Ольга Иженякова
Внуки районного прокурора

«Бездедные»

Гром грянул внезапно и, как водится, сразу в несколько сторон протрещали раскаты. Наш дед ушел из семьи. Обычно уходят отцы, относительно молодые мужья, а у нас, вот, дед. Встретил в доме ветеранов на танцах симпатичную медсестру, сделал модную прическу, купил новую машину и стал зваться молодым человеком. Как-то само собой вышло. Бабушка в истерике. Говорит, такого сраму от старого пня не ожидала. Била его, кричала, мол, на кого ее оставляешь, сына, невестку и восемь (!) внуков. Дед ответил, что пожил с ней почти сорок шесть лет, и – баста! Дальше будет жить для себя, сын немаленький, еще четыре года назад пятый десяток разменял, а внуками незачем попрекать, хотя, конечно, нас всех любит и все такое.

Так стали мы бездедные, как сказала нам баба Нюра. Признаться, мы поначалу этого не заметили, потому что деда видела очень редко. Его работа в должности районного прокурора забирала все силы и время, домой он приходил поздно и почти всегда нетрезвый. На вопросы прямо никогда не отвечал, ссылаясь на государственную тайну. И даже, когда баба Тася – его законная жена – замечала следы губной помады, поцарапанную спину, он молчал, напоминая выразительными жестами про всю тот же вселенский секрет, который он ну ни за что не раскроет. Так и работал до самой пенсии, а когда вышел на заслуженный отдых, устроился адвокатом, сказал, без работы жизни не представляет.

В нашем роду многие мужчины проявляли гиперинтерес к женщинам, это, говорят, передается на генетическом уровне. Про прадеда легенды ходят. Давно стал знаменитостью в нашем пятитысячном городке дед, а вот папа любит одну маму. Этому свидетельство я и мои семь братьев, я их иногда ласково называю – семеро козлятушек. Такой у нас, как принято считать, легендарный род Жужыгиных. Хотя, гордиться-то по большому счету нечем. Обычные мы. Говорят, вектор развития нашему внезапно разросшемуся роду был задан в годы войны, когда двоюродная прабабка вдруг стала открыто исповедовать веру, даже собрала народ на крестный ход и люди в безбожное время с иконами и хоругвями обошли город, тогда еще поселок. Примечательно, но все, кто участвовал тогда в прабабкиной затее, дождались своих родных домой, впрочем, это вполне может быть и случайностью.

На следующее утро после дедовского ухода, наша другая прабабушка – мама Бабы Таси, – которую мы зовём просто – баба Нюра – собралась умирать. Говорит, хватит – стыда натерпелась с зятем, пойдет к своему муженьку на тот свет, чай он там остепенился и супружескую чистоту блюдёт. Поди, заждался ее, хотя, надо признать, в этом нельзя быть до конца уверенной, ведь с того света еще никто не возвращался, чтобы рассказать, что да как. Но сначала она решила проведать соседа, кажется, своего ровесника, который обычно в это время суток дремал на лавочке возле палисадника. Когда-то они дружили семьями, дети выросли на глазах, внуки и теперь мы – правнуки. Не знаем, за что такая честь выпала соседу, но давно больная бабулька поднялась с лежанки и без поддержки пошла к нему.

Лично мне наш сосед не нравится. Все время ходит хмурый, братьев кобелятами называет. Выйдет, бывает, с тросточкой на улицу, сядет на лавочку и спит. Мимо идут люди, проносятся машины, а ему хоть бы хны. Знай одно – дремлет, греется на солнышке, как толстый домашний кот. Баба Нюра вздохнула, пойду, попрощаюсь со знакомым человеком, а там уж и хороните меня, как положено. Сейчас хорошо, земля теплая, прогретая, копать могилу – одно удовольствие. Лопата так и сама в землю просится, не то, что её олух, царство ему небесное, умер в январе, и приходилось старыми шинами землю разогревать, мужики мёрзли, шесть бутылок водки выхалкали пока копали, а все одно обморозились. Обула тапки, накинула цветастый ситцевый халатик, повязала голову ситцевым платочком, как всегда любила «в нахмурку» и направилась во двор.

Событие это из ряда вон, поскольку не видела соседа добрый десяток лет. И, кто знает, может даже речь приготовила для такого случая. Скорее всего, так и было. Но перед этим сосед сделал какое-то замечание моему пятилетнему брату – Вадику, и, как у нас заведено еще старшими, Вадька в долгу не остался, он стащил у меня лак и, пользуясь тем, что дед все время дремлет, покрасил Степанычу ногти на руках в ярко-красный цвет. Деда разбудил хохот почтальонши, которая как раз проходила мимо и, увидев у девяностолетнего деда яркий маникюр, не смогла сдержаться от смеха. Вадька выглядывал через забор и тоже хохотал. Когда сосед пришел в себя он разразился бурным потоком в наш адрес – «кобелиное отродье», припомнил даже, как наш прадед у него на танцы брюки брал в долг, а возвращал всегда с пятнами. Все припомнил! Тут-то и появляется наша бабуля и прямо с порога кричит:

– Ты чавой-то Степаныч, на мальца мово ругашься? Я иду себе, значит, по дороге, гляжу в оба глаза и не верю, слива горемычная трясется, а это от твоих матерков, оказывается! Как не стыдно тебе, дитю пять лет на днях стукнуло, а ты…это ж малец невинный, ангелочек.

Она не успела договорить, как Степаныч грубо прервал ее:

– И ты туда же – нынче слыхал, одной ногой в могиле стоит, обивку для гроба атласную выпендрёжную заказала, а как кобеленыша защищать так вылезла, даром, что мхом поросла…

– Это я-то мохом поросла? Ах ты, гусь ощипанный! На себя-то глянь, да хорошо, ноги как штакетины таскаешь. Ты и в молодости-то справной походкой не отличался, все ходил вприсядку, на танцах стенку подпирал, выглядывал, чего-то высматривал, вынюхивал. Умным прикидывался. Мне твоя покойная Зоя все рассказала, и как вену резал, а потом можжевеловым соком смазывал, чтобы заражение крови вызвать и на войну не ходить… Молчишь, да я про тебя такое знаю! Видит Бог, если скажу, мало не покажется, сразу упекут, куда надо. Думаешь, дура я, и не догадываюсь, от чего Зойка-то умерла твоя?

– От старости умерла – буркнул дед. В семьдесят пять ишшо никто от молодости не уходил на тот свет…а старость всех забирает без разбору, имени-отчества не спрашиват.

– Вешай. Вешай лапшу, чай у кого-нибудь да ухи длинные, ослиные, но не у меня! Всю твою подноготную, как пить дать знаю. Мне, если хочешь знать, сама врачиха сказывала, что шанец у Зойки был. Но организм-то свой она износила. Сколько абортов делала? А? Чего молчишь? Бесстыжая твоя харя. Бабу угробил как картошку посадил!

– Ты чего это несешь – начал было оправдываться дед – ты глянь, тебя же дети слушают! Аж рты раскрыли… кобелята твои. Как не стыдно старые враки заново подымать! Какие аборты? Она больше трёх родить не могла. Вот те хрест! Ни стыда, ни совести…Я её как зеницу ока берёг, все видали, а не ты ли, голубушка у нас на «золотой» свадьбе ревела, белугой билась? Не ты ли говорила, что век прожила, а так и не познала бабьего счастья…

– Мне? Стыдно? Перед тобой что ли?

– Побойся Бога! Перед дитями малыми! Вон, твой фулиган выглядыват, интересно ему, вишь, аж кепка на уши сползла! Эх, карга старая, ни дать, ни взять. Зажилась ты на свете белом, зажилась…правильно, что с обивкой торопишься, беги, пока земля мягкая…

Неизвестно, сколько бы еще продолжалась ссора, но на улице появилась моя мама и повела бабулю в дом. Та была недовольна таким исходом дела, все вырывалась, кричала соседу пакости вдогонку. Не получилось у нее прощанья. А Степаныч, вконец расстроенный, достал из кармана перочинный нож и начал лак соскребать. Когда кто-то из соседей предложил ацетона, сосед совсем обиделся, взял клюшку, обругал всех и, хромая, поспешил домой.

Прабабушку в тот день ждало еще разочарование, расстроившись от того, что с соседом так и не простилась по-человечески, она решила на всякий случай проверить, все ли готово для похорон, чтобы потом не пришлось домашним тратиться. Внимательно оглядев ритуальные принадлежности, она не обнаружила свечей, которые были закуплены еще двадцать лет назад, как раз когда Виталик родился. Мы забыли сказать, что эти свечи Виталик три года назад унес на школьную дискотеку, тогда свет в одночасье везде отключили. Это был один из самых запоминающихся школьных вечеров. Брат домой пришел под утро, обалдевший, с женскими трусиками в кармане. А на вопрос матери, как они к нему попали, не моргнув глазом, сказал, нашел на школьном дворе, и, чтобы добру не пропадать, взял домой, по размеру они вроде как Юле подходят – то есть мне…

Я потом его этими трусиками чуть не задушила!

– Господи, да что же такое творится на свете белом – запричитала баба Нюра – двадцать два года назад хотела умереть, так, Маша говорит, ты поживи покаместь, как раз Мишку родила. Ну, первому правнуку, хто не нарадуется? Жили мы с дедом токмо ради него. Сашка следышком родился, счастье такое, беленький весь, кудряшки прям каракульча, глазки голубы – ну, херувимчик чисто, хоть икону с него пиши. Потом мой помер, и так грустно мне сделалось, печально, что уж было, за ним туда же засобиралась, дак потом дай-ко, поживу еще покаместь, сороковины справить, годовину, чтобы все было как у людей по-християнски. Нонче молодежь не умеет, как надобно, поминки-то справлять. Опосля, вот, Виталька, шалопай, появился. Чудной ребенок, я уж, было грешным делом подумала, уж не от еврея ли какого Машка родила, сам махонький, а хитрющий, ажно глаза сверкают, он даже ползал не как обычные дети вперед, а взад, взад, боялся, стало быть, голову расшибить. С ним-то мы все лиху натерпелись. Ух, паразит! Чего он только не вытворял и в брачное агентство мою карточку посылал, писал: «Интересная женщина, семьдесят восемь лет»… Ровно двадцать годов назад я как раз и смотрела, свечки здесь были. Толсты, парафиновы, что палец дроворуба. Куда ж они делись? А-ну как умру и свечек не будет? Стыдоба-то какая! Что люди скажут?

– Баб, ты не волнуйся, я тебе свечки куплю – сказала я бабушке – сейчас они везде продаются, не то, что раньше.

– Юлинька, рыбка, а ты можешь прям счас сходить? В чем есть, в том и пойти…

– Могу.

– Вот, умница, погоди, я тебе счас денежку дам, ступай, купи свечечек, чтобы сподручнее то было идти к Богу. Без свечек нельзя. Не по християнски, хотя, всяко быват. А, когда умру, ты возьми стакашек с рисом, свечечку воткни в него, зажги и смотри, чтобы подле меня все время горела, не переставая, меняй их, когда догорят, поняла? Чтоб тепло моей душеньке было, когда тело остынет.

– Поняла. Чего тут сложного?

Бабуля дала мне деньги, а сама направилась к кровати, готовиться к смерти, наверное. Так получилось, что в это время, кроме меня и прабабушки никого не оказалось дома, мама с Вадькой ушла на работу, она работает участковым врачом и иногда кого-нибудь из детей берет с собой на работу. Баба Тася ушла на смену – она на рыбозаводе у нас вахтер, сторожит сутки через трое. Давно, когда у деда были проблемы по службе, ей нашли место в сторожке, чтобы избежать сплетен, мол, жена прокурора нигде не работает, а носит дорогую одежду, думалось, на время, но со временем бабушка так привыкла к работе, что не бросила её даже, когда ушла на пенсию. Папа наш работает с утра до вечера у себя на фирме, все братья кроме Вадика учатся, а дед, как я уже сказала, недавно нас оставил. Но мы не оставляем надежды, что он вернется…

Секрет прабабушки

Когда я уже стояла на пороге, позвонил домашний телефон.

Оказалось, классная руководительница наших «Носков» – домашняя кличка близнецов Пети и Паши – сказала, чтобы сегодня немедленно кто-нибудь из родителей пришел в школу, судя по голосу, там произошло что-то серьезное.

Мне ничего не оставалось, как идти вместо взрослых. Носки учатся хорошо, несмотря на трудности переходного возраста, иногда их даже в пример остальным ставят, но поведение, как это бывает обычно, у них «хромает»…

Я немного замешкалась, в дом зашел Виталька с однокурсницей, он приводил иногда девушек домой, а нам говорил «вместе готовиться к экзаменам». Обычно они закрывались в комнате и якобы учили до глубокой ночи, потом по очереди принимали душ, после чего брат очередную однокурсницу провожал. Я как-то сделала ему замечание, что ни разу не видела у студенток конспектов, он тут же ответил, что у них в медицинском на первом месте – практика, а готовиться можно и по учебникам, и по Интернету. Темная я…

Бабуля выглянула на скрип двери, увидела Витальку и сообщила, что умирать собралась, потому хорошо бы ему с ней посидеть, поговорить по душам, именно сейчас, кто знает, когда уж свидятся, а в то, что непременно встретятся в царствии небесном, она не сомневалась. Вошедшим ничего не оставалось, как пройти в комнату к бабушке и попрощаться с нею. Но, почувствовав вниманием молодёжи, она принялась вспоминать свою молодость.

Лицо Виталия вытянулось и сделалось каменным, но, придя в себя и увидев, что будущая покойница на него не смотрит, он протянул руку девушке под юбку и что-то там делал, временами недовольно поглядывая на умирающую, в надежде, что та оборвёт свои воспоминания и заснет.

– Мне ведь в жизни везло – начала бабушка. И мужик у меня был чисто золото. За весь век руки не поднял, не попрекнул ни в чем.

Брат сделал недовольную мину, предчувствуя, как надолго затянутся повествования, а девушка глубоко вздохнула, бабуля же, как ни в чем не бывало, продолжала:

– А я ведь, промеж нами говоря, – перешла на шепот – не девушкой ему досталась. Во-о, как!

– Оба-на! – воскликнул Виталий – вот уж чего не ожидал…

– Вы-то еще маленькие – продолжала бабушка – но раз на врачей учитесь, то, стало быть, все равно все знаете, откуда дети берутся, что да как? Дурное дело не хитрое, вот только привкус горький.

– Ну, проходим на уроках – сказал неспешно брат – это, так сказать, предмет обязательный.

– Вот и правильно, сначала на занятиях проходите, а уж потом в жизни. А я, дура дурой была…шестнадцать мне было, как счас помню, такой урожай картошки выдался, и вишня была в тот год, двенадцать ведёр собрали. Я на хлебокомбинате уже вовсю пахала и училась на вечернем в пищевом. Тогда в городе жила, в обчежитии на четвертом этаже, комнате справа у выхода – тридцать девятой. К нам на комбинат приехал лехтор по атеизьму, лекции читать да лягушек резать. Вырежет жабье сердце, потом зашьет его обратно и пустит в воду, она, тваринушка, горемычная, плавает, как ни в чем не бывало, но недолго, поживет, покуда все видят, а потом раз – и замирает навсегда… то ли это фокус такой, то ли еще что, но мне тогда это не шибко было интересно. Лехтор-то симпатичный, молодой, после атеизьма еще научный коммунизьм читал, уж больно умный такой и интересный. Весь из себя. Костюм с иголочки, сапоги до блеска начищены, как лесное озеро в полнолунье, как асфальт в проливной дождь, как жадные глаза цыгана, ажно радуга в них переливается, я таких не видела никогда. Ну, я его от имени всех девушек нашего обчежития пригласила на танцы. Меня как раз старшой по культурной части назначили. Он вежливый, на наших, комбинатских, не похож нисколько. Пошли мы с ним гулять, а Луна такая красивая и все звездочки рядом, это сейчас я их не вижу и, кажется будто они далеко, и неинтересно сразу, а тогда… он мне что-то про большую медведицу давай заливать, ну я и спрашиваю, а где у нее муж-то? Лехтор приятно улыбнулся, потянул меня к себе и давай целовать в губы так больно-больно, зараза. Потом спрашиват, хочешь, покажу тебе, где я живу? А я знай, отвечаю, а чего мне показывать, комната в нашем обчежитии только на первом этаже, чего, я, спрашивается, там не видала? Все клетушки одинаковы. Он мне говорит, это необычная комната – это вход в параллельный мир. И так, знаешь, подлец, сурьезно говорит…

– О, как надо! – Виталька подмигнул девушке – а у нас все просто, я бы сказал даже примитивно.

– Ну, я-то, село, сразу в сурьезность поверила, вспомнила разговоры про лягушку, полоснул, вынул сердце, бросил в лоток, а она все равно живая. Тут хоть кто в параллельный мир поверит, ну и интересно мне стало, зашла к нему в комнату, а там все обычно: койка, заправленная поверх обчежитским одиялом, тумбочка, лакированный стол, на столе графин с водой, тут же граненный стакан, пепельница, полная окурков, кажись, «Казбека». Шкап, полка, в шкапу шаром покати, на полках книги по научному коммунизму и брошюрки ЦК КПСС, спрашиваю, а где вход в другой мир-то? А он сурьезно-сурьезно приближается ко мне, берет мою руку, расстегивает у себя ширинку и мою руку, окаянный, туда значит. Я, как ошпаренная, отбрыкиваться сразу, а он мне говорит, неправильно это ты, не по-комсомольски. Мол, коли интересуешься, так интересуйся до конца, я ему говорю, что не шибко-то интересно, а он, опять за свое и, вражина, сурьезно, как это неинтересно? Ты, говорит, комсомолка али нет? Я говорю, как не комсомолка? Комсомолка, а хто же я по-вашему? А руку-то мою дёржит. Не отпущает ни в какую, ну и поднялось у него хозяйство-то быстро, как редиска в огороде после дождя, и все бочком, бочком меня к койке спроваживат… А потом в койке говорит, тебе надо труды Маркса читать, а то мещанством от тебя веет, нынче это немодно. Пробыла я там до утра, а под утро, часов в шесть, пока еще комендантша не проснулась, разбудил меня, подарил брошюрку о международном положении СССР и говорит, что пора мне идти, а то, хто знат, что про меня могут подумать. А ему за меня переживательно будет. Вот, такой человек он оказался хороший. За честь мою взволновался, не то, что сейчас. Сейчас таких нету… Раньше грех тайной был, это теперь его стало модно показывать. В мою молодость, он был, как бы, между прочим, журнал «Безбожник» смеялся над попами и все смеялись, в кажной комнате подшивка имелась. Писали об укреплении державы, или там семьи, а сами как бы ненароком намекали про бдительность, про доносы на родню, про государственные интересы любой ценой. А ить всем понятна «любая цена» это когда ни тело, ни душа тебе не принадлежит, оно вроде как багаж на тебе…Уродовали нас так, значит. Откуда нам правильными быть опосля такого? Я так кумекаю, должно смениться несколько поколений, чтобы вышли из нас нормальные люди. Редко, хто в то время сохранился от коммунистического дурману…

Виталька вынул руку, вздохнул и произнес:

– Я офигиваю… просто в осадок выпал и все.

Бабуля, погруженная в себя, не замечая никого, продолжала:

– А когда мужа своего стретила… Да как стретила. Сосватали. Пошла к врачу, надо было медкомиссию пройти, она проверят меня и спрашиват, мужчины, мол, у тя были? И так будто в шутку интересуется. Сам всё видит, а интересно ему, подлёнышу, стало быть, что я скажу. Улыбается. Я отвечаю, я же комсомолка, как вы можете мне мещанские вопросы задавать? Она снова улыбается, говорит, понятно все, ну и выписыват мне рекомендацию в горячий цех, а там как раз новый начальник. Кобель кобелем. Все молоденькие девушки оттуда сбежали, остались только те, кому на пенсию вскорости и за себя не страшно. И меня к нему под начало отдали. Прихожу, он спрашиват, одно, другое, а сам на грудь смотрит, так цепко смотрит, глаз не отводит, впился, а может даже фантазию включил, мужики, они любят кино в голове крутить. Не то, что мы, бабы, сразу всю правду видим. Ну, я и рассказала о себе, как есть. Взял меня на работу, а на следующий день в аккурат комбинатская партячейка стала его аморальное поведение на заседании разбирать. Много конпромата на него набралось. В ранишние времена тем и жили, что следили друг за дружкой. А потом доносы писали, при кажной конторе имелось отделение, которое принимало их, но такой страх на всех напущало, что даже вслух об ём не говорили, просто намекали и всё.

Порешили соколика из коммунистов – ф-фить! А он, краснющий как вареный рак, встал, покаялся прилюдно, сказал, что обязательно исправится, дайте, мол, строк. Нонче Петров пост, а до Успенья, мол, самым праведным коммунистом стану. За два месяца всего, вот они большевистские строки. Приходит на следующий день на работу расфуфыренный с кульком сахара, пачкой масла, женскими чулками и зовет меня в подсобку, протягиват все это и говорит: выдь за меня, но не просто так обыденно, а златоустно сказыват про чувства, душу и всё такое. Я растерялась вся, не знаю, куда смотреть, а чулки-то дефицитные и где он их, шельмец, достал? Говорю, ладно, так уж и быть, пойду. Ну, он прям в подсобке меня и сгреб. Я для порядка сопротивлялась, хорошо, что у меня при себе половинка лезвия имелась, смогла незаметно сунуть, чтобы, значит, кровица, как положено, хлестала. А в обеденный перерыв мы пошли и расписались. Правда, комнату в обчщежитии нам дали не сразу, полгода мы в подсобке встречались. А как живот стал видён так сразу выделили комнатушку, как вчерась помню, целых шесть метров квадратных. Благодать! Полы местами были прогнитые, а так все ничего. Девчонки даже завидовали, говорили, такого мужика отхватила у-у-ух. А я про себя думаю, знали бы вы всю подноготную?

В это время домой пришел наш первоклассник Ромка со свежим синяком под глазом и Виталька поспешил уйти, бабушке сказал, что очень торопится, лекции надо учить, а то неровен час вызовут к доске и будет посмешищем. А то вообще могут до сессии не допустить. Это самое страшное для будущего врача.

– Иди, иди, учись – наказала задумчивая бабушка – наши завсегда хорошо учились. А ты чего-то, смурной такой – она переключила свое внимание на Ромку.

– А чего мне делать, если лохи из подготовительной группы постоянно дерутся?

– Ну, так ты им сдачи дай.

– Ага, я по-твоему что делаю? Стою и жду, что ли? Конечно, я тоже иногда им езжу по харям кулаками…

– Правильно, ты же мужик, должон уметь за себя постоять. Без этого жизни не может быть. Мужик – он же зачщитник! Воин! Сызмальства, причем.

– …я сразу троим к-ак, дам! А потом еще подпрыгну и одному в воздухе ногой р-раз и проеду.

– Да уж, вижу. Вон, фонарь новый – показала на лицо – как же ты с ним теперь ходить будешь? Ведь не узнать тебя, если б не одёжа.

– У меня сегодня вообще еще четыре новых на ногах, и ничего, молчу, что я маленький, что ли, чтобы жаловаться. Хочешь, посчитать?

Ромка задорно поднял брюки и они с бабушкой принялись считать новые синяки. Внезапно, бабуля, очевидно, вспомнив о том, что надо бы попрощаться, говорит ему:

– Все, Ромашка, ухожу я. Скоро, совсем скоро без меня будешь синяки считать. Один.

– Куда уходишь?

– Умираю.

– А это как?

– Вот. Возьму, глаза закрою и не встану. Никогда.

– А, знаю, это как Вадька, когда притворяется, что спит. Я тогда прихожу к нему и пальчиками глаза открываю, а он смеется и сразу перестает спать.

– Нет, дитятко милое, я умираю, это уж насовсем, ухожу в сырую землюшку… ой, глазоньки мои больше света не увидят, помоги мне, Господи.

– Баб, ты в Нижний Новгород уезжаешь?

– С чего ты взял, дитятко?

– А здесь земля вся сухая, дождь не падал давно. А в Нижнем Новгороде, вот, маринкина тетя говорила, земля всегда сырая, жирная, там даже арбузы родятся…

– Я умираю, внучек, пришел мой черед, вот Юлиньку за свечками послала, купит, ясонька, свечечек свежих восковых в церкви, и к завтрю, надо уж батюшку звать, исповедывать меня, причащать, чтобы все было по-християнски. Как положено. А уж страшно-то как! Нагрешила я.

– Баб, а Юля в школу пошла, а не за свечками…

– Как в школу? Неужто там нынче церковное продают? Ой! Что же это делается на свете белом? Что делается? Глянь, уж и свечки начали в школах продавать. Вон, старшой внук в прошлом году рассказывал, пивной киёск рядом со спортзалом поставили, а таперича уж и до свечек дошло. Совсем с ума выжили. Всё в один ряд ставят: и свечки, пиво. Ну и в кого дети пойдут опосля этого?

Ромка, подождал пока умирающая проговорится и выпалил:

– Баб, Юля не за свечками пошла в школу. В нашей школе они не продаются.

В это время из соседней комнаты раздался женский стон, после чего там спешно включили тихую ностальгическую музыку.

Ромка, опустив глаза вниз, продолжал:

– Юлька в школу пошла, потому что там Носки травку курили. Её туда специально вызвали.

– Каки носки? Ты чего, малец, мелешь?

– Петька с Пашкой.

– А на что им травка? Ой, каменный век, честное слово, да хто нынче махорку курит? Уж лучше бы у отца сигарет как приличные люди своровали, там хоть фильтр есть, он все же не такой вредный. Ну и мужики в нашем роду, сызмальства дымят как паровозы, ты-то хоть не куришь? А?

Ромка отрицательно покачал головой, сказав: «Я не курю пока ещё» и убежал в детскую. А бабуля все смеялась и смеялась, наивно полагая, что правнуки курили махорку. В ее понимании прочно жила одна курительная смесь под старинным названием и то, что может быть что-то другое, ей просто не приходило в голову. «Надо же махорку курили, и где ее нашли, вот, сорванцы-то, растут» – произнесла она вслух и попыталась задремать.

По правде говоря, времени у меня было не так много, поскольку на носу экзамены и нужно было садиться и писать шпаргалки. Усвоить весь материал, преподаваемый на филфаке, просто нет физической возможности, а тут еще надо родителям помогать – за младшими присматривать.

В школе я не была почти год, собственно, как окончила, так и больше не заходила. На родительские собрания обычно ходит мама или Мишка с Сашей, Виталика мы к воспитательному процессу не подпускаем, он взрослеет медленно. Как-то оставили его дома с Носками, чтобы он за ними присмотрел, Виталий дал им конфет с коньяком, включил боевик и ушел по скайпу с девушками общаться. А вообще Носки – у нас правильные детки, может быть, единственные из всех нас, как дома, так и в школе. По выходным в алтаре батюшкам помогают, раньше на клиросе пели, но потом у них стали голоса ломаться, архимандрит позвал их в другое место служить. Что-то в них есть такое, духовное, что ли? В общем, не от мира сего. У окрестных старушек они на хорошем счету, даже наши бабули дома и то величают их полными именами – Петр да Павел.

Когда я пришла в школу, Носки сидели с виноватым видом в учительской, а прямо перед ними на столе лежал целлофановый пакет с сушенной травой. Первая мысль у меня возникла про гербарий. Но присутствующая здесь завуч сказала, что это курительная смесь с наркотическим эффектом, каким именно, она не знает, а классная руководительница уже ушла, вернее, убежала, поскольку позвонили из роддома, где ее дочка рожает. Забрала я Носки и пошла с ними в церковь за свечками. По дороге мне братья виновато рассказывали, что они нашли пакет под школьной лестницей, и хотели выбросить, но кто-то из старшеклассников сказал, что цены найденному зелью нет, от одного затяга улетаешь в космос, ну они и решили попробовать. В школьном туалете их увидел вахтер и тут же, по их выражению «сдал». Пока я им поясняла, почему нельзя курить дурную травку, и никакого отношения она к космосу не имеет, мы дошли до церкви и купили свечки.

– Куда столько набираешь – спросила тетя Тоня – кажется, бабушкина подруга.

– Прабабка наша собралась умирать – ответила я.

– Болеет?

– Нет, разве что душой… хотя, кто знает. Мы привыкли к постоянным разговорам про смерть.

– Это всё дедова заслуга. Слыхала, слыхала я. Чего вытворяет? Правду люди говорят, седина в бороду – бес в ребро. Молиться за него надо, Юленька, молиться. Это же какой грех – супружеская неверность, упаси Господи.

После этого тетя Тоня достала из-под прилавка дешёвые конфеты с нарисованным на фантике яблоком и угостила братьев.

– В воскресенье опять придете на службу? – спросила она елейным голосом.

– И в субботу тоже вечером – ответил Петька, разворачивая конфету в золотистой обертке – батюшка Ювеналий сказал, что будет служить иеромонах Иоанн, мы помогать ему будем…

– Спаси вас, Господи – перекрестилась тетя Тоня – деток вам послал Господь. Яхонтовых. И такого деда… тьфу! Всё у вас рядышком, и горе, и радости. Держитесь.

Петя решил вступиться за честь семьи и произнес так, чтобы все слышали:

– Не судите да не будете судимы…

Продавщица виновато опустила глаза. По правде, мне не нравилась тетя Тоня, как и все женщины, фанатично преданные церкви, что-то в них было ненатуральное. Моя мама, например, тоже верующая, но в душе. Она не ходит в платочке, красит волосы, пользуется косметикой. Временами настаивает и то мягко, чтобы мы ходили на церковные службы, исповедовались и причащались. Говорит, красоту православия мы поймём позже, когда повзрослеем. Тогда, по словам матери, в душе зацветут те цветы, которые будут созревать в духе библейской мудрости. А если мы сейчас драгоценное время единения с верой предков упустим, то бутоны дивных соцветий могут никогда не распуститься. В мире есть истины, к которым мы непременно должны прикоснуться, для нашего же блага, для нашего гармоничного развития, даже в том случае, когда мы их не вполне понимаем. Не всем, например, дано знать творения Моцарта, но слушать иногда полезно всем. Без исключения!

Мама есть мама, ее слово закон. И надо видеть, как её наставления претворяются в жизнь братьями! Тяжело бывает найти время на церковь Мише и Виталику, они у нас самые занятые. Виталик даже домой иногда ночевать не приходит, говорит, что заставили дежурить в больнице. Мама на такие объяснения обычно не отвечает, просто смотрит в упор, как будто не видит его, а отец всему верит или делает вид? Как-то сказала нам, что из Виталика может получиться хороший врач, он чувствует человека, а это немногим дано. Мы один раз все убедились в его призвании. У кошки за ухом был нарост, круглый, шершавый, неприятный, как будто много маленьких червячков срослось. Мама хотела его отрезать, но, как говорится, руки не доходили. А Виталька взял валерьянку, дал кошке, потом украденным у мамы скальпелем вж-жик – и быстро прижег ранку йодом. Мы удивлялись, как это он так додумался? Меня бы, например, стошнило. А брат на наши расспросы пожимает плечами и говорит, не знаю, просто пришло в голову. Может, потому, что мама его часто брала с собой на работу, чаще чем других? Или по материнской линии передалось, у мамы все в семье медики, но однозначно: медицинский университет Виталику подходит больше, чем какой бы то, ни было.

Семейный ужин

У Мишки другая ситуация – он в этом году заканчивает юридический факультет и постоянно сомневается, а правильный ли выбор сделал. Сначала, как только поступил, а пошел он туда после машиностроительного техникума, мы все думали, что правильный, больно уж Мишке хотелось быть судьей. Слово «прокурор» у нас в семье не принято лишний раз произносить.

Сашка в будущем году закончит физкультурный факультет нашего университета, он тоже вроде бы по велению души пошел, получилось так, что ко времени поступления в вуз у него уже было несколько золотых медалей по боксу. Наверное, он самый счастливый из нас, постоянно ездит по разным странам, зарабатывает деньги. С девушками ему не везет, почему-то его все предают. Мне кажется напрасно, Саша может стать хорошим мужем и отцом. За неприглядной внешностью таится нежная душа, но кто её разглядит?

Когда я с братьями пришла домой, Виталий как раз провожал свою девушку. Я внимательно оглядела ее с головы до ног, моя ровесница, неужели мама ей разрешает ходить на дом к однокурсникам? Дамочка, нисколько не смутившись от моего появления, представилась Дашей. Потом, посмотрев на меня, добавила: подруга Виталия. Я чуть не поперхнулась, знала бы она, сколько у нашего Виталия их…

Мне в этот вечер надо было приготовить ужин и проверить уроки у Ромки и Носков. Остальное брали на себя мама с бабой Тасей.

Чтобы облегчить себе работу, я по дороге купила дрожжевое тесто, раскатала его, достала из холодильника размороженную рыбу и начала печь пирог, попутно чистя картошку для борща, и, читая легенду о Василии Буслаеве. На приготовление ужина по моим подсчетам, должен уйти час. Потом я уже буду принадлежать сама себе, можно с подругами погулять, в кино сходить. Но мне сейчас не до этого, надо написать минимум восемь шпаргалок.

Виталий зашел в дом, достал из холодильника колбасу, сделал бутерброд и пошел о чем-то говорить с бабулей. Кстати, выглядело это странно, обычно он к ней интереса не проявлял, а тут личные подробности начал выспрашивать, через открытую дверь я то и дело слышала «как же шшупал» или «ой, как на печку у застенки лягем». Необычно… Смех, шутки, потом бабуля какую-то неприличную частушку вспомнила и запела. Надо же, а ведь утром говорила, что умирать собралась.

Саша рассказывал, на острове Бали, людей, когда хоронят, радуются, сладости гостям раздают, танцуют. Господи, неужели бабуля решила на тот свет переходить по обычаям далёкого острова! Она ведь с интересом слушала тогда Сашу…

С нашей семьей что-то не в порядке, сначала дед спятил, потом прабабушка. Чувствую, что-то случится, непременно. Ощущение будто тяжелая туча идет на нас.

Между тем, ко мне подошел Ромка и попросил посчитать синяки на его теле, я достала йод, смазала, а на «фонарь» под глазом приложила лед. Наш Ромка такой фантазёр, не соскучишься, синяки и шрамы на лице называет «подглазники». Так и говорит: у меня два подглазника, один старый, второй свежий.

– Юля – подбежал Павлик и спросил – а что такое камасутра?

– Ты где это слово слышал? А?

– Виталик бабуле его объясняет и дверь специально закрыл, чтобы мы не слышали. Это государственная тайна, как у деда?

– Ну, так иди у него спроси – сказала я, помешивая поджарку для борща – наш Виталий – крупный специалист в некоторых областях. Как он выражается – «узких местах».

– Ага, а он потом мне щелбана опять даст, скажет: подрастешь – поймешь. Он всегда так говорит. Гордый, потому что большой, а вот, когда я вырасту, посмотрим, кто кого? Я уже сейчас мышцы накачиваю.

– Ну, откуда я могу знать, – начала нервничать я – может, это термин медицинский. Вот, если бы, к примеру, ты спросил про русский язык и литературу? Ах, да. Что у тебя по русскому?

– Я как раз учить его собрался – ответил брат и поспешил скрыться с моих глаз.

Что в принципе немудрено, потому что русский язык – Пашкино слабое место. Он до сих пор пишет «нравица», «хотит», «чуловечество». А один раз убил меня эсэмэской, написал: «У меня по рускаму пять». Я тут же перезвонила и спросила, что, конкретно из хозяйственных работ заставляла учительница делать? Он, нимало удивился, спросил, откуда я узнала, а потом сознался, носили стулья на первый этаж, за что все добровольцы получили пятерки…

Борщ между тем подходил к концу. Осталось закрыть крышкой и дать настояться, как учила мама. Любая хозяйка знает, когда блюдо полностью готово, надо дать ему время настояться, дойти или как говорили раньше потомиться, а там уж пусть едят на здоровье. Лично я уже не хочу, пока готовила, пробовала морковку, копченое мясо, сладкий перец. И все – сыта. Достала пирог из духовки, накрыла его чистым льняным полотенцем и убежала к себе в комнату. Быть одной девушкой среди многочисленного мужского населения – счастье. Уже хотя бы потому, что у меня есть своя комната. Остальным повезло меньше. Мишка живет с Сашкой, Носки вместе, Ромка с Вадиком, а в комнате Виталика мы поселили собачку Лейку, между прочим, она сама выбрала себе место жительства.

Мэйл-агент призывно мигал, ага, пришло сообщение. И не одно! Ура! Когда я полностью погрузилась в компьютерный мир, услышала истошный вопль, в Виталькиной комнате что-то происходило. Я не вбежала, а влетела. Виталя, оказывается, оставил презервативы на полке, напрочь забыл о соседстве с малолетним братом. Ромка раскрыл, подумал, что это шарики надувные, ну а то, что смазка противная, это ему показалось для того, чтобы дольше хранились, надул один, тот у него лопнул, и смазка попала прямо в глаз. Впрочем, тут надо оговориться, в здоровый глаз, потому что один глаз сегодня у него уже был украшен свежим «подглазником». Я уже принялась кричать на Виталия, но он вошел и попытался успокоить Ромку, а потом достал что-то из медикаментов и начал глаз смазывать. Пришлось их оставить, как-ни-как Виталик – будущий врач.

Теперь мне ничего больше не мешало, и я погрузилась в виртуальный мир, правда ненадолго, потому что помнила о шпаргалках.

Тем временем, вернулась баба Тася со смены и принялась ораву кормить, бесконечно спрашивая, почему я не ела? Я устало ответила, что напробовалась, пока готовила, на что она лишь вздохнула: «Форсишь, девка, а ведь мужики того не стоят, чтобы талию ради них блюсти». Она хотела еще нравоучения читать, но пришли родители, и переключилась на них. Папа, между тем, рассказал занятную историю, начал, как всегда, со своего любимого слова: «Представляете». Он говорит «представляете» или «представляешь» почти в каждом предложении. Мы пытаемся его отучить, но тщетно, так и сегодня:

– Представляете, как-то выезжая со стоянки возле компьютерного магазина, я зацепил рядом стоящую машину и оставил небольшую вмятину на заднем крыле. Ждать хозяина не хотел, сильно торопился. Написал на листочке место вмятины, свои извинения, номер телефона, завернул в него пятитысячную купюру и закинул на водительское сиденье, окно было немного приспущено. Жара все-таки.

Прошла неделя или даже больше, я уже и думать забыл про этот случай, как вдруг сегодня на счет мобильного приходит полторы тысячи рублей и минут через пять ммс-ка с фотографией заднего крыла и сообщением: «Зашпаклевал, покрасил. Хватило. Вот сдача. Спасибо». Я ответил, да не за что, и весь день настроение было хорошее. Вот, с вами делюсь. Видите, какие люди ещё бывают…

Когда младшее мужское население ушло спать, баба Тася мышкой прокралась ко мне в комнату и давай выспрашивать, какой краской ей лучше волосы красить. Я оценивающе посмотрела на нее и сказала, лучше всего подойдет каштановый цвет, ну и прическу надо чуть-чуть сменить.

– Это как? – удивленно спросила баба Тася.

Я указала, где надо подрезать, а где выровнять края. И челку бы конечно лучше оставить. Она молодит.

Баба Тася мой вкус одобрила и попросила завтра с ней пойти к парикмахеру, потому что сама по её словам «ни в жысть» не произнесет, что ей именнол требуется. А потом, как бы между прочим сообщила, что видала она сегодня эту крашенную курицу – имеется в виду нынешняя дедова любовь – такая вся из себя, на каблучочках, блузка голубая с рюшечками. А у юбки бока неровны, и не поймещь, то ли мода, то ли придурь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.