Белый конь
Высокобезнравственная повесть
Юрий Моренис

© Юрий Моренис, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Белый конь
Высокобезнравственная повесть

Охотясь за Принцем на Белом Коне,

главное, не зашибить лошадь

Пролог

Как экономика должна быть экономной, так одиночество – всегда одиноко. Когда встречаются «два одиночества и разводят у дороги костер», они уже не одиноки, поскольку их двое.

Двое, трое, четверо… Четыре женщины за одним столиком – это «Секс в большом городе», а не одиночество. Все, что больше одного, называть одиночеством – нонсенс!

С этим и столкнулся сочинитель «Белого коня» – как собрать вместе одиноких женщин? Они не собираются! В бане ли, в службе знакомств, на природе или тайком на явочной квартире милые женщины перестают быть самими собой, они выделываются друг перед дружкой, врут, кокетничают, завидуют, ненавидят и искренности от них в жизни не дождаться. А чтобы повесть действительно получилась, надо оставить их там, где они, по-настоящему они: в темноте, лицом в подушку, задыхающихся, рыдающих, но на самом деле мечтающих, фантазирующих и желающих… Господи, чего только не желающих!

Ночь. Именно наедине с ночью женщина по-настоящему одинока.

Кстати, раз в год ночью, в единственном месте у некоторых одиноких леди появляется возможность собраться вместе: на Ивана Купала, на Лысой горе, и это, вовсе не объединяющее мероприятие, называется «Шабаш». Однако ведьмы – не героини моего повествования.

Первая ночь

Если бы я вдруг стала сама собой, я бы от себя сошла с ума!

Меня спасает вселенская ложь: воспитание, образование, телевидение, книги и прочее… Воспитывали, согласно общей морали, глуша меня во мне. Обучали, давая ненужные знания, совсем не подходящие для моего дальнейшего существования. По ящику – вранье о добропорядочности и справедливости, и только взрывы, катастрофы, украденные дети вызывают дрожь и затаенную печаль. На глазах слезы, но это слезы не мои, а той, которую воспитали и обучили плакать в положенных местах. Смеяться тоже… Идешь на концерт и умираешь от хохота, слушая артиста-юмориста или писателя-сатирика. Хотя абсолютно то же самое, но другим голосом от ведущего новостей по телевизору и, будьте любезны, – рыдания взахлеб.

Книги… А что, книги?! Чем они лучше других? Правда, в некоторых рассказывается о Принце на белом коне. Мол, является он и обнажает тебя до самого донышка, срывая шелуху воспитания, образования и прочей чепухи… «Ты что, книгам веришь?» – спрашивают с изумлением. Не знаю, но думаю, где-то он есть, этот Принц на белом коне? «Ненормальная, идиотка, чокнутая!!!» Так я же и говорю, стала бы собой – сошла бы с ума.

Начала его искать поздно, года в двадцать три. Маленькая была, дурочка. Закончила институт, и филолог с красным дипломом, попала секретаршей к Николаю Петровичу. Отдать должное, Николай Петрович, как матерый алкоголик, в первый же день устроил испытание. Дает тысячу рублей и велит купить выпивку. На вопрос, что именно, машет рукой, мол, что понравится. А я тогда в спиртном ничего не понимала… Что в спиртном – материться не умела! Водитель его молчит, лишь с ухмылкой плечами пожимает. Чую, подвох, а в чем – черт разберет. Ладно, поехали. Захожу в магазин, а там коньяка – залейся! Наивная, хлопаю глазами, сыплю голубые брызги и тоненьким голосом спрашиваю продавца, какое зелье вкуснее, «Черный аист» или «Белый аист» – бутылки аж светятся от наклеек. Продавец мудрым голосом поясняет, это, девушка липовая Молдавия – не вздумай покупать. Единственное здесь приличное – Дагестан, его и бери. Спорить не стала, еще купила кое-какую закуску, сложила все в пакет и – к шефу. Николай Петрович заглянул внутрь, довольно хмыкнул и с удивлением посмотрел на сдачу в протянутой руке.

– Э-э, голубушка, это твое. Забирай!

Итак, боевое крещение, так сказать, прошла – за работу. День тружусь, другой, а на третий появляется он… Может, на кого-то подобные и производят впечатление вплоть до падения со стула, а на меня не очень. Ну да, метр девяносто семь, черный блейзер от Тиффани, под ним нечто розовое и шелковое, расстегнутое до пупа от Гуччи, белые отглаженные брюки и туфли, уж не помню от кого – всегда не до туфель было. Но лысый, лы-сы-й! Для меня лысина – нечто потное, мокрое и скользкое. Фи, фи! И еще раз, фи!!

– О! – говорит. – У Николая Петровича снова все по-новому! Как вас зовут?

Смело отвечаю:

– Маша.

– А по батюшке?

Я – в осадок! Впервые в жизни у меня спросили отчество.

– Владимировна.

– Здравствуйте, Мария Владимировна. А я Геннадий Михайлович. К шефу можно? Мы созванивались.

– Ага… Да, то есть, можно.

Они сидели, разговаривали, выпивали (Уж знаю. «Чай» кто разливал?). А я за это время пришла к точному выводу, лысые – не мой конек. Закончив переговоры, мужчины решили развлечься.

– Машенька, – запинаясь, сказал Николай Петрович, – едем в кегельбан.

Ке-гель-бан? Что такое кегельбан? Баня с кеглями?! Зачем в бане кегли? Как филолог, я могла разобрать слово по составным. И главное здесь баня?! Еще чего! Но опять же, тружусь всего третий день. Не утомилась… И так сразу терять работу не хотелось. Испытание с коньяком выдержала, может, здесь как-нибудь выкручусь?

Гусеница быстрее ползет, чем я собиралась. Выключила компьютер, разложила бумаги, принялась подмазывать губы, дважды, чтоб надежнее, подтянула колготки. Да мало ли дел найдется у секретарши после тяжелого рабочего дня?

Они терпеливо ждали внизу. Шеф пошатывался у своей черной «Волги» и махал рукой:

– Машенька, быстрее, опаздываем…

Я лично никуда не опаздывала.

Геннадий Михайлович стоял ближе. Он, наверно, заметил мою неуверенность и прошептал:

– Мария Владимировна, не волнуйтесь, давайте его обманем, – повернулся к шефу и крикнул, – Николай Петрович, пусть девушка, поедет со мной, а мы следом за вами!

Оба, казались, навеселе. Однако у Николая Петровича – водитель, а Геннадий Михайлович сам за рулем. Впрочем, своими глазами видела, шеф хлестал, зато гость лишь пригубливал. Может потому, глупенькая, предпочла белый автомобиль лысого.

Отправились…

Этот долбанный кегельбан находился в дальнем районе города, но Николай Петрович явно не торопился. Я видела, как он что-то говорил водителю, смеялся и все время оборачивался назад, наблюдая, не отстали ли мы. Чего же тогда он меня подгонял? Тут бы удариться в подозрения, но я все ждала, когда Геннадий Михайлович спросит мой адрес и отвезет меня домой. Вот небесное существо, крыльев мне только не хватало! А лысый все мурчал, все успокаивал, руки свободно лежали на оплетенном руле, и только массивный перстень гипнотизирующее посверкивал бриллиантом. Я и впрямь впадала в истому. Лето подходило к концу, но август не собирался отступать, к вечеру холодало, однако в тот день солнце светило, будто прописалось на небе.

– Чего он так тащится? – спросила я вяло и капризно.

Геннадий Михайлович оживился:

– А давайте, кругом! Все равно приедем раньше! – он резко свернул в сторону.

– Площадь Юности, – возразила я.

– Что, площадь Юности?

– Я там рядом живу.

Машина рассекала загустевающий воздух. Не вру, пространство становилось плотным и звуконепроницаемым – по крайней мере мне так казалось.

– Мы не туда едем, – пыталась я вырваться из кисельных берегов и молочных рек. Я кричала, как недорезанная, рвалась расколотить лобовое стекло, а на самом деле робко шептала, обмахиваясь вспотевшей ладошкой.

Да, мы ехали не туда, не к площади Юности… Я вообще не понимала, где мы. Насыпи, железнодорожные пути, разбитые вагоны, и справа, и слева, словно кровеносные артерии, а посередине ползущий автомобиль с тонированными стеклами. Нас не разобрать, зато все вокруг отлично видно, как из танка. Хотелось скомандовать: «Огонь!», а можно и не командовать – атмосфера накалялась сама по себе. Нет, Геннадий Михайлович не гладил меня по открывшемуся бедру, богатый перстень продолжал сверкать на баранке, но я знала, сейчас должно вспыхнуть и сгореть к чертовой матери. Насыпи лоснились от жира, шпалы пышно набухали, рельсы отливали пурпуром, а раззявленные вагоны, причмокивая жевали густой воздух. Сейчас это покажется странным, а тогда – вполне естественным, ведь мы приближались к тупику!

Были у меня мужчины… К двадцать трем годам как не случится мужчине? Даже неприлично в мои лета оставаться в девицах. Пусть будет еще один – ха-ха-ха! – на этот раз – с голым черепом…

А дальше я перестала что-либо понимать. Трикотажная кофточка слетела и закружилась по салону, следом осенним желтым листом поплыл топик. Я не голливудская звезда, лифчик порой надевать не обязательно… На работу мини – ни – ни, юбка обязана придерживаться строгих линий… Кстати, где она?! Надежно подтянутые колготки растворились прямо на ногах, о стрингах и говорить нечего – исчезли. Желтый шар оторвался от туловища и оказался у меня между ног. Что это, язык? Язык!!! Фитилек затрепетал, словно к нему поднесли факел! Медленный огонь пополз по распахнутым бедрам, пробрался внутрь живота, зажигая каждую клеточку, доводя до кипения каждую капельку крови. Но вот у дымящейся, как торфяник, груди он вырвался наружу и помчался по телу, по высушенной длительной засухой степи, оставляя за собой выжженные алые пятна. Рот исказился, то ли от жажды, то ли от крика. Наконец, где-то наверху, в голове, взорвалась тьма… Даже в кончиках пальцев отозвалось эхо. Но я еще не умерла! Огонь гас, как гул благовеста, как волчий вой, уплывая к луне. А оттуда, с небес, снисходила благодать: сожженную кожу охватывала прохлада, по исстрадавшейся плоти потекли ручейки – в последний момент меня сняли с костра и аккуратно сложили в холодильник. Как тут не задрожать? Сознание, прихрамывая, возвращалось, как побитый за углом хулиганами отличник. Боже, неужели это со мной случилось?! Первый раз! Лодочка, покинув узкое русло тела, вынесла меня, неразумную, в океан.

По тому океану греб навстречу Геннадий Михайлович.

Он сидел рядом, обхватив руль, и искоса поглядывал на меня. Господи, абсолютно одетый! В пиджаке, штанах, в перстне на безымянном пальце. А я распласталась, как морская звезда, и ни в чем! Ни в чем, и не шевелилась – нагота сковывала меня, словно кандалы.

И вдруг этот лысый черт заскулил:

– О что я наделал, соблазнил невинную девушку и теперь она на меня напишет заявление в милицию…

В мгновение я скукожилась на заднем сиденье. Как там очутилась – без понятия! Забилась в уголок, как русалка, вся в пупырышках и зеленая. Или синяя? Не уверена, меня в тот момент дальтонизм прохватил.

– Одежку ее измахратил. Как она теперь домой пойдет? Голая, без колготок, а кругом люди.

Я же не врубилась, что надо мной прикалываются. Оно хоть и случилось, но с первого раза еще ни одна сходу умной не становилась. Тут скорее глупеешь…

Трусы, как ни странно нашлись, и, путаясь в тонких веревочках, я их с грехом пополам напялила.

– Ну что, Машенька, в милицию? Там и заявление напишешь.

А мне не до милиции, ни до чего – побыстрее тряпки свои найти.

Но дальше, вообще, фигня началась.

– А может, без органов обойдемся?

Вдруг Геннадий Михайлович достает бумажник, выуживает оттуда тысячу и сует мне в кармашек сумочки. У меня на сумочке, на задней стороне карман с молнией. Так вот, он расстегивает эту молнию и кладет зеленую бумажку, да не одну.

– А это за покореженные трусики и за поцарапанные бедра, я сегодня неважно побрился.

Короче, издевался надо мной, как хотел. Пока назад ехали, только глазами хлопала и мычала нечто невразумительное. А остановились, смотрю, вовсе это не милиция, а наш дорогущий «Пассаж».

– Идемте, Мария Владимировна, колготки вам выбирать и еще что-нибудь по мелочи…

На другой день – все, как обычно: звонки, бумажки, посетители, для кого чашки с конфетами, кому рюмки с бутербродами. Однако работа секретарши не такая уж простая. Потому что с одной стороны начальство, а с другой – персонал. А это значит, слухи, инсинуации, интриги. Хоть недели не проработала, но уже первые узелки начала вязать. Если откровенно, в тот день как-то случилось не до служебных хитросплетений, некоторые предметы даже из рук падали – этот лысый гад не позвонил и не появился. И потом… А выходные тянулись, как жвачка.

В понедельник, перед перерывом, зашла к шефу и среди прочих вопросов, как бы в проброс, поинтересовалась, мол, что за птица Геннадий Михайлович.

У Николая Петровича аж глаза засветились:

– Отличный мужик, Маша, директор завода, наш подрядчик, вполне надежный партнер, – собрался и уехал на обед.

Я осталась одна. Того и надо! Ширк по бумагам, записям, ведь знала, что искать и почти сразу добилась успеха. Через минуту я звонила в приемную лысого.

– Кто спрашивает?

– Секретарь Николая Петровича.

– У него сейчас совещание. Узнаю, возьмет ли трубку?

Моментально!

– Мария Владимировна, вы?! Прекрасно! Передайте Николаю Петровичу, к концу дня подъеду…

Мы расстались через четыре года. Женатый мужчина никогда не будет принцем, а «Волга», пусть и белая – белым конем.

Вторая ночь

Все из-за проклятого пустыря! С одной стороны замызганный забор комбината, а с другой остатки старой деревни – какие-то полусгнившие срубы. Тропинка ближе к бывшему жилью. А так, в ширину метров двести, да от остановки до дома минут пять-шесть пешком. Можно, конечно, дальше проехать и там – культурно, по асфальту… Но, во-первых, ни одного магазина, во-вторых, идти в два раза дольше. Кто торопиться, предпочитает через пустырь.

Утром, даже в мороз, нормально: все же на работу отправляются, не тропинка – главный проспект микрорайона. А народу! Обязательно знакомых встретишь, соседей, сослуживцев или с кем в очереди когда-то стоял – редко, когда не с кем в транспорте перемолвиться, за болтовней и дорога короче.

Вечером, особенно поздним, другое дело. Тут рабочий график не действует, добираешься, как правило, в одиночку. На пустыре всегда темно, от прожекторов с комбината больше теней, чем освещения, даже в безветренную погоду воздух, кажется, шевелится и кишит призраками. Просвежиться сюда не тянет, хотя несчастные любители домашнего собаководства именно тут выгуливают питомцев. Тем, видать, тоже дискомфортно, быстро делают дела и скулят, просятся домой. Одна забота, как бы в собачье дерьмо не угодить – на пустыре его достаточно.

А зимой! Снег, ветер, мороз… Чего только ни надето! Скороговоркой: сапоги, носки, рейтузы, колготки, юбка, кофта, теплая кофта, бабушкина шаль, надо всем – шуба, шапка, капюшон, а все равно бежишь, как голая. Нету места, где б тебя не общупали ледяные, скользкие, скорые пальцы. А дома чайничек, а там воды – чуть-чуть, чтоб тут же вскипело, заварилось и шубу, шапку, варежки – долой, и шмыг за стол, и на всю квартиру: швырк – чавк, швырк – чавк! Звиняйте, господа, не до политесу…

К тому же чертов пустырь не отпускает, как ни беги – скорость не прибавляется, лишь запыхиваешься и дышишь через раз. А как не задохнуться, когда в одной руке сумочка и сколько она весит, говорить не надо? Конечно, ее тяжести не замечаешь – привычка, но это при прогулочном шаге, а когда несешься, чувствуешь себя революционным матросом с пулеметом за спиной. Кроме сумочки, в той же руке пакет из химчистки, и пакет с приятной обновой, а в другой, понятное дело, жратва. Нет, я худею, постоянно на диете, так что делов-то: пара яблок, апельсин, кефир, еще кое-чего. В общем, с этим «еще кое-чего», четверть пуда набегает, хочешь, не хочешь – прешь! И родной дом, кажется, за чертой горизонта, а ты сама – то ли Миклухо-Маклай, то ли капитан Грант.

Наконец добралась – уф! Вновь скороговоркой: согрелась, разделась, поужинала… Так нет же, продолжает привлекать! У меня одна сторона как раз на него выходит. Ночью он похож на Марианскую впадину – бездонный и бесконечный, а днем – всегда на осень. Даже зимой в его белизне чудится что-то ямщицкое, заунывное. Сколько раз ловила себя – стою у окна и пялюсь…

Короче, достал меня этот полигон! Чтоб каждый день по нему не шастать, решила купить машину. Чтоб культурно – сразу к дому, чтоб с вывертом хлопнуть дверцей, и, чтоб не торопясь, нога за ногой, словно ступая по подиуму, идти к подъезду.

Готовилась к этому событию, как Красная Армия к взятию Берлина. Сначала выучилась на права. Поднатужилась и к осени набрала до необходимой суммы. Через добрых знакомых вышла на мужика, продававшего неновую «Хонду», как раз то, что нужно. Гараж? Нет, на гараж я пока не потяну. Зато рядом с домом платная стоянка, а зимой можно договориться об аренде.

Наступил октябрь и прощай, пустырь! Ну, не совсем прощай, но хотя бы…

Я давно заметила, в году есть два абсолютно мистических месяца – май и октябрь. Природа меняется на глазах! В мае, еще вчера голые ветки – вдруг все в зелени, яблони в белом, а кусты сирени взрываются бутонами. В октябре наоборот – обнажение! Причем не сходу, как из предбанника в бассейн, а постепенное, по высшему классу: изумрудные одежды сменяет желтое с оторочкой или сексуально-красное белье, и лишь потом открывается стыдливая веточка и белое, в родинках березовое плечико.

Даже пустырь по-своему прихорашивается, распластывается во всю ширь и разве что не постанывает.

Вот тогда-то все и случилось, в начале октября, под шелест опадающей листвы. Чего я через него поперлась? Собиралась ведь проехать еще остановку и отправиться домой по цивильному тротуару. Пусть дольше, зато безопаснее. Видимо, задумалась, размечталась, как последняя идиотка, и по привычке вышла на своей остановке. Спохватилась, с полсотни метров отшлепала. Возвращаться? Подумала, себе дороже: пока назад дойду, пока транспорт дождусь – у нас не проспект, захолустье, и не час пик, не скоро дома буду. Решилась – вперед! А как же, мы же смелые, хотя вокруг, будто чума прошла – ни души…

Дело в том, что завтра с утра я должна стать владелицей автомобиля, а мужик, продающий «Хонду», требовал без всякого задатка только наличные, да еще капризничал, мол, заждался, у него желающих – очередь. Вот и торопилась. В сбербанке тоже козлы, сразу сумму не выдавали, требовалась заявка и два-три дня ожидания, словно они сами дензнаки печатают. И вот сегодня вечером я наконец их сняла и, прижимая накопленное к груди, в смысле битком набитую сумочку, пробираюсь, как партизан с гранатой, через, будь он неладен, пустырь. Даже собаководы куда-то сгинули. Где их песики-барбосики? Тявкните, голубушки! Как назло – тишина… Ветер и тот сгинул, закрался в кусты и оттуда украдкой подсматривает. А бедная женщина склонила голову и, словно сквозь ураган, – напролом. Вот уже и ветхие срубы сбоку замаячили. Ага, значит, половину пути пролетела. Соберись, подруженька, ты же можешь, прибавь шагу! Зря, конечно, в школе с уроков физкультуры сачковала…

И тут я оказалась в чьих-то лапах!

– Гра-абят!!!

Бесполезно! Кто услышит? Ни собачки кругом. К тому же рот запечатан ладонью, хорошо нос остался открытым, могу дышать. Его вторая рука крепко обхватила за талию, оторвала от земли и он по воздуху понес беззащитное, обвисшее тело в руины. Мои руки тоже заняты – из всех сил прижимаю к груди драгоценный ридикюль.

Рот освободился, видимо посчитал, что уволок меня достаточно далеко. Господи, да куда здесь ни тащи – все глушь и мрак. Чувствую, начинает задирать юбку. Кажется, это не ограбление… Не знаю почему, но я ему помогаю?

Сзади цедят:

– Колготки снимай, – и дергает их вниз, дергает…

Вот скотина, не дергал бы, сама быстрее сняла. Ах да, у меня же в руке сумочка! Прощай колготки, трусики туда же, обеими половинками ощутила вечернюю прохладу земли – лежу, что ли? Не важно! Не важно – пальцы до судорог сжимают мое небольшое богатство. А он торопливо сует своего карася. Помочь? Побыстрее бы завершить этот кошмар? Тогда, сумочка под голову! Вставил, пыхтит… Но что это?! Будто током ударило. Эй-эй, мне вовсе не до скачек! Но помимо меня, меня снова шандарахнуло, и не хило, замечаю, шандарахнуло. Хочу поправить сумочку, но пальцы вдруг немеют от восторга. И не только пальцы. Ноги салютом взнеслись к небу и отплясывают сами по себе, живот в мурашках, будто завалилась на муравейник, перси трепещут, словно колокола перед звоном, аж под мышками сладостно. Пятнадцать, ше-естнадцать, се-емна-адцать! Он… Впрочем, я о нем и не думаю, я себе поражаюсь. Но он наяривает, как Садко на гуслях, а я, как Анка-пулеметчица, отстреливаюсь. Только вместо криков «ура!», я мычу, стону, и ловлю себя на том, звуки до меня лишь доносятся, а сама я нема, как ры-ыба-а-а! И слезы самопроизвольно текут по щекам – я плачу и плачу, и вовсе не от горя. Лежу распластанная на сырой земле и всхлипываю. Одна… Господи, а он где?! Нету! А сумочка?! Под головой тоже нету! Ай! Ах, нет, вот она, под поясницей. Как там очутилась? Наверно, чтоб не простыть, переложила… Ага, чтоб не простыть, – сказала и рассмеялась. Как же так, вроде в беспамятстве, а с сумочкой подсуетилась – хи-хи-хи…

И долго мы тут, веселые, валяться, будем?

Вставать не хотелось, но пришлось: медленно, постанывая, светя маленькой луной в небо, поднялась. Колготки и трусики искать не стала – бог с ними. Одернула юбку, кожаную курточку и, вихляя на каблуках, потащилась домой. Все не могла сообразить, что же со мной случилось?

Дома сразу в душ. Кипяток не ошпаривал, ледяная струя не обжигала. В стакан – четыре кусочка сахара, в рот – столовая ложка варенья, чай оставался пресным и безвкусным.

Зашла соседка, милая женщина, мы с ней во многом откровенны. Позже позвонила лучшая подруга. Они обе ахали и вскрикивали.

– Сколько ты говоришь раз?

– Вроде бы, тридцать…

– Может, ты ошибаешься? Три?

– Три – это праздник. А тут – ураган, буря, стихия с жертвами и разрушениями.

– Ты совсем не помнишь, как он выглядел?

С трудом собирала мозаику. Кажется, в красном спортивном костюме. Вышел человек перед сном объездить белого коня, а тут как раз одинокая дура в очках и с сумочкой по пустырю дефилирует… Кажется, бородат. Кололся. И совершенно определенно пах потрясающим советским парфюмом «Шипр»! Специально флакон купила – нюхаю.

Машину, конечно, купила, однако пустырь меня еще долго не отпускал. По вечерам, как привидение, слонялась, поджидала бородатого наездника в красном спортивного костюме. Не знаю, сколько бы это продолжалось, если бы несколько раз не встретила милую соседку, блуждающую с отсутствующим видом по кустам. И уж совсем успокоилась, когда набрела на свою лучшую подругу, а она живет в другом конце города.

Третья ночь

И такое возможно… Только для этого надо быть не мною – не смогу! Зинкой, например, моей лучшей подругой.

Откровенно сказать, Зинаида не красавица. Далеко не красавица. Высокая – да, стройная – да, ноги от ушей – да, но, черт возьми, не красавица! Брюнетка с носом, типа Джессики Паркер. До тридцати пяти дожила, все ребенка хочет, а замуж никак не выходится. Казалось бы, возьми, да роди от кого-нибудь – что ты! Так не принято! Она ж из генеральской семьи, там всю жизнь ножами с вилками едят, вековечные традиции – короче, каждый сходит с ума по-своему…

Как-то звонит мне, мол, поехали в секс-шоп выберем пластиковую морковку. Зачем, говорю, мне не надо. А когда скучно, разве ты не балуешься? У меня же Пам-Памыч есть, объясняю, даже если он досрочно выполняет пятилетку, всегда нахожу способ догнать его.

А тут Зинка обнаружила VIP-службу знакомств, ну, где там бизнесмены, депутаты и прочая знать – вообще, отпад. Во-первых, она засекречена, как подземный ядерный полигон, во-вторых, ни телефона, ни адреса в природе не существует, в третьих, Зинаида все-таки стала клиентом – что ж, не зря из генералов.

Понятное дело, не про наши чины, и я просто сгорала от личной любознательности, но Зинка все подала под постным маринадом.

– Ничего особенного, – молвила она с кислым лицом.

Ага, «ничего особенного» – так и поверила. Но с другой стороны, при ее знании всяческих свах, сводней, посещений подпольных домов свиданий (заносило и туда) и балов «Кому за 30» – опыта не занимать. Могла позволить себе и после сверхсекретной VIP-службы поморщиться. Уж она такое понарассказывала – уши в трубочку, глаза по чайнику. Да что, рассказывала, однажды уговорила и заманила, на вечеринку «Кому до ста!». Шок…

Я по запросам женщина скромная, что имею, тем и довольна – за лишним не гонюсь. Но в тот день подружка так страдала, аж больно смотреть, взяла и согласилась. Хотя собственных соображений не изменила. Например, считаю, коль мужчина-солидол и желает познакомиться с приличной дамой, он и сумму должен заплатить приличную. В ресторан пойти, на раут или еще какой званый ужин – да мало ли… Но ни в коем случае ни в библиотеку, ни в театр, ни в Дом культуры. Разве тогда, если, как Зинку, приспичит. Видала я тех приспиченных.

Девчонками мы в этот ДК на танцы бегали, а я еще в драмкружке занималась. Кого исполняла? К сожалению, не помню – значит, не Джульетту. Здесь играла лучшая группа в нашем городе «Аргонавты». Ребята уже были взрослыми, студенты, не то, что мы, пигалицы, а все равно от их музона кипятком писали. Нынче живой музыки нет – дискотэка. Так нам объяснила пожилая дама на контроле: «Сегодня дискотэка». На улице лето, а в помещении – Новый год. Будто и не меняются времена: крутящийся зеркальный шар у потолка, мигающие разноцветными бликами прожектора, ленты серпантина и кружочки конфетти под ногами. Музыка? Здесь музыку не слушают и танцуют невпопад – иные цели, другие задачи.

Зинаида вошла, как королева, но музыка не притихла и свет не стал ярче, кажется, никто и внимания не обратил – полумрак. Увы, здесь каждый самодержец в своем разоренном государстве. Тем не менее моя приятельница была бодра, как из бани.

– У стены стоять – западло, танцуем, – сказала она и мы прошагали в центр, присоединяясь к нескольким качающимся силуэтам.

– Зинуля, привет!

Ого, оказывается нас разглядели!

– Иришка, здравствуй, сладкая! Познакомься, моя подруга.

Я кому-то кивнула, кто-то кивнул мне.

– Кто? Что?

– Пока никого.

Ответ Иры мне почудился странным. Огромный зал заполнялся быстро. Не битком, но люди прибывали и вскоре гул толпы начал перекрывать музыку. Все вокруг становилось нереальным, словно шли какие-то мистические кинокартинные съемки. Особенно странными выглядели мужчины. В отличие от обычных (которые в ресторанах), они представляли недружный отряд десятирублевых охотников (десять рублей – цена входного билета). Один такой приблизился. На вид трезвый, но с утренним выражением лица – это когда проснулся и до первой рюмки мимика никак не меняется. Чистенький: рубашка из прачечной, галстук из химчистки. Даже морозоустойчивый одеколон не смог перебить запах крахмала и реактивов. Смотрел на меня, как на повод выпить. Хорошо танец оказался быстрым, ретировалась в люди и прибилась к другому острову. Там все люди – острова, и я вдруг четко ощутила, как должна благодарить Бога за своего Пам-Памыча. И чего я капризничаю?

Зато Зинаида, это генеральское потомство, чувствовала себя, как рыба в воде.

– Не хандри, подруга, сейчас настоящие ребята подвалят.

«Настоящие»? Это какие? Типа из «Бригады»? Не думаю, чтоб тех киношных бандитов устроил бы местный рынок. Девчата тоже ведь десятирублевые. Или прикидываются, как мы с Зинкой? Попроще и без бриллиантов…

Мне исподтишка указали на здешнюю королеву. Венценосная особа представляла из себя директоршу «Универсама». Вот на ком злата-серебра! Как она не боится напугать простой люд? Ну что ты, пояснили мне, у нее ж дома полно водки, а ради этого люд готов подавить в себе любой страх, в том числе перед ее макияжем и возрастом.

А бравые парни на самом деле оказались из бригады, точнее, из дружины. От них несло законопослушанием, добропорядком и пивом. Девы к ним никли. Сделав пару кругов по залу, они сбросили алые повязки с рукавов и остались довольны.

Спокойная за Зинаиду, я покинула танцзал по-английски – уход Наташи Ростовой со своего первого бала никто не заметил…

А про VIP-знакомства я все-таки из Зиночки вытащила. Невозможно подобное в себе держать, на то и подруги. Поскольку адреса и телефоны службы как бы отсутствовали, встречалась она с благородными джентльменами, идальго и сеньорами в разных кафе. Явки и пароли каждый раз менялись и над свиданиями витал дух секретности. И как не витать, дабы притушить ореол известности, приглушить шелест денег, скрыть блеск безумия важных господ, крадущихся на тайные встречи.

– Да-а, – вздыхала Зинка, высаживая сигарету в три затяжки, – то, что им дано «сверх», делает их «над» другими людьми. Они физически не могут не смотреть свысока, не разговаривать снисходительно, не относиться к миру покровительственно – это ведь они его создали по собственным законам, – так рассуждала генеральская дочь, знающая бомонд не понаслышке. – Один, к примеру, денежный туз, пока я пробиралась к столику, рассмотрел меня с ног до головы и заметил, да, размеры его устраивают, типа длина ног от бедра, размер бюста и вместимость багажника. А сам, метр с кепкой, мог от дождя под моими титьками спрятаться и не промокнуть. Еще один, стряпчий, – процедила Зинуля, – разложил бумаги, на меня, мельком глянул и забубнил, мол, видеться будем по вторникам и четвергам с четырнадцати до шестнадцати, за что получу щедрое вознаграждение. Не жадный. Я спросила про воскресенье – не отреагировал. Наверное, до сих пор в том бистро сидит. Но одному, я, тупица взбалмошная, на удочку угодила, – и захохотала, будто в цирк попала. – Ай, подруженька, а почему и не цирк?! Нет, точно я когда-нибудь во что-то ужасное вляпаюсь! Ведь зная свой характер, стараюсь быть осторожной, оглядчивой, веду себя, чуть ли не ангел. У меня же за спиной не обычные крылья, а золотые погоны отсвечивают – надо честь семьи блюсти! Но тут другое, короче, слушай. Попался мне, а точнее, я попалась одному мэну. Натуральный, я тебя уверяю! Прикид, парфюм, маникюр, причесон – все на месте. И небезызвестный… Мне бы, дурочке с переулочка, задуматься, чего сей муж в службу знакомств обращается? Уж ему-то, казалось бы, и пальцем шевелить не надо… Но я губу раскатала и растеклась, как мысль по древу – полную сознательность потеряла. В общем, вечером, после хорошего застолья в дорогущем кабаке закатили мы к нему. Хоромы – елки-палки! Комнат не сосчитать. Здесь бы убивать и закапывать. Думаешь, я хоть на секунду насторожилась? Куда там! Веселюсь его шуткам, как недорезанная, а настроение, хоть через скакалку скачи. Разбежались мы. Он из гостиной в одну дверь, я в противоположную, где ванная. Возвращаюсь уже в пеньюаре.

Знаю я тот пеньюар! Фонарный столб сам начнет ток давать и на стену полезет.

– Сижу с ножками в кресле, курю не в затяг, чтоб потом не задохнуться. Жду. Душа трепещет, как курица на сносях. Уж сколько я в ванной провозилась, ты представляешь, а его все нет. Жду, а его все нет! Волноваться начала, затягиваюсь… И тут вдруг раздался грохот, будто танки. Ближе, ближе, я на ноги вскочила, а навстречу мне из распахнутых дверей – он! Голый, на роликовых коньках, а впереди набухшая сарделька! «Хватай, – велит, – и катай!» И понеслась я, как Ассоль под алыми парусами, по всем апартаментам. А куда деваться?

Ну, роликовые коньки еще ладно, а вот однажды…

Однажды поздним вечером, когда на противоположной стороне земли в Канзасе случились три подряд торнадо, а в мексиканской тюрьме заключенные устроили бунт (можно проверить по газетам), на бедную Зинулю накатило. При том, по мощности – точно торнадо, а по неукротимости – антигосударственный мятеж.

Кинулась к записным книжкам с прошлыми, настоящими и возможно будущими телефонами. Но поздний вечер оказался по настоящему зимним. За окном мело аж звенело, ветер сыпал пригоршнями, словно крушил хрусталь, а снежинки больно кололись, как стеклянные. Люди носа не казали, сидели по домам и радовались теплу. А Зиночку в кресле бил озноб, будто не было заклеенных окон, толстых штор и раскаленных батарей. Диск крутился в холостую. Кокетливые интонации, жеманные хихиканья, капризные возгласы, томные вздохи, зазывные сюсюканья, игривые взвизги, жаркий шепот и жадные причмокивания – пропадали зря! И только через полтора часа страстной борьбы за выживание раздался обнадеживающий щелчок. Некий Петя отозвался на призыв, но, по всей вероятности, глядя в окно, поставил суровые условия, ни в какой центр он не поедет, а будет ждать Зиночку на остановке.

Петя жил на Менделеева, человека далекого, как по времени, так и по расстоянию. За улицей Менделеева начиналась неизвестность. Зинка засобиралась. Но поскольку ей предстояла не быстрая пробежка в булочную и обратно, а долгожданное свидание: обстоятельная подготовка, плюс дорога, плюс непогода, про которую влюбленная дама абсолютно забыла, сыграли свое подлое дело – Пети на остановке не стояло. Опоздала девушка! Может, кто и зарыдал бы от горя, или кинулся догонять, уходящий в вечность, автобус, или пал бы духом и замерз прямо на остановке – но только не Зинаида.

Оценив унылую местность, и, разглядев сквозь вьюгу несколько светящихся в отдалении пятиэтажек, она вспомнила, что ее возлюбленный обитает в одном из домов возле остановки. Вдобавок, на сегодняшний день имя Петя не самое распространенное. Ура, сказала храбрая женщина и отправилась в поход.

Она стала ходить по этажам, звонить в каждую квартиру и спрашивать, не здесь ли живет Петя.

Подвиг ее длился недолго. Уже в третьем подъезде дверь открыл заспанный старичок и сказал:

– Да. Но он уже спит.

– Будите!

Петя вышел в одних трусах, босиком и вытаращил глаза.

– Чего смотришь, милый? Снимай сапоги! – и протянула обутую ногу. – Снимай! А вы, дедушка, идите, отдыхайте.

Не знаю, как там удалось дедушке отдохнуть, но Петя трудился до рассвета. А рассветы зимой поздние…

Зинка как-то вздохнула:

– Эх! Стоит мой белый конь у подъезда, жует травку, а подарить его некому.

Четвертая ночь

Он был настоящим конем. Я бы сказала, белым конем. На таких обычно приезжают принцы.

Приезжают, соскакивают, похлопывают по холке:

– Ну, ты пока – туда-сюда… А я тем временем – то да сё…

Может, не так обыденно, может, гораздо торжественнее. Приезжают, сходят, музыка, рота почетного караула, хлеб-соль, «Будьте любезны, в залу», а коня незаметно под белы рученьки в сторону, чтоб под ногами не путался. По крайней мере, ни на одной фотографии, ни в одном кадре кинохроники его не видать – сплошь официальные лица.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.