Медвежий остров
Рассказы о нашей земле
Ирина Бйорно

Фотограф Ирина Бйорно

© Ирина Бйорно, 2023

© Ирина Бйорно, фотографии, 2023

ISBN 978-5-4474-9372-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

Я посвящаю эту книгу рассказов моему дорогому и любимому мужу, профессору Лайфу Бйорно, настоящему викингу и джентельмену. Без его поддержки я бы не смогла объехать всю нашу уютную планету и познакомиться с её обитателями, без него я была бы не в состоянии написать эту книгу, без него я не стала бы писателем. Всё так просто. Талант должен иметь раму. Он – лучшая рама для моих рассказов и моей жизни. Он ушёл из жизни, но навсегда остался в моём сердце.

«Бйорно» в переводе с датского означает «Медвежий Остров». Это имя я ношу с гордостью уже двадцать пять лет.

Ну а теперь – рассказы. Они – Ваши!!!

Медвежий остров

Медведь был старым. Он жил на Аляске уже более пятидесяти лет и теперь он почувствовал – пора. Ему никто не говорил, что он стал старым, но ему было всё труднее ловить лосося, стоя часами в ледяной воде горных протоков, а ел он перед холодным зимним сезоном Аляски только лососёвую икру. Он знал из своего медвежьего опыта, что именно в икре содержится лучшая сила жизни, не в мясе, а этих красных, блестящих икринках, наполняющих животы рыб, упрямо плывущих против течения на последний в их жизни нерест.

Мясо этих рыб было невкусное, вонючее и жесткое – силы оставляли лососей, борющихся с течением и прогами, когда надо было прыгать высоко, чтобы попасть в следующий рукав горных речек Аляски, но внутренняя потребность отдать жизнь для следующего поколения заставляла этих полудохлых беременных икрой лососей с настойчивостью камикадзе продвигаться вперёд день и ночь. Там-то и ловил старый медведь эту измотавшуюся от усталости и голода рыбу, быстро вспарывая своими длинными когтями их свисающие книзу животы и заглатывая всю икру за один раз.

Икра давала ему силы жить и переживать холодную Аляскину зиму, когда он впадал в спячку почти останавливая все процессы в теле, кроме редкого сердцебиения и чуть слышного дыхания. Он спал глубоко под снегом, в своей круглой уютной берлоге до самой весны, и икра из лосося помогала ему пережить и морозы, и снег, и голод в течение зимнего полугода.

За лето он опять отъедался – ел он всё, что ему попадалось, дожидаясь опять своего звездного часа – лососевого нереста. За свои пятьдесят лет он не раз встречал медведиц, которые пахли сексом и пчельниками, и он уже не помнил, скольких он осеменил, подарив миру новое поколение медведей гризли – может – сотню, а может, и больше. Но теперь он не хотел ни медведиц, ни икры.

Он внутренне чувствовал, что его биологические часы больше не хотели вращаться, и он стал собираться на медвежий остров. Все медведи знали, что когда приходит последний час, нужно быть подальше от других медведей и всего мира, поэтому и существовал этот медвежий остров, одиноко лежащий посреди фиорда и окруженный со всех сторон холодной арктической водою. Остров был небольшим, поросшим деревьями, и туда можно было добраться только вплавь, так что медведь собрал все свои последние медвежьи силы и поплыл. Откуда он знал, где лежит этот остров, было неясно, но это знали все медведи-гризли, живущие на Аляске.

Когда он доплыл до острова, он тяжело дышал, глаза его налились кровью, а язык вывалился наружу. Он долго лежал на берегу, почти не двигаясь, и смотрел на вышедшие ночные звезды. Он был голоден, но искать пищу ему уже не хотелось. Он закрыл лапой нос и уснул до утра. На острове никто не жил, кроме птиц, белок, да водяных крыс. Только изредка проплывали мимо киты или весёлые нутрии, да иногда гудел проходивший мимо пассажирский пароход, пахнущий людьми и смертью.

Запах людей для гризли всегда был запах опасности и смерти, и старый медведь его не любил. За свои пятьдесят лет он встречался с людьми много раз, и каждый раз такая встреча приносила неприятности. Но он выжил, пережив такие встречи, хотя под шкурой у него сидело несколько патронов охотников, застрявших в его толстом жиру и приносящих ему боль при неловком движении, особенно когда его бил мокрый дождь со снегом. Люди бы сказали, что у медведя был старческий ревматизм, но об этом медведь не знал, леча свои раны слюной и медом.

Ночь прошла, и утром он открыл свои усталые от жизни медвежьи глаза. Утро было холодное и туманное – воды почти не было видно из-за тумана, но и в тумане медведь распознал запах врага, запах человека. «Раньше на острове никто не жил, но и сюда, видно, добрались эти двуногие убийцы», – подумал медведь. Он попил воду из залива и решил – уж лучше закончить жизнь как боец и убить этого двуногого, поселившегося на острове, где умирали старые медведи. Он втстал на задние ноги и стал шумно внюхиваться в холодный воздух. Запах явно шёл из середины маленького острова. Медведь опустился на червереньки и, преодолевая нарастающую боль в задней ноге, где сидел патрон, пошёл к центру острова, немного покачиваясь из стороны в сторону.

По дороге ему попался под лапу земляной суслик, и он раздавил его, даже не остановившись. Он спешил сразиться со своим главным врагом, поэтому он начал готовить себя к битве, рыча и мотая мохнатой головой. Вдруг за деревьями показалось деревянное строение. Это был дом геологов, которые прошлой зимой приезжали на остров, чтобы сделать измерения состава воздуха и определить качество зимнего снега. Они привезли сюда стандартный дом, куда и сложили свое оборудование и провиант.

Это было прошлой зимой, когда медведь спал в своей берлоге, а теперь дом стоял пустой, с остатками провианта и кое-какими вещами. Окна были заколочены, и дверь закрыта на солидную задвижку, но дом пах человеком, и этот запах не давал медведю покоя. Уже подходя к дому он знал, что его врага – человека – там нет, но остановится он уже не мог. Он должен разрушить этот уродливый квадратный ящик, в котором живут эти двуногие убийцы. Почему они так и не научились строить удобные, круглые берлоги, в которых так уютно и нет острых углов, а вместо этого строят эти уродливые коробки с острыми углами, хотя их тела тоже круглые – как и у медведей?» Этого медведь не знал, но их строения, нарушающие гармонию леса с его круглыми стволами, круглыми камнями, круглым телами всех его обитателей, включая и рыб, и самого медведя – были ему ненавистны.

Он встал на задние лапы и ударил что есть силы по стене этого сарая. Стена подалась и рухнула, не выдержав натиска медведя, весившего почти полтонны. Крыша съехала в сторону, чуть не задев самого мохнатого мстителя, и с шумом упала на землю. Медведь же продолжал крушить всё, что попадалось под его тяжелую беспощадную лапу. Он уже разбил почти всё, но на его пути ему попалась забытая коробка с банками канадского пива, по недосмотру оставленная геологами. Одна из банок лопнула, и в морду медведя забила струя пива. От неожиданности он даже отскочил, махая лапами перед носом. Но потом облизнул длинным шершавым языком свой кожаный нос и шерсть вокруг носа, намоченную пивом, и вдруг подумал, что этот чуть пьянящий вкус щекочущих пузырьков – ему нравится. Он нашёл ещё одну банку, поддел её своим когтем и стал лизать вспенившееся пиво. Выпив банку, он стал искать ещё, и вскоре все двадцать четыре поллитровых банок с пивом оказались в животе медведя. Живот урчал, а голова его была какой-то лёгкой и пористой.

Медведю вдруг расхотелось умирать, а вздумалось гоняться на поляне за птичками, и он стал кататься по травке и реветь – как будто ему было три года. Вдруг он вспомнил о медведице, так славно пахнущей летом и молоком, и он решил уплыть с этого острова. Пиво вернуло ему молодость и волю к жизни. Он сломал ещё три дерева – просто от шалости, и вдруг успокоился. Нет, это только иллюзия, что ему хочется медведицу и мёда – он старый медведь, и силы его убывают. Он вдруг понял, что жизнь прожита, и остров – его последний дом. Он лег под деревом на мох, закрыл лапой нос и решил – не буду просыпаться.

Но ночью ему приснился огромный лосось, которого он легко поймал, вспорол ему живот и наелся живой икрой. Во сне он причмокивал и сосал лапу. С восходом солнца он проснулся. Солнце светило через туман, но птицы уже запели.

Медведь проснулся и осмотрелся вокруг. Он не мог вспомнить, что он делал вчера и зачем оказался на медвежьем острове, но сон свой он помнил хорошо – большую жирную лососину, полную прозрачной, розоватой липкой и вкусной икры. И медведь решил: «Поплыву обратно в большой лес с горами и реками, где живут эти лососи». Он собрал все свои силы и поплыл с острова. Он все плыл и плыл, и остров становился все меньше и меньше, но до берега было ещё далеко. Медведь устал, шкура его намокла, но он упорно плыл вперёд, оставляя медвежий остров «на потом». Ему ещё хотелось жить, и есть икру, и встретить косматую, пахнущую медом медведицу. Может, в последний раз. А остров – подождет. Так и живёт этот медведь в лесах Аляски. Там я его встретила. Там рассказал он мне про медвежий остров. Если придётся вам приехать на Аляску – обязательно отыщите медвежий остров – Bear’s island, Bjørnø.

Снежный гусь

Если вы когда нибудь будете в Вашингтоне диск, на углу Тайсон Сквера, то вы увидите красную крышу Бест Вестерна – американского отеля средней руки. Именно там, во дворе этого отеля, в фешенебельном районе Ванны, прямо рядом с никогда не затихающим хай-веем и поселился Cнежный Гусь, перелетавший со своей зимовки во Флориде в родную Канаду, да так и застрявший в Вашингтоне.

Он жил около отеля уже почти целый год, питаясь сочной зеленой травой на газоне, а в холодные зимние месяцы он забирался в контейнеры с помоями, стоявшими на заднем дворе, где он находил остатки от еды, подававшейся гостям отеля на завтрак.

Снежный Гусь был окольцован в Канаде, где он был внесен в список редких и охраняемых государством птиц, ему было два года, и это был его второй весенний перелет из Флориды в Викторию, провинцию в Канаде, когда он отстал от своей стаи и приземлился на этом газоне в Вашингтоне около пятиэтажного отеля с красной черепичной крышей.

Почему он отстал? В тот день Снежный Гусь вдруг почувствовал гудящий шум в готове, когда летел в стае, и этот шум был такой сильный, что он не мог больше держать строй, стал отставать, его оттеснили в задний правый хвост, а он отставал все больше и больше и, наконец, сдавшись, решил приземлиться. Это было в марте прошлого года.

Снежный Гусь не приземлился, а скорее упал на газон и долго лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе. Голова его гудела, и он слышал странные звуки, мешающие ему сосредоточиться и определить направление – его внутренний, отточенный веками и всегда точно показывающий компас испортился. Гусь полежал на травке, открыл глаза и стал искать солнце. Дело приближалось к вечеру, и солнце садились за длинное здание, на котором было написано Старбук кафе. Снежный Гусь не знал, что это за здание, но оно мешало ему видеть горизонт.

Он собрал последние силы и забрался на крышу отеля, но и оттуда горизонта не было видно за крышами и стенами домов, зато стоял рев машин, бесконечной полосой двигающихся по двухэтажному шоссе в шесть полос. Воздух был насыщен парами бензина и человеческого пота, который Снежный гусь знал хорошо и не любил.

Снежный Гусь потоптался на крыше, помахал своими крыльями, но так и не мог определить, в каком направлении скрылась его стая, а шум в его голове не прекращался. Он слетел опять на газон и стал искать место напиться. Около водосточного колодца он нашел дырку и заглянув туда, он увидел журчащую жидкость. Днем прошел дождь, и сток был полон дождевой воды, смешавшейся с мертвой водой, сливающейся из отеля и близлежащих домов. Снежный Гусь вытянул шею, просунул свой красный, глянцевый клюв между решеткой и набрал в себя немного этой странной жидкости. Она показалась ему отвратительной по вкусу, но он хотел пить.

Вдруг из сточной дыры показалась серая мордочка белки. Снежный гусь не испугался. Он видел белок не раз в лесу в Канаде, да она была намного меньше его. Белка вылезла из водостока, где она, видно, жила, и поскакала к дереву, росшему в одиночестве около отеля. Снежный Гусь даже обрадовался неожиданному соседству – он был не один, и, хотя его голова гудела и раскалывалась, он подумал, что выживет здесь и попробует найти сам путь в Канаду. С этим он и уснул на газоне.

Утром его разбудил грохот помоечных машин, собирающих все то, что люди выбросили за предыдущий день. Грохот был такой, что Снежный гусь даже испугался. Он загоготал и захлопал крыльями, но помоечная машина его не испугалась – пришлось ему отступить. Его голова была невпорядке и малейший шум на улице эхом отдавался в нем – он был болен. У людей эта болезнь называлась бы тиннитус, но у гусей такой болезни еще не было. Больные птенцы – пузатые гусята – просто не выживали, если рождались несовершенными.

В природе выживали лишь сильнейшие, поэтому болезни были редкостью в лесу, но встречались все чаще и чаще на пограничной зоне между природой и цивилизацией. Городские животные разделяли судьбы людей, подвергая свои тела влиянию всех промышленных ядов, составляющих часть человеческой жизни. Некоторые из них – как например голуби, вырождались в больную, туберкулезную нацию городских птиц-калек, другие, как например соловьи, навсегда покидали город, а третьи, как синицы, залетали ненадолго туда, в цивилизацию, но только в экстренных, безвыходных случаях.

Были в городе и белки, и лисы, питающиеся на помойках и несущие болезни, и конечно, вечно приставшие к городу, всеядные крысы, владеющие подземным царством городских клоак.

Снежных гусей в городе еще не было. Он был первым – больным и одиноким. Так прошла его первая неделя в Вашингтоне. Он стал узнавать людей, работающих в отеле и сидящих часто на лавочке, мусоля во рту какие-то вонючие палочки, и выпускающие при этом удушающий дым. Он узнал белок, живущих в водостоке и не обращающих на гуся никакого внимания, и чаек, прилетавших неизвестно откуда и улетавших куда-то каждый вечер.

Он был болен и одинок. Голова болела, и шум в ушах не превращался, но он стал различать в этом шуме различные частоты – высокую, почти пищащую частоту со звуком «ииииии», прерываемую как азбукой морзе, и низкую, гудящую волну звуков, больше похожую на звук «ооо оооо». Эти звуки сливались не в гармоничную музыку, которую он слышал, когда в воздухе летела его стая – «ау-ау-ау-ау», а в какую-то дикую какафонию, отражающую скорее шум города, цивилизации, человека.

Снежный Гусь забирался каждый вечер, когда солнце скрывалось за зданием Старбук кафе, на красную черепичную крышу отеля, при котором он жил, и широко открывая клюв, начинал свою громкую жалобу небу – всегда одну и ту же, стараясь перекричать гул машин. Он вопил, что есть сил – «га-га-га», стараясь докричаться до своих гусей в Канаде, а может, до своего гусиного бога, если тот, конечно, существовал.

Через месяц персонал в отеле привык к тому, что этот странный гусь жил на газоне, и к его вечерним концертам на крыше. Они даже полюбили его, вынося ему чуть зачерствевший хлеб, оставшийся от завтрака, но тот людей близко не подпускал, хотя хлеб ел – но без особой охоты, оставляя ненасытным чайкам недоеденные куски. Люди стали называть его – «наш безумный гусь», так как он был крикливый, неподатливый и дикий.

А Снежный Гусь заметил через месяц-два, что шум в его голове хотя и не прекращается, но не постоянен и имеет свои особенности – это был шум не звуковой, а электромагнитный, окружающий город невидимой сетью телефонной, интернетной и просто электрической сетью. Именно этот невидимый шум и слышал наш гусь. Именно этот шум и мешал ему услышать внутренний голос его компаса-навигатора. Просто Снежный Гусь родился с повышенной чувствительностью к электромагнитному шуму, окружившему людские места обитания все более плотным слоем.

Он стал различать интернетные и телефонные сети, гудение трансформаторов высокого напряжения и жужжание городского освещения. В этой невидимой какафонии электромагнитных волн он чувствовал себя пленником. Они опутывали его со всех сторон, мешая думать, наслаждаться солнышком и свежей травой, пахнущей в городе хлоркой и химическими удобрениями. Он был пленником невидимого поля, созданного людьми. Они все тоже были пленниками этого поля, но эти двуногие, странно пахнущие существа, были лишены малейшей чувствительности слышать и чувствовать это невидимое, созданное ими же поле, медленно разрушающее их тела, их мозг, их жизнь.

Они были более безумными, чем наш Снежный Гусь, кричащий от тоски и страха каждый вечер с крыши отеля. Но они про это не знали.

Блаженны нищие духом, ибо не знают они, что творят! А Снежный Гусь, пойманный в невидимые сети поля трепещущих электронов, действительно стал сходить со своего гусиного ума. Он забыл о Канаде, стае, других гусях, запахе леса, свежей воды из озера, криках лягушек, и той гусыне с веселыми глазами, которая ему когда-то нравилась – он все забыл.

Это невидимое поле волн стерло из его памяти все, что он накопил за два года гусиной жизни. Его гусиный компьютер был очищен от воспоминаний – кто-то сделал ре-бут, и он забыл все.

Снежный гусь продолжал жить около отеля, продолжал петь свою песню отчаяния, провожая заход солнца, но ему уже не хотелось никуда лететь, ни кого-то искать. Может, как и всем этим людям, окружающим его. Им не хотелось больше ни искать счастья, ни менять свою, не всегда интересную, судьбу. Они смирились. Может, это электромагнитное поле влияло так на них, и они все тихо сходили с ума? Наш гусь про это не знал. Постепенно он привык к этому полю, окружающему его со всех сторон, он перестал на него реагировать, привык к этому шуму в гусиной голове и больше не обращал на него внимания. Он стал как все – немного безумный, немного больной – житель Вашингтона, житель человеческой цивилизации.

В следующий раз, когда Вы попадете в Вашингтон, вспомните про Снежного Гуся, который все еще живет на газоне во дворе отеля Бест Вестерн, на углу Тайсон Сквера и Вест-парк роуд. Если Вы подъедете к отелю вечером, когда заходит солнце, то Вы увидите его сидящим на черепичной красной крыше и кричащем в пустоту улицы свою безумную песню Снежного гуся.

Преображение

Муравей родился в муравейнике три недели назад. Теперь он подрос, панцирь его окреп, а лапки вытянулись. Сегодня был первый день выхода на работу. Он проснулся с утра, съел порцию пережеванных бригадой муравьев-поваров листьев, и пошёл к уже открытому выходу из лесного многоэтажного муравейника.

Первые рабочие муравьи уже были в лесу, оставляя для следующих пахучий след, ведущий к ближайшей плантации вкусных и сочных листьев и травинок. Он был муравьем, собирающим пищу. Не строительный материал, не защищающим подходы к муравейнику, не работающим в специальном отделении созревающих личинок, а именно муравьем, собирающим еду. Уже с самого начала он это знал, знал он и как собирать еду, где и куда её сдавать. Это все было запрограмированно в его крошечной голове, покрытой жёстким панцирем. И все же там, под панцирем, был мозг, нервы, сознание. Была в нем и любовь к своему муравейнику и своим братьям и сестрам – полным и бесполым. Они были все – одна семья – с муравьиной мамой – королевой, её охраной, её гаремом, хранилищем яиц, детским садом для личинок, общежитием для рабочих муравьев, внешней охраной и погребальным отделением.

Такова была структура этого многомиллионного общества, жившего в метровом муравейнике под старой сосной. Подземный муравейник был таким же большим, как и наземный – с его каналами, хранилищами пищи, утепленными спальнями и погребальными коридорам.

Муравей не ходил в школу, не выбирал профессию, не делал заем в банке на строительства дома, не заботился о кризисе и безработице. Он знал, что есть дом, работа, пища и даже удовольствия в виде сладко-пьянящей жидкости, которую муравьи-животноводы добывали из тли, кормя её и массируя брюшки, из которых выделялась сладкая клейкая жидкость, приводящая муравьев в хорошее настроение. Жидкость выдавалась редко, но всем без исключения, и для муравьев это был настоящий праздник.

Все всё знали, и никто не лез ни в своё дело. Царица была вечная – по сравнению с длинной жизни обычного муравья, и считалась муравьиным богом. Её охраняли, лелеяли, любили. Про неё ходили истории и легенды. Именно она определяла, сколько каких муравьев нужно родить, и никогда не ошибалась.

После нападений чужаков – больших красных муравьев или муравьев других племён – количество муравьев уменьшалось – особенно воинов, охранников, надсмотрщиков и рабочих, но после похорон вышедших из строя собратьев, царица принималась за работу, пополняя потери новым поколением. Муравьи умирали и от старости – тех тоже заменяли на новые. Так и жил муравейник – без революций, кризисов и оппозиции.

Приходили холодные зимы, и муравьи уходили под землю спать в летаргическом сне, а весной – с солнышком и теплом – пробуждались опять. Все было рационально и размеренно. Никаких сюрпризов, кроме набегов соседей и погодных катаклизм с затяжными дождями и молниями.

Муравьи чётко знали свою территорию и не лезли к другим. Еды хватало, если рабочие муравьи трудились в полную силу и не отлынивали, но и такое бывало. Иногда происходило что-то генетически, может, тепла не хватало или пищи для личинок, но иногда рождались ленивые муравьи, отлынивающие от общей работы. Их не убивали, но наказывали муравьи-надсмотрщики, кусая провинившихся в шею или голову. Иногда это помогало, иногда – нет. Тогда виноватых оставляли без пищи. Если они начинали работать хорошо, проступок забывали навсегда. Здесь не было бумаг, куда вносилась судимость или штраф – каждый день был новый и начинался сначала. Никаких заслуг за долгую службу здесь тоже не было.

Все старались дружно и в полную силу. Муравейник работал, как хорошо слаженная машина, которая была в полном согласии с природой вокруг. В дождь двери закрывались, а когда заходило солнце и ночь спускалась в лес, муравейник, задраив все щели и ходы, спал, погружаясь в приятную амнезию – состояния беспамятства, безмятежности и неги. Не спали только вахтерные у входов, дежурные няньки у лечинок, где температура была критична для превращения червячков в муравьев, и королёва, которая, получив самую богатую протеиновую пищу, пережеванную другими, клала новые яйца, оплодотваренные ленивыми трутнями-принцами.

Здесь, в муравейнике, не было чужих, и не нужно было опасаться внутренней братоубийственной войны. Делить муравьиной семье было нечего – бога у них не было, за которого надо было драться, доказывая превосходство одной иллюзии над другой. Денег тоже не было – кроме запасов законсервированных парализованных гусениц, уснувших бабочек и других попавших в муравейник протеиновых, умерщвленных муравьями, существ.

Температура поддерживалась приятной и тёплой, регулировалась влажность и даже газовый состав воздуха – этим занимались специальные муравьи-санитары помещений. Были и муравьи инженеры, держащие в своих хитиновых головах план строительства туннелей, складов, личиночных спален и столовых. Все было чисто и гигиенично – болезни не допускались в муравейник, а муравьиная кислота обеззараживала разлагающуюся листву с грибками и бактериями. Она же была и орудием нападения – муравьи воины прыскали кислотой в глаза врага, вызывая паралич в мускулах нападающих, сперва прокусив жесткими челюстями покровы врагов, включая и мелких грызунов – кротов, мышей, а иногда и птиц. Они были и санитарами леса, объедая остатки умерших в лесу животных, но больше всего они любили свежую, хорошо пережеванную листву.

Муравей прожил уже целый год в муравейнике, пережил зиму, когда он спал и видел сны о лесе, траве, гусеницах и больших рыжих муравьях, нападающих на его родной муравейник. Когда он проснулся весной вместе со своими родственниками, он опять обрадовался солнышку, небу, лесу, траве и первым цветам. Когда он по привычке пошёл на работу за травой, он увидел, что число муравьев в муравейнике увеличилось, и хотя все работали на своих местах, порция еды уменьшилась – ареал муравейника под сосной был уже не достаточен для прокормления всех муравьев, а ходить дальше за пищей муравьи не могли, так как нужно было возвращаться до заката.

Через две недели муравей почувствовал, что голод буквально валит его с ног – не хватало пищи, а есть втайне от собратьев в муравейнике было нельзя. Назревали изменения, но он не знал – какие. Он заметил, что изменился вкус еды. Он не спрашивал, почему. Муравьи не спрашивают, а просто знают, что все делается к лучшему. Правительства у муравьев нет, но был совет около царицы, большой муравьихи, откладывающей яйца, и все решения принимала сама царица – никакой лживой демократии тупого большинства в муравейнике не было.

Муравьиная царица прожила на свете так долго, что точно знала, что и как делать. Знала она и законы генетики – как сделать так, чтобы вылупились сильные муравьи-воины с крепкими челюстями и большими глазами с обзором на 360 градусов, или муравьи-хозяйственники, занимающиеся чисткой муравейника и вентиляцией многочисленных комнат и коридоров.

Теперь она дала мысленный приказ муравьям, готовящем пищу для особой группы людей, скомандовав о дополнительных добавках к их дневном рациону. Эту-то особую пищу и получал наш муравей вместе с группой своих собратьев. Вместе с этим мама-царица выбрала себе несколько куколок, которые она кормила совсем отдельно в своих внутренних подземных тайных покоях. Куколки росли не по дням, а по часам, и там в них уже шевелились новые существа.

Одним таким вечером королева-мама осмотрела своих избранных и выбрала только одну, приказав других забальзамировать и пустить на специальные пищевые добавки – чувств жалости у неё не было, зато было чувство ответственности за будущее муравейника, а ему стало явно не хватать территории, где муравьи собирали пищу. И вот день настал.

Особая группа муравьев получила последний раз специальную добавку и легла спать. Была ночь летнего полнолуния. Энергия земли и неба помогали превращениям, происходившим в эту волшебную ночь в маленьких телах муравьев.

Утром в камере у королевы вылупилась новая муравьиная мама, но не простая, а с большими прозрачными крылышками. Она стала кружиться на месте исполняя танец пробуждения. В тот же момент пробудилась выбранная группа муравьев, у которых за ночь тоже появились и окрепли крылья, которые уже созревали в их спинах целый месяц. Наш муравей проснулся и вдруг почувствовал крылья за спиной. Но место вокруг было мало, и он не мог их раскрыть.

Тут зазвучала команда от муравьев-охранников, и все двери в муравейник были открыты. Муравей вылез на поверхность муравейника и стал кружиться вокруг себя, суша свои новые, шуршащие, прозрачные крылья. Вокруг него было множество других муравьев, его братьев, с крыльями за спиной. Тут большой ход в центр муравейника открылся, и вылезла толстая, новорождённая муравьиха-мама с большими прозрачными крыльями. Крылья стрекотали в воздухе. Она выполнила танец призыва к полету и указала брюшком направление – на восток. Это направление было зпапрограммировано старой муравьихой-царицей, которая послала на разведку нескольких сильных муравьев-воинов, чтобы определить лучшее направление для полёта.

И вот ровно в полдень новая муравьиха-царица подняла своих летучих подданных в воздушное путешествие. Муравей не знал, как надо летать, но по команде – как все кругом – раскрыл свои прозрачные крылья и полетел. Он просто замер на миг в воздухе от восхищения и чуть не упал на землю, но удержался, стал отчаянно работать крыльями и опять поднялся на высоту, и увидел в воздухе пол-муравейника – несколько сот тысяч муравьев всех специальностей. Рой летел невысоко, но целенаправленно на восток, а крылатая муравьиха-мама зорко смотрела вокруг, выбирая место для нового дома на много-много лет.

Через час все стали уставать, и уже несколько раз мелкие птицы пытались нарушить их строй, заглатывая в полёте летевших дружно муравьев. Муравей не мог поверить себе – он летал, как птица! Это было невероятно, но ужасно приятно, хотя хлопать крыльями с большой скоростью было не так легко.

Ну вот показалась опушка нового леса – с соснами и березами, и большая муравьиха подала команду – посадка! И стая преображенных муравьев стала садиться на землю. Как только они сели, крылья стали отваливаться, и освободившись от лишнего груза, все дружно занялись делами. До захода солнца нужно было построить временный дом. Строители быстро расчистили место и стали бурить скважины для внутренних подземных коридоров, куда тут же юркнула новая царица, а архитекторы размечали основание для нового муравейника, ориентируя его по сторонам света и учитывая тени от деревьев.

Муравей сбросил крылья, как все, и отправился на работу, как всегда, в лес, по пахучей дорожке, за листиками и высокими травинками. Перед ним уже тянулась цепочка муравьев-собирателей с высоко поднятыми сочными травинками. Казалось, полянка двигалась к новому муравейнику.

Муравей чувствовал себя опять дома, нужным и частью этого честного муравьиного братства. Мысль о полёте пришла к нему вечером. «Хорошо бы опять полетать», – подумалось ему, когда он засыпал в новом муравейнике, пока в общем подземном зале, построенным на скорую руку, и был он спокоен и счастлив своей простой муравьиной судьбе.

Через две недели он умер и был забальзамирован муравьями-хоронителями, и его остатки легли в основу нового муравьиного дома.

Слава ему! Земная и муравьиная! Ведь он умел летать…

Злая собака

Ник находился при последнем из дыхании. Глаза его, красные от неимоверной злости, почти вылезли из орбит, язык висел на боку – длинный и прокушенный своими же клыками, смрадное собачье дыхание прекратилось. Он больше не хрипел и не рвался. Яд, впущенный в его вену на шее, достиг сердца, и оно больше не билось в его широкой, ворсистой собачьей груди. Ник прожил на земле три года собачьей жизни, которую люди решили у него отнять. Он был немецкой овчаркой и он не знал ту правду, которую про него знали все вокруг – он был – злой собакой! А началась его жизнь так хорошо.

Ник родился в начале Брежневских восьмидесятых в просторной московской квартире у человека, занимавшегося подпольный бизнесом выращивания породистых, селекционно-правильных собак, а именно – немецких овчарок. Бизнес был неплохим и приносил владельцу вполне хорошие деньги, на которые росла и поднималась деревянная дачка в подмосковном лесу.

В его же московской квартире одна комната была отдана старой уже сучке породистой немецкой овчарки, прародители которой приехали в Россию вместе с другим добром, вывезенными русскими войсками из разгромленной фашистской Германии, наряду со шкафами, ночными сорочками, картинами, хрусталём и даже турбиной электростанции. Немецкая овчарка была вывезена советским офицером из концентрационного лагеря, где она верно служила людям, выполняя простую, но важную собачью задачу охраны пленников и честно зарабатывая свою миску с едой, а иногда и косточку.

Гитлер относился с особой любовью к этой породе собак, зная, что любимый им Блонди его никогда не предаст, как это не раз случалось с его двуногим окружением. И он был прав: это выведенная людьми порода собак, близкая по своей природе к своему предку-волку по силе и внешнему виду, все же отличалась от своего дикого предка двумя качествами, генетически запечатанными в крови всех немецких овчарок – беззаветной любовью к своему, всегда только одному, хозяину и врожденному инстинкту нелюбви, или скорее собачьей ненависти, к чужим.

С этими двумя свойствами, запечатанными в его собачьей крови маленькими генами, и родился Ник. У него было еще пять братьев и сестер, которые родились вместе с ним в тот же день, но он был последним, выбравшимся из обвислого, но родного и теплого живота своей собачьей мамы.

Ник знал маму по запаху шерсти и собачьего молока, которое он выжимал своими беззубыми челюстями из твердых, припухших от укусов собачьей оравы, сосков. Шестерым щенкам как раз хватало шесть сосков старой сучки, а она, чувствуя опять собачью любовь к своему многочисленному потомству, облизывала их мягкие, полные молока брюшки и тёплые мохнатые спинки.

Хозяин кормил её хорошо за приносимый ею доход от продажи качественных щенков, а она каждый раз тосковала, когда приходили незнакомые люди и забирали у неё её чуть подросших, открывших глаза, но ещё лопоухих, бесконечно родных собачьих детей. Но проходил год и она забывала о предательстве хозяина, и после тягостной случки со знакомым ей кобелем, похожей каждый раз на пытку и не приносившей ей ни малейшего удовольствия. Её бы воля, она бы его искусала, но кобель больно держал её за мохнатую холку, вводя в кровоточащую, распухшую внутренность что-то чужое и жесткое. После она чувствовать себя странно, а через некоторое время в её животе зарождалась новая собачья жизнь.

Ника долго никто не покупал. Ему уже было четырнадцать недель, и всех его братьев и сестер уже купили, а он, чуть переросший чёрный щенок, уже начавший проявлять свою агрессивную волчью натуру, всё ещё жил в этом бетонном доме с мамой-собакой и этим странным человеком, который был хозяином его мамы, овчарки Полли. В комнате пахло собачьими родами, собачьей шерстью и тем невыветривающемся животным запахом, который въедался во всё и висел в воздухе.

Хозяин уже отчаялся продать этого щенка, но тут его телефон зазвонил и приехал покупатель. Поменяв пятьсот Брежневских рублей на чёрного щенка с паспортом, подтверждающим его породистость до 12 колена – совсем как у еврейских пророков – Ник был отнять у мамы и отвезен в свою новую семью, оказавшуюся вполне образованной – а именно в семью академиков.

Зачем сыну академиков понадобилась немецкая овчарка – было неясно, хотя у них и была старая довоенная дача в Болшеве, совсем не нуждающаяся в охране, так как никаких ценностей, кроме просиженных довоенных диванов, там не было.

Ник с первых минут понял интуитивно, что это – его новый хозяин, господин и бог, и слушаться он должен его беспрекословно. К другим членам семейства он отнесся с должным вниманием, но без восторга, читая в лице и голосе своего хозяина знаки отличия, по которым он строил свою собачью иерархию отношений – кого больше любил хозяин, того и Ник больше уважал – но не больше.

Так жена хозяина была дама приятная, но странная, и видя скандалы между его обожаемым хозяином и его женой, Ник решил, что она достойна его защиты, но не уважения. Он набрасывался на нее, когда она проходила мимо с миской, полной геркулесовой каши, сваренной на крепком мясном бульоне, которую Ник получал каждый день и благодаря чему он рос с удивительной быстротой.

Прошел месяц, и наступило, как всегда неожиданно, Московское душное лето с грозами, ливнями и тополиным пухом, и Ник вместе с хозяйкой, её маленькой дочкой и кучей барахла был перевезен хозяином в Болшево, на дачу. Дачная жизнь на воле в саду с малиной и старыми яблонями Нику понравилась. Он вспомнил свою дикую природу и весело гонялся по небольшому участку за бабочками и соседскими котами. На даче туалетный домик стоял отдельно в конце участка, куда хозяйка ходила справлять свою нужду несколько раз в день.

Там-то и выбрал Ник свой форпост наблюдения, зло ворча на неё, когда она проходила мимо. Нику нравилась эта игра в охрану, видно пробудившуюся в нем видом заборов, скрипящих дверей и природы – так делали его предки в Германии, верно неся свою службу охраны в лагерях Гитлера. Ник был доволен. Зубы его выросли, голос стал сильным и его рычание приводило в трепет всех близлежащих соседей в старинном дачном поселке.

Хозяин показывался на даче редко – только в выходные, поэтому Ник решил, что в его отсутствие – по его собачьему разумению – он был хозяином. И Ник озверел, не давая проходу хозяйке, которая продолжала кормить выросшую за полгода зверюгу, но без любви, а только по долгу.

Маленькую дочь хозяина Ник не обижал, так как согласно его собачьей диспозиции маленькие люди приравнивались к щенкам – их надо было охранять, но особой воли не давать, поэтому когда Аленка заплыла, по мнению Ника, слишком далеко от берега местной реки, он вытащил её за шкирку из воды, правда прокусив девочке плечо, но это же не от злости, а просто от стараний. Он же не виноват, что шкура у этих людских щенков такая непрочная!

А его за это наказали и оставили без его мясной каши, и он обиделся, а хозяин так и не показывался на даче. Ник решил отомстить хозяйке, морившей его голодом, и когда она вечером отправилась в туалетный домик, Ник подкараулил её, и с лаем попытался прокусить ей башмак, что ему и удалось – зубы у него выросли сильные и хваткие. Но это хозяйке совсем не понравилось и она, прикрикнув на расхамившегося без хозяина Ника, оставила его на ночь на улице, хотя он скребся в дверь и скулил два часа. Что случилось после этого, она не знала, а Ник, набегавшись по участку и перерывши все грядки с клубникой, выкопал себе военный окоп под яблоней и уснул там до утра.

Утром Ник решил – если его не любят и хозяин не приезжает, он открывает террор – свой, собачий террор по своим правилам. Тут калитка на дачу открылась и появился его обожаемый хозяин. Ник бросился к нему, встал на задние лапы, обнял по-собачьи своего хозяина, облизал своим мокрым языком его родное для Ника лицо и стал ему по-своему, прискуливая, рассказывать о случившемся.

Хозяин, казалось, всё сразу понял, поцеловал Ника и вынул из сумки самое большое лакомство – огромную говяжью кость с приставшей к нею мясом и полную самого вкусного в собачьем мире – костного мозга. За что Ник заслужил такую награду? Ник решил задачу просто – за верную службу своему хозяину!

Прошел год. Ник окончил собачью школу, куда он ходил с хозяином и где надо было притворяться, что он – добрая собака – как все. Он перепрыгивал через препятствия, ходил по бревну и выполнял команды, но только из любви к хозяину – всё это казалось Нику бесполезным и ненужным, а он любил бегать с горы карьера и за кошками, ловить мячик и защищать хозяина – больше ничего. Ник стал теперь выросшей овчаркой, наводившей ужас своим видом у любого, и особенно у соседей по дому.

В квартире, где жил Ник с хозяином, его женой, маленькой дочерью и мамой с папой – двумя пожилыми академиками – Ник организовал жесточайший террор и собачью дисциплину, которой подчинялись все в отсутствии хозяина. Ник контролировал коридор, куда выходили двери трех комнат, дверь в туалет и на кухню. Он обычно лежал в центре коридора с костью в зубах и хитрым блеском в глазах и решал, кого куда пропускать, игнорируя просьбы пустить в туалет, зато пропуская народ в кухню за подачки. Он взимал пошлины едой за любой пропуск по коридору, но делал он это только в отсутствии самого хозяина, а при нем же был паинькой, игруном и ласковой собакой.

Таков уж был этот пес, созданный специальной генетической селекцией прилежными немцами – верным, умным, хитрым и жестоким ко всем, кроме хозяина. Он не был создан жить в небольшой московской квартире, где жили три поколения людей все вместе, он не был и комнатной смешной собачкой, созданной на забаву детей и дам, ни умной и ловкой цирковой собачкой – он был охранным псом, которого судьба забросила в эту семью и в этот дом, стоявшей рядом с шумной улицей и никогда не засыпающим московским транспортом.

Ник по-собачьи понимал, что что-то в его жизни не так, но не знал, что именно не так, чувствуя все больше растущую к нему ненависть со стороны окружающих его людей. И он тоже выражал со своей стороны свое недовольство тем, что мстил им – этим людям – как мог.

Так однажды, когда жена хозяина ушла куда-то, забыв запереть свою комнату – а на всех комнатах, включая и кухню – были поставлены мощные задвижки от Ника – он же, встав на задние ноги, навалился на дверь, открыл её и устроил погром в комнате хозяйки, уничтожая зубами только те вещи, которые принадлежали этой женщине, не любившей его. С особенной ненавистью Ник уничтожил небольшую книжицу, которая жена хозяина всегда таскала с собой и записывала что-то туда. Он не только разорвал книжицу, но и съел почти все листки, хотя вкус их был Нику не по душе.

Когда вернулась хозяйка, Ник лег в передней на свой диван и притворился спящим. Она вошла в свою комнату и тут раздался ее крик:

– Ах ты, гадкое животное, Ник! Как ты посмел, негодник! Моя записная книжка! Сожрал, дьявол! Хоть бы ты околел!

Ник лежал на своем просиженном диване и улыбался с закрытыми глазами: «Месть удалась!»

Тут пришел с работы хозяин и, надев на него поводок, увел его на прогулку в карьер. Ник был как шелковый, и когда хозяйка вечером пыталась очернить Ника, он только весело махал толстым хвостом и улыбался, показывая свой волчий оскал.

– Перестань говорить напраслину на Ника! Он – хороший, умный, верный пес, и Ник подтверждал по-собачьи – гав – даа!

Так Ник прожил на этом свете уже три года, изучая человеческую породу, служа хозяину и мстя, как мог, всем другим. Таким же был и Блонди, который до последнего был с обожаемым фюрером, пугая Еву Браун своими выходками и лаем. Блонди не любил эту женщину, чувствуя в ней своего конкурента в любви и службе Гитлеру и стараясь показать ему, что нету лучше и вернее друга, чем он, Блонди – породистой немецкой овчарки. Да Гитлер это и сам знал, решив в последний день своей жизни и карьеры сначала отравить своего лучшего друга, раздавив его мощными челюстями капсулу со смертельным цианистым кальцием, а потом уже – после короткой и теперь уже ненужной свадьбы с Евой Браун, на которой она настаивала несколько лет – хорошо что Блонди этого не видел – Гитлер отравил себя и свою новую жену. Но Блонди об этом предательстве своего хозяина – женитьбе на этой пустоголовой, глупой человеческой самке – никогда не узнал. К счастью.

Ник же все больше скучал по хозяину, которого он видел только раз в день – или скорее в ночь, когда тот возвращался со своего таинственного места, где тот проводил целый день – работы – всегда поздно, и они вдвоем отправлялись бегать по карьеру, лежащему недалеко от их дома. Людей в эти поздние часы на улице почти не было, а те запоздалые прохожие шарахались от Ника, как только он показывал свои желтоватые, отточенные на грызении костей клыки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.