Золотая крыса
Новые похождения Остапа
Алексей Козлов

Дизайнер обложки Алексей Борисович Козлов

© Алексей Козлов, 2019

© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-4474-9948-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение
Древнейшее Искусстве ходить по головам

Парад, так парад! Я разве спорю! Сейчас начнём! Дайте только из носу зелёную сестрицу приберу!

Чьи это голоса слышатся вдалеке, и что это за невидимые в тумане люди покоряют мир?

– Знаете, Шура! Я любил Англию, пока она не стала показывать свои империалистические зубы! Это был шок! Я думал королева – это принцесса Диана, только старая! Думал, что лорды – джентльмены с тросточками и в моноклях! Думал, что это святые! Знаете, как это в старой песне? Святые выходят маршем! Да! Потом я увидел опущенного Гитлером Чемберлена! Зрелище было незабываемым! Чемберлен сидел перед Гитлером, как школьник перед завучем и плакал в жилетку! Я ещё такие глаза видел у шашлычника, когда его арестовывали! Шашлычник жил на той улице, где я родился и в тяжкие годы индустриализации додумался делать шашлык из собак и мышей. Я был удивлён! Британия упала в моих глазах до уровня плинтуса! Лорды слетели с мешков, набитых бараньей требухой и свалились под стол. Сердце пророка было разбито! В общем, многое изменилось с тех пор! С Ми-6 нам больше не по пути!

– А с До-6, Ре-6 вам по пути?

– Шура! Оставьте ваши глупые шутки!

– И как же Англия показала вам свои зубы! Вы, что, там бывали? – Конечно!

– В снах?

– Шура-Шура! Откуда в вас столько зла? Вы выросли в простой, но честной семье! Это видно по вашей бедности и таланту! Носили в детстве пилоточку и пионерский галстук в горошек! И любили в пионерлагере подсматривать за растущими девочками! И вот какое чудовище получилось из маминого ангела! Вы завистливы к чужим талантам! Я вижу! За пирожок с ливером такие, как вы, убьют человека и закопают в палисаднике у бабушки так, что святые угодникик не найдут! Вы созданы, чтобы воровать малину с саду у соседа!

– Святые угодники такое искать и не будут!

– Не кошунствуйте, отрок!

– Я не кошунствую! Я жизненные вещи говорю!

– В Англии хорошо! Там англичане! Воронежцев там нет! Там хорошо! Там Пикадилли, Тауэр, Фата Моргана… Если ты – англичанин, тебе всё можно! Ограбить индуса, иметь прислугу, шерстить на пиратском корабле по тёплым морям! Всё с тебя как с гуся вода! И ещё лучше, если ты не просто англичанин, а хороший англичанин!

– И что значит «хороший англичанин»? – засмеялся Балаганов, обнажив дырку от переднего зуба.

– Хороший англичанин – и есть хороший англичанин! Ну, настоящий джентльмен, с костюмом, деньгами, досугом, красивой женой и яхтой!

– А если у тебя в Англии нет денег, жены и яхты? Повеситься?

– Вешаться не надо! Досуг-то всё равно есть!

– И что мне делать с досугом, если у меня нет ни денег, ни яхты, ни жены?

– Быть плохим англичанином! Когда у человека нет ни денег, ни жены, у него всегда появляется досуг! Хотя бы для того, чтобы проводить досуг под мостом «Золотые Ворота»

– А какой он, этот плохой англичанин?

– О-о! Плохой англичанинн – это всегда шкатулка в двумя или тремя днищами! Это англичанин во-первых, без жены, во-вторых, в пятых – без денег, жилища и яхты, в седьмых, англичанин, стабильно сидящий на стадионе «Уэмбли» с прекошенным от зубной боли лицом и банкой пива в забинтованной после драки в Клошмерли руке, англичанин, неистово горланящий дикие нео-нацистские песни, англичанин сражающийся с «бобби» на всех углах Хакер-стрит, англичанин, р-рыгающий во все урны, пуф, плюющий во все витрины Пикуадилли-Сёркус и при этом гордо спящий под мостом «Золотые ворота» пред костром, на котором жарятся местные рогатые лягушки или волосатые зелёные сомы. Вот мы и вернулись на родинку – под мост «Золотые ворота». Здравствуй, милая родина! Мы принесли тебе свой пионерский привет! Смурые и гордые!

– Как Буревестники?

– Как Буревестники!

– И много там таких?

– Все!

– Я не думал, товарищ Бендер, что вы бывали в Англии? Я слышал, въезд туда строго ограничен? Для многих – воспрещён! Брата к умирающей сестре могут не пустить! Умирающему солдату проститься с матерью не дадут!

– Отчасти! Для обитателей восточных анклавов Педжристана въезд в Англию в самом деле ограничен! Племени Маракоту-Чува он просто категорически запрещён! Англичане не хотят видеть смуглые лица своих индийских друзей! Им не нужны людоеды! Они не желают видеть пред собой лик бедности и отчаянья! Им нравятся хорошо одетые и упитанные денди! Женщины с правильно ориентированными ягодицами! Денди, с правильно расположенными мыслями в голове и счётом в британском банке! Прошу заметить – счёта с уникальным, свойственным только этому счёту номером! Увы! У нас нет счёта в британском банке! Нет даже хорошего костюма в клетку! У нас нет даже шотландской юбки, не говоря уж о валлийских трусав в полоску! Но честному сердцу нет препон! Мне не нужны паспорта и визы! Я всегда преодолевал границы на крыльях соловья! Так будет всегда!

– В вещих снах?

– И не только! Шура! Вы ведь верите в переселение душ! Или в душ Шарко на худой конец!

– Там колония!

– И что? Смысл колонии состоит не в том, что негров дубасят палками по спинам, чтобы они работали. В колонии можно и не работать. Хотите – работайте, хотите – нет! Вон неприкасаемые вообще к сошке не прикасаются! Сидят себе под забором и молятся!

– Но и с ложкой их никто никуда не пускает! – отреагировал Воробьянинов. Остап посмотрел на него изучающе-презрительно и продолжил просветительскую лекцию:

– Там все йоги! Они питаются воздухом! Вы знаете, что сорок литров водопроводной воды, выпитой залпом по калорийности вполне заменяют хороший обед в ресторане?

– Шутите всё! – осклабился опять Шура и стало видно, что дырок от зубов у него не одна, а две.

– Смысл колонии, чтобы в ней как можно меньше произведённых денег тратилось на себя. Желательно, чтобы вообще ничего не тратилось! На инфраструктуру, свою промышленность. Такая роскошь, как промышленность, колонии не нужна. промышленность, станки – дело сложное, дорогое. Колонии нужна трехклассная школа, библия в каждом доме, церковь на каждом углу, отсутствие наказаний за коррупцию, отсутствие каких-либо стандартов, плохая еда, кучи воров, и специалисты, вывозящие деньги за границу в кейсах.

– А в колонии деньги за границу только в кейсах можно вывозить или как?

– Кто как может! Я знаю, что некоторые любят возить деньги в ксероксных коробках…

– Ну и?

– Что ну и?

– Ну и как?

– Разумеется, в кейсе из крокодилловой кожи лучше! Кто спорит! Но и в ксероксной коробке неплохо! Демократично так!

– Господа аристократы! Позвольте продолжить! Итак! Это – колония! Настоящая колония! Крутая! Лучшая! Поэтому стоимость электричества и бензина сегодня здесь уменьшать не будут. Увеличить – могут!

– Может и нам, прежде чем работать руками, поработать головой и стать специалистами по вывозу денег за границу? Я чувствую, у меня кой-какой талантец в этой области у меня есть!

– Аститесь, Шура! Вы что, товарищ Арнольд Нэтте? Забыли, как он кончил?

– Чем кончил этот Нете?

– Пристрелили его, когда он дипломатическую почту вёз!

– И что? Из-за писем застрелили? – Нет! Из-за денег, которые были в письмах! Вы вообще о чём?

– Об Англии! Англия! Да! Там очень хорошие товары! Уникальные! Универмаг «Маркс и Спенсер» марксизмом не торгует! Твари! Старая фирма! Шура, в универмаге «Маркс и Спенсер» такие упоительные тёплые кальсоны, какие вам тут и не снились! Расцветка от нежно-розового до классического нежно-кальсонного цвета. Сьюир Бурдоне!

– Голубого?

– Сами вы голубого! Палевого! Нежно-палевого! Если вы любили своего папу, вы поймёте, о чём я говорю! Вы любили своего папу?

– Папу любил! Палёные кальсоны не люблю!

– Да что вы такое говорите? Энергия гульфика! Но вам, Шура, нельзя попадать в Англию ни под каким соусом! Во-первых, вас не пустят из-за этого дурашливого взгляда! Когда вы научитесь смотреть томно? Ну, смотрите же на мир нормально! Когда я преподавал в вузе…

– А вы ещё и в вузе преподавали?

– Всякое бывало!

– И что ж вы там, Остап Ибрагимович, перподавали!

– Допустим коллоидную химию! Устроит? Я вообще специалист широкого профиля! Где угодно и что угодно могу преподавать!

– И космологию?

– Отчасти!

– Кажется, мы отвлеклись?

– Да уж! Смотрите нормально! Почему у вас глаза всегда бегают и почему они бегают в разные стороны? У вас что, астигматизм и косоглазие в одном флаконе? Мне страшно будет оставить вас там в таком развращающем изобилии! Вы рухните под тяжестью своих недостатков! Не потерять бы героя!

– Сами вы дурак, Ипполит Матвеевич! – весело отвечало молодое дарование.

Вслед за этим друзья отвернулись друг от друга и беседа на некоторое время заглохла.

***

Тут нам надо отвлечься, чтобы отлить там, у стены. Посвятим время, пока моцартовская струя музкально звенит, орошая чей-то почтовый ящик с газетой «Красная Звезда» в нём, поискам собственного амбивалентного Я. Это самая крутая забава интеллигентном молодёжи последнего времени – постоянно искать своё собственное амбивалентное Я. В этой забаве канули целые пласты общества и благодаря ей буквально через пару лет страна получит следующее поколение потрясающих своими способностями бомбистов-энтузиастов.

Читатель знает, что не деньги, не карьера, и даже не любовь прекрасных женщин – главное предназначение жителя Фиглеленда, а денные и нощные поиски собственного Я. Это имеет под собой столь мощные фундаментальные камни, что без сомнения нуждается в пояснениях. В Древней Греции, где каждый куст, каждая точка, с которой идёт обзор – уникальны, понимание этой уникальности пробуждали любовь к окружающему миру и упоительное чувство соучастия в нём. Имено здесь, чувствуя коррдинаты каждого мгновения и каждой точки пространства, человек определяет свою сущность с лёгкостью и естественностью. Но представьте себе, что этот человек живёт не на Пелопонессе, а где-нибукдь в центре Сахары. Зададимся вопросом, а будут ли его поиски привязки к миру здесь столь же успешными, как в Греции, зацепится ли он за куст перекати-поле или кучу кизяка? Найдёт ли своё амбивалентное Я? Возведёт ли в честь его храмы и статуи? Выдумает ли богов? Сомнительно! Так и в Фиглеленде, где к ровной, как бильярдный стол, территории присоеденены ещё и холодные зимы и дикие летние ветра «карачуи», и нередки стаи докучливых шершней, сладкая Кремонская саранча и набеги кочевых соседей, алчных до Фиглелендского сатина и девок – так и Фиглеленде всегда была проблема – определить кто ты, где ты, откуда ты, и куда тебе, братан, надо идти! Местный житель, средний местный житель, по большей части, кривоногий, лысый и пузатенький, всегда по-своему, с выдумкой и блеском справлялся с этой проблемой. Да, ему некогда было строить храмы и Парфеноны, дабы определиться с опорными точками свооего смурного существования, но он интуитивно, эмпирически всегда удивительно верно находил точки, где ему можно в нужный момент отлить. Эти места и стали цивилизующими центрами растущей Фиглелендской Джамахерии, со временем распространив её благотворное влияние от северных морей до южных гор, от Малахольдкнепинга до Отбутсменнбурга и Крилла.

Найти себя – не об этом ли мечтает всякая амбивалентная личность Фигнеленда? А я если признаться, как на духу, всю свою жизнь в общем-то ничего не деллал, за исключением этого упоительного занятия – постоянных поисков своего собственного, постоянно ускользающего собственного я.

Во-первых, что такое личность? Является ли бомж с Чижовки желанным гостем на страницах «Гардиан»? Будет ли знаменитая английская королева «Елизавета» рада, утопая в Воронежском водохранилище, если её спасёт бомж с Чижовки, по кличке Адольф Моисеич, если она броситься со знаменитого моста «Золотые ворота» в Темзу, дабы утопиться? Не уверен! А уж наградит ли она бомжа с Чижовки «орденом подязки» за спасение на водах высоскопоставленного утопающего – тут уж я вообще теряюсь в догадках! Может, не наградит, может – даст чего! Всё может быть! Всё в руках господних! И никто не знает, куда эти ручонки потянутся! Но я не уверен в этом. Я не уверен даже в том, что читателю нравится автор постоянно врывающийся, как дикий слон в посудную лавку, в своё же описание, портящий его своим сомнительным видом, рыгающий не к месту и не ко времении, пукающий за обедом, готовый вместо описаний красивых девущек и героических парней, вместо картин приключений и чудес, все время трепаться о поисках собственного амбивалентного Я! Этим следовало грешить какой-нибудь изнеженной до психиатрии Мерилин Монро или зловещему Чеку Брикки, или недавно посаженному в тюрьму за совращение младенцев Пентардвилля, Кремолу Петушинскому из Пловдива. Что может быть лучше? А между тем…

Сколько людей, сколько добрый талантливых прозелитов боролось с угрюмой тупостью автора, не желавшего сделать нужное им откровение! Сколько советов пропало втуне и зря! Ведь говорили автору, говорили… Сюжет должен пульсировать! Герои должны действовать в непринуждённой и красивой обстановке. Не нужны рассуждения! Сюжет! Завзка с первой строки! Бац – и всё! Убийца поволок труп кардинала Тре Плю к канализационному коллектору, и тут его застал доблестный полицейский Джим. Буц. Тот броситлся бежать! Лучше, чтобы его звали не просто Джим, а Джим Джармуш! Никаких долгих прелюдий, никакого рассусоливания и растекания по поверхности, – сразу к делу – труп, полицейский машина «Скорой помощи», сначала камера наплывом, потом камера допра! Читатель не будет ждать у моря погоды! Фабула! В ней фишка! Но продолжим искать собственное утраченное амбивалентное я! Искать своё амбивалентное я – это вам не чуфанить пол Павелецкого вокзала, освобождая его от залётной грязи!

Струя ещё только-только отзвенела о стенку почтового ящика и обитатели машины косолапа возвращаются ней через бурьян и вишнёвый сад с поваленной изгородью. У нас ещё есть время для мечты!

Вы как хотите, а я думаю, количество людей, верящих в оживших покойников, в точности соответствует количеству людей, предрасположенных к психическим заболеваниям! Я это не сразу заметил, а как-то исподволь!

Когда дело к весне пошло, и зима тревоги нашей, как однажды выразился Шекспир, осталась позади, я как-то сел у стола, и сам не знаю почему, задумался так крепко, что забыл обо всём окружающем. У меня тогда что-то со сном было, и так вышло, что днём я спал, а ночью наоборот – бодрствовал. Так продолжалось месяца два – три, немного. А потом я проснулся и сел у стола в глубоком раздумье. Все куличи куда-то несут крестить, жуткая толпа у входа в церковь, дамы, нищие, машины, а я сижу дома у стола и думаю. Все куличи пекут, яйца красят, а я сижу у стола со скорбной рожей, не замечая, что по телевизору показывают детский «Голос» – настоящее бесиво, и детишки там почище красных дьяволят. Я не в упор не слышу их кривые голоса! Мне мысль тогда пришла, вот они изголяются, детишки эти ангелоподобные, а у где-то телевизора в далёком таёжном крае сидит обросший волосами пузатый маньяк и дрочит на компьютер, где эти детишки выкипают! Страшная картина, должно быть. Хоть кул-центр открывай! Миру бы тоже замереть и тоже призадуматься на минуту, посмаковать своё балансирование на краю, но не тут-то было, не до того им, они, видите ли, куличи пекут! Чёрт подери! Как интересна человеческая история! Даже пожар в большой исторической библиотеке не смог поколебать её хода. Даже распродажа поджаренных и подмоченных книг на блошином рынке не поколебала! Вот теперь по этим подмоченным книгам и будем вспоминать мировую историю!

А что такое мировая история? Мы вот смеялись над тем, как нам большевики рисовали империалистов, с оскаленными рожами и с тесаками в руках, думали, это выдумки всё и поклёп – картинки Кукрыниксов, Бориса Ефимова, где эти буржуи с огромными клыками и ножами патронят туземцев, а теперь выяснилось, что это не поклёп, а сущая, голая, всамделишная правда, и эти империалисты, если им повезёт, не… делать, и на мыло нас без зазрения совести пустят. Как индейцев и индусов! Они небось и не разбирались, чем индейцы от индусов отличаются – всех одним миром мазали! Вот просто, не моргнув, нас на мыло пустят! Раз – и всё!

Я недавно прочитал где-то, что Ротшильды приказали засекретить всю информацию по вкладам и акциям Англо-Французского Консорциума, того самого, акционером которого мой дед Алексей Алексеевич был. Обобрали инвесторов всего-навсего на семьсот миллиардов долларов – вот и засекретили наши денежки, им они нужнее. Честно говоря, я не из таких, кто ничего не помнит, я всё помню, и как-то вспомнил, что моего деда с его акциями большевики ограбили, и написал письмецо этому Баламумукину, так мол и так, слышал я, что при Елкине как-то шёл разговор о возврате капиталов французских акционеров Англо-Французского Консорциума, не поможете ли хоть как, может, сохранились списки, а если списков нет, дайте адреса, куда мне во Франции обратиться. И знаете, что я получил. Ответил мне какой-то полячишка от имени нашего начальника: о таких акциях нам, мол, ничего не известно, и на долговом балансе ихней поганой микроимперии их нет! До свидания, товарищ! Как же нет, думал я, как же нет, если таким же акционерам-французам Елкин возвращал, как же нет? И так всё! В общем, я понял, что к этому Утину ни по поводу сбережений, ни по поводу Акций деда обращаться не стоит, легче Эйфелеву башню разжалобить, чем этого чёртова Мумутина. Эта банда не для того нас грабила и наши сбережения умыкнула, чтобы нам что-то возвращать. Я его физиономию противную, честно говоря, видеть не могу, и когда это рабьё его хвалит, какой он хороший, да какой он пригожий, про себя посмеиваюсь – и не в такое дерьмо Сан-Репскому человеку наступать приходилось и ещё придётся. Но это не значит, что имея к этому мутному Утину претензии, я позволяю кому угодно из-за океана на нашего команданте покушаться! Не в коня корм!

И эти черномазые за Мумутина взялись – вот де какой злодей, их не слушается, не хочет позволить Белоцерковину снова разграбить и её богатства всему миру предложить! Нефть отправлять белым, хлопок – чёрным, воду Байкала – африканцам! Только и ждут, кто бы выронил монетку из руки, чтобы за ней броситься вдогонку! Сами-то каковы! Караульщики!

Если посчитать, сколько амеры с ровного листа, когда их никто не трогал, вообще не было темы, убили людей в Японии, во Вьетнаме, Ираке, Сербии Ботсване этой и… знает где, Мумукин на фоне этого ада выглядит ангелом, хотя я его недолюбливаю, как личность, если честно. Мне он чем-то претит! Мелет что-то невнятное! Он так и не вознамерился возвращать нам наши сбережения, какие его предшественник так ловко у нас умыкнул, что мы даже сначала не заметили пропажи, и этот умник, когда старикан кони нарезал, сделал вид, что ничего не понимает, ничего не видит, не слышит, подслеповат, ну просто ничего не видит. Маму у него, кстати, тоже грабанули, но у него мораль видно такая, думает, из своих доходов ей компенсирует. Ха-ха! Моралисты! Ладно, его дело, если у него совесть такая, что он в собственном глазу бревно не видит, она его всё равно настигнет, пусть Мумукин не думает, что им всё так сойдёт с рук – Провидение их, ха-ха, всё это ещё пригвоздит к кресту правды! Возьмёт вот так своей железной клешнёй и выдавит весь этот гнилой лимон в одно мгновение. Представляю, что будет, когда это случится, и что будут говорить местные лживые патриоты! В церковь в мокрых штанах все сразу помчатся – грехи замаливать! Но, я признаю, чужих народов он не бомбил и никого своими руками не убивал, как его теперь обвиняют всякие литовцы малообразованные. Так что не в коня корм, господа!

Он точно немного получше Пирата Кидда, Черчилля или самого Ротшильда, на которых пробы негде ставить – такие это отпетые люди! Глядя на них, начинаешь, честно говоря, сомневаться, не пьют ли они на самом деле кровь христианских младенцев? Так, для заполнения досуга!

Но удивляет этот рабский двойной стандарт в них. Почему они никогда правде не служат, почему даже цели в душе у них такой нет – правде служить! Вах-вах-вах! Видать, чрезмерным христианским послушанием и покорностью к ограблению 1919, 1991 года мы так убедили саксонских наглюг в своём ничтожестве, что они уж и здравому смыслу неймут, им теперь не только ясак нужен, но и кишки наши. Это в них рабское что-то! Такое моральное говно – этот негритос, напишите, вот тото – Мумукин, а этот черножоп – не лучше! Хотя бы так! Хоть порядочно будет с их, стороны! Всё в мире несовершенно! В беседах людей непростительна только откровенная ложь и ангажированность.

Кто рассказывает истории? Кто, кроме историков и болтунов? Да все рассказывают, вот и я кое-что хочу рассказать! История, конечно уважаемая наука, а её истории – очень полезны, назидательны и ценны для всяких ослов и губошлёпов, которых когда-то чему-то учили, и которые где-то чему-то вроде бы научились. Благодаря историкам мы знаем, как выглядели Александр Македонский – великий завоеватель полумира и Рыжая Бесс – величайшая королева Англии, та ещё стервокоза. Благодаря историкам мы можем воочию, во всех красках и деталях представить избиение младенцев злобным царём Иродом, и воскресить в звуках и красках взрыв вулкана Кракатау, покончивший с Римской Империей к радости расползшихся по миру иудеев. Полазив по архивам, мы найдём вещественное доказательство живой истории – отпечатанное на желтой слоновой бумаге меню Коронационных Торжеств Его Императорского Высочества Императора Николая II Миролюбца, с указанием поданных блюда – «Рыба фаршированная «Пиль по-Кронштадски» и «Пирожки разные в Ассортименте». Что это за пиль такой, до сих пор с раздумьях! Вау! Господи! Останови мои слюнные железы! Ибо мир иначе будет затоплен святой слюной! Ибо моря выйдут из берегов! Нет уже той рыбы, нет разных пирожков, нет наконец самого императора Николая II, а память о них живёт. И фантазия рисует парадную картину лакеев, носящих пирожки в серебряных блюдах и рыбу в золотых. Где она там живёт, и живёт ли вообще, это ещё большой вопрос, но кое-кто говорит, что живёт. История вообще наука живая, если не сказать более – слишком живая. За время существования знакомой нам цивилизации она переписывалась, подделывалась и уничтожалась бессчётное число раз. Ну, мою родину я вообще отдельно ставлю – тут архивами во все времена зимой печки топили. Если мы заглянем в анналы, то узрим, как впавший в опалу Нерон, до того превозносимый до небес римскими чмошниками, на второй день после своего свержения уже описывался в римских книгах не как благодетель и отец нации, а как омерзительное чудовище и маньяк. За одну ночь все книги переделали! Они успевали переписывать книги за одну ночь, и за одну ночь белое легко могло стать чёрным, а чёрное – белым. Сразу после смерти Нерону приписали по алфавиту все наиболее презираемые человечеством грехи, и всё это с таким умным видом, что душа радуется. Также нам станет известно, что благодаря нечеловечески дотошным Хайфским историкам-доброхотам за 70 лет, последовавших после второй мировой войны, рост Гитлера уменьшился со 182 до 170 сантиметров, и всем стало ясно, что у сионистской историографии есть тайные планы довести рост великого австрийца до 163 сантиметров или даже значительно менее. Вряд ли и это кого-то удивит. Если величественный исторический процесс, начатый Ротшильдами в середине 20 века и жирно смазанный их деньгами, затянется, вероятно, и дальнейшее неудержимое уменьшение роста Гитлера. Вероятно также, что наши внуки будут читать в больших, украшенным золотым тиснением, книгах, что Гитлер был карлик и мог уместиться в кармане у своего адъютанта. При этом, как полагают некоторые, рост мифического Моисея, бывшего на самом деле горбатым, карликом – заикой, уже сейчас достигает семи с вершками метров. Я сначала не понимал цветущей логики хайфских историографов, а потом предположил, что рост Гитлера они измеряли без головы. Да, я уверен в этом, врага приятней всего воображать без головы. И в таком состоянии мерить. Это направление современной историографии называется сейчас «Романтическим объективизмом». Бывает так, что историк становится необъективным и личная неприязнь становится между ним и историей. Если он умён, он врёт с таким видом, как будто читает 666-ю заповедь Библии. Тогда ему верят, как родному. Если глуп, он перегибает палку и попадает впросак. Я называю этот феноменальный подход «Эмоциональной Историографией».

Это всё так называемая Великая история. А моя история – мелкая, пошлая, честно говоря, я задумываюсь, порой, кому она будет интересна? Сколько на свете блох и Дундуков? Миллиарды. У каждого своя история, у одной блохи – история покусанной свиньи, у другого клопа – история преступного тапка, которым прихлопнули его папу, героически высосавшего кровь у эсэсовского генерала. Великая история так увлекала рассказчиков только тем, что они прикасались к силам и персонам неизмеримо большим, чем они сами, это так интересно оценивать Гитлера или Наполеона из кабинета с низким потолком, вращать так и сяк их решения и поступки, класть на предметный столик и рассматривать в лупу своей необузданной фантазии. Люди, описывавшие великих, были блохами и клопами, вознамерившимися прикоснуться к Человеку.

Не смея даже приблизиться к такой решительности, но разобравшись с терминологической путаницей, мы будем долго и нудно приближаться к основной теме нашего повествования – приключениям мелких жуликов, которых вы несомненно знаете. Судьба и произвол автора переместят их на сей раз в мутную российскую провинцию, где по-прежнему царят законы дикого запада.

Наш брат – литератор, как правило, влекущий ничтожную, скучную жизнь в водосточной трубе какого-нибудь замшелого городишки, ну, положим, Старобыдлова, часто норовит предстать этаким Геркулесом, всесильным и покоряющим сердца. Он жаждет признания и денег. Кому ж не нравится признание и кого ж пугают деньги? Ну, какие деньги может поиметь писатель в Старобыдлове? Не смешите меня! В Гуляй-Поле деньги бывают только у разбойников и воров! А в последнее время возможностей для ничтожной жизни у нормальных людей становится всё больше, а для нормальной и зажиточной – всё меньше. И в соответствие с ужесточением внутренней конкуренции среди борзописцев разного рода, вопрос о том, кем быть литератору – львом или палочником становится всё более насущным. Сильное, растущее и молодое государство ещё может позволить себе орду борзописцев-пропагандистов, но разрушенная империя никогда. Разрушенная империя изгоняет литераторов и художников, как пчёлы – трутней голодной зимой. Вы видели, как пчёлы избавляются от лишних ртов? Нет, они не сбрасывают трутней на землю, не перегрызают им глотки и не обламывают лапки, они уважительно и даже доброжелательно, медленно и последовательно подталкивают трутней сначала к выходу, потом к лотку, и наконец заставляют отважно вылезать на мороз. И жалкие трутни, повинуясь благодетельному инстинкту, но уже потерявшие волю к жизни, покорно ковыляют к краю лотка и сами сбрасываются на землю, где гибнут в одиночестве и тоске.

Писатель вообще очень похож на трутня. Он ничего не производит осязаемого, его миссия туманна и становится ясной только с ходом времени, а порой и вовсе не становится, а катится в Лету.

Как тут не вспомнить орды голодных писунов в Испании времён упадка. Горделивые даже в нищете, в час обеда они вываливали на крылечки своих ветшающих домов и до дыр в языке начинали ковыряться во рту, намекая прохожим, которые наверно питались не лучше, сколь калорийным, сколь вкусным и горячим был их сиротский обед. И не было им дела до того, что съели они на этот раз только сухую рыбу и корку чёрствого хлеба с плесенью. Иногда они ковырялись во рту на голодный желудок, кстати.

Сейчас буйные толпы этих несчастных штурмуют литературные сайты в интернете, откликаются на любой призыв псевдо-издателей поучаствовать в бесплатном издании абы где и абы на каких основаниях, поместить свои шедевры на каких-то загадочных виртуальных страницах, никому не ведомых и никем не посещаемых. Если испанец Гоменац Мучо Арагонский, автор потрясающей поэмы «Гомоэректус» имел с этого сухую рыбу и хлеб с плесенью, эти, изводящие свою фантазию немыслимыми сюжетами и персонажами, интернет-писари не имеют со своих виртуальных эректусов абсолютно ничего, даже корки хлеба с плесенью. Как они живут, как уцелевают, как не умирают с голода в таком жестоком мире – бог знает.

На моих глазах появился интернет и эти сайты, на которых можно выставлять свои произведения. Платить за это не нужно, и многие даже готовы счесть это благом. Хозяева этих сайтов получают деньги за рекламу, получают гранты от государства, но никогда они не додумаются поделиться толикой своего богатства с теми, чья плоть подобно пыльце на цветах, привлекает любопытных читателей к их сайтам. Им, подобным хозяевам «Фейсбука», ловкачу Марику Цукербергу никогда не придёт в голову потребовать создать систему оплаты за интернет с учётом интерсов всех, чьим интеллектом пользуется большинство, создать кучу премий для креативных людей, заполняющим их пустые страницы не отвратительным трэшем, а новой, оригинальной продукцией. Для этого надо быть аристократом духа, иметь широкое мировоззрение и кое-какие человеческие свойства – справедливость, ответственность, гуманизм. При том, что это им не придёт в голову, они – воры и их устраивает статус узаконенных воров. Интернет – революционная среда, где произошла национализация всего интеллектуального богатства человечества, вверив пользование награбленным кучке олигархов. Не уверен, что лучшие уцелеют в этой интеллектуальной мясорубке, в этом махровом, сатанинском равнодушии. И автора этой книги, которого хранила всегда благодетельная судьба, милостивое Провидение, ибо давно у него нет доходов от этого странного хобби, часто охватывает мимолётное и сильное отчаянье пред всем, что он видит. Многие пали прямо на глазах автора.

И уцелевших можно подозревать, нет, отнюдь не в таланте, но в ужасающей тяге к уцелеванию, великой ушлости к нахождению конфигурация, приводящих к успеху. Таких тем несколько – великая, испепеляющая душу и сердце любовь, часто с трагическим концом, лёгкое фентези в причудливых декорациях, поиски богатств в разных формах и обрамлении, как то: пиратские клады, закопанные кровожадным Флинтом, счета и бриллианты известных авантюристов и кокоток, походы на Абиссинию, битвы шерифов с индейцами, поиски золота в горах Калифорнии и наконец истории чудаков, у которых всё валится из рук, но которые приползая в итоге на помойку, находят там кейс с долларами и бриллиантами. Самым кратким путём к популярности, правда, порой было написание псевдонаучных книг о приобретении богатства на фондовом рынке, но подражать таким опытам очень сложно, так как нужно сублимировать знание фондовых терминов.

В общем, не претендуя на чьё-либо внимание, я сначала хотел рассказать вам одну историю, потом – другую, потом третью, а в итоге задумался. И заблудился в мыслях. Нет, не ту историю я хотел рассказать, как маленькая безрукая девочка из штата Арканзас спасла тонущего боксёра-тяжеловеса Хлоя Штрукса, а потом ей наш начальник ей за это шариковую ручку подарил. Я хотел описать другое… Вероятно, во время плавания ему мешали перчатки, которые он никогда не снимал! Это было бы слишком просто – рассказать такое!

Я хотел рассказать совсем другую историю! Скорее – страшную, чем весёлую. О том, как мы – странная и словно с потолка свалившаяся компания, отправились в новый крестовый поход, и что из этой …ни получилось. Я согласен, что в мире ничего просто так не бывает, булки на деревьях растут редко, а если и растут, то, как правило, непредставимо маленькие и неописуемо чёрствые, и при этом даже за них нужно сражаться, аки львы пещерные. За всё нужно сражаться. Ну, вот мы и решили побороться! Такая история, смешная и одновременно такая грустная, что мне плакать хочется, когда я об этом начинаю вспоминать. Это ж надо умному человеку вдруг сойти с ума и отправится в очередной крестовый поход покорять индейцев! И начнётся наша история в четверть первого..надцатого сентября 2… года, прямо на полдороге между Старобыдловем и Бучурлиговкой.

Глава 1. Начало пути

Читатель! Смотри! Смотри вдаль, где появилась маленькая чёрная точка, которая быстро растёт. Посмотрите, там за большими корявыми степными деревьями пылит старая машина. В ней еду я и ещё несколько долбо…, которых жадность и глупость позвали в дорогу – к бедности и бесчестью! Но я ещё не знаю, что ждёт меня впереди, и полон самых оптимистических надежд. Сейчас я подобен немецкому мотоциклисту, несущемуся на раскалённом мотоцикле по степной дороге сквозь пыль и смрад к пылающему вдали Сталинграду.

Чьи это голоса доносятся до нас из старой машины?

– Малыш! Ты хочешь быть связистом?

– Хочу!

– Полезай в канаву! Дундуков! Я назначаю вас главным янычаром! Вы будете верховодить этой бандой пьяных прозелитов! Сделайте из них людей! Дайте им надежду и смысл жизни! Они наивны, как дети, и благодаря моим усилиям податливы, как воск! Вам предстоит выковать из этого мерзкого сброда трудовую смену новой Сан-Репы! Нас ждут великие дела! Не исключены и поразительные открытия! Город, открывающийся нашему взору, взыскует интернета! Мы должны ему его дать! Здесь есть радио, но провда уже сгнили, я слышал, что старики засовывают радиоприёмники прямо в уши! Есть, правда, старый интернет, работающий от телефона, скорость его меньше скорости больной черепахи! Эти провода лежат, надёжно укрытые слоем столетней грязи и мусора! Так говорил Человек. Человек был средних лет, одет в клетчатые штаны, и на пиратской голове его красовалась белая капитанская кепка.

– Шура! Простите! Но как вы разговариваете с людьми! Вы – простован, что думаете – то и говорите! Разве так можно? Учитесь у лучших актёров! Их опыт бесценен! Вот Гаррик Гой старший! Лондонский театр «Друри-Лейн» только благодаря ему собирал сплошные аншлаги! Шекспир был к нему просто бесплатным приложением! Сильной стороной английского актёра является способность работать в одиночку! Вы знаете это? Ничего вы не знаетете! А приодень ввас в солидный прикид, Шура – и вы настоящий англичанин! Надо воспитывать в себе самоуважение! У нас будет театр! Свой театр. Сложная и нужная человечеству антреприза! Шура! Вам известно такое слово! Вы многого не знаете, ваша душа ещ1ё не проснулась для высших проявлений духа но я вас спасу! Я подготовлю вам монолог! Может быть, там будем губернатор! Тогда нужно два монолога, один для испорченной публики, другой – для честного губернатора! Вы способны раздвоиться? Способны ли вы думать о двух вещах сразу? Сможете ли вы думать о грядущем фатуме Сан-Репы? Кстати, вы знаете, что такое фатум?

Шура молчал, как партизан перед эсэсовцем – плотно сжав зубы и изрыгая гневливые молнии из глаз.

– Брат! Остановись! Франциск Ассизский работал в саду – в конце концов стал проповедовать птицам! Хотя разговаривать с растениями – круче! С сорнякам беседа как?

Остапа несло. Долгая дорога и молчаливые спутники развязали его красноречие, и он поочерёдно освещал великие тайны и проблемы человечества.

– Господа! Мир катится в пучину! Никто не знаете правды, никому не нужна истина, и даже лучшие из лучших давно умыли руки! Когда на глаза попадаются трогательные и смешные заметки и воззвания – спасём полосатого тигра, обороним пятнистого пингвина, заласкаем голубого кита, я испытываю странное чувство. С одной стороны, полосатое, пятнистое или голубое нужно спасать обязательно, причём так, чтобы пыль под ногами клубилась, а в кармане множились неминуемые при таких делах тугрики, а с другой… представляете, какой авторитет в западном истеблишменте завоёвывает верный друг пингвинов или заботливая мать тереза тигров, франциск ассизский австралийского кролика или иисус христос слепого тверского крота, с другой стороны я понимаю, что это просто западное ханжество, пиар, фуфло, премерзкое и гадкое притом. Ведь те же люди, подобные Полу Маккартни или Мадонне, готовые, бросив дела и мужей, 24 часа в сутки спасать пингвинов и слонов, распни перед ними миллион голов сирийцев, или этих… русских, что уже не раз мы видели в истории Старобыдлова, слова не скажут в их защиту, только брезгливо отодвинутся – какие противные картинки вы нам подсовываете – сирийцы какие-то, русские… И так было всегда. Сидя в уютной английской гостиной за файф-о-клоком, и лаская горячо любимую кошку и элитного пса, лэндлорд даже в самых своих страшных снах не может допустить, что ему придётся жалеть только что ограбленного Индуса из штата Касраб или какого-нибудь замшелого Непальца. Непальца, разумеется, из Непала! Я вообще думаю, что название «непалец» появилось при этих ханжах при следующих удивительных обстоятельствах. Всё просто! Англичане приехали на своих дредноутах, долго стреляли в благотворительных целях по побережью, снесли напрочь все пальмы и дома, а потом отрезали всем жителям неизвестно как названной страны по одному пальцу на нужды британского рейха и только после этого им в голову пришла благодетельная мысль – назвать беспалых – «непальцами».

Так что, господа… Увы! Тигров, пингвинов и белых медведей, судя по состоянию морали человечества и численности двуногих тварей – не спасти! Прекратите эти поиски Коли и ананирование собственного тщеславия! Пусть Пол Маккартни лучше песенки сочиняет, а не о пингвинах думает! А нам надо задуматься, какую пользу мы можем извлечь из упоительно живительного источника денег. Денег, направляемых жестокими английскими ханжами на спасение всякой четвероногой живности, как нам взять эти святые деньги! Вам нужно спасти моржа – мы идём к вам! Вас интересует размножение тигров – нет проблем! И да услышит наши молитвы наш господь – повелитель Вселенной! – так сказал Человек!

Все с любопытством слушали бесконечные речи человека, который, поплутав на небесах, внезапно спустился с небес на довольно таки грешноватую землю:

– А теперь, Шура, отдайте мне деньги, которые я дал вам вчера! У меня они будут явно целее! Ну же!

– Что ну же? Я не буду!

– Не будете отдавать деньги? Вы слово дали!

– Я слово дал? Но тогда придётся взять его обратно! У меня их уже нет!

– И куда ж вы их дели? Солнышко моё изжелта-рыжее!

– Да так! – махнул рукой рыжеволосый, – Разошлись сами по себе!

– Вот тебе раз! Только у таких, как вы, Шура, деньги ходят сами по себе, безконтрольно! А я хотел вас взять к себе в фирму «Контроль и Учёт» – контролёром. Вот уж, вправду, как говорил мой папа турецкоподданный: «Не делай добра – не получишь зла!» Вы – живая иллюстрация незыблемости библейских истин!

– Да уж!

– Слово не надо обратно! И не дауж, а истинно говорю вам! Обратно надо – деньги!

– Деньги – у Мумукина! Спросите у него! – попытался дерзить Шура.

– .Не трогайте святынь всуе! Строго сказал Остап, – Шура! Отрешитесь от сельского бомонда! Посмотрите в мир широко открытыми глазами! Постарайтесь понять дауншифтинг! Видите, как люди борются за своё существование? Видите, как? Кулаками и головой, локтями и клыками! Они подобны сильфидам, пьющим кровь младенцев! – весело кричал молодой человек в модном пиджаке в крупную клетку, высовываясь почти до пояса из машины, несшийся по ухабам поселковой дороги, – Они доносят на друг друга, топят друг друга в ванных и травит дихлофосом и стиральным порошком, плавают по морям и палят из пушек, рисуют бездарные картинки, впаривая из дуракам, сочиняют жуткие стишки, в которых воспевают Папу Римского и вообще чёрт знает что, ходят на работу в супермаркет, умирая от невозможности обмишулить и недодать сдачу – и всё это для того, чтобы уцелеть в этом грозном, непредсказуемом, прекрасном мире. А вы кукситесь и теряете время! Ах, Шура, Шура! На что вы тратите свою короткую, незыбываемую жизнь? Кто вас выдумал? Берите пример с сильных!

– Это кто сильный?

– А вы не знаете? Взгляните на меня, и вам сразу станет понятно!

– А..ли делать? – утвердительно ответил Шура, пытаясь поднять мутные глаза.

Ему уже надоели нудные картины, мелькавшие за окнами машины и он внимательно разглядывал драную обшивку кресла.

– Шура! Никогда не суйте пальцы в кофемолку! Я не люблю кофе с привкусом жжёного ногтя! – продолжил просветительскую лекцию Остап.

– Я вообще кофе не люблю!

– Ну, вы и бука! Родину и кофе надо любить! В детстве мои родители купили новую электрическую кофемолку, о которой мечтали всю жизнь. И знаете, что случилось? Утром, когда они ушли на работу, я врубил «Сержанта Пеппера», который в 1967 году одним ударом буквально вынес всю дешёвую западную попсу и уложил её на обе лопатки. Это было величественнейшее музыкальное произведение популярной музыки всех времён и народов! Я слушал божественную музыку и одновременно молол кофе в новой кофемолке. Она имела изящную форму, форму никелированного, блестящего яйца. Такой кофемолки не было ни у у одного совка в радиусе тысячи километров! Два весьма достойных занятия! Не так ли? Молоть кофе и слушать «Битлз». Ах, Шура, Шура! Что ещё можно пожелать юноше из хорошей семьи? Не хватало только наркотиков и девушек! Слушая «Сержанта Пеппера», я напрочь забыл обо всём, в забытьи открыл крышку кофемолки и невесть зачем полез пальцем выковыривать из угла остатки смолотого кофе. А нож как закрутился! Там был такой острый нож, что парижская гильотина позавидовала бы ему! Кинжал янычара! Мгновение и скорость реакции решили всё. Чуть палец не отрубило! Кстати, Шура, вы в курсе, что говорил знаменитый французский исследователь Бак Чамберлюк о судьбе русской провинции и интеллигенции? Вернее о судьбе русской провинциальной интеллигенции? Что вы вообще знаете об интеллигентности русской провинции?

– Не знаю! Ничего не знаю! – ответил Шура, – Что же делать?

– Что-что? Становиться лучше, напористее, наглее! Открывать новые горизонты! В этом человеке всё было прекрасно – и одежда, и душа, и чувства, и мысли! Он был не так прост! Он словно хотел заглянуть в дебри зазеркалья! Это не та знаменитая статья, в которой он поносил русскую интеллигенцию за сутяжничество и эгоизм. Это другая статья! Здесь он подлил чуть-чуть елея в большую бочку дёгтя! Он смотрел на судьбу провинции глазами пророка и судьи. Он пророчил ей быстрый и страшный конец! Своё открытие он совершил в в баптистерии святой Осмениды Болшефальской, главной девы-мироносицы Бучурлиговки. Говорят, что она где-то здесь захоронена, но могилу затеряли в годы революционного лихолетья.

– Хорошо! – сказал Шура.

– Что хорошо?

– Что затеряли! Если в провинции что-то не затеряли и не украли, там что-то не так!

– Как вы думаете, Шура, если все враги мирового прогресса ополчатся на непререкаемые святыни человечества и начнут кровавый поход против истины и правды, стоит ли нам падать духом и сдаваться?

– Вы шутите, Остап Ибрагимович? – спросил Шура, с беспокойством поглядывая то на Остапа, то на пробегавший мимо грустный ландшафт, – Я не понимаю, о чём вы говорите!

Они проехали длинный мост и повернули на просёлочную дорогу с многочисленными богатырскими развилками. Машина стала трястись, как больной в горячке. Водитель матерился, одухотворяя почти каждую кочку и нарекая каждую каким-нибудь неприличным именем. Все кочки у него были суками, бл… или шлюхами.

Белая толстая рука с выколотой на ней якорем, до того лежавшая на руле, как белая подушка, хлопнула по клавише и включила в машине радио. Из него сразу же понеслись бесконечные заунывные афганские песни, которые судя по выражению лица хозяина машины, тот любил нешуточно.

В полуоткрытом бардачке, куда вскоре после этого потянулась рука в поисках сигарет, лежала пачка презервативов, плотно перетянутая чёрной резинкой, фотография круглолицей простоватой женщины в платке, должно быть матери героя, чётки и большой, светлого лака деревянный крест.

Глава 2. Требуем продолжения пира!

А хорошо ведь человеку в дороге! Гоголь только и мог жить в дороге, в дороге он приободрялся, расцветал, предавался смеху и счастливой фантазии, расфрантившейся новыми идеями и образами. А дома начинал сначала хандрить, предаваться унынию, а потом и вовсе впадал в чёрную меланхолию. И впадая в чёрную меланхолию, кромсая и сжигая романы, он продолжал мечтать о других странах, потрясающих видах и таинственных незнакомцах посреди пути. Мечтать о виде на Колизей и маленьких кофейных вдоль Аппиевой дороги. Я не могу себе позволить такой роскоши! И поэтому, только появись такая возможность, к примеру, жалобно испросив стипендию у императора, Гоголь тут же садился в удобную бричку и приказывал кучеру погонять что есть силы, дабы побыстрее покинуть любимую родину и погрузиться в иную действительность. А ведь не бедняк был, помещик. Интересно, что бы он чувствовал, попади ему в руки хороший лимузин, несущийся вдоль полей Фландрии или на худой конец вдоль виноградников Южной Германии уж куда быстрее любой брички? Наверно задохнулся бы от счастья, и строчил бы, строчил, и весело бы бежало его перо по бумаге! Эх, недолга! Нет человеку счастья на земле. Ждёт его душа чуда, надрывается ожиданием, верит в мечту. И обламывается горем или бедой.

Но это – потом.

А пока хорошо мчаться в автомобиле сквозь время и пространство, ощущая кровь в жилах и ветер в шевелКеше. Человек, путешествующий по бескрайним степям Старобыдлова, никогда не задумывается, что происходит на его родной планете. А уже давно на ней не происходит ничего хорошего. Недавно на земле было три миллиарда человек, через два дня – пять, а сегодня в семь утра – уже семь миллиардов гавриков дружно вышагивают по планете, бьют в барабаны, требуют прививок от коклюша и оспы, еды и одежды. И им так нравится жить, что мне порой становится страшно.

Живут новые поколения, и им нет дела, что ходят они по останкам своих предков, забыв об их бедах. Ничего им не надо помнить, и никто им не напомнит о былом.

Что-то неспокойно в мире. Что-то вибрирует под полом, содрогает стены и потрясает потолки, грозя обрушится на хрустальные вазы и столовое серебро. Земля вибрирует под нами. По всей видимости, как сказала Ванга, дело идёт к большой войне. Газеты пестрят сообщениями с театра боёв в Сирии, в Афганистане пылят американские броневики и шумят истребители, посылая ракеты в сторону гор, вышел новый боевик с Чаком Чмуром в главной роли, а в Фергюссоне заварилась феерическая полицейская каша. Там убили негра. Кто знает, что такое «Лесные братья»? О, лучше не знать ничего об этом! Лучше закрыть от этого свежей газетой со светской хроникой. И хотя жаркая молитва Павла Петровича о возобновлении расовых столкновений по всей Америке, увенчанная толстой свечкой возле импровизированного гроба Всех Империалистов, пока не сыграла, но ещё не вечер, как утверждает его сосед Пётр Павлович.

Так что же чувствует человек, путешествующий в Старобыдловской степи? Ничего он не чувствует. Ну, кроме краткой и преждевременной радости, что население его Земли достигло аж семи миллионов двуногих, сражающихся друг с другом за право существовать и размножаться, и некоторых из них можно обмануть. Рядовой житель степной зоны, наученный горьким опытом экономических вакханалий последних лет, не задумывается над моральными императивами. Не до того ему! Едва ли он замечает красоту степи весной и мрачное величие её просторов – зимой. Едва ли замечает мрачные низкие облака на горизонте. Он даже слов-то таких не знает, честно говоря.

Да и автор, честно говоря, тоже мало в этом разбирается, и играет в моральные императивы или в долбаную амбивалентность только из тщеславного чувства прослыть наконец умным человеком. И едет наш путешественник в даль светлую вовсе не как легкомысленный турист в Барселону или Рим, дабы спустить свои денежки, а как потерянный, ошарашенный жизнью гастарбайтер, выкинутой из привычной жизни на поиски куска хлеба. Нет, даже не так, он едет на поиски не куска хлеба, а денег – волшебной, желанной подавляющим большинством и доступной немногим субстанции. Хотя признаться в том, каков истинный бог человечества способны далеко не все, предпочитая врать с три короба, что деньги – сущность ненужная и преступная, и библия много лучше любых денег. Врёт, врёт он напропалую! Ибо знает, что если Божественные Библии довольно часто и совершенно бесплатно раздают на улицах, то деньги на улице никто раздавать не будет! И за библии они не будут рвать глотки друг друга! Желанный шелест купюр или звон монет легко способны одурачить, охмурить и извлечь человека из его родного гнезда, окружающего хозяина относительной безопасностью и комфортом и бросить в бурный водоворот событий, которые потом вспоминаются ему с ужасом, стыдом и смехом. Там, в царстве наглого обмана, круто меняется его сущность, сгорают мечты и предрассудки, черствеет и ожесточается сердце и отлетают последние мечты. И там его путь труден и тернист, полон страданий и зла. И он не знает и не хочет знать, что путь этот и исход его предрешён ещё до его начала. Откроем кулису. Нас ждут удивительные приключения.

Человек, в солнечной летний день на большой скорости несущийся в машине по Новому Нуворишскому шоссе через бескрайние поля юга Сан-Репы, всегда напевает весёлую песенку. Яркое летнее солнце, бескрайние поля подсолнечника и пшеницы, осеннее, но всё ещё греющее Солнце, лёгкие облака вдали, близость соратников и друзей наполняют сердце путешествующего покоем и верой в завтрашний день. Детское ожидание чудес оживает в такие минуты в каждом сердце. Когда ты несёшься на быстрых колёсах, время становится ощутимым, но те, кто сейчас испытывают свои колёса на прочность, ощущают разное.

Вот и эта машина, кажется корейский довольно новый пикап со злобной акульей решёткой, горящей на осеннем солнце, несётся резво. Многочисленные переделки, аварии и время сделали своё дело, и автомобиль жарко трудился, неся на своей спине четверых странных путников.

«Гений лапотного боя! Сан-Репский богатырь —Иван Блюев» – значилось на растяжке, натянутой посреди дороги. Ещё на растяжке была довольно толстая и чересчур глумливая физиономия. Она трепалась на свежем ветру, придавая лицу шоколадного кроманьонца всё новые и новые выражения и оттенки. Издали казалось, что вывеска гримасничает, как паяц в цирке. Сидящие в машине стали высовываться в окна и показывать пальцем на плакат.

Сидящие в машине персонажи долго не давали повода обратить на них внимание. Они почти не разговаривали между собой, и только после полудня их языки развязались, да и то не без участия пива.

За рулём сидел плотный, жлобоватого вида крупный, горилообразный, чрезвычайно немногословный парень лет пятидесяти с лишним, с лицом, опалённым вчерашним пьянством и тяжёлой работой в отрочестве. Он имел густые бесформенные брови, топорщившиеся на низком лбу, как две маленькие сапожные щётки, картофелевидный бугристый нос. Фамилию имел странную, не то Брондуков, не то Чердаков. По всему было видно, что ведёт он свою родословную из самого бедного слоя крестьянского сословья, и за всю жизнь исстрадался комплексами и завистью, оставившими такие кровавые следы в душе, что там души-то не осталось. Ходил он кособоко, слегка переваливаясь на кривоватых ногах. «Ну, типичная Старобыдловская жлобина» – сказал бы любой просвещённый обитатель Бучурлиговки, увидя такое. Одет водитель был в цветастую рубаху с широким воротником. Так в 60-е годы одевались выпускники американских вузов, готовые примкнуть к движению хиппи. Из разговоров выяснилось, что парня звали Кеша. Вернее, ему бы понравилось, если бы его называли Кешей Борисычем, но все окружающие звали его Кеша. На нём была новая одежда, но было видно, что изнутри он сгнил. Какие-то стафиллококовые шрамы на подбородке, шрамы на лбу и огромная бродавка у носа – свидетельствовали о подорванном здоровье. Да, при первом взгляде на описываемого персонажа сразу было видно, что при всей видимой крепкой натуре его, при всём видимом здоровье человек этот внутренне давно и крайне тяжко болен. Это вскоре подтвердилось, когда в запале беседы он задрал рубаху и продемонстрировал всем огромный кривой шрам, протянувшийся через весь живот. Всё его тело покрывали какие-то шрамы, белые полосы, лицо оказалось в струпьях и оспинах. Вообще вид был такой, как будто его в детстве пропустили через мясорубку. Итак, о водителе было известно только то. Что его зовут Кеша Дурдуков и он бывший афганец – воевал в лихие годы в какой-то общевойсковой бригаде. Об этой славной странице жизни Кеши Дурдукова, которой он столь помпезно гордился, говорила куча скверных полузасвеченых фотографий, лежавший на бардачке автомобиля. На древних фотографиях Кеша позировал вместе со своими приятелями, всегда раздетый по пояс, в выцветшей афганской панамке и с автоматом на колене. При воспоминании о славных страницах прошлого лицо бывшего афганца сразу принимало вид жилистого кулака, который давно сжали, да почему-то забыли разжать, и оно, если бы не бурно косматившиеся на костяшках лба брови и горевшие безумием глаза – кулаком бы и было. Когда он поворачивал толстую шею и вертел головой, а ещё смотрел на собеседника, того больше всего поражали совершенно пустые, белые, бесцветные глаза. Глаза бывшего алкоголика, как замечал автор, всегда имеют такое выражение. Касательно его вкусов в искусстве можно было с определённостью сказать, что они были донельзя просты и непритязательны – несколько афганских песенок, перепетых стиле «Ласкового Мая», знаете, эти, в которых про горы и паренька, которого убили, а мама узнала потом, в общем, очень слёзные и трогательные песни, но сделанные без особой выдумки. Сюда же относятся не лучшие песенки Высоцкого и весь как на подбор репертуар какой-то смазливой певички из тех, которых люд, сидя на кухнях, называет Любами, Кешами или Катями со всеми применяющимися здесь определениями, и префиксами. В общем – всё то, что любит и перед чем преклоняется нормальный Старобыдловский жлоб. Слушать такое нормальному человеку никогда не придёт в голову, но все ехавшие в машине вот уже три часа наслаждались таким творчеством. Видно было, как Кеше нравятся эти песни. Дикий смех и невиданно грязный и изобретательный мат, из которого собственно и состоял подавляющий массив речи, на фоне жалостливых афганских песенок разухабисто разливались в шустро пролетавшие поля и также изливался бурным потоком и на целых трёх пассажиров, плотно зажатых в один пёстрый комок на заднем сиденье машины. Сидевшего впереди Остапа этот тип не трогал, видимо испытывая невольное уважение к перстню, горевшему алмазным огнём на среднем пальце левой руки и в прошлом шикарному костюму в клетку, который ладно сидел на гренадёрском торсе. Трое сидевших на заднем сиденье, были попроще. Как эта троица спрессовалась на узком заднем седалище джипа, – одному богу известно, но головы путников были так близко к друг другу, что издали можно было подумать, что это троица влюблённых ангелков. Слева, держа в руках кудлатую собаку, которую, судя по запаху, не мыли лет пятьсот, сидел толстенький гражданин лет пятидесяти с лицом опущенного Пьером Безуховым француза в битве под Бородино.

В хозяине собаки, кроме аккуратно постриженной бородки и интеллигентских очочков под густыми седыми бровями не было ровным счётом ничего интересного. Он был попросту незаметен на фоне величественно-жлобоватого водилы.

Руки водилы были так грубы, и столь напоминали надутые воздухом подушки, что баранка с трудом давалась его усилиям. Мозоли, порезы, следы давно и надёжно въевшейся краски создавали ландшафт, сходный с лунным, и хозяин рук несколько раз с гордостью демонстрировал их подельникам – вот, мол, как мы работали, вот как. В основном он молчал, лишь изредка поддакивая и поглядывая на своего соседа – тоже крепыша с невероятно наглым и глупым лицом. А почувствовав толику внимания, разражался апокрифической тирадой или бородатым анекдотом из кочевой жизни шабашника. И всегда в конце такой истории воздымал свои трудовые ручищи – вот, мол, какие мы. Свои руки во время вождения он клал поверх руля. На среднем пальце водителя красовался огромный золотой перстень с печаткой в форме Во время движения он почти не говорил, а то, что вылетало из его обычно плотно захлопнутого рта, сплошь было грязным, нечеловеческим матом и фразами, в которых склонения воевали со спряжениями, а слова с предлогами. Голос его был хриплым, как у вороны.

На среднем пальце водителя красовался огромный золотой перстень с печаткой в форме паука..

Его сосед имел лицо тоже наглое, но это была наглость другого рода. Пальцы его имели вид вареных сосисок и свидетельствовали о крестьянском происхождении владельца. Наглолицый сосед, впрочем, на руки своенравного, трудолюбивого шофёра смотрел скорее с презрением и сам имел руки холёные. Ему не нравились ладони крестьянские ладони соседа, как будто надутые, да ещё с рыжими противными волосками. Грязные панцирные ногти шофёра производили на него отпугивающее впечатление

– Когда я в последний раз потерял работу, – говорил один из пассажиров машины, то после хотел заниматься декорированием!

– Он планировал заниматься декорированием! – отвечал ему другой, чей грубый голос наполнял всю машину! – Что это такое? Хватит тебе! Это всё отмаз, который прикрывает намеренье человека ничего не делать, лежать на диване целыми днями, бить баклуши и уверять старых женщин в своей состоятельности. Это удел несчастных придурков, живущих в бардаке, посреди живописно разбросанных по квартире носков и пакетов от молока, среди неоплаченных счетов за электроэнергию. Я тебе говорю – стань человеком! Иди воровать! Стань пиратом, грабь банки, отправься на запад захватывать индейские земли. Научись наконец идеально снимать скальпы! И-де-аль-но! Продай их в коллекции богатых свидомитских меценатов! Нельзя же быть в двадцать первом веке маменькиным сынком! Ты – кормилец! Столп семьи, нах!

– Тогда у меня должна быть огромная грудь! – пошутил обвиняемый, но его шутку никто не понял. Чуя ущербность своей позиции, обвиняемый продолжил: «Ничего! Я элегантный! Денег бы только побольше! У Чижова – распродажа. Саквояжи продают! Вот тут заработаю, хорошие времена настанут поеду куплю хороший саквояж! Не всю же жизнь с мешками за спиной ходить!

– Денег хочешь?! – со смехом отвечал наглый шофёр с дёргающимся усом, – Бодливой корове бог рогов не даёт! Денег нельзя желать! Они сами должны тебя желать и бегать за тобой! Вот это кайф! Когда деньги сами за тобой насаются, как бешеные! Кайф!

– А бес… му быку бог вообще ничего не даёт! – отвечал обиженный.

– Даже яиц?

– Даже!

Шофёр помрачнел и на время перестал улыбаться. Все знали, что у него была серьёзная операция, его порезали вдоль и поперёк, он бросил пить, курить и ещё не ясно, чем это всё кончится.

– Ничтяк! Хорош! Пойдёт! – вдруг сказал Кеша, следуя своим тайным мыслям и хмуро оглянувшись на троих попутчиков – одного на переднем сиденье и троих на заднем.

Тут все присутствовавшие, сами не зная отчего, как по команде повернули головы и обратили внимание на водителя машины. Дневной свет на секунду преобразил его.

На секунду его облик затмился, и глаза зрителей предстал изъеденный гнилью пират с чёрной повязкой через левый глаз. В ярком солнечном освещении рельефно выступила его шкафовидная фигура и большой, почти женский таз, чудовищно вдавленный в сгнившее от пота и морской соли сиденье. Лицо пирата, словно вырубленное в соседнем лесу случайным железным дровосеком, было испещрено следами юношеской оспы, какими-то ужасными шрамами и страшными последствиями недавнего алкоголизма. Тяжёлый сизый нос нависал над бесформенными усами, топорщившимися в разные стороны. И одна сторона рта этого грубого человека подёргивалась. Дышал он прерывисто и тяжело. Также было видно, что после болезни и больничной койки он уже года два ничего не пьёт и вообще-то если курит, то курит очень редко. Причём, как правило, такие люди не просто, сами по себе бросают пить и курить, потому что помогает им в этом только страшная беда – смертельная болезнь. Под влияние ужасного удара судьбы они не только прекращают пить, но ещё и становятся ярыми, фанатическими поклонниками здорового образа жизни.

Все на секунду отвели глаза от пламенного, дикого взгляда и когда снова взглянули, перед ними был их старый приятель – водила Кеша, тип неприятный, но вида в общем —то терпимого.

Меж тем водила выключил афганскую занудь, и тут же включил радио. Оттуда понеслись стихи, прочитанные с нечеловеческим выражением:

«С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь,

С любимыми не расставайтесь…» – кричал надсадный голос, педалируя эмоции.

Стихотворение было хорошим, трогательным и не очень длинным. Таким, каким должно быть хорошее стихотворение. Его очень внимательно прослушал импозантный мужчина в дорогом клетчатом костюме и белой капитанской фуражке, всю дорогу молча сидевший рядом с хмурым матершинником. Он то и дело поправлял кипельный белый шарф, непокорно сползавший на грудь. В разговорах он не участвовал никак, и так ровно держал голову, что могло показаться, что она вообще утратила способность вращаться на толстой шее. Медальный профиль его горел на фоне холодного осеннего неба. Хотя он молчал, было видно, что перед нами очень неглупый и очень весёлый человек себе на уме.

Второй пассажир на заднем сиденье – невнятного возраста парень с фигурой увальня и глупым лицом посматривал на соседа, а потом переводил отсутствующий взгляд в пыльное окно.

– Новостей хороших побольше бы! – таков был его первый мессидж.

При этом он стал тереть лапой лоб, испещрённый морщинами.

– Петя! Каких тебе новостей надо? – грубо проскрипел матершинник, почти улыбнувшись. Видно было, что он запанибрата с Петей, сто тон соли, похоже, съели, но при том он понимает разницу субстанций и в глубине души подплинтусно презирает Петю, как не ровню себе, лоха и простофана.

– Денежных… по преимуществу! – ответил Петя, разводя огромные рабоче-крестьянские руки и чуть не зацепив соседей.

У Пети были большие глупые, воловьи глаза и африканские потресканные губы.

– Это как работать будете, б…! – почти злорадно прошипел Юрок, впиваясь в руль на повороте и налегая на него грудью, – … мою черешню! Будете работать, всё ничтяк, в беде не оставлю, не будете, …. – пеняйте на себя! Раз… у вчистую! Рас… рю!

Он сказал это с такой нечеловеческой яростью и так при этом ударил по баранке, что сердца всех пассажиров похолодели и ушли в пятки.

– А в чём будет заключаться работа? – взвизгнул рыжий, вихрастый молодой парень с заднего сиденья, сидевший с краю. Это были также первые слова, сказанные им в машине за весь долгий, петляющий путь.

– Как тебя зовут, малыш? – спросил Кеша, дёргая приклеенным аля-Михалков усом.

– Шура! – просто ответил парень, – Вернее меня мама Сашей звала, но она умерла! А вам Остап Ибрагимович, что, о нас не рассказывал?

– Не рассказывал! Так вот, малыш Шура, о котором нечего рассказывать! Если будешь плохо работать, то тоже умрёшь! Все умрут, и те, кто пашет, как вол, и кто шлангует, как лох! Но если что не так, ты умрёшь не своей смертью! Я просто тебя убью! Возьму кол и зарублю! Мама и у меня умерла, и мы все умрём! Но лучше если мы умрём от старости! А не от безделья и тупости! Ты понял?

– А как вы нам платить будете, если не секрет? – нагло поинтересовался Шура, хотя сосед дёргал его за рукав, чтобы он попусту не высовывался.

– Как я заплачу? Ты ещё не знаешь, как я вам заплачу! – презрительно-уклончиво сказал Кеша, скосив глаз на говорившего, – Если будешь задавать слишком много глупых вопросов, умрёшь гораздо раньше!

– Как это? – только и смог ответить Шура, не вполне оценивший новый вид шутки.

– Всё! Там узнаешь! – брезгливо отреагировал нагломордый водила, почёсывая выпиравшее..де, – Я хочу, чтоб сразу все поняли! И переспрашивать меня не надо! Не будете работать хорошо, ничего не дам! Это, б…, что получается? Я должен платить всяким …плётам и бездельникам! Вы пока только языками болтаете! Мне не нужны …дила стоеросовые! Мне работники и профессионалы нужны! Вот такие! Крепкие, простые, работящие! Такие, чтоб в руках звенело! Вот такие! Что делать, Петя, тебе там объяснят! Мы с ним уже как-то работали, в Тырятине, помнишь, тонну соли съели! Он всё знает! Правда, Петюнь?

– Правда-правда! Работали! Правда! – зачастил простофан Петя, – Ой, помню, Кеша Борисыч, помню!

Он лебезил перед этим дегенератом довольно умело, хотя всем остальным сразу стало противно. Он вообще предпочитал с Юрцом не спорить и всё поддакивал, да поддакивал. А порой, когда Кеша начинал ржать грубым крестьянским смехом, Петюня заливался вслед ему несвойственной для его могучего телосложения педерастической фистулой. Тут водила остановил машину у маленького леска, и побежал вероятно отлить, а потом вернулся, подтягивая синие спортивные штаны с просерью на коленках, вызвал Петю и уединился с ним под сенью большого корявого дуба. Наблюдать, как колобок с наглой усатой мордой, засунув клешни в карманы трико, насупившись, разговаривает с долговязым худым дебилом, который только поднимает брови и разводит руками, было так же потешно, как смотреть на Пата и Паташона в старом фильме.

Шура подошёл к Бендеру и хихикнул. Бендер прервал его смех одним движением руки. Усатый хмурила разговаривал с собакой и учил её уму-разуму, называя «Дурилкой». Собака была молодая, кудлатая и совсем не слушалась хозяина. Вырвавшись из тесного пространства, заполненного людьми и пухлыми баулами на свободу, она сразу погналась за какой-то мышью, и хозяину стоило больших трудов загнать её обратно в машину.

Потом все снова сели в машину и поехали дальше.

– Знаете, куда и почему мы едем? А я знаю! Наша родина, не помню её названия, хочет на свои деньги проложить интернет-кабеля в те города, которые ей известны. Это называется «Президентская программа «Провода родины». Мы должны выбрать эти деньги! Вернее, выбирать буду я, а вы будете пахать, не покладая рук. Готовы ли умереть на работе? Вот о чём я думаю! Жить будете в старом офисе «Фалтелекома» – гундел Кеша, – Это старая их контора, там теперь почти никого нет, кроме дежурного! Там есть гостевая комната! Там отстаиваются всякие начальники, мычальники, которые туда приезжают, по всяким делам, там же будете жить вы! Место хорошее! Я ручаюсь! Даже биллиард есть! Слушаете? Нах! Вас, идиоты, когда-нибудь кто-то инструктировал? Что вы не слушаете, падлы? Я повторять не буду! Кто не спрятался, я не виноват! Я говорю х…ю какую-то, что ли? Это вы х..ю говорите! Я им говорю, а меня никто не слушает! Вести себя там – как мыши! Тихо! Понятно? Я беспорядка не потерплю! Мне порядок нужен! Порядок и чтоб всё хорошо! И ни капли в рот!

Петюня рассмеялся в кулачок, и Кеша посмотрел на него с презрением. Про такой взгляд обычно говорят, что так смотрит солдат на вошь.

– Я не это имел в виду! Соси, что хочешь! Я пить не разрешаю, а сосать можно! Соси, Петя, у кого хочешь! Там на конюшне конь есть, у него можешь отсосать! Или сам у себя научись! Я не против! Только бы работали все хорошо!

Петя при словах шефа от смеха отвалился на сиденье и стал давиться смехом, так ему шутка понравилась. А может, сделал вид, что ему смешно, видно было, как он тонко лебезит перед своим бывшим начальником. Все остальные сидели хмуро и юмора не поняли.

– Нет, вы не поняли! Будет пьянка – на месте зарублю лопатой! Я сам когда-то пил, как лошадь, в день по две бутылки, но операция на сердце, теперь – всё! Как отрубило! А для вас у меня другая медицина! Лопатой зарублю! И потом не жалуйтесь! Я вам не благотворитель! Водку в рот лить не буду! Пьянки и девки – побоку! Работа – в первую очередь! Работать до упаду! Мне нужны трудяги! Сильные! Смелые! Сомоотверженные! Не сопляки! Нам надо сосредоточится на работе! Товарищи! Землю крестьянам и совки рабочим будем раздавать потом! А сейчас – труд! Работа, работа и ещё раз работа! Никаких увольнительных и выходных не будет! Работать будем по двадцать пять часов в сутки! Сделал дело – гуляй смело! Умри, но не сдавайся! Не сделал – иди на …! Такая математика, парни! Я вас сюда не звал! Гробы покупайте сами! Ясно?

– Как это не звали? А кто же нас пригласил на работу? – спросил удивлённый нежданным поворотом винта Шура.

– Вы сами пришли! Я звал!! Уши мой, матрос! Три раза ха-ха!..ли..дишь тут? Как, ты говоришь, тебя звать?

– Шура!

– Шурик – чмурик! Твоими ушами я займусь сам лично! Отрежу и приклею потом к ж…!

– Что вы так? – ещё больше удивился рыжий Шура, ероша непокорные волосы, – Мы ещё к работе не приступали, а вы уже нас прессуете! Мы не успели родиться, а нас уже хоронят! Странно как-то!

– Шурик! Малыш! Что, математика Иловайского не понравилася? – хрипло хохотнул крепыш, – Подгузникик я м сменю! топором и ломом! Тебе надо учиться понимать то, что я говорю – с полуслова! С первого раза то исть! Хватать на лету бесценные указания! Сечёшь? Иначе тебе со мной будет тяжело! Очень тяжело! Так тяжело, что ад с чертями покажется санаторием! А ты не слушаешь ни …! Я тебе лепрозорий тут устрою! Рассеянный какой-то! Боюсь, ты не жилец! Запомни, бедолага! Ты профессионал, а не… собачий! Запомни это! Лови всё на лету! Сенька! Понял?

– Да, я словил!

– Вот то-то же! Шурка, говоришь? Не понравилась, я спрашиваю? – сказал Кеша, натягивая бейсболку на самые глаза, – А то я переспрашивать не буду! Ё. ну ломом по голове – и всё! Айда! Брык! Взразг! Трак!

При этих словах лицо Кеши на секунду исказилось и приобрело неземной вид. Он стал похож на какого-то Босховского персонаха, возведённого в квадрат. Кеша шуток не любил. Свои угрозы он всегда пропускал через свою немытую душу.

– Да не понравилась! Вернее понравилось, но не очень! – упорствоаал Шура.

Лицо идиота налилось кровью.

– Дурак ты, я вижу! – прошипел Кеша, – Ничего не понимаешь! Как тебя зовут, ты говоришь?

– Шура! Я же сказал!

– Говорю здесь я! Ты моженшь подать прошение по команде! И не резон, что оно будет удовлетворено! Ну и так, Шурчок! Шурчишка! Шурчок! Шуряк! Запомни, как тебя зовут! В конце работы, я тебе гарантирую, ты забудешь и это!

– Нам главное, чтобы платили!

– Заплатить? – кепка водилы даже подпрыгнула при словах Шуры, – Заплатить??? Я вам так заплачу, что вы всю жизнь у меня вспоминать будете, как я вам заплатил! Всю жизнь! Я добрый! Моё слово крепкое!

Когда Кеша выплёвывал изо рта не то угрозы, не то обещания, Шура пытался понять, где тут угрозы, а где обещания вечного блаженства. И не понял.

Лицо Остапа приняло примирительное выражение. Он взял Кешу за пухлую лапу и проворковал:

– Кеша имеет в виду, что в работе у нас – Норвежская модель, а во всём остальном – Шведская!

– Ну, типа! – мерзким голосом ответил Кеша и, вырвав руку, вытер её о потный живот.

На этом разговор надолго прекратился. Шура выслушал водительскую отповедь, удивлённо переглянулся с соседом и замолк. Видно было, что ни у кого из находившихся в машине нет никакого желания после такой вводной лекции разговаривать о чём-либо. Кеша так не думал. Его тянуло на общение.

– Так я тебя, Шурка, спрашиваю! Что, таки математика Иловайского не понравилась? – снова хрипло хохотнул крепыш, которого явно распирало желание гуторить с кем и как угодно, – Тебе надо учиться понимать то, что я говорю, с полуслова! Каждое слово – это золото, если жить захочешь! Молчание – серебро!,Твой понос от страха – медь! Это надо зарубить на носу! Иначе тебе со мной будет очень плохо! Очень тяжело! Очень! Так тяжело, что ад покажется раем! Я уже тебе, кажется, говорил об этом, да ты меня не слушал! Ты не слушаешь ни …! Ты трудяга, а не… собачий! Лови всё на лету! Понял? Словил?

– Да, словил!

– Не понравилась, я спрашиваю?

– Да не понравилась! Вернее понравилось, но не очень.

– Дурак ты, я вижу! Ничего не понимаешь! Как тебя зовут, ты говоришь?

– Шура!

– Ну и так! Вадик! Запомни, как тебя зовут! В конце работы, я тебе гарантирую, ты всё на свете забудешь и это тоже!

Балаганов удивлённо посмотерл в сторону водилы. Эта странная особенность повторять одно и то же по нескольку раз насторожила его. Было видно, что водила не шутит, а просто бессознательно крутит всё время прокручивающуюся платинку, которая вероятно грохочет в его голове. Пластинка эта явно не была хитом поп-культуры.

На этом разговор снова надолго прекратился. Шура выслушал водительскую отповедь, ещё ра удивлённо переглянулся с соседом и замолк. Видно было, что ни у кого из находящихся в машине нет никакого желания разговаривать о чём-либо.

Щура ещё раз посмотрел на своих приятелей и незаметно покрутил пальцем у виска. В мозгу в водителя явно была вставлена шарманка, которая раз за разом крутилась, выдавая одну и ту же песню. Остапу стало вслед за Шурой смешно, но на первый раз он решил не показывать и виду.

Тут Остапа предательски разморило, и он внезапно заснул.

Ему сразу приснился удивительный город, плоский, как блин, разнесённый на тысячи километров в какй-то чахлой пустыне. Единственной видной издалека приметой его был чудовищный шпиль прямо посреди центральной площади. Люди были странные, в каких-то шароварах и тюрбанах. Машины были странные, похожие на инвалидные коляски былых времён. Шпиль тоже был странный, если не сказать более. Он как будто состоял из рыбьих рёбер, покрыт серебряной чешуёй и терялся в кучевых облаках, словно цеплявшихся за его крючковатую вершину. Внезапно нестерпимо блиставшее тело башни потемнело, налилось чем-то зелено-красным, стало раздуваться. Потом башня громко квакнула и с диким треском лопнула.

«Следующим в этот день вышел из строя Остап" – сообщил незнаемый голос. Он врал. Остап сражался до последнего. Едва он схватил железного монстра под уздцы, как закричал:

– Шура! Идите на замену! У меня понос!

И Шура бросился спасать Остапа, и снизу видел волосатые ляжки гиганта. Жёлтой волной, обрушившейся сверху его сорвало с мягкого холма и пронесло мимо горшка, о котором теперь мечталось как об очаге стабильности и тепла. Мутный горячий поток вынес его через горную долину и бросил на цветущий луг, где сидели зеленоглазые мухи и комары. Они о чём-то чинно беседовали, и два кузнечика держали над головами шпильку, изображая Золотые Ворота. На востоке вставало мутное квадратное горячее Солнце».

Огромная красная волна понеслась над кровлями хижин прямо на Остапа и он, дико вскрикнув во сне, проснулся.

Глава 3. Под крышей «МММ», или Первый масленичный дроч Алёши

Итак, вернёмся к нашим баранам.

Итак, 19 сентября 2014 года по совершенно пустой в утренние часы дороге в направлении города Бучурлиговки, более напоминающего, как мы мотом убедимся, бескрайнюю совершенно безнадёжную деревню, и в самом деле неслась старая, грязная и пыльная машина – пикап неизвестной модели. Человек с чувством юмора мог бы назвать машину каким-нибудь «Лорен-Дитрихом», «Испаной Сюизой», «Малюткой Жу», «Антилопой Гну» или даже «Детройтским Адом» – это всё равно ничего бы не изменило. Как ни назови старую развалину, юной красоткой ей всё равно не быть! И было неизвестно, сможет ли она доехать до Бучурлиговки, куда нашей компании нужно было попасть кровь из носу.

Город Бучурлиговка, неизвестно даже, помещённый ли на мировые карты, и уж точно отсутствовавший на поисковых картах Гугла, по какой-то непонятной причине был вожделенной целью компании, передвигающейся сначала по широкому Старо-Клюевскому шоссе, потом по узкому Павловскому тракту, а потом по неизвестной просёлочной дороге, петлявшей между сёлами и холмами.

Это был день, когда на Украине взорвали очередной автобус, во Франции – перестреляли весь состав юмористического журнала «Шарли Птикуй», что было воспринято французами, как самая классная шутка за прошедшие полвека, в Сирии – прорыли самый длинный подземный тоннель к центру Дамасска, дабы взорвать ненавистную городскую комендатуру. Да, ещё в Америке вынули из морозильника знаменитого философа Збигнеффа Бжезинского, который, даже толком не оттаяв, стал снова, как попугай Попа, верещать о русской угрозе, а также стал призывать залезть в подбрюшье великой страны, с тем, чтобы взять её стальной империалистической клешнёй за медово-сметанное вымя.

Таковы были основные новости мира к десяти часам утра того приснопамятного дня.

Однако все эти великие события совершенно не интересовали обитателей машины. Они находились в эйфории. Они были захвачены по-настоящему великой идеей – мгновенно обогатиться за счёт медлительных и ленивых дураков, которые, как казалось, ожидали их в пункте назначения с открытыми настежь кошельками и душами. Их не интересовали ни великие искусства прошлого, ни великая любовь настоящего, ни страдания малых народов будущего, они не вспоминали о зулусах, теснимых империалистами, им было наплевать, подумать только, даже на холокост, теракты и поджоги обошли стороной их возвышенные мысли, им были по… балет и космос. Плевать им было на великую литературу и дизайн – их интересовал более насущный предмет – деньги. Вдохновенная речь вождя, полная циничных реминисценций из популярных голливудских гангстерских фильмов и неизбежных цитат Дейла Карнеги поселила в мозгах невероятную, светлую детскую надежду, а появление в их рядах наёмного менеджера, в честности которого, по словам Остапа, мог сомневаться только безумец, привела компанию в неистовый восторг. Они не задавали себе вполне уместных вопросов, почему их новый менеджер, столь превозносимый по неизвесным причинам Остапом, так похож на какого-то мерзкого бандита и отбитка, выкинутого машиной времени из самого горнила девяностых. Он и одет-то в общем был, как персонаж бандитского фильма, в грязную майку и синие штаны «Адидас» с классическими пузырями на коленках. И усы его были мерзкие. Почему он так грязно ругается, почему он не слушается даже Остапа, таких вопросов в тот день никто почему-то не задавал.

Машину то и дело сотрясал богатырский хохот – водитель рассказывал матерные афганские байки. Надежда была столь основательна, что на время пригасила чувство голода, вот уже две недели мучившее путешественников.

Даже скорый крах благотворительной фирмы «Зачатие на дому» не был теперь так актуален, как новая инициатива Остапа.

Читатель поневоле спросит, а какие же деньги интересовали людей, устремившихся из горнила большого богатого города в неизвестные, аборигенские дали, туда, где, по мнению большинства, обретаются только грязь и бедность? Вот то-то и то, знай, читатель, что деньги на блюдечке с золотой каёмочкой находятся не в больших городах, а как раз там, где шастают бедность и грязь. Этот парадокс был замечен ещё знаменитым французским философом Монтенем, вы случайно не знаете такого?

Вообще деньги интересуют всех. Не верьте тем, кто говорит, что его не волнуют деньги. Если вы встретите человека, убеждающего вас в величии пророков и даже самого Иисуса Христа, с пеной у рта отметающего обвинения в шкурности, и даже готового бесплатно вручить вам библию в синем ледериновом переплёте, знайте, врёт, вот видит бог, врёт, и занялся проповедью благотворительности и смирения только потому, что дела его приняли плохой оборот, а благотворительность и смирение – самый простой способ для ушлого бедняка набить бабла за счёт ротозеев-слушателей, важно развесивших уши. Ясно, что такому человеку не досталась в наследство бабушкина квартира, а если и досталась, то набежавшие как муравьи дальние родственники почти наверняка лишили его удовольствия одинокой неспешной трапезы и разорвали маленький изящный кусочек мяса на его тарелке на множество микроскопических кусков, к тому же согласно вековой традиции подвергнув его изнеженное тело побоям и оскорблениям. И не поможет ему завещание бабушки, отчаянно взывающей к ангелам в раю. Хотя, может быть, это его счастье, что не попала в руки бабушкина квартира, а то бы давно попал в лапы чёрных риэлторов и имел могилу в лесу на девятом километре. А если он не может к тому же написать популярную книгу «Как стать богатым» и продать её миллиону облизывающихся ослов – его дело совсем плохо, пора делать ксерокопии с квитанций и идти за пособием на квартиру в местный ЖЭК.

За исключением нагловатого водителя, всё время дёргавшего коротким усом и приятно одетого денди в поношенном опрятном костюме, все остальные совершенно не напоминали людей, которым на голову свалилась бабушка с квартирой. Подозревать их в том, что они напишут какую-то книгу, было вообще нелепо. Никто из них не прочитал за всю свою жизнь ни одной серьёзной книги. По виду, это были люди тёмные, слегка потрёпанные, потерянные в круговерти жизненных коллизий, изрядно помятые и забывшие или никогда не знавшие основных императивов признанного отца философии Иммануила Канта. Солидные мешки под глазами большинства свидетельствовали о буйном пьянстве и напрасно проведённых годах. Самым битым жизнью из всех несомненно был Шура. За два года до происходящих событий он попал в компанию маргинальных художников, которые жили в таком мире, который не нёс ничего хорошего и Шуре. Маленький москвич Сёма, в годы перестройки сделавший немалое состояние на водке, которую он рефрижираторами доставлял северным оленеводам и южным пастухам. Удачная конъюктура и природная ушлость позволила ему даже прикупить две квартиры. Но скоро он сел на иглу «МММ» и, увлечённый дикой игрой, даже не заметил, как лишился сначала двух заработанных квартир, а потом и наследственной маминой. Потом он набрал кредитов на несколько миллионов рублей, которых лишился так же быстро, как всего остального. К Миллениуму, подводившему итоги века, от всего нажитого у него осталась только новенькая корейская машина и старый ноутбук, который он выиграл в карты у приятеля. Теперь он поочерёдно жил то у одного, то у другого знакомого, всячески привлекая их к своему разорительному хобби. Люди поддавались его магическому остроумию и давали деньги. Результат был везде одинаков. Сначала, когда деньги были только вложены, его спонсоры были в восторге от его обходительности и ума, но потом, когда неминуемо приходили трагические вести, и деньги пропадали, его всегда жестоко били. Иногда даже ногами в живот и голову.

Потом перед его преступным красноречием разоружился романтичный Кирилл. Кирилл происходил из хорошей советской семьи и был парень добрый и спокойный. Он рисовал морские пейзажи, овеянные тёплым южным ветром, испанские города, завершавшиеся всегдашними горами, и порой ему удавалось продавать эти незатейливые картинки домохозяйкам. Всю жизнь он провёл в туристических поездках по стране, и наизусть знал всех алкоголиков на всех фестивалях туристической песни. У него было доброе всепрощающее сердце, и его любили романтичные женщины, готовые поверить во что угодно ради ночи под звёздами с любимым. К тому времени лучшая пора юности осталась позади. Путешествия становились не по карману. Сёма, один Сёма мог поправить пошатнувшееся финансовое положение, он был опытен и знал, что делать. Автор присутствовал при одном таком сеансе обработки Кирилла, и даже его основательные сомнения не поколебали Кирилла в уверенности предприятия Сёмы. По наущению Сёмы Кирилл таки взял в банке кредит на двадцать тысяч рублей и отдал его Сёме, дабы он быстренько преумножил их в «МММ». После чего стал ждать денег, которые должны были вернуться к нему через два месяца. Сёма очень любил «МММ» и даже, кажется, был там не то сотником, не то десятником, что повышало его статус в собственных глазах. Он с пиететом и радостью рассказывал всем тайны мадридского двора – скрытые и удивительные механизмы функционирования этой организации, и был настоящим поэтом и первопроходцем среди других аферистов.

Ему нравилось произносить слово «Кабинет» – в этом слове был шарм, оно было окутано ароматом роскоши и процветания, наконец, оно было в высокой степени амбивалентно.

Шуре не очень понравилась доморощенная идея приятеля, когда он посчитал годовую прибыль на этот проект – десять тысяч процентов, он ужаснулся, понял всё, повертел сам у себя пальцем у виска и улыбнулся, но он не стал спорить, потому что Сёма пообещал подарить ему бесплатно несколько сот бонусных виртуальных рублей, какие давались в этой «МММ» за какие-то особые заслуги, и дал только, чтобы наглядно показать, как стремительно в умелых руках деньги могут прибывать к деньгам. А также настоятельно посоветовал подобно Кириллу взять в банке смешные двадцать тысяч рублей кредита и вложить их в этот железобетонный проект. Шура наотрез отказался. Мама в детстве приказала ему никогда не брать в долг, если даёшь расписку. Шура знал, что за это всегда бьют и иногда даже убивают.

– Ты ещё пожалеешь! – сказал Шуре огорчённый его тупизмом Сёма, – Когда я принесу Кириллу пачки денег, я распакую их прямо на твоих глазах, вот тут, на этом же самом месте, и ты увидишь, что ты прозевал! Счастье пройдёт мимо тебя стороной! Потом не жалуйся! Поздно будет! Пожалеешь ведь потом!

– Всё равно не надо! – отрезал Шура.

– Ты мог бы купить маме новое пальто! Твоя мать ходит в старом пальто, как нищенка, а ты ни сном, ни духом! Будь заботливым сыном! Что с тобой! Ты мне не веришь? – как опытный гид-обольститель не унимался Сёма, – Дурила! Ты не понимаешь! Я ведь счастья тебе хочу!

– Не надо! – снова сказал Шура и отвернулся.

На своё счастье он проявил недюжинную стойкость, и отказался, хотя надо признать, что в те мгновения жадность и здравомыслие вели бешеную борьбу в его большой рыжей голове.

И результат этой борьбы был не столь уж предсказуем, как думают некоторые.

Понимал ли он, что возможность купить маме новое пальто много меньше возможности лишить её старого – бог знает!

Подозрения Шуры на время рассеялись, он знал, что его виртуальные, подаренные Сёмой денежки, крутятся где-то в шестернях «МММ» и уже готовы к выходу на свет. Сёма почти каждый день сообщал ему увеличение ставок, резкое увеличение капитала и просил сообщить номер кредитной карты, на которую переводятся и с которой снимаются ставки «взаимопомощи». Он говорил, что как-то удостоился даже личного звонка небезызвестного основателя «МММ» – Мавроди, и хотя звонок был записан на плёнку, как обычная реклама, это подействовало на новоявленного десятника афёры Сёму Палюшкина самым ободряющим и вдохновляющим образом. Мавроди в своей речи вкрадчивым и одновременно нагловатым, запанибратским образом напоминал своим жертвам, что очередной тур ЭМЭМЭМовской карусели только начинается, и всем любителям халявных заработков надо поторопиться и вовремя вложить деньги. Потом звонки внезапно прекратились, и подозрительный Шура, ужасно переживавший за Кирилла, почувствовал неладное. Тогда-то он первый раз позвонил Кириллу и сказал ему завязывать с «МММ». Но Кирилл настолько верил в финасовую непогрешимость Сёмы, что даже не стал тому звонить, понадеявшись на свою интуицию.

Сёма меж тем куда-то пропал и больше не звонил ни Шуре, ни Кириллу.

Через два месяца Шура снова посоветовал ему начать шевелиться и потребовать у Сёмы возврата денег. Не чая беды и ожидая поживы, Кирилл позвонил Сёме. Сёма стал уводить разговор в джунгли и попросил Кирилла подождать ещё недельку, дабы он успел ещё приумножить полученный капитал. Кирилл радостно согласился. Но упоротый Шура не отставал со своими сомнениями. Он заставил Кирилла звонить Сёме снова и снова, пока Сёма не раскололся и не сказал правду. Наконец они встретились. Прижатый к стенке Сёма с улыбкой развёл руками и сказал, что есть мелкие трудности, в фирме идёт переоформление личных кабинетов (у них так банкротство называлось), поэтому надо подождать ещё месячишко. Не стоит беспокоиться! Всё будет хорошо! Готовь новый кошелёк для бабла! И исчез.

Через месяц коматозное молчание Сёмы вконец насторожило Кирилла. От него уже требовали процентов по кредиту, он хотел, чтобы его родители были не сном, ни духом относительно его финансовых махинаций. Хотя Кирилл свято верил в финансовые способности Сёмы, и был стоически спокоен за свои деньги, за деньги друга стал опасаться Шура, постоянно подталкивая друга к более решительному выяснению обстановки. Сёма вёл себя странно, шутил, подсмеивался над опасениями приятеля, а вскоре вообще стал избегать встреч как с психиатрически романтичным Кириллом, так и с настойчивым в своём скептицизме Шурой. Когда наконец Шура и Кирилл поймали Сёму во дворе около машины в тот момент, когда он чертыхался по поводу снятых ночью колёс, Сёма признал, что, ах-ах, дело плохо, пирамида разрушилась раньше времени и хотя деньги пропали, не всё ещё потеряно. Нет, разумеется, он понимает проблемы друга и пойдёт навстречу Кириллу – будет выплачивать проценты по кредиту. Он не обманул, и в самом деле два раза оплатил проценты по кредиту, а потом исчез – отправился в Калининград заниматься свадебным извозом. Кредит он больше не оплачивал. Когда возмущённый Кирилл позвонил ему и спросил, что происходит, Сёма засмеялся и бросил трубку. На самом деле самым страшным для Кирилла оказалось не исчезновение денег, а новый опыт, который он поимел в результате Сёминых афёр. Он приучился к кредитам. В кармане у него теперь всегда были халявные деньги, которые, разумеется —чужие, которые когда-то придётся вернуть с драконовыми процентами, но которые можно тратить сегодня и с шиком. Сегодня можно купить дорогое чешское пиво и копчёную красную рыбу, травку и поездку на юг, наконец, приобрести новые колонковые кисти и краски для живописи. Эти деньги тратились легко, они уходили, как песня. Кирилл стал привыкать к новой жизни на чужие деньги. Теперь он не отказывал себе ни в чём и вёл вольную сибаритскую жизнь. Однако побочным эффектом такой жизни стало то, что деньги с каждым разом заканчивались всё быстрее. Не успевал он взять очередной кредит, как он разлетался на всякие приятные мелочи. Девушки тоже требовали внимания и подарков. Он не отказывал им ни в чём. Они стали драться за кавалера. Один за другим он стал брать кредиты, и уже помимо процентов платил своим приятелям за устройство очередного кредита, чем они активно пользовались. Долг рос, как снежный ком. Через полтора года вольготной жизни у Кирилла было больше восьмисот тысяч долгов перед банками и возрастающее опасение, что родители наконец узнают о нарастающей, как цунами, финансовой катастрофе. Оставалось лечь в психиатрическую клинику и на время скрыться от мира. День «Ч» приблизился скорее, чем ожидалось. Поссорившись с родителями, он как-то неудачно отключил телефон. Банк прекратил звонить по сотовому телефону и переключился на городской телефон родителей. Он переступил порог гостеприимной клиники в тот момент, когда в квартире родителей раздался звонок из банка с требованием оплатить проценты по долгу. «Какому кредиту? Мы не брали никаких кредитов!» – спросила у банковского оператора мать Кирилла. Узнав всё, мать Кирилла была в шоке. Она сломала дверь сына и в большом ящике письменного стола под запылившимися в бездействии кистями и тюбиками с краской нашла коробочку с травкой и огромную кипу договоров с разными банками, на сумму, составлявшую около миллиона рублей. Родителя Кирилла были потрясены. После чего Анна Леопольдовна сразу же примчалась в клинику, где как раз давали утреннюю манную кашу.

Встреча их прошла тяжело. Только некоторые избранные полотна Рембрандта и одна картина Ге могут передать атмосферу этих кармических встреч. Мать говорила междометиями, Кирилл – предлогами. Печальные глаза матери, устремлённые прямо в грешную душу Кирилла, приносили ему немыслимое страдание. Страшная сцена, столь живописно нарисованная Рембрандтом в виде возвращения блудного сына, не шла в сравнение со сценой, участником которой был теперь легкомысленный Кирюша. Его впечатлительной натуре показалось, что за окнами психиатрического отделения на время померк свет. Кирюша поклялся матери разрубить гордиев узел в ближайшее время, как – он знает один, будет торговать картинами, уже есть подходы, кое-как успокоил растревоженную мать и отправился к доктору Прахову укреплять расшатанную нервную систему. Когда он рассказал и Прахову о своих горестях, Прахов хохотал до слёз и поощрительно похлопал Кирюшу по плечу.

Шура тяжело переживал трагедию друга, но стал понимать, в какую компанию он попал. Основным другом Кирилла был Антон – художник-сюрреалист. Антон всё время был в деле, всегда в его голове роились планы. Он то подключался к проекту работ на атомной станции, где нужно было покрыть кровлю, то помогал своему родственнику, вечно занятому подъёмом какого-то захламлённого цеха, где они собирались производить не то особые кирпичи, не то ещё чего. Там он месяцами работал, приворачивая совершенно бесплатно ржавые вентили и чистя подвалы, и жил в офисном туалете, рядом с исконно неработавшим унитазом. Три месяца чумной работы на атомной станции, с дьявольскими котлами с кипящей смолой, завершились кидаловом всех работников, никому ничего не заплатили, но всем рассказали страшные сказки про сатанинские силы, умыкнувшие деньги. Слабым утешением были муравьиные выплаты в час по чайной ложке, которые должны были снизить граду противостояния. Антон развозил московские подарки своим бывшим друзьям, уговаривая их проявить терпение и героизм. После – мизерные выплаты продолжались три года, озлобляя всех. Один из пострадавших, Володя заявил Антону, что реквизирует его картины, оставленным для хранения и берёт их в залог до того времени, как все деньги будут возвращены. Антон пришёл в неистовство и пригрозил кидале скорой и жестокой расправой. Тот рассмеялся ему в лицо. Кидала ответил ему сатанинским смехом и гордо ушёл. Антон бросился искать знакомых уголовников, чтобы те отомстили, но только платил деньги. Через некоторое время крутые уголовники пожаловались, что их подопечный Володя не приходит на стрелки, которые они ему назначали то на городской свалке, то около бани, то на Машмете, поэтому есть маленькие трудности и месть должна стоить подороже. Антон снова заплатил и стал ждать, когда мимо пронесут труп врага. Уголовники сообщили, что впервые дозвонились к Володе и он послал из на… Тогда он горестно вопросил уголовников, как им нравится, что какой-то урод посылает их в такие места? Они не ответили. Потом уголовники перестали отвечать на звонки и исчезли. Уголовников испугали мелкие трудности. Через неделю позвонил Володя и сказал, что за то, что Антон подослал к нему бандитов, он ещё ему отомстит. Антон разъярился и полал его на… Как ни странно, Володя в гораздо большей степени, чем Антон оказался хозяином своего слова – через два дня он подкараулил Антона около его дома на Левом Берегу и долго бил и топтал ногами, в результате чего Антон попал в больницу. В общем, дела были столь запущенны, что в них сломал бы ногу сам чёрт. Сам Антон, хоть был по виду хитёр, как лис, постоянно оказывался объектом кидалова. Его кидали просто. Его кидали всегда. То он в итоге очередной жульнической многоходовки получал кучу денег, после чего мог поручить передать их случайному человеку с остановки, у которого даже не попросил телефона, то вкладывал в дела однокурсника Алёши, с которым они были неразлей вода, а потому такая дружба допускала крайнюю запутанность дел. Ещё в институте Алёша был заводилой их компании. Это был увлекающийся человек, по всей видимости, не очень нормальный, чьё безумие все они принимали за абсолютную гениальность. После института и водворения на престол банды Ёлкина настали жульнические времена, и судьба некоторое время благоволила безумствам Алёши. Всё у него получалось – и афёры с недвижимостью, и торговля партиями перца, и подвоз карабахской водки в подмосковный посёлок Давечка. А потом Алёша подарил Антону, как лучшему и несравненному другу, квартиру в центре города. Благодарность Антона не знала границ. Антон тут же занялся ремонтом и превратил квартиру в очаг дизайна и красоты. По стенам квартиры висели сюрреалистические шедевры Антона, а на полированном овальном столе стояла бесценная скульптура бегущей одалиски, а ванна сияла нереальной чистотой и свежестью. Антон был чистюля и готов был убить любого гостя, осмелившегося поставить локти на только что вытертый стол. Казалось, что времена благоденствия в новом мире и новой квартире будут вечны. Потом внезапно удача отвернулась от Алёши, и дело прогорело. Прогорело оно как всегда из-за бухгалтера, который одним прекрасным летним вечером покинул службу позже Алёши и покинул вместе со всеми бумагами и наличностью. Как потом выснилось, он вынес деньги в алёшиной наволочке. Утром Алёша вернулся в абсолютно пустой от всего офис, и даже не знал, как позвонить в милицию. Алёша строго попросил срочно продать подаренную квартиру, что Антон тут же и сделал, правда, чуть-чуть удивившись стремительности изменения диспозиции. Он вернул все полученные от продажи деньги Алёше, и даже забыл о крупных суммах, вложенных им в ремонт и благоустройство. С этого времени дела Алёши приобрели хаотический характер. Он то поднимался по общественной лестнице и возрождался из праха, как Феникс, снова приобретая квартиры в Крыму и роскошные автомобили, то снова обрушивался в прах и распродавал всё, расплачиваясь с долгами и кредитами чуть ли не своим телом. Одно время он был хозяином новенького коллекционного «Бентли», но пришло время, когда он продал его за гроши. Провалы становились всё бездоннее, успехи – всё скромнее. Алёша всё наглее требовал от преданного Антона, свято верившее в счастливую звезду товарища, новых денег, и тот никогда не отказывал, бросая в топку новых финансовых афер свои картины. Одно время он приноровился даже вызывать Антона в Москву и пристраивал его в массовку на «Мосфильме», где они играли попеременно то бравых партизан, то жестоких и неприятных до омерзения маньяков-нацистов, ходивших почему-то в кривых мешковатых униформах странного цвета, но неважно, они всё-таки снимались в кино, как настоящие актёры, и деньги за это получали, после чего Алёша всегда набрасывался и изымал у Антона все заработанные деньги. Потом картины стали продаваться всё хуже, потом прекратили продаваться вовсе. Потребность в партизанах и нацистах на «Мосфильме» тоже иссякла. Подаренные деньги вместе с Алёшей шустро испарялись. Упрёки становились всё жёстче. Аферы всё круче. Получив очередную партию денег, Алёша почему-то сразу уезжал лечиться в Грецию и отключал все телефоны. В Крыму у Алёши было сокрыто целое состояние – элитная квартира в строящемся доме прямо у моря, купленная на каких-то стрёмных основаниях. Он оплатил основную площадь, но с условием, что если там окажутся лишние метры, их придётся оплатить по рыночной цене. Узнав после окончания строительства эту цену, жадный Алёша категорически отказался выплачивать за излишки, поругался с продавцами квартиры, уехал и надолго оставил эту тему без внимания. Призывы Антона смириться и, взяв кредит в банке, оплатить требования договора, Алёша проигнорировал. Антон умолял его не глупить, но Алёша стал совершенно безумен и не слушал голоса разума. Через несколько лет, когда Антон наконец достучался до его разума, он снова поехал в Крым и попытался попасть в свой пентхаус, но там к его изумлению уже жили какие-то чужие люди, и ему даже не открыли дверь. Он бросился в фирму, но её уже не существовало, он бросился искать правопреемника фирмы и чудом нашёл её, там на него хмуро посмотрел бандитского вида нетрезвый человек, внимательно и хмуро выслушал и сказал: «Убирайся вон!». Алёша бросился в прокуратуру, но почему-то не застал прокурора. Несколько раз в разное время суток он прорывался в приёмную, но секретарша каждый раз выпроваживала его со словами: «Павла Петровича нет! Я же вам объяснила!» Один раз он даже явственно слышал глухие голоса из затворённого кабинета, но секретарша успокоила его, намекнув на галлюцинацию, какие случаются в чрезвычайно жарком и влажном климате Кавказских гор. Потом, когда из кабинета вышло двое седовласых мужчин, с презрением посмотревших на сникшего Алёшу, он стал гневливо наседать на секретаршу и обвинять честную женщину во лжи. Она посмотрела на него мистическим взором и прошипела: «Ваше поведение крайне неуместно! Я вызову полицию! Босяк грубый!» Разъярённый, он выскочил во двор охладиться, а когда, охлаждённый снова толкнул дверь прокуратуры, она оказалась наглухо запертой изнутри.

К сожалению, как выяснилось потом, его квартира к тому времени была приватизирована тем самым прокурором, к которому он пытался обратиться за помощью. Потратив кучу времени и денег на бесплодные поиски правды и восстановление прав на свою собственность, и так и не попав ни к одному чиновнику, и не получив ни одной справки, даже тех, какие даются насильно, он вернулся на родину, а потом выехал в Москву, где снял дорогущую квартиру с видом на Кремль.

Общеизвестно, что крестьянин-кулак мечтает жить в загородном дворце со средневековыми башнями и неведомым гербом на воротах. Жить в Кремле – неосознанная мечта крестьянина-середняка, у которого ещё нет еды, но появился патефон на окне избы. Жить около Кремля мечтает крестьянин скромный, не претендующий на трон монарха или табуретку генсека – батрак или какая-нибудь безземельная сволочь. Жить около Кремля, не имея на это денег, на заёмные деньги, может позволить себе крестьянин безумный, сумасшедший крестьянин, крестьянин – предатель, навсегда поставивший крест на мотыге и сохе. Алёша и был таким сверзившимся с панталык крестьянином. Он поставил жирный крест на мотыге и сохе, не понимая, что крестьянские мозги неминуемо вернут его к ним.

Дела в Москве сначала пошли вверх, привнеся в быт негу и размеренность, а потом рухнули в самое пекло преисподней. В один прекрасный день его новый напарник армянин просто опорожнил сейф и исчез. Алёша даже не поинтересовался, как зовут его напарника-армянина. Надо было менять диспозицию, но Алёша был так горд, что решил жить у Кремля до последнего. Потом друзья шутили, что жизнь в шаге у Кремля гарантировала ему знакомство с Мумукиным или Чубайсом, но Алёша побрезговал ими. Вскоре Алёша, разорившийся на жилье напротив Кремля в Москве и жалких афёрах с маковой соломкой и перцем, снова приехал в Старобыдлов, пришёл к Антону и, размахивая руками, потребовал для беспроигрышного и крайне выгодного проекта, способного потрясти Европу, заложить квартиру и вложить в новое дело миллион рублей. Цифра требовалась обязательно круглая, и обязательно внушительная. Она должна была говорить сама за себя, что дело, которое они затевают – не фигня какая-нибудь мелкая, а настоящий мега-проект с бонусами и рекламой. Поэтому вложить в дело девятьсот девяносто девять тысяч рублей было немыслимо – требовался только миллион. Алёша был не какой-нибудь мелкой сошкой, продающей пирожки на вокзале, а серьёзным бизнесменом, гением авантюры и «ассонанса», как он говорил в подпитии. Всё это происходило на глазах Шуры, он бы мог подтвердить, что всё сказанное здесь абсолютная правда. Шура умолял Антона остановиться и не совершать такого безумного поступка, но Антон был неумолим. Ты что, дело крутое, все мы будем в шоколаде, жаль ты, Шура не хочешь поучаствовать в верняке. Он иронически смотрел на Шуру и подписывал какие-то бумаги. Как ни странно, мама Антона была тоже – за. Антон заложил мамину квартиру в банке, и скоро внушительная сумма, завёрнутая в простой целлофановый пакет, без всяких расписок плавно перекочевала из рук Антона в безумные руки Алёши. На следующий день жена Алёши ушла из квартиры, написав прощальную записку и попутно прихватив целлофановый пакет с нарисованным на нём негром, все деньги, аккуратно сложенные пятитысячными пачками. Оскорблённая бедностью и жестокостью мужа, не позволявшего ей пить, сколько душе угодно, она резко уехала в Сочи, где кутила три месяца с пьяным офицером-пограничником, с которым весьма кстати познакомилась в поезде. Юг и неограниченное количество любви и алкоголя окрылили душу женщины. Офицер-пограничник не только любил её по всякому, но и бил наотмашь. А также изымал деньги на свой счёт. Когда женщина вернулась домой в квартиру напротив Кремля, помятая и с большим фингалом под глазом, денег Антона уже не существовало в помине. Квартира была не оплачена уже два месяца. Когда Антон стал спрашивать, как идут дела с их новым бизнес-проектом, Лёня плакал в телефон и проклинал жену и свою неудачливую судьбу. Он признался, что деньги пропали, но об обстоятельствах пропажи загадочно сказал, что его подвели субподрядчики. Но больше всего он, как ни странно, обвинял самого Антона, который так легко дал ему деньги и не позаботился об их сохранности. Антон слушал бред и не знал, что сказать, столь велика была наглость друга. Кредит надо было оплачивать. Банк изредка позванивал на сотовый телефон Антона и предлагал ещё более выгодные кредиты. Антон героически выплачивал проценты в течение полугода, а потом сообщил банку, что у него нет такой возможности. Его стала прессовать коллекторская контора, и с тех пор Антон жил под постоянным стрессом и угрозами суда и реквизиции квартиры. Ему звонили, днём, ночью, в праздники и будни. Грозили и уговаривали, обзывали лохом и обвиняли в психиатрической и половой несостоятельности. Антон отвечал вежливо. Он приучил себя отвечать на запросы коллекторов вежливо, и человек, услышавший разговор Антона с коллектором, был бы поражён его интеллектом и начитанностью. Потом начались многочисленные попытки выползти из долговой ямы чудесным способом. Лёня то привлекал их к созданию чудо-панелей, то создавал новое моющее средство для машин. Панели крошились и были разных размеров, в результате чего поставки всегда оканчивались скандалом, а средство для машин, которое они варили в гараже Лёниного приятеля, в деревне близ Белгорода, не было никому нужно из-за мерзкого трупного запаха. Последние панели, выдуманные гениальными изобретателями, были сделаны из бетона и старого шифера, и вообще привлекли внимание санитарных служб ввиду содержания крайне вредных материалов. Они были реквизированы, а на организаторов производства наложили крупный штраф. К тому же оказалось, что средство для мытья машин, догнивавшее в подвале другого приятеля не мыло машины, а наоборот, загрязняло их. Средство пришлось вывезти за город, на берег небольшой речки и вылить, после чего местная прокуратура два месяца искала причины рыбной потравы. Надо было искать иные средства заработка.

Так как Антона постоянно кидали все кому не лень, он постоянно имел дело с бандитами, которые должны были по его мудрому плану выручать его деньги. Для этого он постоянно, по нескольку раз в неделю встречался с ними то в одном, то в другом кафе, и заговорчески излагал им свои проблемы, после чего давал деньги. Кидал в его жизни, таким образом, было столь же много, сколько оплаченных бандитов, но результата таких сходок – ни одного.

Именно через Антона и его друга Костю, торговавшего картинами на вернисаже Шура нашёл для Остапа надёжного прораба – того самого усатого ублюдка Кешу, который сейчас вёл их машину. Антон согласился поработать на него, и они уехали в Павловск, где в поте лица тягали кабеля под землёй целую неделю, а потом вернулись в город своим ходом. Как ни Странно, Кеша отдал всем действующим лицам этого шоу деньги, по тысячу рублей в день работы, и Антон в отместку сделал ему такую горячую, такую хвалебную рекламу, что Кеше бы впору конкурс объявить на замещение вакансий чернорабочих – так стремились попасть к нему многочисленные друзья Антона. Через две недели Кеша назначил стрелку на какой-то тёмной улице на Левом Берегу и Антон раззвонил об этом всей честной компании. Встреча была вечером, явилось довольно много людей. Там они впервые увидели Кешу во всей красе, распинающегося о перспективах своей новой фирмы, которую он уже на днях регистрирует в Старобыдлове, поэтому-де ему нужны хорошие работники. Тут-то и возникла тема Бучурлиговки.

Потом вся окрыленная перспективами невиданного обогащения отправилась к Антону, хотя дело это было не из приятных – все знали Антона как очень капризного хозяина, следящего за тем, чтобы гости не пачкали стол, не сидели на стульях, и в итоге любой визит к Антону превращался в подлинное мучение – он буквально замучивал всех замечаниями и придирками. По пути они горячо обсуждали встречу на далёком меридиане, и пришли к единогласному мнению, что хоть работа у Кешу и тяжёлая, но всё-таки нехило зарабатывать тысячу рублей в день. Предавшись романтическим мечтам о возвращении вольготной жизни, друзья стали мечтать, что можно купить на тридцать тысяч рублей, и сошлись в едином мнении, что это будут только японские музыкальные колонки. Антон, которому в свете его страшного положения всвязи с кредитом Алёши, грозили серьёзные финансовые неприятности, тоже рвался в бой. Но потом Антону позвонил Алёша, и стал изводить того требованием срочно оторвать жопу от кресла и отправляться в Сочи выручать заблокированную врагами квартиру. Мол, не всё ещё потеряно, у нас есть кое-какие документы, и наняв хорошего адвоката, можно будет легко отсудить спорную недвижимость. Задачу найти хорошего адвоката Алёша, разумеется, возложил тоже на Антона. Лёша, честно говоря, всё это выдумал, чтобы не лишать товарища надежды получить назад свой миллион, подвесив перед его носом кусок несуществующей собственности в Сочи. Он уже и сам не верил, что квартиру удастся вернуть. Он сообщил Антону, что после оформления бумаг тут же продаст свою квартиру в Сочи и рассчитается за долг. Он сообщил, что квартира, купленная им шесть лет назад и умыкнутая ушлым риелтором, будет возвращена им, продана, после чего он рассчитается с долгами. Антон склонился и сел у моря ждать погоды… Приезд его в Сочи совпал с тем днём, когда машина въезжала в Бучургиновку.

Вообще этой странной компанией чокнутых романтиков руководила великая мечта, которая возможно и свела их с ума, погрузив в счастливое зазеркалье, и об этой мечте автору следовало бы сказать раньше всего остального, потому что в ней было главное. Друзья давно мечтали поселиться на Кубе. Мрачная Сан-Репа и тяжёлые жизненные обстоятельства убили веру в будущее. Надо было уезжать. Кто заронил в них зёрна столь дерзкого предприятия – бог знает, да только вот уже лет семь все они: и Сёма, и безумный Алёша, бледный, истероидный и похожий на какого-то зазеркального персонажа Фёдора Михайлыча Достоевского, и Кирилл с ними – страстно мечтали попасть на Кубу. Жизнь на Кубе рисовалась им лёгким, как крылья бабочки, бесконечным праздником под банановыми листьями, с шумными застольями у моря, фиестой и разумеется, кубинскими девушками, сло Улица Комбрига Тушонкина. Губернатора звали Павел Петрович Окунь, а мэра – Николай Иваныч Шмель, и оба они были маленькие толстенькие, не по-русски чёрные и язый старались придерживать подальше от тайных намерений.

Надо сказать, что наши знакомцы были величайшими романтиками в мире. Они свято верили в юных девушек, присягнувших беспрерывно исполнять танец живота на потребу путешествующих художников. Никто бы уже не вспомнил, кто зародил, кто бросил первое зерно великого проекта, не это главное, а главное – то, что с тех пор зерно проросло, оперилось листьями и теперь неудержимо стремило свою крону к сияющему голубому небу и Солнцу. Встретившись, они неминуемо возвращались к основной теме своей жизни – Кубе. Тема Кирилла была шире – Куба и Ром. К тому времени он пил много и неразборчиво и считал, что пить много и неразборчиво в Сан-Репы – просто неряшливость, а делать то же самое на Кубе – шик высшего света.

Он узнавал, как живут девушки на Кубе, и чем живут, и был восхищён. Девушки на Кубе жили танцами и ромом. То, о чём он мечтал, было давным-давно реализовано в одном отдельно взятом государстве.

Воспоминания так контрастировали с ликующей природой за окном машины, что Шура встряхнулся.

На коленях Остапа меж тем оказалась большая потёртая карта Старобыловской губернии с нанесёнными на ней городами и сёлами. Её то он и рассматривал, вращая в разные стороны, пока не убедился как далеко занесло сокола в геену огненную.-Хватит болтать! Внесите наконец свою лепту! – сказал Остап и стал посматривать, какое впечатление производят его слова, – Где мы находимся?

По инерции только рука Воробьянинова потянулась к карману. Но остановилась на полпути около подбородка, который Воробьянинов стал тереть так, как будто хотел пробуравить там дырку. Воробьянинову вспоминалась его былая жизнь. Тётка у Ипполита Матвеевича жила в Старобыдлове, и череда невесть откуда взявшихся и крайне неудачных разменов квартиры в конце концов прописали её в очень удалённой части коминтерновского района, на улице Солнечной. Дом стоял в плотном окружении заводов и трамвайных путей. Там проходила самая спокойная часть его жизни.

– Козла назначили стеречь капусту! Вы в своём уме?

– Нет, ну лягушки же как-то осушали болото?

– Волк-вететарианец! Сидит на капусте, е..ло развесил, плачет!

– Что выбудете делать на масленицу?

– На масленицу я буду дрочить!

– Млодежь! Млодежь!

Глава 4. Злой гном Кеша

Ландшафт изменился. Теперь за окнами мелькали одиночные домики с покосившимися крышами, древние водонапорные башни и остовы неведомых производств. На горизонте громоздился элеватор с маленькими зелёными окошками, заклеенными по-блокадному, крест-накрест. Людей почти не было, а те, которые попадались на пути, были похожи на гномов из сказки братьев Гримм. Потом промелькнули длинные деревянные сараи, и в салон густой волной ударил непередаваемый запах общественного туалета. В бараках страдали и томились свиньи.

Кеша впервые решил пошутить и, открыв окно, дабы впустить амбрэ из окружающей среды, обратился к пассажирам:

– Чуете, а?

– Ну да!

– Как? Храшо! Аммиак! Живой аммиак!

– Ну да! – хором ответили Шура и Киса, тщательно затыкая носы.

Вонь на самом деле была нестерпимой.

– Ну, что, может, вернёмся?! Я тут люблю отдохнуть на природе! Шашлычки развесим! То да сё! Хотите понюхать ещё раз! Всё – бесплатно! Ешь – не хочу! Место такое! Брюхатино!

– Нет-нет! – в один голос закричала троица, включая на сей раз и Остапа, – Давайте вперёд! Только поскорее!

Брюхатино вместе с незабываемым ароматом осталось позади, и пошли один за другим старые, покинутые домики без стёкол. По виду домиков было видно, что они покинуты довольно давно.

– И как они тут живут? – огорчился Шура, – Бляха-муха! Всё время воняет?

Кеша не ответил. Он не любил отвечать на глупые вопросы. Положив пухлые лапы на руль, он смотрел прямо перед собой как умалишённый, перед глазами которого вьётся осиный рой..

Остапа понесло. Его язык поворачивался с невиданной скоростью.

– Шура! Как бы ты не вертелся, пытаясь уцелеть, всяк в этом мире получает то, что заслуживает. Это не всегда так на самом деле, но многие уверены, что дело обстоит именно так. Так ли это, или не так, бог знает! Это очень тяжёлая мысль. У меня мысли путаются, когда я пытаюсь оседлать эту мысль. Я когда её удумал, то от напряжения у меня очки даже соскочили. Извилины с рельсов сходят от таких мыслей! Перекосились, точнее. Это второй раз, когда у меня так перекашиваются очки. Вернее – третий!

Понятно, что находясь в истеблишменте, бомонде, или в любой банде надо марку высоко поддерживать, смешным быть нельзя, тем более великому писателю. Невозможно представить, чтобы на великом писателе были не так надеты штаны, или на нём были носки разного цвета. Кому-то, может и неважно, в каком прикиде он останется в глазах современников и потомков, но я уделяю этому внимание. Фу, отлегло, сегодня на мне одинаковые носки! Фу! Неохота остаться в истории этаким приблатнённым маргиналом и клоуном, который только воздух портит неуместными шутками, пукает на приёме у королевы и посреди ночи дико орёт в закопчённую форточку: «Донбасс! Донбасс!». Что орать «Донбасс! Донбасс!», когда нужно просто морду наморщить. Но в мире много такого, от чего очки всё время норовят сорваться с носа.

И над всем стоит Случай! Первый раз это случилось, когда я писал острую научную статью о генераторе случайных чисел, знаете такую штуку, как основе наё.. игроков в любом казино, я в этом генераторе, честно говоря, ничего не понимал, но саттья была нужна до зарезу, за неё хорошо платили, пришлось взяться, а тут, ба, по телевизору в режиме онлайн стали показывать, как наш начальник отливает на шасси лайнера. Я пишу статью, которая вот-вот перевернёт мироздание, а тут такое! Естественно, я не мог нее обратить внимания на происходящее. В том, как начальник отливал на шосси, была и случайность, и тут были большие числа, и была даже магическая амбивалентность, столь милая академику Бахтину, амбивалентность, столь милая сердцу любого истинного интеллектуала. Короче, он прилетел, и тут же готовился улетать. И там так красиво камера пошла наплывом, а потом винтом, так пошла, что я чуть не заплакал. У меня очки тогда сразу наперекосяк пошли. От преизбытка, я бы сказал, эстетического чувства. Я тут зову люд к добру и красоте, предупреждаю игроков, что на пути к богатству их ждёт математика с тесаком в руках, а в телевизоре как гитана гнётся этот пьяный плейбой, высшее лицо государства, и словно насмехается над моей патриотической миссией. И чувствую, что мысль мою что-то гнетёт. И чую, что гнетёт меня то, что говорит этот тип. Говорит, типа, что учится, много вас тут развелось, много вас где училось, и что, а я вот не учился, гы-гы, а отлить на шасси самолёта меж тем умею! А вы, умники, сидите тут, рассуждаете, вижу, никогда ничего не сумеете, кроме как в рулетку играть. Тимирязевы… евы! Я тогда основные произведения своей жизни уже написал, осталось вроде мелочи прибрать, басни всякие, счета для истории расклеить в общей тетради, записки на манжетах рассортировать, а тут такое. Очень тонкая материя – чувства. Им не откажешь в причудливости и имманентности перфектума. В мире это и вправду часто так. Но не в Сан-Репы. В Сан-Репы же, напротив, не многие готовы в пучину прыгнуть, если не понимают значения слова «Имманентность», очень многие из тех, кто должен был бы обладать всем, в конце концов, проделав очень извилистый и тернистый путь по ненаглядной и донельзя милой родине, в итоге имели только пулю в лоб или такие жизненные пертурбации, что были вынуждены опережая собственный визг убежать из своего дома куда глаза глядят, бросив всё нажитое на произвол судьбы. А всякая человеческая гадость, которую противно давить даже в башмаке, порой прекрасно существовала и размножалась, дав невиданные всходы…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.