и не один из его заместителей, передвигался по родному городу исключительно с охраной. И эти опытные бойцы – мощные, накачанные, вооруженные абсолютно легальным оружием – бились сейчас в тесном лифте, как два крокодила в сухом бассейне. Два опасных, но пока безвредных крокодила; ибо кого они могли покусать в темном лифте? Разве что друг друга.

Помочь своему хозяину они не могли. А Казанцев не захотел. Благородные позывы даже не шелохнулись в его душе, когда он перешагнул, словно цапля, через лужу крови, щедро питаемой из разбитой головы чиновника. Федор лишь нагнулся, подхватив по пути тяжелый черный дипломат, выпавший из руки Купалова и поскакал вниз по лестнице так же резво, как и прежде.

И очень вовремя! Охранники, отчаявшись выломать железные двери, снабженные к тому же решеткой, принялись палить из пистолетов, от волнения не думая, что могут попасть в хозяина.

– Если он загнется, мало кто пожалеет, – отстраненно думал Казанцев, проскакивая один пролет за другим – кто их, ворюг из мэрии любит, кроме самой близкой родни? И те наверное спят, и наследство во сне видят. А про этого и вовсе злорадствовать будут – сам же этот дом строил… курировал, как теперь это называется; и погиб здесь героической смертью – от мусорной крышки.

С этой мыслью Федор Геннадьевич Казанцев и вышел на залитую солнечным светом улицу города Сибирска. Политая недавним летним дождем, она дышала свежестью. Под теплыми лучами солнца все кошмары сегодняшнего утра как-то отступили и осталась одна, но очень актуальная задача – как открыть желтые (может быть золотые) кодовые замки дипломата?

Глава 2. Казанцев, Пончик и другие

Наблюдать за серой, уныло текущей жизнью толпы, снующей по улицам Сибирска, Пончику нравилось в любую погоду. Даже если день был серым, унылым и дождливым. Люди под дождем – в мыслях Пончика людишки – неуклюже пробегали мимо его автомобиля. Тогда на его вечно румяных щеках появлялись ямочки; пухлые губы раздвигались в довольной улыбке, а нога сама вдавливала до упора педаль газа, заставляя железного коня рваться вперед, окатывая прохожих потоками грязной воды.

Машины Пончик менял часто – гораздо чаще, чем перчатки. Пончик вообще предпочитал владеть всем новым, необычным. Таким, чего больше не было ни у кого в Сибирске. Потому неделю назад Александр Золотов, в городе больше известный как Пончик, пересел с новенького «Порше» на еще более свежий «Мерседес». Просил у мамы «Мазератти», но получил отказ – обидный, хотя и вполне объяснимый.

– Ты где будешь на нем ездить, – прищурила тогда глаз мамаша, – по площади Ленина? В других местах и десятка метров не проедешь, застрянешь.

– Вот и заставила бы мэра отремонтировать дороги, – буркнул недовольный Пончик, – погонять с пацанами негде.

– Заставить можно, – расхохоталась мамаша, у которой мэр города ел с руки, как голодный щенок, – а на что тогда тебе новую машину покупать будем? Так что выбирай – или дороги для всех, или машину для тебя. Выбрал?

– Выбрал, – опять пробурчал сынок, и поспешно ретировался, сжимая в руки ключи от «Мерседеса».

Сейчас на нежнейшей коже заднего сидения германского внедорожника скромно сжимала колени Тусенька – «Мисс Сибирь – 2016», успевшая пару недель покататься на «Порше». После того, естественно, как его покинула предыдущая «Мисс». Как звали Тусеньку по паспорту, Пончик не знал – так же, как и других подробностей ее жизни. Он, к слову сказать, мало кем интересовался, кроме собственной персоны. Разве что здоровьем и благополучием своей матери. Да и то лишь потому, что сам от нее зависел. Полностью и во всем.

Саша Золотов, которого Пончиком прозвали еще в детстве, работать не любил и не умел. Все его сумасшедшие траты финансировала мама. «Мама» с большой буквы – именно так ее называли жители губернского Сибирска. Называли кто с ненавистью, кто с восторгом; многие со скрываемой завистью и совсем немногие с любовью.

Лишь единицы горожан – в большинстве своем людей не от мира сего – не относились к ней никак, потому что не подозревали о ее существовании. Словно их жизнь совсем не зависела от этой властной женщины. В последнем эти немногие счастливцы глубоко заблуждались. Потому что каждый вздох, не говоря уже о словах и деяниях Мамы, разносились по городу, словно волны неспокойного моря и отражались на судьбах всех ее жителей. Уже не первый год Сибирск, словно муха в паутине, покорно барахтался в щупальцах организованной, не совсем организованной и совсем уже дикой преступности. А во главе этого мира стояла, умело дергая за нужные ниточки, Людмила Золотова. На этих невидимых нитях болтались и губернатор, и депутаты всех уровней, милиция с прокуратурой, и даже отмороженные кавказские кланы, которых в этом сибирском городе хватало.

Знающие люди поговаривали, что сама Мама тоже имеет поводок; но тот тянулся так высоко, что туда простым смертным даже заглянуть было невозможно.

Одним из тех «счастливчиков», что позволяли себе роскошь жить, не подозревая о существовании всемогущей Мамы, был Федор Казанцев. В это теплое июньское утро его мысли были заняты лишь собственной персоной – той безрадостной перспективой, что ожидала его в ближайшем будущем. По собственным прикидкам Казанцева, по улицам Сибирска он мог спокойно расхаживать не больше суток. А если забьется в какой-нибудь укромный уголок, мог ждать там полиции еще пару дней. В собственных умениях скрываться на городских улицах, среди горожан, он был абсолютно честен с собой – их у него попросту не было.

Между тем судьба, так круто повернувшая течение его жизни этим утром, не пожелала дать даже такой передышки. Она неслась ему навстречу со скоростью чуть больше ста двадцати километров в час, управляемая пухлыми ручками Пончика. Больше выжимать Золотов на своей обновке не решался даже тут, на центральном проспекте Сибирска.

Впрочем, они вполне могли, и должны были разминуться. В тот момент, когда Федор достиг перекрестка улицы Ермака с центральным городским проспектом, светофор услужливо зажег ему зеленый свет, одновременно заставив Золотова утопить педаль тормоза. Может быть, он бы и хотел сейчас наплевать на всех, как московские мажоры; он тоже никого не боялся в городе. Кроме Мамы, конечно. А ей – это он тоже знал – тут же донесут, что сыночек позволил себе гонять на красный свет. Мама на работала в «Лукойле»; она была покруче – в том числе и в отношении собственного чада. Нажимая на педаль тормоза, Пончик невольно вспомнил, как неделю назад любимая мамочка за подобное вот приключеньице сняла с него фирменные штанишки, и…

Золотов метнул взгляд на зеркало, туда, где видел кукольное личико Тусеньки; убедился, что мимолетных терзаний на его лице она не отметила и повернул голову, чтобы хищно улыбнуться. Он увидел нескладную фигуру Казанцева, который ступил на «зебру», помахивая тяжелым дипломатом. Пончик отпустил педаль тормоза; легкое нажатие на соседнюю педаль заставило «Мерседес» дернуться вперед, так что сверкнувший на солнце бампер остановился в считанных сантиметрах от бедра застывшего на месте Федора.

– Ха-ха-ха, – радостно заржал Пончик, – гляди, Тусь, кузнечика чуть не раздавили, с дипломатом.

Туся к его веселью присоединиться не успела. Казанцев, который через открытый люк иномарки расслышал каждое слово Золотова, как если бы тот стоял рядом, поступил совсем не так, как должен был поступить, и как поступил бы еще вчера. Теперь же он кивнул, словно благодаря Пончика за напоминание о чемоданчике, оттягивающем ладонь, приподнял его перед глазами, оценивая вес, и обрушил этот переносной сейф, обтянутый натуральной кожей черного цвета, на ветровое стекло золотовской обновки. Для этого ему пришлось согнуться под прямым углом, да еще вытянуть далеко вперед правую, ударную руку. Поэтому первый удар получился смазанным. Он лишь заставил «Мерседес» немного содрогнутся, а его хозяина прикусить язык.

Однако Пончик боли во рту не успел почувствовать. Длинная рука «кузнечика» описала еще один полукруг и дипломат врезался в стекло уже золоченым уголком, отчего прозрачный лоб иномарки покрылся густой паутиной трещин. В его центре – в том самом месте, куда пришелся удар Фединого оружия – теперь красовалось большое серое бельмо.

Золотов попытался зарычать. Однако при ста сорока килограммах живого веса он обладал достаточно тонким голосочком; рык получился совсем не грозным и сразу перешел в кашель. Так что из автомобиля он полез, сипя и давясь дыханием. Зато с пистолетом в руках. Двигатель «Мерса» продолжал мягко урчать; дверца беззвучно открылась и грузная фигура Пончика почти вывалилась на асфальт.

И опять Федор поступил несообразно ни своему, ни Сашкиному разумению. Ему бы бежать сейчас, петляя и уворачиваясь от пуль, а он уже обогнул переднее крыло автомобиля с застывшей ухмылкой на губах и оказался перед открывающейся дверцей. Затем он зачем-то подпрыгнул (подсмотрел в каком-то фильме, наверное) и пнул в нее подошвой сорок шестого размера. Эх, если бы он попал в нужную точку; да будь у него на ноге не растоптанная кроссовка, а кирзовый сапог; наконец – окажись под ударом не мягкая дверца чуда немецкого автопрома, а стальная плита, заменяющая дверцу в армейском «Урале»… да хотя бы и в «Запорожце»!

Тогда бы у Федора стало одной неотложной проблемой меньше. А может, наоборот, больше. Зато у Золотова проблем бы не было больше совсем. Пока же его, испуганного, и одновременно озверевшего от ярости, мягко втолкнуло обратно в салон, заставив жирный, никогда не знавший морщин лоб слегка покраснеть в месте удара. Мозги Пончика слегка встряхнулись, и оттого ярость сразу же стала холодной и расчетливый. Но опаска осталась. Из автомобиля полез совсем другой человек – осторожный, готовый немедленно выстрелить во все, что попыталось бы еще раз коснуться его самого или автомобиля.

Но стрелять было не в кого. Обидчик исчез, спрятался за подъехавшим на соседнюю полосу ЗИЛом с большой цистерной, от которой ощутимо тянуло свежевыгребенным дерьмом. Федор в это мгновение безуспешно дергал за ручку дверцы ЗИЛа с противоположной стороны. За его попытками абсолютно безучастно наблюдал водитель – судя по широченным плечам и лицу с квадратной челюстью, мерно жующей жвачку – человек геркулесовой силы. Казанцеву запрыгивать на подножку кабины не было необходимости: при его росте он и с асфальта смотрел почти прямо в глаза водиле. Смотрел сквозь стекло. Смотрел умоляюще. В это стекло он даже не подумал замахнуться дипломатом. Сейчас он скулил, словно не было несколько мгновений назад дерзких ударов:

– Слышь, друг, открой!.. Слышь – подбрось куда подальше… Я… все что хочешь… Вот, – потряс он дипломатом перед физиономией, ухмыльнувшейся за стеклом, – все отдам…

Водитель продолжал все так же мечтательно валять во рту жевательную резинку; он словно репетировал для телевизионной рекламы. Но одного едва различимого кивка головы в сторону стало достаточным для Казанцева. Он понял – водитель дверцу не откроет. Во всяком случае, для него.

В этот момент Федор скорее угадал, чем расслышал, как хлопнула, закрываясь, дверь «Мерседеса». Он метнулся вдоль машин; обогнул цистерну и скрылся за ее грязным боком.

И вовремя! Казанцев еще успел заметить ногу Пончика, целеустремленно повторяющего его маршрут к дверце водителя-ассенизатора, да пистолет, который обиженный сын грозной Мамы судорожно сжимал в потной ладони правой руки. Все остальное действо происходило без участия Казанцева; пока, по крайней мере. Он даже не мог теперь ориентироваться в передвижениях вооруженного противника по звукам. Потому что именно в этот момент светофор приветливо мигнул водителям зеленым глазом. По встречной полосе в два ряда помчались машины; позади ЗИЛа и «Мерседеса» возмущенно загудела многочисленная автомобильная рать.

Ассенизатор и рад был бы стронуться с места, да не больно поедешь, когда тебе сквозь стекло тычут в рожу пистолетом. Тут монтажка, которую водила заранее положил на соседнее сиденье, ничем помочь не могла.

– Где он?! – прохрипел Пончик, как только стекло дверцы поползло вниз, – где эта тварюга?

Водитель по инерции жевнул пару раз. Затем он увидел, как толстый палец на курке побелел, как еще сильнее побелело лицо толстого парня, что едва поместился на подножке его автомобиля, и от испуга проглотил потерявшую всякий вкус жвачку. Он открыл рот, и…

И оба они – и Пончик, и водитель – в это мгновение вздрогнули. Рев проносящихся мимо машин и истошные гудки нетерпеливых водил позади перекрыл истошный вопль. В нем смешались и настойчивое нетерпение пожарной сирены, и испуганный рев смертельно раненого зверя, и много чего другого. Не было в нем только человеческого начала – так показалось и Золотову, и ассенизатору, и даже Казанцеву, по вине которого, собственно, и затрубила эта иерихонская труба.

Он обогнул цистерну сзади и заметался взглядом по узкому проходу между автомобилями в поисках надежного убежища. Последнего не нашел, не успел, потому что взгляд остановился на толстом гофрированном шланге, предназначенном для забора и, соответственно, слива дерьма. Губы Федора раздвинулись в хищном оскале; в один миг он снова стал тем отчаянным мужиком, который бросал гранату в мусоропровод и лупил ногой по «Мерседесу».

С работой устройства, заставлявшей толстую кишку дерьмопровода заполняться и переполняться, Казанцев был хорошо знаком. Ветеринарная лечебница, в которой он имел сомнительное удовольствие трудиться в должности сменного врача, располагалась на окраине Сибирска, в старинном здании еще позапрошлого века постройки. Никаких удобств она не имела и потому ежегодно пользовалась услугами подобных автомобилей. Почему-то визиты ассенизаторов всегда приходились на дежурства Федора Казанцева.

Брезгливость в нем умерла сегодня утром. Он голыми руками ухватился за ребристый хобот ЗИЛа, какой не снился даже вымершим мамонтам и потянул его на себя, совершенно не опасаясь того, что с его конца, забранного внушительным фильтром, закапает, а может быть даже польется зловонная жидкость. При этом Федор машинально – сам не осознавая, что шепчет – костерил почем зря «проклятых буржуев, разъезжающих на таких машинах, когда простые люди…». Кого он имел при этом в виду, так и осталось неизвестным. Но то, что его справедливый во многом гнев выплеснулся на Пончика, а точнее на его автомобиль, стало ясно через несколько мгновений.

Три коротких шага – и осклизлый шланг полез в открытый люк «Мерседеса». Кто знает, дрогнула бы рука Федора, если бы он разглядел за тонированными стеклами иномарки Тусеньку? Однако «Мисс», впервые увидевшая Пончика в разъяренном виде, сидела тихо, как мышка, обожравшаяся сыра. Снаружи ее совершенно не было видно. Она не отреагировала ни на повторное появление «кузнечика», ни на вторжение в уютный мирок «Мерседеса» грязного и вонючего шланга, который по странной прихоти судьбы извернулся в салоне так, что его жерло почти уперлось в аппетитные коленки «Мисс Сибирск – 2016». Только ее носик чуть сморщился, на несколько мгновений раньше хозяйки осознав, что за испытание ей сейчас предстоит пройти.

Взгляд Тусеньки перепрыгнул налево – туда, где за темным стеклом нескладный «кузнечик» дергал за какой-то рычаг. Из шланга со сгустком пока еще только воздушных миазмов на ее колени выплеснулся какой-то утробный вздох, какого Тусенька никогда не слышала.

А вот Федор слышал уже подобные звуки. По долгу службы ему пришлось однажды лечить бегемота из заезжего зоопарка. Несчастный африканец объелся непривычной сибирской снеди и громко рыгал, разевая клыкастую пасть. Из его живота исторгалось мало аппетитное урчание, подобное только что прозвучавшему. Что потом творилось с больным животным… Казанцев до сих пор содрогался, вспоминая жуткое зрелище. Так что теперь он не удивился и не испугался. Зато едва не рухнул жилистым задом на асфальт, когда экологически чистое удобрение полилось, набирая силу, на коленки Тусеньки, и ее нежное горло выдало вопль, испугавший всех водителей проезжающих мимо автомобилей и пешеходов в радиусе доброй сотни метров.

Федору жалеть девушку было некогда. Неестественно обострившееся чутье подсказало ему, что на сцене, то есть в проходе между машинами вот-вот должно появиться злое лицо Пончика и все остальные части его тела; а главное – пистолет.

– Ба, знакомые все лица! – мог сказать Казанцев, но не сказал, потому что не стал ждать Золотова, а юркнул опять за цистерну – теперь уже по часовой стрелке.

Он бросил последний взгляд на злосчастный «Мерседес», чей практически герметичный салон стремительно заполнялся и оказался по другую сторону ЗИЛа, где его встретила лишь открытая дверца кабины. Водитель, подгоняемый и нездоровым чувством любопытства, и – главное – пистолетом Пончика, в это мгновение тупо разглядывал шикарную иномарку. В отличие от Золотова он сразу понял, что означает шланг, утопающий в люке автомобиля. И чем глуше и басовитей становился крик, доносящийся из этого люка, тем скорее заполнял его здоровое тело ужас. Каким-то шестым, или седьмым чувством он начинал понимать, что расплата за это зрелище будет страшной, и отвечать скорее всего придется именно ему. О ключе в замке зажигания он совершенно забыл, а Пончик о нем даже не подозревал. Но оба абсолтно одинаково вздрогнули, когда долгий вопль Тусеньки внезапно прервался, потому что последняя наконец закрыла рот, чтобы в него не заливалась подбиравшаяся к крыше кожаного салона жижа. На смену крику пришло удивительно тихое по сравнению с ним урчание двигателя ЗИЛа. Автомобиль, ведомый не очень умелыми руками Федора, дернулся вперед, натягивая шланг.

Последнего обстоятельства водитель с Пончиком как-то не учли и потому продолжали провожать взглядами отъезжающий автомобиль. Провожали до тех пор, пока не оказались на жестком асфальте, сбитые натянувшимся подобно струне шлангом. Оба, кстати, с оружием в руках – Пончик с пистолетом, а водитель с монтировкой.

Жижа наконец заполнила весь салон и полезла наружу вместе со шлангом. Последний, проехавшись осклизлым концом по лежащим рядышком людям, бодро поскакал вслед за машиной по проспекту, толчками выплескивая из себя содержимое цистерны. Только теперь Золотов опомнился и четко, как на учениях, прицелившись, выпустил вслед Федору весь запас патронов из обоймы любимого, зарегистрированного как положено оружия. И попал! Попал точно в цель – в цистерну, добавив на проспект еще несколько веселых струек дерьма.

А внутри «Мерседеса» вдруг что-то отчаянно забарахталось – это задыхающаяся Тусенька, совершенно позабывшая о боковых дверях, рванулась к верхнему – к маленькому спасительному люку. Своими формами она гордилась; как же – классические девяносто на шестьдесят на девяносто, ни больше и не меньше! Люк иномарки мог пропустить через себя разве что средние шестьдесят, но каким-то чудом Тусенька продрала сквозь него верхние девяносто, относительно свободно расположило средние шестьдесят, а вот на нижние девяносто рывка не хватило.

Миру явилась слепая, глухая и немая русалка. Впрочем, немой она оставалась совсем недолго. Сквозь чуть раздвинувшиеся губки снова стал прорываться какой-то дикий вой – теперь уже не такой громкий, как прежде. Она так и осталась торчать в открытом люке до конца инцидента, да еще и долго после него. Как пелось в старой песенке: «Вся покрыта зеленью, абсолютно вся…».

Пончик между тем поднялся на ноги, повертел бесполезный пистолет в руках и бросил его, удачно попав в коленку водителю ЗИЛа. Тот стерпел; не стал напрашиваться на еще большие неприятности. А Золотов совершил последнюю, самую противную глупость за сегодняшнее утро – он машинально открыл дверцу «Мерседеса». Хлынувшее из салона содержимое едва не бросило его обратно на асфальт. Лишь гигантский вес позволил удержаться Золотову на ногах. Теперь уже не имело никакого значения, в каком виде автомобиль прикатит в гараж – от его хозяина разило ничуть не меньше.

Золотов решительно нырнул в салон и – о, чудо! – «Мерседес» послушно завелся от легкого движения пальца. Пончик раздраженно велел Тусеньке заткнуться. Но нежное урчание мотора так и не смогло заглушить завываний. Автомобиль развернулся на проспекте, нарушив сразу несколько правил дорожного движения, что, впрочем, было для Пончика обыденной практикой. Только вот таким экстравагантным экипажем он никогда еще не рулил. «Мерседес» подобно ветру мчался туда, откуда выехал меньше часа назад – домой, к теплому гаражу; к мойке с горячей и холодной водой и богатейшим набором моющих средств; наконец, к всемогущей Маме.

А водитель злополучного ЗИЛатак и остался сидеть на асфальте. Он только сдвинулся с проезжей часть на поребрик и оперся широкой спиной на урну с мусором. Ноги – и ушибленную, и здоровую – он подтянул с своей могучей груди так, чтобы проносящиеся мимо автомобили не могли ненароком наехать на них. Он решил покорно ждать расплаты, откуда бы она не пришла.

Для гофрированного шланга между тем приключения в этот день еще не закончились. Федор неспешно рулил по проспекту, соблюдая все правила дорожного движения. Казанцев быстро освоился на водительском месте. Однако успокоиться окончательно ему не дали. Он резко затормозил, не решившись наехать на неторопливо пересекавшего проспект по полосатому переходу человека в форме подполковника полиции. Не потому, что стало страшно этого представителя власти; нет – просто не смог заставить себя наехать на живого человека, пусть полицейского. Не было у него еще практики наезда на живых людей.

– На мертвых, впрочем, тоже, – промелькнула в голове ветеринарного врача мысль, которая раньше никак не могла там родиться.

Вообще-то Федор сидел за рулем в третий, или в четвертый раз в жизни. А теперь, дождавшись, когда подозрительно сверкнувший глазами подполковник едва миновал бампер его автомобиля, он резко рванул с места, попытавшись сходу вписаться в крутой поворот на улицу Гагарина. И вписался-таки, едва не опрокинув автомобиль вместе с почти пустой цистерной на подполковника.

Шлангу повезло больше. Он поворачивал по гораздо большей дуге и зацепил-таки полицейского. С ног не сбил, но заставил машинально ухватиться за первое попавшееся под руки – за этот же шланг.

Подполковник пробежал довольно резво метров двадцать; затем бросил гофрированную змею, за что она его немедленно отблагодарила: шланг в последний раз неприлично вздохнул и окатил блюстителя правопорядка дождем мельчайших капель. Словно чихнул напоследок. Остатки, как говорится, сладки.

На этом погоня пока и закончилась. Хотя, пробеги господин подполковник еще столько же, да заверни за угол соседней улицы, которая, по странному совпадению обстоятельств, носила имя Казанцева (не Федора, конечно, а Ивана – одного из основателей сибирской столицы)…

Возможно Федор сдал бы на этой улице в цепкие и достаточно вонючие руки российского правосудия свое бренное тело и грешную душу, покинув для этого покореженную кабину ЗИЛа. Увлекшись зрелищем, которое устроил ему невольный преследователь в погонах, который потрясал на ходу руками и изрыгал из широко открытого рта что-то очень нелицеприятное для Федора, Казанцев задел круглым боком цистерны выступавший угол дома. В результате этого дорожно-транспортного происшествия прохожие – если таковые оказались бы в эти минуты на углу Гагарина и Казанцева – смогли бы оценить благосостояние семьи, проживавшей в квартире на первом этаже дома. В той комнате, к углу которой неслабо приложился боком автомобиль.

Самому Казанцеву на такие пустяки отвлекаться было некогда. Он отчаянно вывернул руль – круто вправо – и намертво перегородил неширокую улицу, сбив при этом два фонарных столба и распугав целую стаю бродячих котов.

И что удивительно – ни один из них не попал под колеса описавшего замысловатую траекторию автомобиля, но их предводитель, огромный рыжий одноглазый котяра, не сумел увернуться от ног спрыгнувшего на тротуар Федора.

– Да, парень, сегодня не твой день, – сочувственно подумал ему вслед Казанцев.

О том, что день сегодня не задался и для чемпиона с банкиром, да Пончика с полицейским начальником, он как-то не вспомнил. Зато вспомнил, что совсем рядом – через три дома отсюда – живет его сослуживец, почти приятель. И что приятель этот, воинствующий холостяк Гоша Андреев, сейчас отсутствует в городе по причине очередного отпуска. А еще – что ключ от Гошиной квартиры хитро спрятан за дверцей электросчетчика на лестничной площадке.

Туда, за эти ключом и направился Федор скорым шагом, не провожаемый ничьими взглядами. Лишь истошные вопли теперь уже и безхвостого рыжего кота заставляли его поторопиться. Когда на улице Казанцева появился подполковник полиции Петров, никого, кто мог бы заинтересовать его, рядом с автомобилем не было…

Глава 3. Казанцев, киллеры и президент

Сказать, что Казанцев сломя голову бросился в убежище, мысль о котором так удачно пришла к нему вместе с жалостью к рыжему коту – значит, сказать неправду. Это вчера Федор забился бы в самый дальний уголок чужой квартиры, и ждал бы – неизвестно чего, или кого. Теперь же какая-то сила заставила его вернуться назад, к ЗИЛУ, перегородившему улицу. Вокруг последнего уже стали собираться люди. С той стороны, куда открывалась дверца, совсем недавно выпустившая на улицу Казанцева, тонкими ручейками стекались жители соседних домов и случайные прохожие, которым досталось сомнительное счастье оказаться в эти минуты на улице, носившей славное имя основателя Сибирска.

Противоположную сторону представлял подполковник Петров. Он завернул сюда с улицы Гагарина и теперь разглядывал злосчастную цистерну. Отделенный ею от медленно копящейся толпы, он уверенно перекрывал негромкий гул последней отборным полицейским матом. Собственно, мат был обычным, народным. Вот кары, которым бравый подполковник попутно обещал подвергнуть водителя, были типично ментовскими. Так объяснила всем собравшимся шустрая бабулька, оказавшаяся на месте катастрофы одной из первых.

Подполковник, как бы не был он занят собственным словоизвержением, комментарии эти расслышал. Теперь его угрозы были направлены не только против Федора. Казанцев, вопреки здравому смыслу вернувшийся к ЗИЛу вместе с первыми любопытными, только поеживался, отчетливо представляя себе картины расплаты, которые так живописно представлял всем Петров в трех метрах от него.

Не такой робкой оказалась старушка. Вцепившись костлявой рукой в застиранную Федину курточку, она не менее зычным, чем подполковничий, голосом вдруг закричала:

– Ты слыхал?! Нет – ты слыхал, чего этот придурок там орет? Ты! – она повернулась к пустой вонючей цистерне, а значит к подполковнику, – говнюк в погонах! Засунь эту палку резиновую себе в задницу – ей там самое место!..

– Ну бабка дает! – невольно восхитился про себя Федор, – чем уж так не угодила тебе сибирская полиция? Попала, наверное, кому-то под горячую руку. Как бы и теперь с тобой чего не вышло…

Казанцев искренне пожалел бедную старушку, предвидя ее безрадостное будущее. Он даже на несколько мгновения забыл о своих перспективах; точнее о полном их отсутствии. Эта причудливая смесь восхищения, жалости и зависти от ее бесстрашия так отчетливо проступила на его лице, что бабулька на время забыла о подполковнике. Она сунулась было к Федору поближе, отпустив ее одежду. Этим Казанцев и воспользовался. Он нырнул в толпу – подальше от взрывоопасной старушки. Толпа между тем уже забыла о самом факте аварии; теперь она ожидала лишь результатов разгоревшейся перепалки.

Из-за машины начало набирать силу пока еще невнятное рычание – это подполковник выпускал из своей груди воздух, набранный для очередного вала брани. Слова как-то застряли меж стиснутых зубов, пока он рассматривал предложение бабульки по поводу применения резиновой дубинки. Хотя на самом деле никакой дубинки у него с собой не было. Так же, как и пистолета, и любого другого оружия. Потрясать табельным оружием и стрелять из него в воздух он никак не мог по уважительной причине – его служебный «Макаров» мирно дремал в личном сейфе начальника Центрального райотдела полиции, кем, собственно, и являлся подполковник Петров.

Бесстрашная бабулька видимо даже представить себе не могла, что подполковник полиции так храбро разгуливает по улицам города без пистолета.

– А пистолет, пистолет… Знаешь, куда себе засунь?!.

Подполковник решил не искушать судьбу. Бабка могла подобрать такой адрес для табельного оружия, что сердце Петрова, и так уже бившееся с утроенной скоростью, могло не выдержать подобного оскорбления. С еще более грозным рыком он ухватился за дверцу ЗИЛа, намереваясь через кабину пробраться к толпе, к обидчице.

И никто ведь не подсказал ему, что на этой самой кабине лежит оголенный провод, второй конец которого крепился к уцелевшему столбу. Наверное потому, что столб этот стоял по одну стороны вонючей баррикады вместе с подполковником, и видеть угрозы никто, кроме Петрова не мог. А подполковнику не было дела до каких-то там проводов. Он жаждал встречи с водителем ЗИЛа, со старушкой, но никак не с фонарным столбом и его проводами. До тех пор, пока не схватился за ручку кабины, передавшей ему за тысячи километров привет от господина Чубайса. Это он сам так успел подумать в краткое мгновение, прежде чем потерял сознание – хотя к энергетике господин с примечательной рыжей прической не имел никакого отношения уже много лет. А потом подполковник не ждал уже никаких встреч и приветов. Только икнул громко и отлетел на тротуар, где и остался ждать прибытия завывавших уже совсем неподалеку полицейских машин. В бессознательном состоянии.

А Федору ждать было некого. Напротив – ему давно пора было уносить отсюда ноги, что он и сделал, провожаемый проницательным взглядом все той же старушки. Он не задумался о причине, заставившей подполковника Петрова заткнуться на полурыке и разлечься на грязном тротуаре, широко раскинув руки и ноги. Иначе пришлось бы ему удивиться – как это он сам остался невредимым, выпрыгивая из кабины на кота?

– Судьба, – сказал бы ему раньше Михаил Евдокимов.

– Дуракам везет, – уточнила бы Галчонок, и была бы, как всегда, права.

Никто, точнее почти никто не заметил, куда направился Федор. Только вот бабулька… Она тоже заковыляла прочь, отставая от Казанцева с его длиннющими ногами с каждым шагом. И успела-таки зафиксировать, за какой дверью скрылся парень, точнее мужик, от которого ощутимо пованивало тем же, чем от цистерны. Еще она отметила некоторое несоответствие – долговязый мужик в дешевеньком спортивном костюме нес явно непростой дипломат. Тут она повернулась, чтобы под визг тормозов первого лунохода обозреть опустевшее поле битвы, из которого блестяще вышла победителем. Со злорадным удовлетворением она отметила, что у ЗИЛа не осталось ни одного свидетеля, кроме самого подполковника. Но тот, естественно, свидетелем выступать не мог, потому что являлся потерпевшей стороной. В первый раз в жизни, кстати.

Поднимаясь по стертым ступеням старого, еще довоенной постройки, пятиэтажного дома, Казанцев почти физически ощущал, как окутывает его тяжелая аура страха, пота и дерьма. Ему, можно сказать, и не досталось ничего из содержимого цистерны, а ощущения были такими, словно он улепетывал от Пончика не в кабине ЗИЛа, а внутри огромной бочки – теперь уже, стараниями Федора, совсем пустой.

– А если ключа на месте нет? – похолодел он вдруг, – если Гоша забрал его с собой? Никогда не брал, а теперь надумал… Слишком уж много народу знает о тайнике!

Казанцев наконец дошлепал до четвертого этажа и открыл непослушными пальцами дверцу, за которой скрывались четыре электросчетчика. Три из них работали, а четвертый был холостым, как и его хозяин, Гоша Андреев. Из этого, нерабочего (все электричество текло помимо него, не мучая всякие колесики и цифры) угрожающе торчал целый клубок разноцветных проводов с оголенными концами. Федор не раз видел, как его приятель спокойно берется за них, лезет в нутро прибора и достает ключ. С некоторой опаской он проделал те же операции. Хотя чего ему было опасаться – сегодня электрический бог явно благоволил Казанцеву.

Итак, он последовательно повторил все нехитрые Гошины манипуляции и достал ключ, едва сдержав торжествующий клич. Через минуту он стоял уже перед тремя дверьми, тоже закрытыми. В кухню, где у Гоши давно передохли даже тараканы, и спальню, где Федора никто не ждал, наш герой даже не сунулся. Он ринулся в ванную и совсем скоро с непередаваемым блаженством сунул свою лохматую голову, а с ним и все свое нескладное тело под горячую воду. Даже то обстоятельство, что он не мог выпрямиться, потянуться под душем, рассчитанным на коротышку Андреева, не мешало ему расслабиться в полной мере – впервые за сегодняшний день.

– Ага, – сказал он наконец негромко, – день-то еще не кончился!

Хорошее настроение смыло вместе с грязными струйками мыльной воды. Федор принялся ожесточенно натирать себя мочалкой. Дело это было небыстрым, учитывая его габариты, так что он опять стал наполняться надеждой. Той самой, что обещала – теплая вода все-таки смоет вместе с потом и вонью все ужасы сегодняшнего утра. Что удивительно – эта нехитрая гимнастика действительно помогла. Казанцев даже начал негромко напевать, шлепая в такт босой ногой по кафельному полу. Затем он начал разглядывать себя в огромном зеркале, которым Гоша зачем-то заделал целую стену в ванной комнате. По правде сказать, комнатку эту ванной называть было слишком громко, и даже неправильно, потому что никакой ванной тут не было, а наличествовал лишь душ в виде кранов, торчащих прямо из стены и неприлично изогнутого гуся, из которого и лилась на Казанцева вода. Ванная, кстати, здесь могла поместиться разве что в вертикальном положении. Правда, тогда не осталось бы места для унитаза.

Стекающие по фигуре Казанцева мыльные струйки делали ее более внушительной. И плечи ему самому сейчас казались широкими, и грудь не такой впалой, а жидкая поросль на ней вроде бы закурчавилась гуще. По животу, давно уже обретшему приятную на ощупь округлость, струйки сбегали не прямо вниз, а какими-то зигзагами. Они словно огибали по пути рельефные мышцы пресса, которого, вообще-то, никогда у Федора не было. И ноги упирались в мокрый однотонный кафель уверенно как столбы, и между ними…

Вот тут Казанцеву фантазировать нужды не было. Этой части его фигуры мог позавидовать любой, самый титулованный качок. Федору как-то очень кстати вспомнился толстый и длинный гофрированный шланг цистерны; его могучую силу, сбивающую с ног людей. На этот раз воспоминания об угнанном ЗИЛе никаких отрицательных эмоций не вызвали.

В таком приподнятом настроении он и сделал первый шаг в Гошину гостиную, которая одновременно служила приятелю и спальней, и кабинетом, и… Фантазии у Андреева было много, а мебели – не очень. Точнее, в комнате кроме огромной кровати, вплотную приставленной к не менее громадному окну, больше ничего не было. Даже стула, на который можно было бы сложить одежду, готовясь ко сну. На Федоре, правда, сейчас никакой одежды не было – разве можно было так назвать хозяйский халатик в веселый цветочек, оставленный когда-то одной из временных подружек? Федор так и застыл в дверях, не решаясь сделать в комнату второго шага; застыл в нелепом халатике, который не мог заменить ему даже рубашку.

Казанцев никак не ожидал увидеть кого-нибудь в этой квартире. Между тем широченная кровать была занята. На ней самым нахальным образом лежал незнакомец, непринужденно покачивающий согнутой в ноге коленкой и разглядывающий что-то в полуоткрытом окне. Лежал незнакомец на животе, так что лица его Федор от двери видеть не мог. Одно можно было утверждать определенно – Гошей Андреевым он быть не мог. Для этого хозяину этой комнаты и кровати за те несколько дней, что его не видел Казанцев, нужно было подрасти минимум на полметра. Да еще и потерять прилично в талии, которая у незнакомца была очень уж… Федор почувствовал, как между ног угрожающе зашевелился предмет его гордости, но никаких выводов пока не сделал. Лишь утвердился в мысли, что Гоша, по жизни натуральный колобок, действительно укатил куда-то в отпуск.

Незнакомец увлеченно занимался любимым Гошиным делом – подглядывал в чужие окна. Федор знал, что совсем недалеко от окна – через улицу Гагарина, с которой он и свернул совсем недавно – располагалась гостиница «Сибирь». Это был самый фешенебельный и самый труднодоступный для простых смертных отель, на фасаде которого не хватило бы места, чтобы нарисовать все звезды, которым он соответствовал. Кстати, в нем очень часто развлекался и Пончик. Так что Федор – если бы поднапряг память – вполне мог бы признать сыночка всесильной Мамы за давнего знакомого.

Да – был за Казанцевым такой грешок – он любил на пару с Гошей подглядывать за шикарной жизнью сибирской богемы. Только рассматривали они ее, эту жизнь, в цейссовский бинокль, трофей Гошиного деда. А незнакомец прильнул глазом к длинному прицелу снайперской винтовки. Сорок метров для такой трубы было не расстоянием. Так что Казанцев не сомневался – незнакомец сейчас бродил в мыслях по роскошным апартаментам и даже, быть может, слышал неземную музыку, что наполняла тот номер, куда был направлен ствол оружия.

– Нет, – поправил себя Казанцев как-то отстраненно, – музыку он слушает, но совсем не из «Сибири», а из больших мохнатых наушников, к которым тянулся проводок от телефона… как там его. Кажется, айфон? Пятый или шестой?

Для Федора эти слова были лишь приветом из телевизора, от рекламных роликов, и не более того. Сам он уже пятый год пользовался двухсимочным «Самсунгом», удачно купленным по дешевке в отделе подержанных телефонов.

Незнакомец был одет в камуфляжную куртку и штаны, темные носки… Казанцев пошарил по полу, и нашел обувь – высокие берцы, аккуратно приставленные к кровати. И опять что-то колыхнулось внутри, вызвав непроизвольное шевеление в паху. Первым побуждением Федора было неслышно развернуться и броситься из квартиры вон в поисках другого, более надежного убежища. Он наверное и поступил бы так, будь у него в запасе хоть сколько-нибудь приличная одежка. Увы – вся его одежда, включая семейные трусы синего цвета, кисла сейчас в единственном Гошином тазу, щедро посыпанная стиральным порошком. Из единственной пачки, кстати. Казанцев даже бросил осторожный взгляд назад, в коридор, где на самодельной вешалке висело лишь какая-то грязная тряпка. Зато у двери стоял готовый к новым битвам дипломат. Эта готовность тут же передалась Казанцеву. Дипломат был привычным оружием; оказавшись в руке Казанцева, он придал своему новому хозяину и уверенность в собственных силах, и способность ринуться в бой.

И Казанцев ринулся – осторожно, чуть ли не на цыпочках прокравшись в комнату и огибая кровать справа. В последний момент незнакомец увидел что-то краем глаза, а может – просто почувствовал чужое присутствие. Но не успел повернуться к Федору; только спина, обтянутая камуфляжем, напряглась, когда рука, вооруженная тяжелым дипломатом, резко опустилась. Дипломат привычно врезался, теперь на аккуратно стриженный затылок.

Волос на нем было достаточно много, даже слишком много, на взгляд Федора. Так что ни перелом черепа, ни даже серьезное сотрясение мозга незнакомцу не грозили. Вот раздражения и злости, когда он очнется, будет ему не занимать. И на кого они выплеснутся, догадался даже Казанцев. Поэтому он забегал глазами по скудно меблированной комнате в поисках веревки, разорванной на полосы простыни, и тому подобных подручных средств. Вспомнил даже о тряпке, сиротливо висящей на вешалке в коридоре; тут же отверг эту мысль. Тряпочкой можно было связать разве что куклу. А тут – он шустро пробежал взглядом по уткнувшемуся в свою винтовку бессознательному незнакомцу – такие шикарные формы! Мысль не успела метнуться в ненужном направлении, потому что глаз выцепил великолепный подарок, что спокойно ждал своего часа в футляре, который лежал на кровати в раскрытом виде. В нем, внешне очень похожем на те, в которых скрипачи носят свои инструменты, лежали отвертка и моток скотча. Точно таким же Галчонок прошлой осенью заклеивала окна в квартире. Отклеивал весной уже сам Федор; тогда же он убедился в несокрушимости тонкой и хрупкой на вид пленки, покрытой клеем. Зачем нужны были эти предметы для снайпера? Казанцев даже не стал напрягать мозги, только пожал плечами, заставив халатик затрещать.

– Так, – подумал он, – на всякий случай.

Вот такой случай и наступил. Он протянул свои длинные, только что отмытые пальцы в бархатное нутро футляра, которого, быть может, ни разу не касался ни один музыкальный инструмент, и подцепил ими скотч. Потом сложил за спиной руки киллера, намотал на них толстый слой липкой ленты – прямо поверх перчаток. Последние были такими тонкими, что Казанцев успел удивиться неестественно зеленому цвету рук незнакомца, и только потом догадался, на что, собственно, лег первый слой скотча.

– А это – чтобы отпечатков не оставлять, – восхитился собственной догадливостью Федор.

Подобным же способом он спеленал ноги киллера – поверх носок. И опять что-то странное, беспокойное шевельнулось при этом в его душе. Он даже вгляделся – нет, носки как носки, без всяких рисунков и затей. Федор ковырнул пальцем по эластичному материалу и подумал, что его беспокойство скорее всего связано с утренними событиями; с теми носками, которые прервали его тяжелое ночное забытье, и которые должна была в клочья разорвать граната. Он попытался поскорее избавиться от неприятных воспоминаний, тем более что был великолепный повод сделать это побыстрее. Сильнее всего Казанцева снедало сейчас любопытство – кого это так пристально рассматривал в прицел киллер?

Он довольно бесцеремонно сдвинул беспамятного до сих пор незнакомца с нагретого места так, что тот бедром уперся в раскрытый футляр и улегся на покрывало, под которым – Федор это знал – кроме тощего матраса ничего не было. Правый глаз осторожно прильнул к окуляру, чтобы тут же отпрянуть от него. Потом опять закрыл собой радужное стеклышко, чтобы уже без всякого смущения разглядывать голого мужика. Да не абы какого, а целого президента. Не того, фотография которого немного криво висела на стене заведующего ветлечебницей, не Владимира Владимировича. Нет, наш Президент – с гордостью подумал Казанцев – имел атлетическую фигуру и все остальное, что к ней прилагалось. А этот – американский – без стильного костюма выглядел просто смешно.

Тут надо вернуться к подробностям Фединой физиономии. Многие вокруг отмечали, а Галчонок прямо так и заявляла, что ее ненаглядный как две капли воды был похож на заокеанского Президента. В белом, естественно, варианте. Она даже называла его под настроение Барашком. Сам Федор правда заявлял, что фигурой он гораздо крепче и привлекательней. А что касается некоторых ее подробностей… Он чуть приподнял приклад винтовки, отчего в трубке прицела побежали какие-то цифирки, и тонкие ниточки перекрестья сместились точно в нужное место. Теперь Казанцев видел, что был абсолютно прав. Американский агрегат не шел ни в какое сравнение сего собственным.

– То-то ты выглядишь таким растерянным, – даже хихикнул Федор, – словно тебе сообщили, что экономика России обогнала американскую. А оно вон что! Вон почему ты так смущенно всегда улыбаешься в камеру!

Хихиканье тут же прекратилось, потому что рядом завозился киллер, и Казанцев почувствовал, как под халатом по спине поползли липкие капли пота. Он только что рассудил, что киллер улегся тут и расчехлил свое оружие вовсе не для того, чтобы понаблюдать за президентскими шашнями. О том, что вообще делает важная заокеанская персона в Сибирске, в ее лучшей гостинице, он как-то пока не подумал.

Рука невольно дернулась, и Федор поспешно снял палец с курка, на котором он так удобно лежал. Винтовка тоже дернулась, и теперь в перекрестье прицела оказался телефонный аппарат – огромный, с наборным круглым диском, какой сейчас вряд ли можно встретить в обычной квартире. А еще на нем выделялись шесть крупных цифр – именно столько было в каждом городском телефонном номере Сибирска. Теперь его рука сама поползла в карман халатика; там ждал своего часа «Самсунг». Не отрываясь взглядом от гостиничного номера, Казанцев на ощупь набрал одиннадцать цифр, и почти сразу с непонятной радостью увидел, как голый чернокожий мужчина в окне напротив подпрыгнул от неожиданности. Теперь лицо человека, у которого тоже, как у Федора, был свой чемоданчик – только ядерный – заполнил откровенный испуг. Так что его белая копия даже удивилась – не залез ли Президент без спроса в чужой номер? Но тот все-таки превозмог себя; даже протянул руку к телефонной трубке. Ее – руку – тут же бесцеремонно оттолкнула другая, теперь традиционно для Сибирска белая.

Федор окинул взглядом новое действующее лицо и замычал от восхищения. Именно о такой – шикарной во всех отношениях женщине – он мечтал.

– Пока не встретил своего Галчонка, конечно, – попытался Казанцев вернуть спокойствие организму.

Он тут же был вынужден признать – нет, о таком чуде он мечтал всю жизнь. И до брака, и потом, до этого самого мгновения, когда его мечта воплотилась – пока только в перекрестье оптического прицела. В общем, сейчас перед ним стояла абсолютно голая, даже без украшений, женщина в самом соку. Женщина, у которой не было никаких излишеств, но в то же время и той худобы, которыми любила щеголять нынешняя лучшая половина человечества. Такую хотелось подхватить на руки и кружить, кружить – пока не упадешь вместе с ней на ложе. Не такое, конечно, как здесь, в Гошиной спальне – а то, чей краешек сейчас видел Федор в апартаментах напротив. Что-то похожее на ревность шевельнулось в груди, но он тут же прогнал ее. Какой-то выверт в собственных мозгах успокоил Казанцева:

– Она ведь еще не знакома со мной! – подумал он, ощущая, как кровь отлила от лица.

Не потому, что ему стало дурно. Нет – сейчас ее избыток сердце гнало в другое место, и Казанцеву стало не очень комфортно лежать. Так, что пришлось лечь практически на бок. Он выдохнул воздух, который держал в себе с того самого мгновения, когда впервые увидел белокурую красавицу, и улыбнулся, когда та промурлыкала в трубку: «Алло».

Федор почему-то решил ответить по-английски, хотя знал на нем всего несколько слов. Их он и выпалил в трубку, постаравшись придать голосу мужественности и того обещания неземного блаженства, которым отличался женский голос в телефоне.

– Хэллоу! Ду ю спик инглиш! – не спросил, а воскликнул он, гордый собой до невозможности.

Женщина недоуменно посмотрела на трубку и протянула ее Президенту, решив очевидно, что на этом языке захотят говорить именно с ним. Тот разразился длинной тирадой, в которой Казанцев понял только «Рашен». Федор тут же перевел для себя эту мешанину слов, трансформировав ее в удобоваримую для уха фразу: «Видал я вашу Россию»…

За страну Казанцев обиделся, и ответил не менее хлестко – так, как постеснялся бы ругаться даже в присутствии родной жены. Брови чернокожего собеседника поползли вверх – он очевидно не узнал ни одного слова. Зато их хорошо расслышала красавица, которая тут же выдернула трубку из черной руки.

– Кто говорит?

– Слон! – Федор чуть не ответил, как в известной сказке Чуковского, но тут же спохватился и постарался – учитывая реалии сегодняшнего дня, представиться максимально конспиративно, – Ветеринар.

– Какой ветеринар, – блондинка так соблазнительно вскинула кверху бровки, что Федор побледнел еще больше, с сопутствующей этому реакцией, – и что тебе надо?

– Слушай сюда, – очень грубо, против собственной воли произнес Федор, удивляясь себе, – я держу сейчас под прицелом и тебя, и твоего хахаля. Хотя на хахаля, откровенно говоря, он совсем не тянет.

Блондинка если и испугалась, совсем не подала вида; а может, и не поняла угрозы – блондинка ведь. Напротив, ее тон стал каким-то деловым, расчетливым. Она словно что-то прикидывала сейчас. Но слова произнесла совсем неожиданные.

– А ты тянешь?

Федор даже растерялся. А потом оглядел, скорее огладил взглядом орган, который мешал ему лежать на животе, и самодовольно подтвердил:

– Да, тяну. По сравнению с твоим нынешним – раза в три, как тяну, – он еще раз метнулся вниз, туда, где концентрировались сейчас потоки крови, и поправился, – пожалуй, даже в четыре!

– Ну что ж, – задумчиво протянула незнакомка, колыхнув грудью так, что у Федора все оборвалось внутри, – запоминай адрес: «Улица Пушкина, дом один».

– Улица Пушкина, дом один, – зачарованно повторил Казанцев.

– Молодец. Ровно в двадцать жду тебя у себя… Так что ты там говорил насчет прицела?

Голос незнакомки, которую ничуть не смущал ни собственный внешний вид, ни человек, что застыл рядом столбом, пытаясь понять хоть одно слово, стал жестким и требовательным, так что Федор вытянулся на кровати, приняв стойку, вернее лежку «Смирно». Только все еще на боку.

– Так это.., – спохватился он, подумав, что до сих пор не узнал, как обращаться к женщине, хотя сам представился, – как вас… тебя звать-то. А то приду на Пушкина, один, а кого спросить не знаю.

– Спросишь Маму, – рассмеялась стальным колокольчиком красавица, – меня там все знают. А вообще (хмыкнула она) для того дела, что ты понадобишься, имена значения не имеют. Как хочешь называй – зайкой, лапочкой, рыжиком – только в кузов не клади.

– Это она так шутит, – понял Ветеринар и решил поддержать шутку, – в кузов или цистерну?

Пошутил неудачно. Такую шутку мог понять Пончик, или подполковник Петров; на крайний случай – та бабулька с улицы Казанцева, но никак не эта женщина, на лице которой улыбка сменилась недоумением. Федор поспешил сменить тему; ответить наконец на ее вопрос:

– Ты успокойся… Зайка. Я не киллер, не снайпер. Киллер лежит рядом, связанный по рукам и ногам. А я просто прохожий; ну… проходил мимо – решил душ принять. Ну вот… дипломатом киллера по башке… Теперь вот лежу рядом с ним, с тобой разговариваю.

Лицо Зайки, она же Мама, с каждым словом Казанцева становилось все более суровым и в то же время задумчивым. В какой-то момент на нем явственно проступила гримаса легкого недоверия. Казалось – еще мгновение, и она прикажет: «А подайте-ка сюда телефонный справочник. Где там номер местного дурдома?».

– Нет, ты не думай, Зайка, – опять зачастил Казанцев, – я не сочиняю! Хочешь… пальну из винтовки в окошко? Ну… в этого – длинного, черного и страшного?

– Ну, это точно не я, – засмеялась в трубку Зайка, – разве что страшная…

– Нет! – вскричал Федор так, что телефон чуть не вылетел из его руки, а киллер рядом пошевелился вполне осознанно, – ты не страшная. Ты очень красивая, такая красивая, что…

На другом конце провода (вообще-то никаких проводов от мобильника к мраморному раритету в гостиничном номере не тянулось) явно поняли, что мужчина, грозивший только что пальнуть в окно из снайперской винтовки, задохнулся от восхищения, не в силах описать своих впечатлений. И это очень понравилось Зайке, судя пор тому, как заалели ее щечки. Тут в номере что-то произошло. Женщина, а следом за ней чернокожий гость сибирской столицы вскинули головы кверху, к потолку. Следом тут же дернулся ствол винтовки, и в перекрестье прицела оказался еще один персонаж. Этого человека Казанцев знал. Точнее видел на рекламных листовках, которыми были обклеены все фонарные столбы прошлой осенью, в единый день голосования. Куда избирался этот господин, Казанцев не помнил, а точнее, просто не знал, не интересовался. Он на выборы-то в последний раз ходил в далеком детстве, вместе с родителями. Но эту толстощекую краснорожую физиономию с неестественно белыми зубами он все-таки узнал. А она еще и скалилась ему, точно хорошему приятелю. Депутат неизвестно какой Думы отчаянно мигал ему, а потом принялся махать в окно словно ветряная мельница – так что Федор даже испугался за него – как бы не выпал с четвертого этажа на асфальт.

Ствол винтовки опять переместился вниз, где – к огромному облегчению Казанцева – картина пока не поменялась. Блондинка, в прическе которой Федя только теперь разглядел какой-то медный отлив, почему она, наверное, и предложила как версию Рыжик, не отпускала из рук трубку. И в ней тут же прозвучало другое предложение Ветеринара:

– А может, в этого пальнуть, кто над вами сейчас?

– Над нами? – Зайка опять была вся внимание – к услугам Казанцева, и тот прямо расцвел улыбкой, зачастил словами.

– Ну да! Этот… депутат. С красной мордой и зубами искусственными. Чуть из окошка не выпал – так руками машет. Вроде бы мне, хотя никто меня с ним не знакомил.

– С красной мордой, говоришь… Не познакомили? Ну что ж – вот сегодня и познакомишься. Не забудь адрес. Жду.

Тяжелая золотистая портьера за окном номера наконец задернулась. Для этого блондинке с медным отливом пришлось поднять руки и потянуться так волнующе, что Федор, собравшийся было опять лечь на живот, так и не смог сделать этого. Он еще несколько мгновений сверлил взглядом окно в здании напротив, а потом тяжко вздохнул – бесплатного кино больше не будет. Теперь же настало время действовать рукам. Потому что рядом испуганно, и даже вроде бы восхищенно воскликнул что-то неразборчивое наемный убийца. Федор машинально отпустил телефон из рук и схватил лежащий рядом моток с остатками скотча. Одним движением он оторвал сантиметров пятнадцать клейкой ленты и залепил ею уже готовый разразиться криком рот киллера. Полоска была достаточно широкой, чтобы закрыть собой и весь рот, и темные, аккуратно подстриженные усы.

Федор на мгновение задержал на них взгляд, невольно позавидовав незнакомцу. Он сам не раз пытался завести подобное украшение, но все его попытки неизменно заканчивались одним – Галчонок при виде клочковатых кустиков под его внушительным носом в какой-то момент начинала неудержимо хохотать и Казанцеву приходилось сбривать это безобразие.

Он еще раз посмотрел в прицел, чтобы разочарованно вздохнуть – все то, что происходило сейчас за занавесями, было теперь недоступно взгляду. Федор опять посмотрел на киллера – как раз в тот момент, когда последний, с выпученными, словно у морского окуня глазами, яростно мотнул голову влево, затем вправо. Потом он замотал головой так неистово, что Казанцев всерьез забеспокоился за состояние его шеи. Однако характерного хруста позвонков (знакомого Федору по кинофильмам) ни Казанцев, ни киллер не дождались. Скотч не выдержал-таки подобного обращения и отлетел, едва не залепив в полете правый глаз Федора. Отлетел, кстати, вместе с усами.

– Ни фига себе, – в который раз за день удивился Федор, – баба! Киллер-баба!

– Ты что, идиот?! – тяжело переводя дыхание, спросила тетка, продолжая вращать выпученными глазами, – не видишь, у меня насморк?

– Нет… Да.., – невпопад ответил Казанцев.

– Что «да» – действительно идиот? – опять спросила незнакомка, удобнее устраиваясь на кровати, что сделать было не так просто, учитывая связанные руки и ноги.

– Да – значит не вижу, что насморк, – обиделся Федор, – а будешь обзываться, снова рот заткну. Болеешь – бери больничный и сиди дома.

Женщина на кровати вдруг захохотала. И это совершенно преобразило ее. Ничего зловещего в ней Казанцев больше не видел. Рядом с ним сидела на кровати миленькая тетка – да нет, не тетка; какая тетка в двадцать пять лет? На большее она никак не выглядела. И мордашка очень даже ничего. Хотя с неземным видением в окне гостиничного люкса конечно сравнивать было невозможно.

– Да и до Галчонка ей, – вполне патриотично, хотя и не совсем искренне заметил Федор, – как до небес. Однако с такой не стыдно было бы пройтись по проспекту, завернуть в ресторан не из последних, а потом…

Это Казанцев решил еще раз помечтать, не забывая, впрочем, что одно свидание на сегодня уже назначено. Он с удовольствием наблюдал сейчас, как над крупными серыми глазами и тонкими бровями дрожит от смеха темно-русая – в цвет фальшивым усам – челка. Одновременно до него наконец дошло, чем его так смутили носки незнакомки. Не носки – ноги! Слишком маленькие для мужика ножки пеленал скотчем Федор.

– Нет, ты точно идиот, – незнакомка наконец отсмеялась и в третий раз поставила диагноз, который Федор не раз слышал от собственной супруги, – кто же мне больничный даст? Профсоюз киллеров, что ли? Эй, эй – ты чего?!

Казанцеву надоело безнаказанно выслушивать оскорбления и он поднялся на кровати на колени. Встать полностью ему вряд ли бы удалось – потолок не позволял. Но и в таком положении вид у Казанцева был достаточно грозным.

Так думал сам Ветеринар. Совсем иначе восприняла «грозно» нависшую над ней фигуру незнакомка. На нее мосластая фигура мужика стукнувшего ей по башке своим дипломатом, произвела впечатление, сравнимое с тем, как если бы под мышку сейчас заполз муравей. Она начала конвульсивно дергаться, а потом все-таки не выдержала, и прыснула. И хихикала, пока ее взгляд не опустился до уровня бедер – точнее между ними. Тут ее глаза округлились и она ойкнула в изумлении (или в восхищении, как самонадеянно подумал Казанцев). Удивляться там было действительно чему – до сих пор. Хотя сказочное видение и исчезло из окна напротив, внутри Казанцева этот образ еще волновал кровь. Да как еще волновал! Снайперше из положения сидя это было видно просто великолепно. Она совершенно неожиданно для Федора спросила:

– Насиловать будешь?

– Размечталась! – гордо отрезал Федор.

В его понимании – прими он сейчас предложение киллерши (а воспринял он ее слова именно так) – пришлось бы ему, вдобавок ко всем прегрешениям сегодняшнего дня, изменять сразу дважды. Галчонку и Зайке.

– Ах, если бы сейчас тут оказалась кто-нибудь из них! – гордо поднял он голову к потолку.

О том, что та же Галина, увидев голого мужа в одной постели со связанной женщиной, без всяких слов огрела бы его чем-нибудь тяжелым – да хотя бы тем же дипломатом – по костлявой спине, он как-то не подумал. Не успел, наверное. Потому что совсем не Галчонок, а другой человек, появления которого не заметили ни Казанцев, не безымянная пока наемная убийца, вмешался в их диалог. Впрочем, Казанцев успел еще немного растянуть свой подвиг во времени:

– Размечталась! – повторил он, и подскочил на кровати, когда от двери раздался насмешливый мужской голос:

– А зря! Побаловались бы напоследок.

Прыжок Казанцева на мягкой постели закончился нелепым падением на пол. Уже оттуда он разглядел высокого – не ниже его самого – и плечистого мужика в стильном светлом костюме, черных зеркальных очках и бежевых перчатках, естественным продолжением которых казался большой пистолет с накрученным на дуло массивным глушителем. Незнакомец снял очки и сделал шаг в комнату, улыбнувшись обоим вполне дружелюбно.

– А что! – воодушевленно продолжил он, – как вам картинка: два любовничка после бурно проведенных часов еще более бурно ссорятся и шлепают друг друга. Не по попке, конечно (тут его улыбка стала еще более ослепительной), а в натуре шлепают. Ты, – он ткнул пистолетом в сторону Федора, – ее вот этим стволом, – а она тебя своим. Это ведь ваш инструмент, коллега?

Казанцев даже не заметил, как человек в сером оказался у окна, а винтовка – в его руках. Теперь ее ствол угрожающе перебегал глушителем с Федора на снайпершу и обратно.

– Моя, – совершенно спокойно подтвердила девушка, – но это не значит, что я должна трахаться с каждым придурком, на которого мне укажут.

Казанцев не успел ни обидеться, ни оскорбиться. Это сделал за него второй киллер.

– Фу, как грубо, – покачал он головой, – впрочем, хозяин – барин. Не желаете получить напоследок кусочек удовольствия – пожалуйста. Могу предложить другой вариант. Впрочем, вариантов много; результат один. В этой комнате останется два трупа. Хотите угадать, кто это будет?

Казанцев отрицающе мотнул головой; снайперша на вопрос никак не отреагировала. Незнакомца это не расстроило. Он вдруг заметил дипломат, скромно ждущий своей очереди у ножки кровати.

– А это что? Твой?

Было непонятно, к кому он сейчас обращался, но Федор на всякий случай еще раз мотнул головой – тем более, что дипломат действительно ему не принадлежал.

– Ага, – киллер улыбнулся так заразительно, что Казанцев тоже невольно скривил губы, – приз! Я выбираю сектор «Приз!».

Он, казалось, совсем не обращал внимания на зрителей разыгрываемого представления, хотя это было иллюзией, в чем Федор убедился, как только попытался поудобнее разместить свой голый зад на холодном полу. Темный зрачок длинного глушителя винтовки мгновенно уперся в лоб Казанцеву, замер на мгновение и качнулся из стороны в сторону. Так мать грозит пальцем непоседливому малышу: не шали!

Федор послушно замер. Все в его нескладном теле напряглось; казалось, что он уже умер. Жили только глаза, которые словно два объектива видеокамер фиксировали каждое движение незнакомца. В голове мелькнула картинка недавнего прошлого – та самая, как он лихим подскоком впечатывает подошву в дверцу «Мерседеса».

– Вот бы сейчас так же, прямо в живот киллеру, а потом.., – тоскливо подумал Федор, понимая, что не сможет заставить себя даже шевельнуться.

А закаменевшее было лицо незнакомца опять расплылось в улыбке. Вот его левая рука в перчатке подкинула дипломат вверх, в угол комнаты, заставив вращаться подобно бумерангу. Он не успел долететь до противоположной стены. Негромко кашлянул пистолет – два раза.

– Ну и правильно, – подумал Федор, – ведь у дипломата только два замка.

Если бы эту мысль могла прочесть незнакомка! Уважения к пленившему ее мужику у девушки явно прибавилось бы. По крайней мере, в части безрассудной храбрости Федора. По крайней мере, она перестала бы наверное к каждой фразе добавлять привычное: «Ты что, идиот?». Сама она сейчас зажмурила глаза в ожидании роковых выстрелов и сжалась подобно мышке, попавшей в мышеловку. Потому киллер-вумен не видела, как дипломат дважды дернулся от точных попаданий, слегка изменив траекторию полета. И как он глухо стукнулся о стенку и полетел вниз, вываливая на последнем отрезке полета из своего нутра какие-то бумаги и пачки грязно-зеленых купюр. С последних Федору задумчиво улыбнулся коллега того самого чернокожего молодца, что растерянно позировал недавно в окошко гостиничного номера. Какой именно из американских президентов это был, Казанцев не знал. Но наверное не из последних, раз на купюрах красовались цифры «100».

Незнакомка, открывшая наконец глаза, отреагировала первой. Она протяжно свистнула, на что киллер одобрительно хмыкнул. Его мужественно-красивое лицо изобразило задумчивую гримасу столь явно, что даже последнему идиоту стало бы ясно – в голове красавца вариантов развязки прибавилось. Так что сердце Федора встрепенулось в нелепой надежде – вдруг трупы в этой комнате никому уже не нужны? Или, по крайней мере, можно обойтись одним.

Увы, оба эти варианта киллер даже не рассматривал. Все его мысли теперь были связаны с деньгами – с грязно-зеленой кучкой банкнот в углу комнаты. Проблема была для него в другом – как в наикратчайшие сроки переправить их в надежное место? Естественно, без свидетелей. Последнее решалось легче всего. Он уже без всяких изысков; без малейшего намека на театрализованность действа снова бросил винтовку к плечу, соединяя прямой линией с Фединым лбом – через приклад, ствол и глушитель. Теперь пришла очередь Казанцеву зажмуривать глаза. Он еще успел увидеть, как напрягся палец его убийцы, утопляющий курок в скобе; успел услышать, как чуть громче, чем два предыдущих, треснул выстрел и… долго-долго ждал, когда пуля долетит до его лба, удивительно гладкого, не изборожденного сейчас ни единой морщиной; даже шишка на нем вроде стала намного меньше. Долетит и разом решит все его проблемы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.