# Ярость валькирии

Ирина Александровна Мельникова, Георгий Александрович Ланской

Полиции становилось все труднее держать это дело в тайне. Страшно представить, какая паника начнется в городе, если станет известно о том, что какой-то маньяк нападает на женщин и режет им лица скальпелем. Жертвы оставались в живых, но были страшно изуродованы… Журналиста Никиту Шмелева коварно уволили из родной газеты. Теперь, чтобы остаться на плаву и найти новую работу, ему кровь из носу нужен эксклюзивный сенсационный материал! Когда к нему в руки случайно попала информация о маньяке, он понял, что просто обязан провести журналистское расследование параллельно с полицией. Тем более очередная жертва оказалась крупной чиновницей и после нападения не выжила…

> © Мельникова И., Ланской Г., 2016

> © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

## Пролог

Снег поскрипывал под ногами. Легкий морозец был даже приятен после духоты и тяжелых запахов квартиры, которую она недавно покинула. Небо очистилось от туч, и над головой, в черном, как гуталин, пространстве, сверкали яркие мохнатые звезды. Длинные тени деревьев и фонарных столбов пересекали тропинку, протоптанную в сугробах. Снег падал на город с раннего утра до вечера, и коммунальщики едва-едва успели избавить от заносов центральные улицы, а дворники прочистили лишь узкие пешеходные дорожки на тротуарах. До подобных закоулков руки не дошли ни у тех, ни у других.

Яркая вспышка и следом резкий хлопок за ближними гаражами заставили женщину вздрогнуть и на мгновение остановиться. Видно, мальчишки разминались перед Новым годом: пугали прохожих, взрывая петарды.

– Черт! – выругалась она. – Будь вы неладны, шпана малолетняя!

И поспешила дальше.

На детской площадке перед ее домом несколько дней назад установили елку, украсили цветными лампочками и бумажными гирляндами, залили каток. Вечерами там было светло и шумно. Детвора и взрослые катались на коньках, а из динамиков лилась веселая музыка.

Но настроение у припозднившейся женщины было совсем не праздничным, несмотря на щедрую годовую премию, малую часть которой она успела потратить на разные приятности, давно присмотренные в бутиках. Правда, для этого пришлось сбежать с работы под видом совещания в областной администрации. Но, завершив покупки, она к концу рабочего дня честно вернулась в кабинет, хотя мечтала скорее добраться домой и снова примерить обновки. Вместо этого она завершила все дела, чтобы с чистой совестью уйти на новогодние праздники. Правда, припозднилась слегка, но предупредила домашних, что задержится. И уже предвкушала, как обрадуются подаркам муж и сын. Все-все складывалось отлично! И, ко всему прочему, почти получилось выбросить из головы вчерашнее происшествие, и если бы не звонок, который настиг ее на пороге…

Она и представить не могла, что он позвонит на служебный телефон. Значит, воспользовался визиткой, которую, не подумав, оставила ему при случайной встрече на одном из совещаний…

«Какая мерзость!» – Она передернулась от отвращения, вспомнив, как накануне пыталась смыть под горячим душем липкие прикосновения неопрятного мужчины с запахом старого перегара изо рта. Красное от вожделения лицо, слипшиеся, давно немытые волосы, влажные от пота руки… Как этот гнусный тип осмелился допустить, что его жалкий лепет и оправдания заставят ее вернуться?

Только она и сама хороша, конечно! Почему так бездарно прокололась, когда тем и славилась в фонде, что видела каждого посетителя насквозь и чувствовала, чем он дышит еще на подлете к кабинету? Повелась, как юная гимназистка, на дешевую лесть и заезженные комплименты?

А ведь поначалу все складывалось вполне цивильно. Легкий разговор, чашечка зеленого чая… Правда, взгляд хозяина ей сразу не понравился. Скользкий, оценивающий взгляд… Но в его глаза, круглые, с толстыми веками, и слегка выпуклые, как у диабетиков, она старалась не смотреть. И он вел себя вполне пристойно, вольностей не позволял, скабрезности не говорил, но в третий ее визит без обиняков предложил раздеться. Совсем! Она вскочила со стула, возмутилась, бросилась в прихожую. А он норовил удержать, бормотал какую-то чушь, затем стал грубо хватать за руки, плечи, больно стиснул грудь, и тогда она наотмашь ударила его, разбила нос…

– И на старуху бывает проруха! – Женщина вздохнула и вдруг рассмеялась. – Проруха! Забавное слово!

Синусоида настроения пошла вверх. В конце концов, ничего страшного не произошло. Подумаешь, облапали! Чай, не впервой! Случалось и хуже, но ведь терпела и унижения и обиды. Тогда, в молодости, когда недели не проходило, чтобы начальник не вызывал к себе под вечер «с отчетом». Господи, как давно это было, а она до сих пор помнила его тяжелое сопение, мокрые губы и цепкие пальцы…

Уже слышна была музыка с катка, впереди завиднелись огни елки. Значит, совсем рядом дом, теплая и уютная квартира, где ее ждали муж и сынишка…

Она прибавила шаг, чтобы проскочить арку – низкий и мрачный тоннель – вход во двор, в котором частенько крутились бомжи, наркоманы и дворовая пьянь. Зимой здесь завывали на все лады сквозняки, и желавших проводить время в зловонной трубе находилось немного. Но каждый раз, возвращаясь домой, она старалась пробежать самый темный участок пути как можно быстрее.

Телефон запиликал, когда она почти достигла выхода из арки. Женщина достала трубку из кармана. Неужто подлец узнал номер ее мобильника? Она раздраженно глянула на экран, и губы невольно расплылись в улыбке. Сын беспокоится! Попыталась нажать кнопку, чтобы ответить, но аппарат выскользнул из пальцев, обтянутых задубевшей на морозе кожаной перчаткой, и свалился в сугроб.

– Зараза! – вскрикнула женщина.

Она наклонилась, поставила сумки у ног, выудила из снега успевший замолчать телефон и открыла список входящих звонков.

Свет дворовых фонарей впереди погас, закрытый чьей-то спиной. Под чужими ногами захрустел, как хворост, снег.

Женщина вскинула голову и задохнулась от ужаса, когда черная тень ринулась на нее. Она успела подхватить сумки и, пытаясь защитить себя от удара, прижала их к груди, отшатнулась к стене и даже заметила – что-то блеснуло в руке незнакомца. И следом – пронзительная боль, полоснувшая по лицу раз-другой, более сильная, более жуткая, чем страх. Боль отключила сознание, повалила на снег. И женщина уже не чувствовала новых ударов, которые кромсали, резали ее плоть…

И только теплая кровь долго не желала остывать и даже слегка растопила багровый снег под лежавшим навзничь женским телом…

## Глава 1

Никита вылетел из кабинета главного редактора, как мечом рассек надвое толпу коллег, нервно роившихся у двери приемной, и быстрым шагом, почти бегом, направился к выходу из редакции. Глаза его метали молнии, на щеках выступили красные пятна, а на скулах – желваки. В таком состоянии его видели редко, и поэтому коллеги быстро убрались подальше от поля боя, которое только что покинул Никита Шмелев. Конечно, каждому хотелось знать, что произошло там, за тяжелой дверью. И каждый, смекая, втайне радовался, что участь Шмелева его пока миновала.

Пару месяцев редакцию будоражили слухи о неминуемых сокращениях. Сотрудники притихли, приобрели потерянный вид, по редакции передвигались бочком и на цыпочках, а переговаривались почти замогильным шепотом.

Одни, самые нервные, терзали расспросами секретаря редактора, но она знала ровно столько же, сколько и весь коллектив. Другие, кто исподволь, кто открыто, льстили и подлизывались к начальству. Третьи же утешали себя, что волна сокращений коснется не журналистов, а, скажем, технического персонала, к примеру наборщиков. И в самом деле, зачем они нужны, если каждый журналист владеет компьютером и в состоянии напечатать любой текст?

На пике этих слухов валерьянкой отпаивали уже наборный цех. Следом стали переживать верстальщики, фальцовщики, уборщицы. То и дело в курилке слышались, чуть ли не апокалипсические прогнозы и робкие еще проклятия в адрес шефа. Но все втихую, и журналисты и технари, подыскивали новую работу, хотя разгуляться особо было негде. На всех хлебных местах в городе давно и прочно сидели другие репортеры и другие верстальщики.

Гром грянул, откуда не ждали. Первым, кого решили сократить в редакции, оказался самый высокооплачиваемый, известный на всю область криминальный репортер.

– Уж если его выгнали, нам совсем хана! – мрачно заметила корреспондент отдела экономических новостей, проводив взглядом Никиту, который промчался мимо. – Шмелева хотя бы читали. Считай, кранты рейтингу без его расследований. – И повернулась к коллегам из отдела культуры. – Ой, девки, чует мое сердце, выкинут нас на улицу, как котят! Или зарплату срежут! Как дальше жить? У меня два кредита…

Догонять Никиту и тем более открыто сочувствовать ему никто не отважился. Теперь, когда внезапно попавший в опалу репортер покинул здание, притихшие от страха коллеги расползлись по своим углам, размышляя о собственной незавидной судьбе. Что касается Никиты, который направился к своему «Фольксвагену», то его мысли были мрачнее некуда!

И что теперь? Куда деваться?

По большому счету ехать Никите никуда не хотелось. Можно, конечно, вернуться домой, завалиться на диван и немножко «пострадать», как иногда с ним случалось. В трудные минуты Никита старался уединиться, забиться в щель и пережить приступы отчаяния и тревоги, не вынося их на всеобщее обозрение. Но сегодня кроме разочарования в нем плескалась ярость, которая требовала выхода. Нужно было приглушить ее немедленно, иначе вырвется наружу, и тогда все пропало. Под раздачу мог попасть кто угодно, от сотрудника ДПС до официанта. Тут Никита вспомнил, что с утра не успел позавтракать, и припарковался у кафе. Хороший обед смог бы придавить каменную жабу, которая вольготно разлеглась у него на сердце. Но, выйдя из машины, Никита наткнулся взглядом на «Тойоту» со знакомыми номерами.

– Судьба! – хмыкнул он и быстро взбежал по ступенькам.

Оставив короткий пуховик в гардеробе, Никита пригладил вечно торчавшие вихры и вошел в зал. В кафе было малолюдно, но за дальним столиком сидела Юлия Быстрова, с отрешенным видом смотрела в окно и ковыряла ложечкой пирожное.

Никита глянул в том же направлении. Пейзаж за стеклом был не просто унылым, он был удручающим. Серое небо, серые деревья, серый снег на обочинах… И люди, которые спешили по своим делам, все, как один, с серыми усталыми лицами. И даже вороны – горластые, с взъерошенными перьями, почти не отличались от чумазых голубей, обсевших люки теплотрассы в надежде погреться. Лишь автомобили были разных цветов, но и те помутнели среди всеобщей серости…

Недолго думая, он подошел и без лишних церемоний уселся за стол.

– Привет!

Юля косо глянула и небрежно подтолкнула к нему папку с меню.

– С чего вдруг кисляк на лице? – спросила она.

Никита дернул плечом и, не глядя в меню, буркнул официантке:

– Солянку, блинчики с мясом, кофе.

– Какой соус к блинчикам? – осведомилась та.

– Сметана с зеленью, – ответил Никита и перевел хмурый взгляд на Юлю.

Быстрова заметно повеселела:

– В тебе таки пробиваются барские замашки. Вон как с девушкой суров! Знай, челядь, свое место! Барин приехал!

– Угу! – мрачно кивнул Никита. – Побарствую напоследок. Поздравь, сегодня Аскаров вручил мне первому письмо счастья – приказ о сокращении. Зарплату за два месяца еще заплатят, отпускные за проработанное время, а потом – на биржу.

Юля подскочила на стуле и ахнула так, что мужчины за соседним столиком обернулись в недоумении.

– Как это, сократили? – воскликнула она. – Тебя? Но это невозможно! У них же газета мигом сдохнет!

– Меня! – сокрушенно ответил Никита. – Вот такая у нас текучка! Ой, какая страшная у нас текучка! А газета и со мной сдохла бы, но чуть позже, конечно!

– Погоди! – медленно сказала Юля. – Не верю! Слишком все просто получается! Они ж не дураки, чтобы так безответственно и недальновидно оголять одно из стратегических направлений? Наверняка кому-то пообещали твое место! Позволь поинтересоваться кому?

– Аньке Лужиной, – нехотя ответил Никита и вздохнул, заметив, что Юля недоуменно подняла бровь. – Она на светской хронике сидела. Теперь с тем же успехом перейдет на криминал. Ну и с шефом будет попутно блудить.

– Как незатасканно и глубоко символично! – фыркнула Юля. – Юная львица строит карьеру через постель. Представляю, как она выедет на труп и после живописует преступление. Умора! Миронов удавится! Я ведь даже ее светских репортажей не помню.

– Какие там репортажи? – скривился Шмелев. – Ходила по выставкам, мелким тусовкам, писала с гулькин нос… «К нам приехал этот, от нас уехал тот…» «В ДК прошла выставка картин самобытного художника…» «В Доме творчества состоялся концерт балалаечников…» Ты, к примеру, бываешь на концертах балалаечников?

Подошла официантка, расставила на столе тарелки с едой, пожелала приятного аппетита и удалилась. Юля снова принялась ковырять пирожное, видно, не решалась продолжить разговор, пока Никита не насытится. А тот машинально поглощал солянку, и глаза его мрачно поблескивали в надвигавшихся на город ранних сумерках.

– Да-а-а! – наконец протянула Юля. – Веселенькая картинка!

– Не то слово! Ты права, пропала газета. Теперь всю полосу отдадут под ментовские пресс-релизы, а ты ведь помнишь, как они пишутся. Вон вчера прислали: «Автомобили, которые моются у водозаборных колонок, не представляют, что их владельцы нарушают общественный порядок». Каков стиль? А слог каков? Оценила? Кстати, Аскаров поначалу вообще не хотел Аньку на работу брать. Но кто-то за нее подсуетился, надавил. Сидела на мизерном окладе, вела полосу для тинейджеров, затем переползла на культуру. И вдруг – бац! Мне – пинок под зад, а ей – мое место.

– Где же она Аскарову подмазала?

– Накануне Рождества собиралась важная туса у мэра, – нехотя сказал Никита. – Гуляли сливки общества. Сильно сомневаюсь, что Анька получила приглашение, но все же какими-то путями туда проникла. Жанка, ну ты помнишь ее, из пресс-службы мэра, мне потом шепнула, что пьяный в сиську Аскаров обжимал Аньку на лестнице. А ты его знаешь…

– Кто бы сомневался! – ухмыльнулась Юля. – Этот мачо трахает все, что шевелится. Лет пять назад и ко мне клинья подбивал.

– И что? – Никита поперхнулся солянкой. – Отдалась на пожарном ящике с песком?

– Еще чего? Получил по мордасам. Во-первых, я была уже на тот момент замужем. Во-вторых, я не строю карьеру через секс с мерзкими типами. А твой Аскаров, кстати, не просто мерзавец, а подлая, продажная тварь. Помнишь, как звонко распевал дифирамбы, когда тебе вручали премию «Свободная пресса»? Ведь и месяца не прошло!

Она сжала пальцами виски и уставилась на Никиту исподлобья.

– И все-таки не пойму, как можно подставить под серьезный удар газету из-за девки, которой цена – копейка, и то в базарный день? Кто будет читать пресс-релизы вместо блестящих репортажей?

– Зато Аскаров понимает! – Никита расправился с солянкой, отодвинул тарелку в сторону и принялся терзать ножом и вилкой толстый блин, залитый сметаной и припорошенный укропом и петрушкой.

– Знаешь, что он пообещал напоследок? Поставить в номер любой горячий материал, который я раскопаю. То есть решил скинуть меня на гонорары. А еще робко попросил слегка натаскать его ляльку. «Ах, ах, Никитушка! Сдал бы ты Анюте свои связи! Она ж молода и неопытна, девочке надо учиться! А я уж отблагодарю! Ты меня знаешь!»

– Брависсимо! – хлопнула в ладоши Юля. – Выходит, оклад, медицинскую страховку, премиальные получит эта деваха, а пахать будешь ты? За жирный кукиш? Плюс, как собачонку, должен натаскать ее на дичь? И что ж ты ему ответил?

– Ответил, что облезут! – невнятно пробурчал Никита, потому что затолкал в рот большую часть блина. – Вместе с Анечкой! Я десять лет эти связи нарабатывал, мелким бесом крутился, низко кланялся, лебезил, где-то врал, где-то платил. А теперь должен за просто так отдать? С какого перепуга, спрашивается? Меня что, кремировали и прах по ветру развеяли? Нет, я жив, здоров, и эти связи еще как самому понадобятся!

Юля терпеливо выслушала страстный монолог приятеля. Похоже, он ничего не прояснил.

– Все равно не понимаю! – пожала она плечами. – Аскаров мог бы спокойно найти себе девку на стороне без заморочек…

– Какие заморочки? Анька будет получать в два раза меньше. Плюс регулярно исполнять упражнение на бревне. Газеты медленно, но верно умирают, с Интернетом бесполезно сражаться. Аскаров пытается экономить…

– На лучших людях? – недоверчиво прищурилась Юля. – Не верю! Сдается мне, не в Аньке тут причина и не в экономии! У вас там добрая дюжина бездельников отирается, кого можно сократить без особых потерь. Даю голову на отсечение, кто-то явно поспособствовал твоему уходу! Скажи честно, кому из учредителей или рекламодателей ты прищемил яйца?

– Не, учредители – табу. Это – священные коровы, кто их тронет, тот три дня не проживет, а вот рекламодатели… – Никита возвел очи горе. – Может, и цапнул кого, их ведь тьма-тьмущая, всех не упомнишь. Но последние полгода ни с кем не судился и угрожать особо никто не угрожал!

– А скажи-ка, друг-сосиска, ты, случайно, с этой Аней не спал?

Никита завилял взглядом. Юля откинулась на спинку стула и с довольным видом произнесла:

– Вот тебе и ответ!

– Да ладно! Мы ж всего разок-другой, – возмутился Никита и досадливо поморщился. – Ты права! Утаить что-то в нашем курятнике невозможно. Но сводить счеты из-за девки все-таки моветон, ma chérie![1] Do you understand?[2]

– Андестэнд, андестенд! – усмехнулась Юля. – Тоже мне полиглот! – И задумчиво молвила: – Все-таки вариант с любовницей пока для тебя лучший!

И выбила пальцами дробь на столешнице.

Никита залпом выпил остывший кофе и поморщился:

– Фу, как мелко и противно! Стать жертвой козней старого ловеласа и дешевой профурсетки! Лучше уж смерть на баррикадах!

Затем нашел взглядом официантку, поднял чашку и ткнул в нее пальцем.

Та понятливо кивнула и спустя минуту принесла кофе.

Никита сделал глоток и перевел взгляд на Быстрову.

– Со мной все ясно, но тебе-то как работается под крылом дорогого супруга?

– Работается! Как псу в колодце! – вяло ответила Юля. – Только и знай, что лапами перебирай, чтобы не захлебнуться! Можно мне тоже кофе? – обратилась она к официантке.

И когда та мигом исполнила заказ, продолжила, морщась, как от оскомины:

– Никогда бы не подумала, что буду умирать от скуки. И ведь должность по большому счету не отличается от редакторства в журнале. Там пиарила бомонд, здесь – автосалон. От машин хоть претензий нет, и скандалы они не закатывают!

– Не закатывают! – передразнил ее Никита и рассмеялся. – Ты это кому другому расскажи! Весь город в курсе, как ты троллишь конкурентов!

Юля лишь криво усмехнулась.

Стартовую рекламную кампанию она провела с блеском. Первым делом поместила огромный баннер напротив автосалона с романтическим названием «Мираж». Он принадлежал сильным, и поэтому главным конкурентам. Помимо завлекательных цен на иностранные автомобили, дизайнер по указке Юли изобразил на баннере жирную красную стрелку, что указывала в обратную от «Миража» сторону. Такие же баннеры разместили вдоль всего маршрута, что вел к автосалону Валерия. Автолюбители машинально следовали стрелкам, которые приводили их на другой конец города.

Затем, повинуясь четким распоряжениям, рядом с автосалоном конкурента появились молодые люди с толстыми пачками рекламных листовок. Разноцветные бумажки толкали за «дворники» машин, раздавали прохожим, разносили по почтовым ящикам, заклеивали ими доски объявлений. Следом во всех газетах возник модуль якобы шутливого содержания, на котором был изображен автомобиль, застывший в пустыне на фоне финиковых пальм, а под ним шла издевательская надпись: «Покупайте автомобили только у нас. Остальные салоны всего лишь мираж!»

Апофеозом этой схватки стал еще один баннер, на городском гипермаркете. Владелец «Миража» не поскупился на гигантское полотно, на котором громадными буквами было выведено: «У нас лучшие цены!» и указан адрес салона. Юля велела немедленно вывесить свой баннер рядом, но чуть выше, с надписью: «Нет, у нас!» в компании той же стрелки, которую снабдили ехидной улыбкой.

– Целых три месяца я была почти счастлива, – уныло поведала Юля. – Продажи подскочили на двадцать процентов, а у соперников, как сообщила разведка, упали на тридцать. Черкалин, владелец «Миража», знаешь, как бесновался? Судом грозил, обещал бандюков прислать, полицию натравить, прокуратуру и Антимонопольный комитет, но только зубы обломал и сдулся. Иногда видимся, он загадочно улыбается и порывается ручки целовать. А мне скучно, до тошноты! Никогда не думала, что стану тосковать по прежней работе.

– Так возвращайся! – Никита ехидно прищурился. – Будешь вести вместо Аньки светскую хронику. У тебя лучше получится, потому как в иных кругах вращаешься.

– Не до хроник сейчас! – отмахнулась Юля. – У меня в работе еще один автосалон. Но там возни почти никакой! Заправляет баба, абсолютно не креативная.

– Ты прям Скарлетт О’Хара, – усмехнулся Никита. – Правда, та лесопилки скупала!

– А что? Лесопилки – весьма неплохое вложение денег! – расплылась Юля в довольной улыбке. – Лучше скажи, чем сам думаешь заняться?

– Не знаю пока, – вяло отмахнулся Никита. – Я тут кое-куда резюме заслал, они обомлели от счастья, но тупо городские новости им не нужны, требуют эксклюзивных расследований, громких скандалов. А какие сейчас расследования? Какие скандалы? Только-только елки разобрали и на помойки выбросили. Город спит и раньше февраля не проснется.

– Закинь им что-нибудь из старого.

– Я ж тебе объяснил, они требуют нечто небывалое! Неслыханное и невиданное! А у меня все давным-давно опубликовано! Будет что-то взрывное, непременно возьмут. Хоть лбом в стенку стучи: пошли, Господи, что-нибудь этакое, чтоб все вздрогнули.

– Заткнись! – сказала сурово Юля. – Накаркаешь в недобрый час!

## Глава 2

В отделении хирургии воняло лекарствами, хлоркой и какой-то едкой химической дрянью. Майор Кирилл Миронов невольно поморщился, на мгновение попытался не дышать, но махнул рукой и отважно вдохнул больничный воздух.

В городском стационаре Кирилл оказался по служебной надобности. При его должности в розыске он мог спокойно отправить с поручением любого из подчиненных, но его опера занимались не менее тяжкими преступлениями. Командировать же зеленого стажера, которому даже охрану кулера нельзя доверить, себе дороже. Завалит дело на дальних подступах!

К счастью, эти преступления еще не обросли слухами и не попали на страницы газет, потому что случились в «мертвый» для прессы сезон: накануне Нового года и после него. Но Миронов не обольщался и ждал неминуемого взрыва со дня на день. Утаить подобные, да еще серийные безобразия от общественности крайне сложно. Как ни таись, как ни скрывай прискорбные факты, они непременно всплывут на поверхность и станут достоянием самой широкой публики. Вне сомнения, в городе объявился маньяк – беспощадный и наглый, который поджидал своих жертв буквально на пороге их дома.

Этот выродок никого не убил, не ограбил, не изнасиловал, но никто из четырех пострадавших женщин легко не отделался. У каждой из них было изуродовано лицо. Надо полагать, намеренно! Вырвавшись из его лап, женщины долго приходили в себя от шока, а после, взглянув в зеркало, заходились в истерике или впадали в жуткую депрессию. Если учесть, что дорогие пластические операции были им не по карману, то можно легко представить, сколь печальное и безнадежное будущее глядело в глаза каждой из них.

Никакой связи между жертвами не просматривалось. Они нигде по жизни не пересекались, жили далеко друг от друга, работали в разных местах, и по возрасту, и внешне ничего общего не имели. По всему выходило, что маньяку было все равно, на кого из женщин напасть и чье лицо обезобразить.

Но в случайные нападения Кирилл не верил. В каждом из эпизодов жертва на какой-то момент оставалась вне поля зрения поздних прохожих или жильцов дома. А этот момент и место, где жертва и преступник окажутся недосягаемы для глаз свидетелей, необходимо было заранее вычислить. Значит, маньяк не просто выслеживал свою жертву, он тщательно готовился к встрече. А такие действия на сезонное обострение никак не смахивали.

Того не замечая, майор задумчиво раскачивался с пятки на носок. Туда-сюда, туда-сюда. Движение – это жизнь. Движение, пусть даже такое, успокаивает. А он нервничал и ничего не мог с этим поделать, хотя, казалось бы, за столько лет должен был привыкнуть и к крови, и к страданиям, и к смерти. Медсестра на посту поглядывала на него с любопытством и вроде даже пыталась строить глазки. Но Миронов смерил ее холодным взглядом, и медсестра, надменно вздернув подбородок, отвернулась.

В отделении, вероятно, наступил сончас, потому что больные разбрелись по палатам, а санитарка открыла окна в коридоре. Потянуло сквозняком, свежим морозным воздухом, и дышать стало легче.

Миронов посмотрел на часы. Где же этот доктор, черт его побери?

Хирург, молодой, долговязый, с длинным носом и черными, по-коровьи влажными глазами, вынырнул откуда-то сбоку, затормозил напротив и, глядя на Миронова с высоты почти двухметрового роста, вежливо поинтересовался:

– Вы из полиции?

– Да! Майор Миронов, отдел по борьбе с особо тяжкими… – ответил Кирилл и ткнул ему под нос удостоверение, пытаясь при этом восстановить в памяти фамилию хирурга. Смешная какая-то! Подковыркин? Подкорытов? Простодыров?

Так и не вспомнил и поэтому вежливо осведомился:

– Вы – Валентин Владимирович?

– Нет, Владимир Владимирович, – усмехнулся хирург. – Как президент… Легко запомнить!

– Простите! – сконфузился Кирилл, хотя никакой вины не чувствовал. Подумаешь, забыл! Но тут же разглядел, что написано на бейджике хирурга. Первородов, чтоб его! И уже официальным тоном спросил: – Что у нас с пострадавшей? Как ее состояние?

– Состояние стабилизировалось, – пожал плечами хирург. – А привезли едва живую. Большая кровопотеря, пульс почти на нуле, пришлось срочно переливать кровь. Сейчас она в сознании, но под действием седативных средств, поэтому несколько заторможена. Выводим ее из шока. На левой руке пришлось зашивать лучевую артерию. Видно, закрывалась руками от нападавшего, и он полоснул по запястью. При таких ранениях человек мигом теряет сознание, и буквально через пару минут наступает смерть от кровопотери. Женщине повезло, что при падении она придавила раненую руку телом, к тому же упала в снег, и это ослабило кровотечение. Операция на лице прошла успешно. Мы, конечно, старались сделать все возможное, наложили косметические швы, и все-таки шрамы останутся. Тут уж не в наших силах что-то исправить. Внутренних повреждений, кстати, нет, лишь несколько гематом, полученных при падении.

Кирилл кивал и быстро записывал в блокнот то, что говорил доктор. Хирург смотрел сверху, как страус, на цепь непонятных каракулей и делал паузы, если майор не успевал за его рассказом.

– Вы сказали: синяки от падения? – уточнил Кирилл.

– Да, разбиты колени и штук пять небольших гематом на теле. Возможно, ее пару раз пнули по ребрам, но от более серьезных повреждений спасла шуба, в которой она была.

– А характер ранений? Можно сказать, чем их нанесли?

– Если хотели бы зарезать, то зарезали бы, – поморщился хирург. – Думаю, скорее, пугали или мстили за что-то. За измену или отказ переспать! Озабоченных в этом плане хватает! Раны, конечно, неприятные, лицо развалено до кости, но хоть глаза не задеты. И еще я думаю, нанесли их не ножом.

– А чем? – оживился Кирилл и поднял взгляд от блокнота.

– Скорее всего, опасной бритвой. Нет, я, конечно, не настаиваю, но, судя по всему, лезвие было тонким и острым, как скальпель.

На этих словах Кирилл сделал стойку. Если до заключения Первородова он слабо надеялся, что очередная женщина стала жертвой шального гопника, то теперь эта надежда улетучилась. Очень уж много было совпадений, включая орудие преступления.

– А вдруг на самом деле скальпель? – осторожно спросил он.

Никаких «вдруг» Миронов не признавал, а в голове мигом родилась версия, абсолютно бредовая, более подходившая для детективного романчика или плохого сериала. Жертву нападения доставляют к хирургу-убийце, и тот чинит пострадавшую тем же скальпелем, которым пытался ее зарезать накануне. Красота! Хотя, если разобраться, не такое уж фантастическое предположение. Ему вспомнился случай из лекций по истории советской милиции, которые им читали в школе МВД. Уголовное дело хирурга где-то в начале семидесятых. Тот сделал поздний подпольный аборт, а ребенка – девочку, которая оказалась живой, с перепуга выбросил в полынью. Но затем, мало того что выхаживал ее в больнице, так еще и удочерил, мучаясь угрызениями совести.

– Не исключено, – согласно кивнул врач. – Края раны не рваные, разрезы тонкие. Нож, уж поверьте моему опыту, оставляет другие следы, особенно если лезвие зазубрено, как у некоторых кухонных или армейских.

Кирилл небрежно, без пробела нацарапал поперек листка «Ненож». Слово получилось забавное и немного опасное. Чем резали жертву?Неножом – новым видом холодного оружия.

– Побеседовать с ней можно? – спросил майор без особой надежды.

– Да что вы! – возмутился Первородов. – Сказано ведь: мы ей ввели седативные, боюсь, она двух слов связно не скажет. К тому же, не забывайте, у нее лицевые мышцы пострадали. Приходите завтра.

– Да нет у меня времени ждать до завтра! – с досадой сказал Кирилл и резко захлопнул блокнот. – Этого ублюдка быстрее поймать надобно, пока город не встал на уши. А вдруг он еще кого порежет? Это ведь… не первая жертва.

Последнюю фразу он добавил чуть тише и гораздо внушительнее. Доктор Первородов мгновение молча смотрел на него. Шестеренки в его голове щелкали отчетливо, как в часах с кукушкой. Щека у хирурга дернулась. Тезка президента стопроцентно не хуже Миронова знал, что подобная жертва не первая.

«Сам небось им лица зашивал, – раздраженно подумал Кирилл. – А сейчас корчит из себя девочку несмышленую!»

Но доктор Первородов из себя явно никого не корчил и оказался весьма понятливым. Зябко поежившись, он обратился к медсестре:

– Лена, закройте, наконец, окна в отделении! Больных простудите! – Затем повернулся к Кириллу. – Ладно, попробуем, может, она не спит. Только недолго!

Это была удача. В прошлый раз пришлось ждать несколько дней, прежде чем жертва нападения отошла от шока. Но к тому времени все детали смазались, стерлись болью, так что толку от женщины как от свидетеля не было никакого. Две предыдущие жертвы вообще не разглядели нападавшего.

Стянув халат на груди, Кирилл вошел в палату.

Женщина с забинтованным, как у мумии, лицом лежала у окна и – о, чудо из чудес! – действительно не спала, насколько это можно было понять. Из-под желтоватой от лекарств повязки виднелся только один глаз: мутный, налитый кровью. Запястья ее тоже были забинтованы, и руки лежали поверх одеяла. Очень красивые руки, как отметил опытным взглядом майор, маленькие, но с длинными изящными пальцами. При его появлении в палате женщина глухо застонала и напряглась, словно опасалась, что незнакомый мужчина тотчас накинется на нее. Кирилл сделал успокаивающий жест, глянул в блокнот, где были записаны данные больной, и произнес, стараясь вложить в голос максимум уверенности и спокойствия:

– Здравствуйте! Моя фамилия Миронов. Я из полиции, отдел по особо тяжким преступлениям против личности. Татьяна Ивановна, вы помните, что произошло с вами?

Израненные, в темной корочке губы женщины что-то невнятно прошелестели, а из глаза покатились слезинки, сгинувшие в бинтах, словно ручей в песке.

– Не волнуйтесь, пожалуйста! – вмешался Первородов. – Вы в больнице, в полной безопасности, никто вам не угрожает. Попробуйте рассказать о том, что помните.

Женщина перевела взгляд на врача и затем тихо, с натужными хрипами в горле произнесла:

– Я… работаю диспетчером… на железной дороге. Домой шла со смены… Темно уже было и скользко… Фонари не горели во дворе, я под ноги смотрела, чтобы не упасть… А потом… Потом… Он напал.

– Нападавший что-нибудь говорил? Кричал? – быстро спросил Кирилл.

– Ни слова! Я даже не поняла, когда он в первый раз ударил. Почувствовала, как щеку обожгло, и тут увидела, что он рукой взмахнул…

Пострадавшая закашлялась и, с трудом отдышавшись, произнесла:

– Я упала на спину, хотела лицо закрыть… А он… Он опять ударил, по рукам…

Лицо женщины дернулось под бинтами, губы скривились, и она беззвучно заплакала. Чувствуя себя чуть ли не живодером, Кирилл осторожно погладил ее по руке.

– Ну, ну, успокойтесь, – мягко сказал он. – Самое страшное позади! Все теперь хорошо! Вы заметили какие-нибудь приметы? Как он выглядел, этот нападавший?

«Самое страшное как раз впереди! – подумал он с отчаянием. – В ее жизни уже ничего хорошего не будет, это ж ясно! В оставшиеся годы станет прятать лицо от людей, отворачиваться от фотографов и, возможно, даже на свадьбе своего ребенка, если таковой есть, постарается остаться за кадром».

Не подозревая о его мыслях, женщина всхлипнула и ответила:

– Темно было! Все очень быстро! Одно помню, огромный. И пуховик черный, с опушкой меховой…

«Уже кое-что», – подумал Кирилл и снова спросил:

– Он не пытался вас ограбить? Вырвать сумку?

– Не знаю! Не помню! Я сразу упала… И лицо… Господи боже мой! Что у меня с лицом?

Теперь она разрыдалась всерьез, и доктор Первородов, маячивший за спиной майора, решительно шагнул вперед и резко произнес:

– Хватит на сегодня! Больная нуждается в покое!

– Извините! До свидания! – неловко попрощался Кирилл и поднялся со стула.

Женщина не ответила.

Кирилл вышел из палаты и внезапно остановился на пороге. Хирург налетел сзади, от неожиданности схватил за плечо.

– Что еще? – Голос доктора прозвучал недовольно.

– Владимир Владимирович, позвольте узнать, где вещи потерпевшей?

– Где им быть? Само собой, в кладовке. Хотите осмотреть?

– Хочу! Будьте любезны, проводите меня, если не трудно!

В кладовой дежурила бабища необъятных размеров. Глянув в удостоверение, она подала Кириллу большую коробку и предупредила: «Тут все по описи!»

Миронов тотчас вывалил содержимое на столик и долго копался в нем, осматривая каждую вещицу, и с особым тщанием сумочку потерпевшей. Кошелек с пятью тысячами одной купюрою, несколько монет разного достоинства, две банковские карты, телефон, очки в очечнике, пилка и лак для ногтей, губная помада, тушь для ресниц, тюбик мази, кажется, от болей в суставах, и еще куча всякой ерунды, которая обыкновенно водится в дамских сумочках…

– Думаете, что-то пропало? – спросил Первородов. – Маньяк унес?

– Не думаю! – медленно ответил Кирилл и вернул коробку кладовщице. – Похоже, он ничего не берет на память. Словом, он не коллекционер. Режет ради удовольствия!

## Глава 3

Мария Сотникова заглушила мотор, распахнула дверцу «Форда Мондео» и неуклюже вывалилась наружу, в снег и холод. До дверей было всего несколько шагов, но ноги в тонких колготках моментально замерзли. Запахнув полы короткой норковой шубки, она поспешила в дом, атакованный колючими порывами метели. В просторной прихожей снег мгновенно растаял. Грязные лужицы растеклись по паркету. «Клава, – крикнула она домработнице. – Пол протри!» и переобулась в домашние тапочки. Постанывая, схватилась за поясницу – почти полдня за рулем, да еще пробки, да мороз, от которого зубы стыли! Она едва разогнулась и прошла в кухню.

Настроение у Марии было ни к черту.

Дела, и без того не блестящие, после новогодних праздников застопорились совсем. На страну навалился кризис, соседнюю Украину раздирали на части, а взбесившаяся Европа пыталась давить на Россию все новыми и новыми санкциями. Народ вяло возмущался, ругал хохлов и американцев, но перестал тратить деньги на роскошные вещи.

Мария знала толк в роскошных вещах, но в бизнесе – наоборот, почти ничего не смыслила.

До позапрошлого года все шло замечательно. Автомобили премиум-класса пользовались успехом у воротил местного бизнеса, и салон процветал. И пусть он не входил в список лидеров продаж, однако супругам Сотниковым на жизнь хватало с лихвой.

Но после внезапной смерти мужа все изменилось. Мария с трудом разбиралась в делах, подозревала, что управляющий в сговоре с главным бухгалтером нагло ее обманывали и обдирали как липку. Со скандалом, но Сотникова их уволила. Дела заметно поправились. А затем жахнул кризис, и пояса пришлось затянуть туже. Теперь горожане, если хотели приобрести новый автомобиль, шли к конкурентам. Традиционные «японки» стоили дешевле, на дорогах вели себя лучше, и в обслуживании не было проблем – ни с техосмотром, ни с запчастями, ни с сервисом.

Конкуренты давили, подсиживали и подкапывали под ее бизнес. Изо всех сил выживали Марию с рынка. Особенно усердствовала семейная пара Беликов-Быстрова (муж и жена – одна сатана!): искусно строили козни и плели интриги.

Валерий Беликов прежде казался Марии человеком жестким, но приличным. Во всяком случае, до кризиса он не откалывал никаких номеров, с конкурентами был весьма корректен, при встречах раскланивался и целовал ручки дамам. Но в прошлом году все изменилось. Быстрова вдруг бросила работу редактора журнала и стала трудиться у супруга креативным директором.

И теперь креатив просто зашкаливал. Вспомнив об этом, Мария вздохнула и включила чайник.

Быстрова действовала нагло, бесстрашно, невзирая на штрафы антимонопольщиков, Роспотребнадзора и судебные иски. В судах она непременно выигрывала, штрафы платила исправно и продолжала беспощадно травить конкурентов. Глумливые рекламные баннеры были еще цветочками в сравнении с теми пакостями, которые выдавал на-гора изощренный мозг бывшего редактора глянцевого журнала. Перед новогодними праздниками Быстрова совершила невероятно ловкий финт и забила потрясающий гол в ее ворота. Мария от неожиданности не смогла его отыграть и затем два дня рыдала, обзванивала клиентов и умоляла о прощении.

Дело в том, что накануне Нового года она решила провести праздничную лотерею, главным призом которой являлся автомобиль, не самый шикарный, но, как говорится, на халяву и хлорка – творог. Вбухав в теле- и радиорекламу громадные деньги, Мария ожидала небывалого наплыва покупателей, тем более что звонки от любопытных побили все рекорды, и заказчиков оказалось довольно много.

Но в назначенный день и час почему-то никто в салоне не появился. А затем начались гневные звонки.

– Что за идиотизм, милейшая? – прорычал в трубку один из самых важных и постоянных клиентов, владелец завода тяжелого машиностроения Первушин. – Зачем приглашать клиентов, если у вас ремонт дороги не согласован?

– Какой ремонт дороги? – опешила Мария.

– Такой! Гляньте, что за бардак у вас на въезде творится!

Мария действительно ничего не знала и даже не подозревала, что кто-то подложит ей свинью накануне праздников. В салон она приехала с раннего утра, и о том, что происходило за полкилометра от него, никто ей доложить не сподобился. Недоумевая, она села в машину и помчалась выяснять причины безобразия. Открывшаяся картина поразила ее в самое сердце.

Как оказалось, неизвестные злоумышленники пригнали трактор и сгребли снег с обочин на проезжую часть, перекрыв ее огромным сугробом, да еще воткнули в него запрещающий знак, поскольку к салону Марии вела отдельная дорога, которая заканчивалась тупиком, движение на основной магистрали не пострадало. Поток машин весело сновал мимо. Потенциальные клиенты, завидев препятствие, разворачивались и утыкались чуть ли не носом в огромный щит с логотипом автосалона мерзавца Беликова, где задорная Снегурочка обещала сюрпризы, подарки и прочие новогодние радости. Рассмотрев, что у Снегурочки лицо Юлии Быстровой, Мария заскрипела зубами, долго и нецензурно ругалась и затем запустила снежком прямо в довольную физиономию своей врагини. Не попала и оттого, наверно, залилась истерическим хохотом.

Естественно, рабочие, которые насыпали курган, бесследно испарились. Пока вызвали спецтехнику, пока расчистили дорогу, наступил вечер. В тот день в салоне так и не продали ни одной машины. Мария распустила сотрудников по домам без корпоративного застолья и традиционных премиальных.

С Беликовым Мария столкнулась на балу у губернатора, где резко, не выбирая слов, высказала все, что думала о методах его работы. Валерий выглядел удивленным и, как показалось Марии, бросил суровый взгляд на жену. Но Юлия стояла рядом с невинным видом, и когда Сотникова наконец выдохлась, подняла хрустальный бокал, безмятежно улыбаясь, произнесла: «За процветание, Мария!» – и маленькими глотками выпила шампанское, не спуская насмешливого взгляда с разгневанной конкурентки.

– Стерва! – единственное, что сказала в ответ Сотникова и, развернувшись на каблуках, покинула бал…

Мария допила чай, выудила из чашки ломтик выжатого лимона и съела его. Похоже, ее скоро тоже сожрут и не поморщатся!

В воздухе ощутимо пахло банкротством, а у Марии не было вариантов, кроме как отползти на безопасное расстояние от края пропасти.

Конечно, чтобы не разориться совсем, салон следовало продать. Пустырь, на котором он был построен лет пятнадцать назад, сейчас окружали многочисленные новостройки, рядом – река и парковая зона, поэтому любой свободный участок земли строительные компании отрывали с руками за баснословные суммы. К ней уже не раз подкатывали потенциальные покупатели с очень заманчивыми предложениями. Но она пыталась сберечь бизнес как память о муже и отказывалась от его продажи. Но вот пришло время, когда с салоном надобно было расставаться, чтобы не оказаться у разбитого корыта.

Она решительно прошлась по кухне. Эх, пан или пропал! На вырученные от продажи деньги можно было бы безбедно жить и ни о чем не заботиться. Много ли ей теперь надо, одной? Даже дом стал слишком велик и неуютен. Стены, любовно возведенные шесть лет назад, больше не успокаивали и не вызывали ощущения тепла. Муж умер, детей они не нажили, разве что Ванюша, племянник, родная кровь, сын покойной сестры, умница, компьютерный гений… Но он совсем еще мальчик. Денег на развитие его бизнеса у нее хватит, конечно. А она пожила свое, черт побери, и слишком устала бороться!

Мария сунула грязную чашку в раковину и, прихрамывая на левую ногу, поплелась в ванную. Пятьдесят два года – это пятьдесят два года, как ни крути: давление скачет, то в жар, то в холод бросает. Более всего ей хотелось упасть на диван, уткнуться носом в подушку и, укрывшись с головой пледом, отгородиться от всего мира раз и навсегда! И от злобы, и от зависти, и от происков конкурентов отгородиться. И, конечно же, от насмешливого взгляда Быстровой – самонадеянной и безжалостной твари!

Попутно Мария заглянула в комнату племянника: чем он занят в столь поздний час, лег ли спать? Ваня не спал, сидел в наушниках перед компьютером и колдовал над какой-то программой. Мария пару минут постояла за его спиной. Хороший мальчик, не наркоман, как у некоторых! Правда, больше времени уделяет компьютеру, чем девушкам, но оно и к лучшему. Еще приведет домой какую-нибудь деревенщину, а та мгновенно забеременеет. Корми потом всю ораву!

Мария прикрыла дверь в комнату племянника и отправилась принимать ванну. Ожидая, пока ванна наполнится водой, она стояла перед зеркалом и уныло разглядывала отяжелевший подбородок, слегка отвисшие щеки и отекшие веки. От былой красоты почти ничего не осталось, разве что ладная фигура и все еще длинные сильные ноги. Нет, нужно плюнуть на печальные обстоятельства и заняться лицом, пока она в состоянии позволить себе омолаживающие процедуры! Перед глазами вновь мелькнула ослепительная улыбка Быстровой. Мария нахмурилась, внезапная догадка пришла в голову, и глаза ее мрачно сверкнули.

Боже мой, как все просто! Эта стерва хочет ее разорить, чтобы самой купить автосалон. Вернее, участок земли, этот Клондайк… Ну, нет, подобное счастье ей не обломится! Пусть даже она, Мария Сотникова, сдохнет от инфаркта, автосалон этой негодяйке однозначно не достанется!

## Глава 4

Статья не желала писаться, хоть тресни!

Вера садилась, вставала, выходила на холодный балкон покурить, пила горячий чай с прошлогодним вареньем из мелкой садовой вишни, выплевывала косточки на блюдце, раскладывала пасьянс, расставляла в ряд драгоценные камни в онлайн-игрушке, читала посты в социальных сетях и некоторые даже едко комментировала, стараясь, словно вампир, зарядиться жизненной силой и эмоциями. Получалось плохо, зарядка не срабатывала, и оттого статья выходила тусклой, бездыханной и жалкой. А писать жалкие статьи – удел неудачников и графоманов. Вера же считала себя особым явлением в журналистике и старалась лелеять это самомнение всеми доступными способами.

Она прекрасно сознавала, что тема затерта до дыр и затоптана до бетона. Туберкулез в регионе, статистика, профилактика и прочее. Кого сейчас этим удивишь? Вот если бы выдать громкий материал о венерических заболеваниях в области, о целых деревнях сифилитиков? Впрочем, о сифилисе и гонорее она планировала написать чуть позже, решив придержать тему, так как недавний инцидент сильно испортил ей настроение.

Популярный медиапортал заказал материал о росте онкологических заболеваний в регионе. Статья получилась удачной и, самое главное, не «напряжной». Мотаться по области и собирать информацию не пришлось. Статистику предоставило управление здравоохранения, интервью главврач онкологического центра дал еще год назад, и с тех пор мало что изменилось. Вера смело воткнула слова доктора в материал, присыпала статистикой, припорошила страшными данными о радоновых разломах, по которым текла река. Из нее, соответственно, питались все водопроводы города. Добавила в качестве приправы радиоактивное облако, накрывшее город после взрыва на секретном военном объекте в начале семидесятых, и украсила статью пышной розочкой в виде громкого заголовка: «Страшная тайна края».

Но не учла, что на этом портале фамилию журналиста верстали перед названием статьи. В итоге получилось: «Вера Гаврилова. Страшная тайна края». С порталом пришлось поругаться, но урон репутации был уже нанесен, и урон существенный.

Насмешки коллег и анонимных комментаторов Вера вытерпела стойко, старательно запомнив всех, кто хихикал и искрометно шутил и по поводу ее внешности, и по поводу тайны. Придет время, и она, выждав месяца два-три, несомненно, отомстит каждому. Но заголовки следовало теперь подбирать тщательно и осторожно, чтобы не давать ни единого шанса для зубоскальства и издевок. Вот только статья не писалась, хоть убей!

Еще недавно она расправилась бы с материалом одной левой. С туберкулезом в области боролись вяло, и посему можно было до бесконечности чисто риторически вопрошать: доколе? Доколе бывшие заключенные и бомжи будут бродить по улицам и невозбранно распространять палочку Коха? Доколе в городе будут отсутствовать реабилитационный центр и приют для бездомных? Доколе в тубдиспансере будут ремонтировать помещения и лечить больных дедовскими методами?

Правда, с полгода назад ситуация неожиданно изменилась в лучшую сторону. В область пришел новый начальник здравоохранения, который поменял приоритеты. На борьбу с заразой выделили кучу бюджетных денег, в тубдиспансер закупили оборудование и наконец-то закончили совсем захиревший ремонт.

Вот только новых данных по ситуации с туберкулезом у Веры не имелось. В пресс-службе областной медицины сообщили, что о победах трубить еще рано, недостатки они усиленно искореняют, а по результатам года проведут в скором времени пресс-конференцию, на которую Веру непременно пригласят. Начальник управления общаться по телефону наотрез отказался, а на личную встречу у него просто не было времени. Просить же униженно главврача тубдиспансера об интервью и затем ехать на встречу с ним к черту на кулички, по морозу и ледяной пурге, страх как не хотелось. Да и времени ушло бы немало, а статью требовалось сдать к завтрашнему дню.

Муж отсутствовал дома вторую неделю. Этим событием мало кто интересовался, но Вера при случае сообщала знакомым – супруг в творческом поиске, пишет новую картину.

Она жила с Владимиром Кречинским тринадцатый год. И поначалу все было как в итальянских комедиях: страстно, смешно, с милой и неопасной поножовщиной – как она называла семейные скандалы. В конце концов, он тоже был творческим человеком, а у богемы не бывает жизни без игры страстей, придуманных или настоящих. Правда, в качестве примы всегда выступала Вера. Володины страсти были довольно ленивыми и прохладными, отчего ей приходилось стараться за двоих. Иной раз Вера томным шепотом делилась с коллегами, какой у нее пылкий муж, закатывала глаза и напоказ ревновала его даже к фонарному столбу. Эти постановки ее невероятно забавляли и раскрашивали жизнь в яркие цвета, особенно в периоды, когда картины супруга не продавались и он впадал в депрессию. Тогда Кречинский неделями не работал, пил горькую, смотрел мутным взглядом в стену и беззвучно шевелил губами.

Коллеги весело подмигивали, советовали ей держать мужа покрепче, мол, смотри, уведут твое золото, а за спиной язвили: «Опять в запое!» Вера свирепела и бросалась в бой.

Правда, в последнее время Владимир как-то вдруг встрепенулся, ожил и по телефону таинственно сообщил, что задумал серию шедевральных полотен, но приезжать в мастерскую – однокомнатную квартирку с эркером на девятом этаже, без ремонта и с дряхлой мебелью, запретил, чтобы не спугнуть музу. Но Вера и не собиралась тащиться через весь город на общественном транспорте с пересадками. Так хотелось побыть одной хоть немного.

Она слонялась по квартире из угла в угол, попивала остывший чай и дымила прямо в потолок, и все крутила тему и так, и этак, но снятое молоко не дает сливок. Вера это прекрасно понимала и только обреченно вздыхала, как старая лошадь в сарае. Но жизнь научила ее вертеться, точно ужа на сковородке, и поэтому она не сомневалась, что найдет способ огранить и отшлифовать статью до нужного блеска. Но ценный, пока неоперившийся замысел ходил вокруг да около, постепенно сужая круги, и когда победный клич готов был взвиться к небесам, в дверном замке повернулся ключ.

– Верочка, ты дома?

Разумеется, дома! Слышно ведь, музыка играет, клавиатура издает нервный клекот под пальцами. Вера на голос не отреагировала, так как спешила загнать в материал резкие по смыслу, но сочные, рельефные фразы.

Голос матери, которая, как всегда, явилась не вовремя, звучал виновато. Знала ведь, что получит на орехи, но продолжала нарываться.

– Вера, почему молчишь?

Раздражение перелилось через край, затопило комнату. Вера все-таки потеряла мысль и рявкнула в ответ:

– Дома я, дома! Оглохла, что ли?

– А почему не отвечала?

– Потому что я работаю, мама, а ты мешаешь! Какого хрена тебя принесло? Врач что сказал? Гулять? Вот и гуляла бы подольше!

Мать, испуганная и несчастная, показалась в дверях, так и не сняв пальтишко. Под сапогами натекли грязные лужицы, но старуха, как обычно, ничего не заметила.

– Там холодно, Верочка, – пролепетала она. – Я и так два часа гуляла, чуть ноги не отморозила. Стужа на дворе! Ветер глаза выбивает!

– Знаю я, как ты гуляла! – буркнула Вера. – Поди, у соседки чаи гоняла, а тебе вредно!

Она зло долбила по клавишам, пытаясь угнаться за ускользавшей мыслью, но та, вильнув хвостом, издевательски расхохоталась и скрылась в неизвестности. Оттолкнув клавиатуру, Вера чертыхнулась и с откровенной ненавистью посмотрела на мать.

– Опять всю малину испортила! Столько работы насмарку!

– Я же не хотела. – Губы матери плаксиво скривились.

– Не хотела! – передразнила Вера. – Что ты вообще хотела? Иди уже, раздевайся! И чтоб ни звука!

И раздраженно стукнула по столу кулаком – на каждом, даже на большом пальце она носила по массивному серебряному кольцу или перстню. Коллеги шутили, что она запросто может использовать их вместо кастета. И шутка имела основания. В конце девяностых Вера разорвала перстнем щеку незадачливому грабителю, который пытался вырвать у нее сумку с зарплатой. Говорили, что она сбила жулика с ног и каблуком проткнула ему руку. Завистники, правда, шептались, что подвиги эти из области преданий, которые Верочка сочиняла пачками, мол, попробуй проверь за давностью лет. Но завистники на то и завистники, чтобы подвергать сомнению чужие подвиги и победы.

Мать втянула голову в плечи и с опаской покосилась на рассерженную дочь. Стараясь двигаться осторожно, сняла пальто и отправила его на вешалку в прихожей. В последние годы она чувствовала себя неважно, пошаливало сердце, отказывали суставы, и бесконечные жалобы на здоровье мешали Вере жить. Она гнала мать прочь, чтобы только не видеть ее какое-то время, устраивала истерики, и хотя не хотела себе признаваться, чувствовала странную радость оттого, что кто-то смотрит на нее с обожанием и страхом одновременно. Больше всего Вере хотелось именно этого. Не любви, а слепого поклонения – почти раболепия, а если обожания, то до рыцарских поединков и страстных серенад под балконом.

В молодости, засыпая в одинокой постели, она страстно мечтала проснуться ослепительной красавицей. Чтобы подруги плакали от зависти, завидев ее лебединую шею, тонкие плечики, головку с профилем тургеневской барышни, скрипичную талию, переходившую в виолончельные бедра, и прочие прелести. А мужчины, ранее едва ее замечавшие, с томительным зовом в глазах наперебой протягивали бы бархатные коробочки с обручальными кольцами и бриллиантовыми ожерельями. Комплименты, цветы, голова кругом от безумной любви…

Но Бог так и не дал ни красоты, ни стати, ни обаяния, или, как сейчас говорят, – шарма. Мужчины, если оглядывались на улице, то чаще всего в недоумении. Дама в странных нарядах – широченных брюках немыслимых расцветок, юбках цыганского покроя и невероятных блузонах больше смахивала на ворону в павлиньих перьях. Но еще чуднее она смотрелась в саронге с иероглифами и драконами или в турецких шароварах с мотней, свисавшей до асфальта. Наряды завершали шляпы с огромными полями, украшенные искусственными цветами, бантами и вуальками. А митенки и перчатки в сеточку стали притчей во языцех у местного бомонда. За глаза над Верой потешались все, кому не лень, но в открытую делать это опасались, зная ее склочную натуру. Так что с обожанием и поклонением дела обстояли из рук вон плохо.

# Примечания

1

Моя дорогая (фр.).

2

Ты понимаешь? (англ.)