# Товарищ Кот, английский жмот и человек-патефон, или Добро пожаловать в Велкомбританию

Александр Вяземка

Наша глупость – продолжение нашей мудрости, как кишечник – всегда продолжение даже самых красивых губ. Именно поэтому от жизни со смыслом мы бежим к жизни с вещами, и лучшие умы человечества играют на бирже, а не ищут лекарство от бессмертия. В предлагаемом читателю романе самым тесным образом переплелись правда, похожая на вымысел, и вымысел, искусно маскирующийся под правду, сатира и философия обывателя, приправленные горечью смеха и угловатостью категоричностей…

> Любые совпадения с реальными людьми и событиями неслучайны.

© Александр Вяземка, 2016

© Ольга Третьякова, дизайн обложки, 2016

© Валерий Чупахин, иллюстрации, 2016


Корректор Алена Комарчева


ISBN 978-5-4474-8252-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Предисловие. Рассказ кота Сашки

Не любим мы быть строгими к себе, товарищи. Ох не любим! А зря.

Ми-я-у! То есть, это… приветствую тебя, человече, творение рук человечьих! Да пребудет мир в твоей жизни, голове и миске. В голове прежде всего, а то в последнее время слишком много голов оказались захламленными всякой ерундой. Чем именно? Да взять, к примеру, хоть ненависть. Мы ненавидим всех и вся. В принципе, этому не стоило бы удивляться, если бы мы, ненавидя всех и вся, не жаждали при этом всеобщей любви к нам самим.

Несчастья и трагедии других редко трогают человека. Oй и редко! Вокруг полно несчастных людей, которым нужно не так уж и много, чтобы вновь обрести счастье. Иногда просто улыбка может возродить в человеке желание жить дальше. Понимаете, жить! Однако жизнь простого человека – не нефтяные поля. Она никого не интересует.

Черствость – неизменная часть человеческой природы, что вполне объяснимо, если следовать теории Дарвина: когда-то мы были дикими зверьми, которым приходилось драться с прочими хищниками и друг с другом за еду и жизненное пространство. С тех пор наш мир наполнился вещами, и бьемся мы за них. Пускай мы опрятней пещерного человека, а одежда и речь наши – изящней, но, по сути, мы те же люди, что когда-то охотились на мамонтов, что охотились на других людей. Да, мы. Вы не ослышались, ведь я…

– Да скока уже можно ворчать-то? Как прекрасен этот мир, посмотри!

Знакомьтесь: скока-спаниель нашего Хозяина. Долизал остатки запаха в миске и будет теперь лезть в наш разговор и трепать темы, в которых ничегошеньки не смыслит. Ему-то кажется, что как раз наоборот – очень даже смыслит. Научился, понимаешь, принимать позу роденовского Мышьлителя: сгорбится, прижмет лапку ко лбу – и думает, что все теперь знает. Но даже такой простачок, как он, не будет отрицать, что мир наш далеко не идеален.

– Да скока уже можно мечтать об идеальном мире? На что он нам? В идеальном мире и подраться-то не с кем. Ну, разве что с «Майкрософтом».

Если что нашему песику и по душе, так это драка! И при этом сам он добр и приветлив, словно падший демон. Ну хорошо, допускаю, мир прекрасен. Но не человек в нем!

– А вот Бог любит людей.

Что ж поделать? Он неисправим… А почему бы вот людям не любить людей? Люди, конечно, все братья. Но не всем и не каждому. Что есть человечество? Масса чуждых друг другу индивидуумов, которой до тебя не больше дела, чем собаке – до водорослей в аквариуме.

Я-то знаю: сам когда-то был человеком, каюсь, но однажды решил, что больше – ни-ни. Это очень удобно, что сегодня каждое живое существо наделено конституционным правом выбирать себе по желанию пол, возраст и животный вид. Не знаю, как уж меня из человека в кота переделали, но в наши дни наука творит и не такое: вот, к примеру, в Австралии люди вверх тормашками разгуливают. Слышали, небось? Чудеса!

Так вот. Люди меня разочаровали. И однажды я сказал себе: стоп, мол, хватит, не хочу больше быть одним из них. Люди не могут сосуществовать друг с другом. Их личные амбиции постоянно сталкиваются с амбициями других. Даже между кошкой и собакой больше взаимопонимания и уважения, чем между людьми. Каждый мнит себя единственным и неповторимым и отвергает любой намек на то, что мир – всего лишь многообразие однообразий. К счастью, у нас, истинных детей Природы, амбиций нет. Нам достаточно уже миски супа, чтобы достичь гармонии с собой. И гармонии с жизнью в целом. А что еще нужно, чтобы быть счастливым?

– Быть бестактным бестактно. Быть глупым глупо. Но почему же быть занудным не занудно? Ну скока можно нудеть-то?

Вы тоже это слышали? Значит, мне не показалось? Да не зануда я, дружище Чаппи, а всего лишь пессимист. Это оптимисты смотрят на мир закрытыми глазами. Я же вижу всего его язвы. Не моя вина, если человечеству, чтобы подняться на следующую ступеньку лестницы моральных ценностей, необходимо искупаться в собственных помоях и испражнениях. Прежде чем требовать уважения, человеку стоит сначала полностью осознать свою ничтожность. Так и быть, давай уж я, как более искушенный пользователь Жизни, дам тебе совет: занимайся своими делами. А все проблемы и недопонимания между нами, людьми, как действующими, так и бывшими, мы уж сами уладим. Вот так-то. Вопрос закрыт. Ты косточками своими занимайся. Все равно никто от тебя большего не ждет.

– Косточками… Да я хочу исследовать Жизнь! Понять ее смысл!

Во дает! Какой смысл думать о смысле Жизни, если в ней его нет? Если бы был, Жизнь не была бы таким ребусом. Как видишь, у меня готов вопрос на любой твой ответ.

– А у меня нету стока ответов на ваши вопросы, сударь. Нету.

Вот так-то: при правильной постановке вопроса ответ на него дать невозможно. Я всегда готов показать всяким умникам, кто есть кто, что есть что, и где есть где. Жизнь слишком коротка, чтобы успеть надоесть, и слишком длинна, чтобы сожалеть о ней. Такой вот жизненный смысл. Из-за того, что она такая короткая, крайне трудно жить завтрашним днем с сегодняшними проблемами. Если бы жизнь была вечной, у нее был бы смысл. Причем осязаемый и неотвратимый. Но ничто не вечно. Даже Космос. А вот интересно, вечно ли Время?

Поскольку ничего лучше, чем мир, который является фарсом, нам предложено не было, то, соответственно, принимать этот мир слишком уж всерьез не стоит. Наоборот, нужно привнести в него свою толику фарса. Вот и моя непростая задача сродни фарсу: я призван доставлять радость тем, у кого на радость аллергия. К примеру, нашему Хозяину, который в последнее время вновь превращается в брюзжащего ворчуна, которым когда-то был.

А… вот, кстати, и он сам. Бредет к нам в гостиную, надеясь хорошенько поразвлечься, и даже не подозревает, что просто наблюдать за ним – уже развлечение из развлечений! Каждый вечер он включает телевизор и, перебрав все каналы, со словами: «Так, я дал вам шанс, а вы его не использовали!» – выключает.

Вот он усаживается в кресле так, словно намеревается провести в нем вечность, и решительно хватается за пульт. Щелчок. Вытаращенный взгляд. Вот в кресле происходит шевеленье. Там ерзают и косятся украдкой на Хозяйку. В конце концов из кресла раздается стон:

– Опять эта Кира Найтли!

– Как ты можешь так говорить? Разве Кира Найтли может надоесть? Она такая душка…

Это его жена.

– А ты не находишь, что от некоторых актеров уже спасу нет?

Опять щелчки. И вновь гримаса недовольства:

– Ну? И о чем этот фильм? Да ни о чем! Все эти «Хостелы», все эти «От заката до рассвета» лишь доказывают, что, если у автора и есть деньги, это еще не значит, что у него есть воображение. Не говоря уже о таланте. А вот знаешь, очень правильно, что раньше была цензура. Консервативное искусство воспитывало личность, современное воспитывает быдло. Теперь сиськи в каждом фильме, независимо от того, нужны они по сюжету или нет. Сиськи теперь – канон «качественности и полноты» фильма. Почему-то многие так называемые «деятели культуры» считают, что пошлость в культуре – это прогресс и необходимый этап. Без оголенных задниц сегодня никуда. Кризис идей, что в кино, что в музыке, что в художественном искусстве, что в театре. Поэтому на место Идеи сегодня выползает Попа на букву Ж. Раньше как было? Ты – звезда, если у тебя талант. А сейчас? Звезды те, кто готов выставлять свои прелести на всеобщее обозрение, пошлить, быть воплощением порока.

– Как насчет «Ван Хельсинга», дорогой? Тебе он, вроде… нравился…

– «Ван Хельсинг»? Это тот фильм, где Добро побеждает Зло не без помощи Предательства?

– Так Злу и надо, правда?

Весь ответ – обиженное молчание, сопровождаемое пощелкиванием кнопок на пульте и мельканием картинок на экране. Меня лично подобное молчание ничуть не удивляет: буквально на днях Хозяин высказался в том духе, что «Миссия невыполнима», «Форсаж», «300 спартанцев» и «Ультиматум Борна» – это ультиматум гламурной мути остаткам хорошего вкуса в современном человеке. Если бы только Хозяин пронюхал, что фильмы в Голливуде снимают согласно канонам, установленным Вашим покорным слугой, Ваш покорный слуга остался бы без ужина.

Однако, кажется, пассаж о гламурной мути не оставил и следа в памяти Хозяйки. Иначе с чего бы ей сверлить муженька тем острым и недоуменным взглядом, которым обычно и сверлят муженьков? Но зря старается. Примитивным сверленьем его не проймешь. Его мозг на ерунду не отвлекается. Он занят высокими материями. И занят настолько, что безудержная энергия, которая бьется в этом мозгу и рвется наружу, заставляет тело передергиваться каждые несколько секунд.

Казалось бы, уж детским телеканалам опасаться гнева Хозяина нечего, но сегодня явно не их день:

– После экранизации «Гарри Поттера» возрастные ограничения на фильмы ужасов потеряли смысл!

Теперь уже лицо нервно подергивается у Хозяйки. Надвигающаяся гроза ей ни к чему, поэтому она нежно похлопывает Хозяина по запястью, и дистанционное управление говорящими картинками переходит к ней.

– Ну, вот, – вздыхает она с облегчением. – «Евровидение». Пусть и кустарненько, но все ж гламурненько. Гораздо приятней и слуху, и глазу.

– Но не разуму. Это твое «Евровидение» – крупнейший развод лохов всей Европы операторами сотовой связи. Вот смотри, раньше людей заставляли тратить немыслимые суммы на сигареты. Табак-то мы победили, но теперь нашлась новая зараза – СМС. Как вам это нравится?

– Дорогой, посмотри на вещи с другой стороны. Современный мир дарит тебе самую удивительную свободу – свободу выбора. Его единственный недостаток в том, – Хозяйка пожимает плечами, как бы извиняясь за чужие недостатки, – что это мир поп-культуры.

– Эта свобода – свобода секты, и дается она при жестком условии: «Поклоняйся мне». Современная поп-культура составила свои собственные заповеди: укради, убий, прелюбодействуй… Мало что может дать тебе истинную свободу. С деньгами приходит свобода выбора. В затворничестве – свобода от нечестивых соблазнов. Разум… разум дарует тебе свободу моральных терзаний. Как видишь, созданный нами мир слишком несовершенен, если у этих свобод такая цена.

Сдается мне, на свете есть одно странное учение, приверженцем которого является Хозяйка. Учение это предписывает выпуски новостей в качестве успокоительного при симптомах раздражения, вызванного чрезмерным потреблением развлекательных программ. Но учение это ошибочное. Я повторяю: ошибочное! И это особенно заметно при освещении в новостях деяний нашего Премьера Ее Величества Королевы Британской.

– Господи… Господи!

Ну? Что я говорил? Не просто ж так название программы – «Бремя новостей»… Однако, похоже, сегодня происходят вещи посерьезнее, чем очередная провалившаяся попытка со стороны Премьер-министра стать всеобщим любимцем. Думаю, будет лучше, если вы сами услышите все из уст диктора:

– Добрый вечер. Вкратце об основных событиях дня. Клубы, вышедшие ранее из Футбольной ассоциации Англии в знак протеста против нового регламента, запрещающего футболистам быть рекламными тумбами, объявили сегодня о создании независимой профессиональной лиги. Для разрешения ситуации с клубами-отступниками и подавления беспорядков среди поддерживающих их болельщиков Правительство объявило о введении в ряде городов чрезвычайного положения и размещении в них войск и дополнительных подразделений полиции. Теперь к зарубежным новостям. На юге Афганистана продолжились столкновения между силами безопасности и силами опасности страны. Минувшей ночью были проведены аресты еще двух французских генералов, скрывавшихся на протяжении последних лет от Международного трибунала по бывшему Парижскому Округу…

В этот раз Хозяйка сама выключает телевизор. Причем с невероятной поспешностью.

– У меня сейчас приступ случится или что-нибудь еще в этом роде… Если, конечно, ты не против… – Хозяин, крайне бледный, пошатываясь, поднимается с кресла и шаркает в спальню, где он постарается хоть на время забыться, отрешиться от мыслей об этом мире, оставив его на попечение Творца, вера которого в наш мир пока не иссякла.

Он исчезает за дверью спальни, но глаза мои прикованы к другой двери. Той, что ведет за пределы нашего дома. Через эту дверь до меня порой доносятся звуки и запахи, которые я когда-то знал, и будят во мне воспоминания, которые так хочется забыть навсегда…

Это дверь, за порогом которой и случилась эта история…

## Глава 1. Рассказ Леонида Стоцкого, человека, желавшего лишь добра

То был счастливейший момент моей жизни. Мои волнение и радость были так велики, что я едва различал слова, доносившиеся до меня словно сквозь ватную стену:

– Согласны ли вы… – Старик почтенных лет, в каждой черте лица которого сквозила благожелательность, внимательно смотрел на меня через золотую оправу очков озорными глазами, в которых блестели искры веселости. – Согласны ли вы любить…

Согласен ли я!

– …уважать, заботиться и беречь…

А то! И уважать, и заботиться. А уж как я буду беречь! Да и приумножать буду.

– …до конца своих дней?

Да! Да! Да!

– А теперь повторяйте за мной, молодой человек… – Опять эти искры веселья; я был словно околдован ими до полузабытья… – Уважать, заботиться и беречь, пока смерть не разлучит нас.

– Уважать, заботиться и беречь, пока смерть не разлучит нас, – произнес я вслед за ним, и все мое тело задрожало от предвкушения, мои внезапно ослабшие колени подогнулись, а сердце воздержалось на секунду от своих обязанностей и чуть было не остановилось.

– Теперь можете приложиться губами, молодой человек.

Что я и сделал, поцеловав пачку из ста пятитысячных купюр – примерно четыре моих годовых оклада, – которую протянул мне один забавный тип, богатый делец, которому суждено было стать моим первым клиентом и прожить свою жизнь в качестве одной из моих золотоносных жил. Я сразу же почувствовал несказанное облегчение: все оказалось таким, как мне и представлялось, а не ловушкой, в которую я мог попасться в силу своей наивности. Обрекать себя на гроши? Увольте. Увольте сразу!

Итак, обмана не было и в помине: едва я произнес «Торжественную клятву российского бюрократа», как мир переменился! Мне тотчас выделили новенькую служебную иномарку и забросали приглашениями на всякие корпоративные вечеринки, которые так любят посещать всякие корпоративные любители выпить.

Стоит ли говорить, что на последовавшем фуршете мне следовало быть счастливейшим из смертных? Именно таким я себя и ощущал! Я был бескрайне счастлив, что принадлежу теперь к элите, к величайшему мужскому братству – корпусу государственного чиновничества! Море анекдотов, шуток, улыбок, подмигиваний, похлопываний по плечу, полезных подсказок и наводок, рукопожатий, Ну и, конечно, столы, ломящиеся под горками икры, ароматными ломтиками салями и эксклюзивными марками шампанского, которого было столько, что в нем могла бы захлебнуться и утонуть сама реальность… Теперь я понял, отчего Директор Департамента так любил нам повторять с улыбочкой беспечного блаженства: «Что наша жизнь? Икра…»

Я был пьян, хотя во рту у меня не побывало и капли спиртного. Я был пьян от всех этих приветливых и радостных лиц вокруг меня, ведь они были приветливы со мной и рады за меня! То было ощущение триумфа, ради которого стоит пройти путь, полный любых испытаний, причинить любую боль, выведать и продать любую тайну, попрать все принципы и простить все грехи, продать душу и отдаться дьяволу. Я был на шестом небе блаженства и уже должен был вот-вот достигнуть седьмого, как ребята сунули мне в руки ножницы и многозначительно подмигнули, как бы давая понять, что главное в нашем деле – делиться. Откуда мне было знать, что эти чертовы ножницы были просто символом и что мне не нужно было ничего ими резать?

Разговоры и смех сразу стихли. Все повернулись в мою сторону и уставились на меня то ли в ужасе, то ли в недоумении. Тишина была настолько полной, что я едва не завизжал. Когда я пришел в себя, зал был пуст. Полубанкноты номиналом в две с половиной тысячи рублей лежали в сейфе. От приглашений же на корпоративные вечеринки, служебной машины и золотой авторучки остались лишь воспоминания. Из красноречивого взгляда моего уже бывшего начальника мне стало ясно, что он меня теперь и с телескопом не узнает, стой я от него в ясный солнечный день всего в паре шагов.

Ну что ж, по крайней мере конец мой был славным. Славным не в том смысле, что я мог бы гордиться таким концом. Но все же всем присутствующим будет о чем вспомнить, о чем многозначительно покачать головой и глуповато улыбнуться. В одном сомневаться не приходилось: то был конец. Надеяться на что-то было бесполезно. Мои бывшие «братья» – не такие люди, что легко все простят и забудут.

Конец мой был к тому же и внезапным. Конец моей сказки. Зато теперь я мог с определенностью гордиться тем, что всего, чего я в жизни не добился, я не добился сам.

На меня разом нахлынули гнусные чувства и ощущения: жалость к себе, гнев, першение в горле, банальные мечты о мести, зуд в мокрых подмышках, видения моего будущего триумфального возвращения в лоно бюрократии. Проку от всех этих чувств и ощущений не было никакого, поэтому я быстренько разделался с ними, выпив три бокала ледяного шампанского и завалившись в горячую ванну. Не стоит поддаваться сантиментам. Надо оставаться реалистом. Я вот им остался – у меня попросту не было другого выбора, когда невозможное вновь стало невозможным.

И вот тут-то, оценивая свою жизнь, пока пузырики шампанского будоражили мне кровь, я понял, что ненавижу эту страну. Да, да, именно так: единственным оставшимся во мне ощущением после того, как я снял першение в горле шампанским и поскреб в подмышках, была смесь разочарования и ненависти. Непросто, знаете ли, любить Родину, когда она вынуждает тебя жить всякого рода ухищрениями, особенно когда ухищрения не срабатывают. Вы ведь не любите мачеху, если она обращается с вами как со своей забитой Золушкой? Да, да, приходится жить ухищрениями, знаете ли… Вот хотел ли я стать чиновником по зову сердца? Да ничего подобного. Сколько себя помню, я всегда хотел стать уличным продавцом мороженого, катить перед собой белоснежную тележку, облачившись в замызганный фартук и обжигая прохожих обледеневшей улыбкой: свежий воздух в любое время года, милые перебранки с покупателями, обнаружившими у себя в сдаче меньше копеек, чем рассчитывали там найти, а вокруг – лица, лица, лица… Море приветливых, радостных лиц…

Но мечте моей не суждено было сбыться: от нас ожидается выбор рода занятий, к которому приемлемо слово «успешный», в котором есть место ухищрениям, а не обледеневшим улыбкам, в котором расплачиваются толстыми пачками купюр, а не мелочью, в котором ценится хватка волка, а не безобидные перебранки с покупателем. От жизни со смыслом мы бежим к жизни с вещами. Раньше рождались поколения, желавшие сделать что-то для человечества. Теперь же – если и делать что-то, то только для себя. Кто богаты, тем и рады. Если у тебя непрестижная работа, сколько ты способен заработать? Достаточно, чтобы насмешить девушек, но недостаточно, чтобы быть им интересным. Не вышел ни рожей, ни зарплатой, короче… Это обо мне.

Вот действительно, что зарплата мороженщика против самоуверенных и, куда ни глянь, совершенно неприветливых цен? С некоторых пор слова «дорогая моя столица» приходится воспринимать исключительно буквально… Зашел тут на днях в магазин: литр молока 2,5% жирности уже 48 рублей стоит! При таких ценах поспевать за ритмом жизни и ее соблазнами совершенно невозможно. При таких ценах я сам себя скоро доить начну! Недаром в связи с обнищанием широких слоев населения в России прижился новый вид подарка: поздравительная шоколадка.

Вообще, Россия – забавная страна: в ней растут не зарплаты народа, а прибыль спекулянтов. Прочитал недавно, что цены на квартиры стали падать и трехкомнатную в спальном районе Москвы можно купить теперь за «какие-то там», как выразился автор статьи, 12 миллионов рублей. Представляете, за каких лохов нас держат, если надеются впарить нам несколько бетонных плит и четыре пластиковых окна за 12 «лимонов»? Последнее время, если я встречаю где-то надпись «Программа жилья», мне почему-то ненароком читается: «Программа жулья»… В России хорошо быть спекулянтом, а вот народом – не очень…

Все это и привело меня однажды к мысли, что неплохо бы стать чиновником. Если знаешь нужных людей в государственной машине, стать одной из ее шестеренок нетрудно. Стоит ли говорить, что как шестеренке тебе регулярно перепадает маслице и все такое. Однако, чтобы тебе регулярно перепадало маслице и все такое, нужно что-то давать взамен. Платить благодарностью, пусть и материальной. Делиться. А где взять это что-то? Для этого-то и нужны ухищрения, уловки, махинации, изворотливость и лукавство. Я, конечно, понимаю, что махинациям не место в государственной машине. Ну, вы еще понимаете. Кто-нибудь еще? То-то и оно…

Ну вот, теперь, когда вы усвоили, что идеальная государственная машина существует лишь в воображении авторов утопических романов, вы в состоянии будете понять следующее: функции ее больших и малых шестеренок определяются не столько конструктором, сколько самими шестеренками, потому как существуют не только государственные интересы, но и частные. Последние существуют, и уже потому их необходимо удовлетворять. Вы можете спросить, можно ли считать государственным служащим государственного служащего, удовлетворяющего свои частные интересы методами, которые больше подходят какому-нибудь пройдохе? Ответ утопической литературы будет отрицательным, а вот ответ объективной действительности – утвердительным. И сто, и двести, и тысячу лет назад среди чиновников преобладали воры, среди трудящихся – пьяницы, среди отпрысков благородных кровей – законченные мерзавцы, среди интеллигенции – бездари, среди солдат – трусы. Ну? Вы по-прежнему не согласны с товарищем Котом и не верите в несовершенство природы человека?

Меня всегда занимал вопрос: откуда в России столько пыли? Мы не пустыня, и тем не менее пыль везде. Пыльные улицы. Запыленные окна. Запылившиеся верования. Запылившиеся понятия… И как-то до меня дошло! Пыль – это наши мысли, которые оказались никому не нужны. Мы, русские, любим подумать, порассуждать, повертеть идею, будто это тушка кролика на костре, облизать ее со всех сторон, как петушка на палочке. Если бы мысли могли превращаться, скажем, во взрывоопасные вещества, мы бы взорвали планету одной мощью своей мысли. Но каждому наплевать, что там думает кто-то еще. Поэтому умом Россию не пронять и не поднять. Нет, только не умом.

Мне захотелось крикнуть:

– Куда, куда плетешься ты, двуглавая тройка Русь?

И я закричал. Я повторял свой вопрос снова и снова; я кричал навзрыд, уставившись в потолок, всматриваясь в запотевшее зеркало, любуясь элегантной линией моих коленей…

Кричал, пока в ванную не заглянула мама и не утихомирила меня веником, после чего в моей умиротворенной голове долго гудело, а я пытался разобраться в хаосе смешавшихся в кучу мыслей, в котором солировала одна, которую я поначалу никак не мог опознать. В конце концов я разобрался, что это была за мысль: я же брюзжал по поводу того оптимистического бардака, в котором пребывает и будет пребывать страна наших отцов и детей. Точно, то была именно эта мысль. Раньше Россия была лишь неумытой, а теперь еще и непричесанная, и с невыбранными вшами. Историческая беда России – в ее размере и всех правительствах, которые эту беду принимают за преимущество. Такая вот она, наша тайна за семью печалями. Зачем мы приумножились таким количеством земель? А ведь русскому человеку нет ничего милее уголка, где он родился. Это властителям нашим неймется. А нам… не нужен нам берег турецкий: нам турок хватает и здесь.

«Почему же размер – беда?» – спросите вы. Отвечаю. Возьмем последние новости: в Арктике обнаружены невиданные запасы нефти. Вроде я радоваться должен, что обнаружены они не где-то в Аравии, а у нас под боком. Но ведь нам же драться придется за эту нефть. Драться с оружием в руках, а не только с «Паркерами» в карманах. А потом? Вы представляете, сколько еще миллиардов тонн бензина и керосина будет сожжено? И ими будет отравлен воздух, которым я дышу. В чем тут выгода-то? Подвох это очередной и издевательство над здравым смыслом. Мы производим клей, который не клеит, лыжную мазь, которая только мешает лыжам скользить, лекарства, которые калечат, несмываемую краску, которая отваливается сама по себе… Я так думаю, все это мы производим из одного и того же вещества, в которое каждый раз добавляем разного цвету и запаху. А как иначе это объяснить? Понятно, что не боги горшки обжигают, и посему горшки наши далеко не идеальны. И все же…

После того как вместо автоаптечек у нас узаконили пародию на них, у меня не осталось никаких сомнений, что и Россия – не страна, а пародия на страну. У нас ведь не автомобили, а пародии на них, не дороги – а пародии на автотрассу, не президенты, а пародии на президентов. У нас только беды и дураки настоящие. Да такие, что врагу только и пожелаешь.

Безалаберности этой конец настанет не скоро: пусть у нас заводы и останавливают, но только чтобы отдать их под торговлю еще более низкосортным китайским ширпотребом. Вот говорят, одежда не красит человека. А что тогда у меня ноги посинели, едва я надел новые китайские джинсы?

Почему в стране самых красивых женщин выпускаются самые страшные легковушки? Кстати, у вас не возникает мысль, что отечественные автомобили дополняют впечатление помойки, в которую превратился наш придорожный ландшафт? Да, да, именно помойки. А сами дороги? Кажется, посыпь их зимой дробленым камнем, и дело с концом. Но нет! Мы будем посыпать их песком, еще одним источником вездесущей пыли. Но и это еще не все. Власти нашей управы разродились просто феноменальной технологией: поскольку весной, когда сходит снег, обочины дорог все равно не уступают по засоренности пляжам после морского шторма, зачем завозить песок? Дешевле посыпать обледеневшее полотно мусором. Хотя определенные проблески разума все-таки налицо. Например, асфальт теперь кладут не только зимой, но, бывает, и летом! Сам видел. Но делать дороги хорошими тоже нельзя: плохие дороги в России – не зло, а благо. Чем хуже дороги, тем с меньшей скоростью носятся по ним дураки. Да, тормоза придумали трусы. Те, что не хотели быть задавлены идиотами. И что? Не вижу, за что здесь в трусов можно бросить камень.

Кстати, мне удалось вновь заполучить то, чего я, казалось, лишился навсегда при изгнании из рядов бюрократов: я повторно вытянул билет в прибыльный мир ухищрений, уловок и махинаций, и более не маюсь, как какой-нибудь бюджетник со списанной торбой. Работаю я теперь в одной юридической конторе. Работа такая, что мы то и дело преступаем закон, и даже чаще, чем «то и дело». И в этом, как я убедился, и кроется истинная природа юридических фирм, во всяком случае, когда речь заходит о неписаных законах этики, морали, справедливости и чести. С другой стороны: ухищрения, не ухищрения – кому какое дело? Приходится зарабатывать себе на жизнь, и делать это можно по-разному. А вот если нормально зарабатывать ты не в состоянии, что у тебя может быть за жизнь? Эх…

Только не подумайте, что мы – люди без принципов. Принципов у нас как раз навалом. Первый принцип нашей конторы гласит: «Наши возможности не должны мешать нашим желаниям». Поэтому возможности наши желаниям под стать. Я вот в Отделе сказок. Нет, у нас, конечно, нет ни фей, ни колдунов. Нет даже эльфов или троллей. Зато у нас есть один парень с невероятно выдающимся лбом, насаженным на невероятно умную голову. Вот он-то и сочиняет сказки. Да, да, сказки. Вы не ослышались. Вы просто еще не слышали, какие именно сказки. Надеюсь, вы слышали о людях, вынужденных покидать родину по политическим и религиозным мотивам? Так вот, беженцы эти бывают разными. Есть среди них люди, которые будут биться за свои политические или религиозные убеждения до последней капли крови. А есть такие, что будут выдавать себя за людей, готовых биться за свои политические или религиозные убеждения до последней капли крови. И они будут выдавать себя за них до последней капли крови, потому что это – их единственный шанс уехать из России в одну из стран Запада. Мы – юристы, специализирующиеся в вопросах эмиграции, а сказки – одна из составляющих успеха в нашей сфере.

Работы у нас хватает. Есть немало людей, которые в силу глупости или лени не получили в свое время хорошее образование. А ведь хорошая профессия сама открывает эмигранту двери. С другой стороны, они не настолько глупы, чтобы драться за ключи от этих дверей до последней капли крови. За них деремся мы. На бумаге. Если бы листы бумаги были живыми существами, многие из них умерли бы от стыда от того, что бывает на них выжжено. А так никто и ничто этого сраму не имет. Мы-то точно не имем.

Что касается собственно нашего литературного кружка, выгода от него двоякая. Во-первых, не будь Отдела сказок, не было бы в этой фирме и нас самих. Во-вторых, увлекательнейшее чтение здесь не редкость. Буквально на днях я весь изошел слюной над последним творением Гениальной Головы, а именно – его сказкой о приключениях некоего Александра Митина, одного из наших последних приобретений в ряду претендентов на отправку в дальние страны. А отправить его туда мы могли, только сочинив очередную басню о том, как наш клиент настрадался в руках ментов и прочих супостатов, не погнушавшихся оскорбить, избить, унизить и расчленить его – что они регулярно и делают на бумаге со всеми нашими подопечными.

На самом деле сказкой этот документ можно назвать лишь условно: все ключевые события, служащие основой для повествований о трагической доле наших клиентов, и имена действующих лиц реальны. Да, собственно сами рассказы – плод воображения Гениальной Головы. Ну и что? В этом и заключается его работа, а Россия сама себя уже настолько дискредитировала, что наши сказки и подтасовки фактов не могут повредить ее и так донельзя испорченному имиджу. Поэтому совесть моя столь же чиста, что и совесть любого другого человека, которому платят за то, чтобы он забыл о порядочности. Кристально чиста.

Недавний пикет феминисток перед Центром пластической хирургии пришелся как нельзя кстати. Девчата устроились перед входом в Центр, чтобы приветствовать представительниц прекрасного пола, решивших прибегнуть к подтяжке лица и переработке фигуры в надежде, что это поможет им обрести счастье, спасти разваливающуюся семью, рушащиеся отношения или резко пошедшую под откос карьеру. Ну, вы в курсе, сейчас это крайне модно: рестайлинг там, ребрендинг, ремординг… Приветствовали они их следующим плакатом: «Ну что, счастлива? Тогда улыбнись! Если сможешь…» На их беду именно этот день выбрала для посещения Центра третья леди государства. Закончилось все вмешательством ОМОНа и невероятными приключениями уже упомянутого А. Митина, по любимой мозоли которого омоновцы прошлись не менее десятка раз, а самого его арестовали, отлупили, полузадушили пластиковым пакетом, заставили пить мочу и есть гашиш, лишили ежедневного свидания с любимой газетой, нового свитера и человеческого достоинства.

– Тебе бы детективы писать, – сказал я Гениальной Голове, закончив читать эту невероятную историю.

В ответ тот скорчил кислое лицо и задумчиво пробормотал:

– Да писал я когда-то уже, писал…

– Да ты что? И как?

– Слушай, не хочу об этом…

Ну и ладно! Все равно это был настоящий шедевр эпистолярного жанра!

Однако товарищ Митин отчего-то был другого мнения, о чем он не преминул заявить мне, едва появившись в то утро перед моим рабочим столом и швырнув мне в лицо копию замечательной истории, живописующей его приключения. Он даже позволил себе назвать эту историю ложью. Представляете себе? Ложью! Его выпученные глаза при этом были какими-то квадратными. Насколько я помнил, раньше у него были выпученные глаза обычной, круглой формы.

– Что именно здесь ложь? – грозно спросил его я, закипая праведным гневом.

– Да все! Взять хоть это ваш пикет. Что мне там было делать, среди феминисток?

– Вы имеете что-то против феминисток? – Гениальной Голове пришлось явно не по душе подобное отношение к его гениальным мыслям.

– Вовсе нет… Что вы, что вы… – пробормотала, заикаясь, эта несуразность, ради которой беззащитные женщины сражались с беспощадным ОМОНом.

– Вот и отлично. – Гениальная Голова признал свою победу легким наклоном своего светлейшего лба и вновь погрузился в чудесный мир фантазий.

Товарищ же Несуразность снова повернулся ко мне и, придвинув свое лицо к моему, прошипел:

– Этот человек в вашей небылице…

– Кто именно?

– Который пытался задушить меня пластиковым пакетом, тушил о меня бычки, красил мне ногти гуашью и лизал уши…

– Так?

– Лейтенант Бурков…

– Так, так, так?

– Я его знаю…

Я же говорил, что мы оперируем только реальными фактами и реальными именами. Мне было совершенно непонятно, на что этот человек вообще мог жаловаться, если он сам признавал достоверность наших сведений.

– Он – мой шурин…

– Ага… – Я с сочувствием вздохнул. – Так, так, так?

Я пристально посмотрел на нашего клиента, приглашая его взглядом дополнить наш рассказ собственными впечатлениями, не щадя при этом своего недостойного родственника.

– Он никогда не стал бы измываться над арестованными. Надо мной – тем более, – заявил этот покрыватель неслыханных жесткостей, без сомнения про себя посмеиваясь над нами. – Я ручаюсь вам за его репутацию…

– Не надо все настолько усложнять, товарищ Митин.

При этих словах Начальника Отдела, следившего за нашим разговором из-за стопок последних сочинений Гениальной Головы, занимавших почти весь его стол, свежеупомянутый товарищ крутанулся вокруг собственной оси, будто подстреленный преступник.

– Да ничего я не усложняю! – Как видите, клиент наш отличался просто отвратительным характером. – К тому же… к тому же тут путаница с датами выходит: как раз пятнадцатого у шурина был день рождения, и он даже не дежурил. Нас вообще не было в городе: мы уехали отмечать день рождения на природе…

Босс грозно посмотрел на него:

– Не надо все запутывать до невозможного, товарищ Митин.

– До невозможного? Да это смешно! – Товарищ Митин кончил запинаться и принялся орать: – Это все ложь! Наглая ложь!

– Никакая это не ложь, а всего лишь плод необычайно богатого воображения, – Босс никогда не упускал случая выразить свою гордость нашим гением рассказа.

– Плевать: я пришел расторгнуть договор.

– Товарищ Митин, я вижу, те неприятные, даже шокирующие вещи, которые вы узнали о своем родственнике, сильно расстроили вас. – Никогда не премину лишний раз показать Начальнику Отдела, что ему стоит видеть во мне нашего гения убеждения. – Только представьте себе, какие еще невзгоды вам придется пережить, если даже люди, которым вы доверяли, оказались способными на подобную подлость. Единственный для вас выход – сотрудничество с нами. В России сама ваша жизнь подвергается постоянной опасности, в то время как мы предлагаем вам исключительные эмиграционные перспективы.

– Вы знаете… Вообще-то, я бы лучше остался… Если вы не возражаете…

Ситуация становилась критической. Я попытался быть еще более убедительным:

– Есть страны с ужасно низкими показателями в сфере защиты прав человека. Примером здесь, к сожалению, может служить наша страна. А есть страны с ужасно высокими показателями. Подумайте о этом… Подумали? Согласны? Что? Давайте уже, соглашайтесь: наше предложение не вечно.

Терпеть не могу людей, которые не в состоянии разобраться, что для них хорошо, а что – плохо.

– От него и не требуется никакого согласия, – сказал Босс.

– Не требуется?

– Все уже организовано.

– Организовано? Что значить «организовано»? – Судя по его реакции, товарищ Митин на дух не переносил это слово.

– Послушайте, милейший, вы не можете вот так вот взять и помахать нам ручкой после всего, что мы сделали для вас, – пояснил Босс. – Людям, которые финансируют нашу работу, требуется, чтобы мы выдавали в год на-гора определенное число политических эмигрантов. Сейчас экономическая ситуация в России начинает выправляться, и число желающих уехать падает. У нас каждый клиент на счету. Мы не можем просто взять и отпустить вас.

И тут товарищ Митин совершил поступок, который предрешил его судьбу: он вскочил на ноги и отчаянно бросился к двери, словно безгрешная душа, улепетывающая из Ада.

– Тревога! – заверещал Босс, жертвуя своим мокасином из нежнейшей замши ради того, чтобы остановить грязные ботинки беглеца.

Когда товарищ Митин очнулся, он уже был крепко зафиксирован на стуле, который так необдуманно покинул несколькими минутами ранее, а Босс готовился скормить ему содержимое одного пузырька, наполненного таблетками.

– Надеюсь, вы не станете сейчас уверять меня, будто знаете, что делаете? – пискнул наш клиент, с ужасом косясь на пузырек.

– Да знаем мы, знаем, – кивнул Босс и запихнул в рот товарища Митина полную горсть таблеток, вырубив его повторно за менее чем пятиминутный срок.

К сожалению, я не могу привести здесь название данных таблеток, поскольку дети тоже читают книги, а потом пытаются на практике применить всякую ерунду, которая там встречается. Достаточно будет сказать, что подействовали эти таблетки быстро и эффективно.

– Мы делаем это из лучших побуждений, товарищ Митин, – напутствовал я его. – Исключительно из лучших побуждений.

Гениальная Голова вынул изо рта сигарету и прижег ею уже бесчувственное тело.

– Какого черта… – я схватил его за руку и грозно посмотрел ему в пространство между бровями.

– Для наглядности. Теперь никто не скажет, что мы экспортируем некондиционный товар.

– Отлично! – Начальник Отдела был снова бодр и доволен жизнью. – А теперь позовите-ка кого-нибудь из секретарш…

## Глава 2. Рассказ Кондора Фрауна, весьма многообещающего молодого человека

Мало что способно воодушевлять меня в той же степени, что и заседания Кабинета на Даунинг-стрит, 10. Все дело здесь, бесспорно, в нашем дражайшем Премьер-министре, Пони Эклере. Он способен вывести вас из глупочайшей апатии, подобно острейшей шпоре, уже одним своим словом.

– Всем доброго утра! – именно так, воодушевляющее, поприветствовал он нас сегодня, и уверяю вас, целый баррель колумбийского кофе не смог бы встряхнуть меня – а я вздремнул немного за занавесочкой – лучше, чем этот голос. – Леди и джентльмены, хочу сразу же поведать о главном: нам необходимо восстановить доверие к нашему Правительству.

Вот! Теперь-то уж никто ни из наших соратников, ни противников не осмелится утверждать, что Премьер-министр недостаточно компетентен: он сразу же взялся за решение самой насущной проблемы. Что может быть важнее доверия к Правительству? Стоит ли разочаровывать электорат снова и снова, если в итоге доверие восстановлено быть не может?

– Значит, вы уже решили, что скажете в своем выступлении по проблеме кризиса, сэр? – внезапно спросил кто-то, перепрыгивая с одной темы на другую, словно лягушка, за которой гонится любопытный щенок, хотя мои мысли все еще были заняты проблемой удержания доверия к Правительству на должном уровне; иногда просто невозможно участвовать в беседе, которая ведется буквально галопом!

Однако нашего дражайшего Премьер-министра этим с толку не сбить: он неподвластен подвохам диспутов или, скажем, здравого смысла. Человек, доложу я вам, исключительнейший!

– Это все безответственность предыдущего Правительства, – заметил он не без оснований. – Совершенно очевидно, что оно оказалось неспособным выполнить возложенные на него обязанности…

– Предыдущее Правительство возглавляли вы, господин Премьер-министр.

– Как некстати… – Как бы то ни было, сбить с толку нашего Премьер-министра – задача не для дилетантов. – Ну ничего… Я просто обращусь к нации и расскажу людям, во что я верю. А верю я в безотказность моей харизмы, моего нимба, моих белых крыльев, которые неплохо было бы почистить – но это уже другой вопрос. Таким вот, собственно, и будет наш ответ! – Подобно Ахиллесу, он вырвал швабру из рук проходившей мимо уборщицы и торжествующе поднял ее над головой в знак того, что если нас что и может напугать, то только не чистка и не уборка, а самоуспокоенность; если бы мы жили в эпоху Античности, Премьер-министр был бы одним из тех героев, о титанических подвигах которых слагались песни и поэмы; он настолько выше простых смертных, что нет такой проблемы, которая могла бы от него так просто отмахнуться. – Когда я снова растолкую нашим соотечественникам, что мы – величайшая нация на Земле, они не смогут ничего возразить. Им нечего будет возразить в ответ на мое обаяние и мой посыл. Главное здесь – говорить о вещах, о существовании которых люди даже не подозревают, и таким образом заставить их поверить в то, что все, что я говорю – истина, поскольку нисходит она к ним с губ высшего государственного управленца, стража страны, кормчего нации, вершителя свершений, главного верователя веровений!

У Премьер-министра уже вошло в привычку время от времени фиксировать на мне свой взгляд, как бы испрашивая моего одобрения относительно своих высказываний, на что я неизменно отвечаю вежливым и грациозным наклоном головы, давая понять, что я полностью разделяю его драгоценнейшее мнение. Ко всему прочему, я записываю в свою записную книжку его наиблестящие мысли. Кстати, я и сам уже неоднократно высказывал наиблестящие мысли, в связи с чем Премьер-министр лично поздравил меня, что стало для меня величайшей честью. «Масло масляное, а государство государственное» – один из шедевров моего авторства. Слышали, конечно? Весьма надеюсь, что войду в историю не только как наипрекраснейший политик, но и наивыдающийся оратор.

Сила политических деятелей кроется прежде всего в том, что они говорят, а не в том, что делают, и уж поверьте, наш дражайший Премьер-министр – политик наисильнейший. Никаких сомнений по этому поводу быть не может: что бы он ни говорил, его слова всегда преследуют определенную цель; что бы он ни делал – когда он делает что-то, кроме как говорит, – делает он это просто наивосхитительно. Благими намерениями выложена дорога в ад, а благими обещаниями – в политику.

– А что думает Министр финансов? – спросил кто-то с явно злым умыслом, в то время как я еще был полон раздумий об искусстве красноречия.

Я сразу понял, откуда брошен камень. Стоит Министерству иностранных дел совершить очередную оплошность и очутиться на краю не своей тарелки, как его глава пытается скрыть собственную несостоятельность путем нападок на жертву своих низких инстинктов самосохранения. Однако в этот раз он жестоко ошибся, надеясь возложить вину за нынешний кризис на финансовую политику или обращение денежных знаков в стране.

– Кстати, Министр иностранных дел… – наш дражайший Премьер-министр ткнул пальцем в направлении этого зубоскала, как будто вспомнив о чем-то важном, – мне хотелось бы услышать ваши разъяснения по поводу экстравагантного поведения одного из ваших сотрудников, а именно Посла Ее Величества в Узбекистане.

– Пос… пос… пос… послал Ее Величество? – зубоскал иностранных дел чуть было не проглотил свой язык, когда понял, что в этот раз он попытался выплеснуть ведро помоев против ураганного ветра.

– Именно! Это абсолютно недопустимо, знаете ли, милостивый государь, чтобы наш Посол позволял себе публичные заявления о Президенте Узбекистана, критиковал его Правительство за нарушения прав человека и слал мне письма с подробным описанием пыток и убийств узбекских оппозиционеров. Это может нанести непоправимый вред нашим деловым интересам в Узбекистане. Это может нанести непоправимый вред диктаторской стабильности других дружественных нам режимов в этом регионе. Вы только представьте себе: он шлет эти досье о якобы имевших место преступлениях узбекских сил безопасности. И шлет их напрямую мне! Он что, рассчитывает, я буду это читать? Он что, думает, мне это интересно? Кого, по его мнению, он представляет? «Международную амнистию» или ответственную державу? Вам понятно?

– Понятно, гос… гос… гос… господь Премьер-министр.

У меня нет привычки топтать поверженного врага, но на этот раз я не смог удержаться от того, чтобы хорошенько пнуть его.

– Я могу ошибаться, – сказал я, ища глазами взгляд нашего дражайшего Премьер-министра и – да будь он благословенен! – находя его, – но не кажется ли присутствующим, что безответственное нанесение ущерба нашим деловым интересам уже само по себе представляет достаточно серьезную основу для зарождения финансово-экономического кризиса? Какое нам дело до того, что творится в этой стране дикарей, если у наших компаний есть доступ к их природным ресурсам?

Я не мог не ощутить в себе тепло довольства при виде Премьер-министра, подавшегося вперед и внимавшего каждому моему слову.

– Нам необходимо восстановить доверие к нашей внешней политике, – подвел я итог, бросая красноречивый взгляд на поверженного оппонента. – Мы не можем допустить, чтобы отдельные государственные служащие критиковали страны, которые рассматриваются нашим Правительством в качестве стран с благоприятным для нас деловым климатом. Я считаю, что существует достаточно стран, которыми намеренно блокируется доступ наших компаний к их природным ресурсам и которые наше Правительство соответственно неоднократно критиковало в вопросах защиты прав человека. Взять, к примеру, Москву. Разве не логичней было бы слать соответствующие досье в Канцелярию Премьер-министра оттуда?

– Вот-вот… Эти чертовы Советы! – с жаром воскликнул Премьер-министр, как будто вспомнив о чем-то важном.

– Чертова Россия, – поправил кто-то.

– Россия? У-у… Это еще хуже, чем Советы. Россия растеряла значительную часть своего былого влияния, а теперь хочет вернуть утраченное. Невероятнейшая наглость! С нашей стороны было бы глупо вернуть русским когда-то отобранную у них часть международного влияния.

– Или неосмотрительно, господин Премьер-министр.

– Спасибо. С нашей стороны было бы неосмотрительно не возвращать русским когда-то отобранную у них часть международного влияния.

Главное в нашем деле – говорить так, чтобы никто тебя не мог понять. Соответственно, окружающие решат, что ты знаешь толк в вещах, в которых они ничего не смыслят. Порой даже я, несмотря на свои наивыдающиеся наинтеллектуальные способности, не могу постигнуть всей глубины слов нашего великолепнейшего Премьер-министра. Можно лишь восхищаться его несравненнейшим талантом красноречия. А понять и уж тем более принять смысл его слов нам не дано.

– Неужели русские не могут быть правы хоть раз? – пробормотал глава нашего внешнеполитического ведомства.

Кто этот человек? Где откопали этот реликт диссидентства? Хоть раз своей головой он подумать в состоянии? Подобная дерзость могла бы привести в замешательство кого угодно, но только не величайшего человека, который ведет нас за собой и для которого подобные выпады и критические ситуации вообще – как французская кухня для гурмана.

– Нет, нет и нет, – таков был твердый ответ нашего дражайшего Премьера. – Чтобы русские были правы хоть раз? Только не в наших глазах! Не надо опять об этом. Они неправы уже в самом своем существовании. А как насчет неправоты их менталитета? Они предлагают самые большие деньги за наши яхты, но поголовно отказываются платить за нашу интеллектуальную собственность. Это уму непостижимо!

А вот интересно, какого размера была бы яхта у Абрамовича, если бы баррель нефти стоил пятьсот фунтов? Длиной с милю, я думаю. Ого!

– Вы должны понимать, что русские всегда будут плохими парнями, – Премьер-министр терпеливо продолжил свои разъяснения, – а мы всегда будем хорошими. Если русские опять попытаются показать себя хорошими парнями, мы вновь спровоцируем их на необдуманные поступки и заставим выглядеть плохими. Эта подозрительность к русским – да что уж там скрывать, нелюбовь – являет собой генетическую составляющую нашей природы. Мы не можем допустить, чтобы столь важная составляющая ослабла и выродилась. У русских амбиции планетарного масштаба. Мы не можем им этого простить. Это их главный порок.

– У нас тоже амбиции планетарного масштаба, сэр. – Попытка со стороны раздавленного червя поднять свою мерзкую голову.

– Конечно. – Умение соглашаться со своими оппонентами по незначительным вопросам, по которым невозможно не согласиться, – признак сильного лидера. – Это наша главная добродетель.

– Вы собираетесь как-то решать эту проблему? – Иногда мне кажется, что если какой мерзавец настроен возражать вам, то сколько его ни бей, заставить его одуматься невозможно.

– Как-то решать! – вскричал Премьер-министр наизычнейшей нотой своего прекраснейшего голоса. – Мы не просто решаем. Мы делаем все возможное! Но и на этом не остановимся. Мы ослабим Россию. Мы лишим Россию ее людского капитала. Ее истинная сила в людях, а не в разваливающейся армии. Мы сделаем все возможное, чтобы ее лучшие кадры, а также просто те, кто не прочь, перебрались к нам и стали нашей истинной силой. Ну а заодно мы будем и дальше чернить имидж России. Чернить чужой имидж крайне целесообразно: на черном фоне наши испачканные белые крылья выглядят намного белее.

Да, такой вот он человек, наш Пони Эклер: снисходительно строгий и нанеобычайно справедливый. Единственно неповторимый и неповторимо единственный. Благословенный Премьер-министр нашей благословенной нации. Но, к сожалению, даже великие люди подвержены сомнениям.

– Я твердо верю, что то, что я говорю, правильно, – двумя часами позже, как раз когда мы направлялись в Малую трапезную, где у нас была назначена аудиенция обеду, он доверил мне свои сомнения, – но что, если мое мнение о России окажется очередной бесстыжей ложью? С моими публично высказанными мнениями такое случалось не раз, как бы твердо я ни верил в то, что говорю.

Ну разве эта наитрогательнейшая манера верить в себя не харизматична? Да она одна стоит того, чтобы даже враги прощали нашему дражайшему Премьеру любые ошибки, сколь бы ужасными те ни были.

– Мы, политики, должны вести за собой людей своим блестящим слогом, а если повезет, и мыслью! – Премьер-министр всегда неотступно следует данному постулату, что не может не подкупать.

Мы, политики, живем постулатами. На них зиждутся наши дражайшие принципы. Принципы – это правила, в соответствии с которыми мы правим, действуем, говорим, молчим. В связи с этим крайне важно правильно подобрать себе постулаты уже в самом начале политической карьеры.

– Кондо, мой мальчик, можешь называть меня просто Поней, – добавил Премьер-министр, усаживаясь на ближайший к камину стул и призывая меня жестом побыстрее занять второй ближайший к камину стул, поскольку день выдался довольно морозным.

…Можешь называть меня просто Поней! Ах, это был наищедрейший комплимент, которого я когда-либо удостаивался, и получил я его из уст величайшего человека современности! Это был один из тех комплиментов, что способны взбодрить подобно ящику энерготоника. Он взбодрил меня настолько, что я почти объявил войну России. Но лишь почти: к сожалению, объявление войны не входит в компетенцию членов Кабинета министров. Поэтому войны нам не видать. Но я быстро утешился, вступив в единоборство с нагловатым куском курятины, который, надеюсь, в итоге сильно пожалел о своей дерзости и неуступчивости.

Трапезы на Даунинг-стрит, 10, всегда отличались монументальным величием, но при этом они по-домашнему уютны и неформальны. Одно из несомненных преимуществ профессии политика – это возможность потакать своей слабости к изысканной кухне. А если приплюсовать сюда прочие преимущества нашей профессии, становится понятным, что отказаться от карьеры политика – скорее, даже от судьбы политика – может только человек недалекий. Политика дает нам возможность вывести свое уже немаленькое самомнение на новый уровень. Все газеты вдруг наполнены тобой, и все, что ты говоришь, важно! Мне в связи с этим вспоминаются слова одного политика, хотя совсем не вспоминается, кто именно это был. А сказал он следующее:

– Меня могут убить в любую минуту! Совершить мое убийство могут в любой момент, понимаете? Они просто ждут не дождутся возможности расправиться со мной самым жестоким образом!

– Почему же вы тогда не уйдете из политики? – таким вот был абсолютно нелогичный вопрос на это признание.

– Вы с ума сошли! Я особо ничего и не умею, кроме как наслаждаться властью, – был ответ этого истинного и ответственного государственного мужа.

Я готов был предаваться подобным размышлениям вкупе с изысканным обедом неопределенно долго, но мысли мои были прерваны наибесцеремоннейшим образом. Получасом ранее Премьер-министру удался отличный стратегический маневр, когда он избавил нашу обеденную процессию от Министра иностранных дел. Однако он совершил тактическую ошибку, пригласив на высвободившееся за обеденным столом место Министра торговли и несварения желудка, чья способность раздражать окружающих не менее феноменальна, чем у Министра иностранных дел: именно он прервал мои размышления, подняв бокал вина с намерением заставить нас поверить в то, что он собирается произнести тост, и таким образом безраздельно завладеть нашим вниманием.

– Китайские компании интенсивно инвестируют в наши предприятия, сэр, – вдруг заявил нам этот политикан после того, как заручился глазами и умами всех присутствующих. – Существует реальная угроза, что рано или поздно они используют свои инвестиции в качестве политического рычага. Это недопустимо! Нам следует интенсивно инвестировать в китайские предприятия. Нет – политическому рычагу для Китая! Да – политическому рычагу для нас! Да здравствует Великобритания! Ура!

А… Все-таки это был тост… Эмоциональность Министра торговли и несварения желудка для моей язвы хуже виски, честное слово: мы едва переварили эту вспышку патриотизма, как он опять принялся ерзать.

– Господа, у нас серьезная проблема, – заявил он с озабоченным видом. – Дезодорант «Акс» поставил нашу экономику на грань катастрофы. Миллионы несчастных женщин днями напролет преследуют мачо, сдобренных этим дезодорантом, и никто из них и минуты не думает о работе!

– Подумать только… Получается, эффект от этого дезодоранта стал экономическим фактором… – Премьер-министр был озадачен. – Миллионы! Вы уверены?

– Я лишь привожу цифры с официального сайта компании, сэр. Мы на грани экономического коллапса.

Вот! Что мне оставалось делать после подобного откровения? Только допить кофе и переодеться для вечера в клубе. Кризис был вне моей власти и вне моей вины – как я честно и желал, чтобы так оно и было, все это время.

– Поэтому нам нужно привлечь еще больше трудовых мигрантов, сэр. – Министр труда, пенсионного обеспечения и внутреннего умиротворения поднял свой бокал. – Мы должны последовать примеру других ведущих стран в этом вопросе и вновь встать в их главе. В сегодняшнем мире перегонка людей из одной страны в другую видится решением любых проблем, как реальных, так и надуманных. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Так? – Наш дражайший Премьер-министр был неподдельно заинтересован. – Да, да?

Мне не оставалась ничего другого, как спокойно допить кофе: наше продвижение к победе над кризисом было в надежных руках.

## Глава 3. Рассказ Павла Доли, человека за рулем

Моим первым ощущением, когда я очухался, была непривычная такая пустота в голове: башка пустая-пустая, как бутылка без джинна. Единственное, что я помнил о том, что произошло перед тем, как я отрубился… Так… а что там произошло-то? Ах, да, помню, помню: мне в рот пытались запихнуть какие-то таблетки. Я неслабо перетрухнул и зажмурился от страха. Да так сильно, что моментально уснул.

Да и второе мое ощущение было странным: мне казалось, будто я сижу на переднем сиденье легковушки, пристегнутым к нему ремнем безопасности. Моя голова вроде как тоже была пристегнута, но оказалось, у меня просто сильно затекла шея. Я взялся руками за голову и вертанул ее вправо. За стеклом было черно, как в норе у крота ночью. Тогда я вертанул голову влево.

На соседнем сиденье сидело какое-то чудище и пялилось на меня во все зенки. Темнота была почти непроглядной, если не считать далекого света нескольких уличных фонарей, но я все равно чувствовал на себе его вытаращенный взгляд так же ясно, как червяк на рыбалке чует, что хоть роль у него и центральная, но отнюдь не хэппиэндовская. Вдруг чудище заговорило. Господи, это была просто говорящая машина! Ну, вы знаете таких людей: им требуется меньше минуты, чтобы свести вас с ума своей болтовней, а о том, чтобы беседа с ними напоминала беседу, а не театр одного абсурдного актера, не может быть и речи. Чтобы выслушать всю чушь, которая вырывалась у него изо рта неконтролируемым потоком, нужно было иметь стальные нервы – у меня таких никогда и не было.

От его болтовни боль в шее моментально перекинулась мне в виски. В башке у меня заломило так, что я бросился шарить в поисках дверной ручки, чтобы вырваться из этого ада. А ручки-то и не было! Я даже не мог опустить стекло, чтобы выброситься в окно. И от дверной ручки, и от кнопки стеклоподъемника остались только гнезда: кто-то умышленно выковырял их! Выбраться из машины теперь было не легче, чем проделать математические расчеты с калькулятором, у которого лишь девять клавиш. Это была ловушка!

Я попытался придумать что-то, пока это ходячее радио продолжало вести свою передачу, но размышлять в подобной обстановке было невозможно. Вставить хоть словечко в поток его словесной диареи мне тоже не удалось. Куда там! Он просто не дал мне и звука произнести! Вы, как личности здравомыслящие, со мной, конечно, согласитесь, что люди, которые только и делают, что говорят, говорят и говорят, но при этом сказать им нечего, – это люди чрезвычайно глупые. Многословно голословные. Поэтому странно, что будущих дипломатов, набираемых из числа самой талантливой молодежи, обучают именно этому – говорить, ничего при этом не говоря.

Я запнулся и остановился. Сорока слева от меня продолжала стрекотать. Я был готов зареветь, но это вряд ли бы помогло. Ясно было одно: этот трещотка слишком много о себе думал, если он вообще был в состоянии думать. Дело в том, что при достижении определенного количества слов в секунду мысли только мешают говорить. Его уровень слов в секунду был просто ужасающим. Этот репродуктор явно страдал воспалением личности. Это такая штука вроде обычного воспаления, ангины там или чирья, только больной не чувствует ни боли, ни дискомфорта.

Моя несчастная башка наполнилась тошнотворным дурманом, и на какое-то время я потерял всякую связь с реальностью. Когда связь с реальностью восстановилась, в машине почему-то были слышны новые голоса. Оказалось, на заднем сиденье у нас пассажиры, и Трещотка потребовал, чтобы они объяснили нам, кто они такие. Первый назвался Александром Митиным. Как звали второго, я не расслышал. Во всяком случае, мне поначалу показалось, что не расслышал. Мне также поначалу показалось, что у него проблемы с речью: он почти все время молчал и говорил только, если у него что-то спрашивали. И спокойный он слишком был какой-то, учитывая наше положение. Не отсвечивал, короче, а шифровался, как какая-нибудь старая книжка на пыльной полке. Пусть его молчание раздражало не так сильно, как трескотня Трещотки, но меня оно напрягало конкретно. Подозрительное оно какое-то было, это молчание – молчание человека, который знал что-то, чего не знали мы.

– Ну, почему, почему из всех сегодня именно сегодня? – запричитал Трещотка. – Почему не вчера из всех вчера?

– Н-да? А почему не позавчера из всех позавчера? – Я скривился в насмешливой ухмылке.

Этим вопросом я надеялся продемонстрировать Трещотке всю нелепость его болтовни, но тут же об этом и пожалел: он схватил меня за воротник куртки и рявкнул, загадив мне лицо слюной из своей вонючей пасти:

– Ну, и что нам теперь делать? Кто-нибудь вообще в состоянии хоть что-нибудь придумать?

Наше положение было, честно говоря, совсем не завидным. С дверей исчезли все ручки и кнопки. Мобильного при себе ни у кого не оказалось, так что вызвать помощь по телефону мы не могли. Я нашел у себя в карманах несколько банкнот и вроде как паспорт, но толку от этих бумажек было как от кружки замерзшей воды на Северном полюсе: у нас не было ни зажигалки, ни спичек, поэтому воспользоваться деньгами и паспортом по назначению мы не могли.

Трещотка перестал скулить и вновь набросился на меня:

– Твое, что ль, корыто?

– Если я за рулем, то, небось, мое!

Я огрызнулся с нескрываемой злобой, но, честно говоря, я не был полностью уверен, что машина моя: мне мерещилось, будто я сижу в автомобиле с правосторонним рулем, хотя, скорее всего, мое сознание было все еще отравлено этими чертовыми таблетками и я был не в состоянии отличить лево от права. Трещотка лишь самодовольно хрюкнул:

– Так заводи, и поехали.

Идея, нужно признать, была неплохой. Мне даже стало неловко, что я сам до этого не додумался. Однако ключей в замке зажигания, конечно, не оказалось.

– От твоей развалины бензином прет. Фу! – Эта змея тем временем продолжала измываться надо мной. – Хорошо тут воняет! Только вот что хорошего в хорошей вони?

Пусть это была и не моя машина, но мне было жалко давать ее в обиду такому хамью: разве машина виновата, если в ней попахивает бензином?

– Туалет пахнет туалетом, – сказал я, – клубника – клубникой, подмышки – подмышками, машины – машинами! Что тебя не устраивает?

Человек может надоесть кому угодно, но только не себе. После того как по поводу машины сказать больше было нечего, Трещотка опять принялся требовать, чтобы мы что-нибудь придумали. У всех были свои идеи, одна хуже другой. Ничего дельного, короче. Но каждый настаивал на своем и высмеивал предложения остальных. От всего этого балагана у меня опять начала трещать башка, и тут кто-то предложил проголосовать. Не знаю уж как, но я уже тогда предвидел, что даже после того, как мы выберемся из машины, наши совместные муки не кончатся и нам еще долго придется терпеть друг друга. Поэтому я объяснил остальным, что мы не швейцарская Конфедерация и не можем проводить референдум по каждому более-менее важному вопросу. Единственным выходом для нас было назначить человека, который принимал бы решения и держал все под контролем. Главного, одним словом.

– Я буду главным! – затарахтел Трещотка.

Трещотка – из тех людей, кто с криком «Я буду главным! Я!» бросается в любую компанию; даже в ту, куда их и принимать не хотят.

А чтобы у нас не осталось сомнений, кто тут главный, Трещотка заявил, что он – наш козырной груз. И тут Митин двинул этому патефону прямо в ухо, после чего омерзительная какофония звуков наконец-то захлебнулась.

Не зря, ой не зря мне Митин сразу понравился. У меня к нему прям любовь с первого взгляда случилась, можно сказать… И вдруг он предложил выбрать главного голосованием… Тут я и прозрел: я понял, что Митин мне все-таки нравится не очень. Когда предлагаешь назначить главного, то ожидаешь, что остальные в знак благодарности именно тебя главным и назначат. А как иначе? Кто первый о чем подумал, тот это и должен получить. Иначе какой смысл чего-то предлагать? У мальчишек именно так. Да, мы теперь взрослые. Именно поэтому я ожидал, что вопрос будет решен спокойно, с максимальной тактичностью и благодарностью. Кто первый предлагает, что надо бы назначить короля, и получает трон. Логично? Логично.

Такими вот, значит, и должны быть правила. А что я получил? За Митина проголосовали он сам и Трещотка – видно, Митин хорошо тому врезал. Я, естественно, проголосовал за себя. Четвертый субъект – за себя. Что он надеялся от этого выиграть, было совершенно непонятно. В общем, это была величайшая несправедливость в истории человечества. Все равно что если бы меня отказались назначить президентом России или королевой Англии!

– Ну, хорошо, – сказал я после того, как мне удалось заглотать горечь обиды, ведь на повестке дня у нас стояли более срочные вопросы, – что теперь?

– Я не знаю… – только и мог выдавить из себя наш новоиспеченный Командор.

– Во, это просто класс! – Трещотка чуть не помер от восторга. – Командир, а не знает, что командовать!

Меня это все достало. Просто достало! Я уперся спиной в сиденье и лягнул лобовое стекло что было дури. Я долбил по нему и долбил, как какой-нибудь чеканутый маньяк, хоть это было и нелегко: при каждом моем ударе руль в отместку лягал меня в задницу.

– Ну, давайте же! – от апатии остальных меня просто бесило. – Мне что, одному отсюда выбираться надо? Помогайте же! Помогите! Убивают! На помощь!

Наконец-то до них допер смысл моих слов, и они принялись вопить и бить в стекло с какой-то злобной маниакальностью, от которой у меня аж мурашки по всей коже расползлись. К счастью, те, кто нас запер, оставили в боковых стеклах зазоры в несколько миллиметров, чтобы мы не задохнулись и не окочурились. Поэтому наши крики смогли вырваться наружу. Я мог ошибаться насчет того четвертого типа со странным и непонятным именем и, скорее всего, странными намерениями, сидевшего позади меня, но мне показалось, что, пока мы бились за нашу свободу, он лишь похлопывал в ладоши и напевал себе под нос заунывные псалмы. Все это было очень подозрительно. Хорошо, хоть Трещотка и Командор вопили что было мочи – у меня потом три дня в ушах звенело, – и нас наконец-то услыхали. Оказалось, мы были припаркованы прямо под окнами многоэтажки, и вскоре рядом с машиной приземлилось несколько бутылок и цветочных горшков, что было хорошим знаком: значит, помощи оставалось ждать недолго.

Минут через десять – хотя, может, и только через час – из темноты вынырнула милицейская машина, из которой вынырнула пара ментов. Теперь мы могли успокоиться и отдышаться. Я собрался с мыслями, чтобы объяснить им, что произошло, и тут до меня дошло, что я ни черта не понимаю из того, что менты толкуют. Вдруг у меня в мозгу как распогодилось: а менты-то по-аглицки чешут! Во дают! Секундочку! Мы что, в Англии? Во мы даем! Хорошо, это хотя бы объясняет криворульность машины, но как нас сюда занесло?

Все это время бобби слепили нам в морды фонариками без малейшего намека на попытку вытащить нас.

– Ты только полюбуйся на этих трех голубков, Уильямсон. – Один из них поддел локтем бок своего напарника. – Покажи-ка мне свои руки, – это уже Трещотке. – Крашеные ногти! Опять сектанты какие-то! Как же вы меня достали, люди, не желающие быть людьми!

В свете фонариков я наконец-то увидел лицо Трещотки. Вернее, не столько лицо, конечно, сколько рожу. Мне такое и в самом ужасном сне не приснилось бы: его морда была вымазана зубной пастой, на висках отчетливо виднелись следы губной помады от пошлых поцелуев, а брови у него были выщипаны! Но самым забавным было то, что морда нашего дорогого Командора ничем от морды Трещотки не отличалась! Ну, и что это могло значить?

Не секрет, что у меня заразительный смех, поэтому меня ничуть не удивило, что если поначалу эти двое только тупо уставились на меня, то потом их тоже скрутило от смеха. Я же просто бился в истерике об руль, не в силах остановиться – настолько эта парочка была комична и несуразна, – пока у меня не начались колики в животе.

И все бы хорошо, несмотря на резь в животе, но было у меня такое ощущение, что что-то не так. Какой-то мерзкий червячок покусывал да покусывал мое подсознание своими ядовитыми зубками. Я резко обернулся. Подозрительный незнакомец за моей спиной лишь похихикивал себе в кулачок, и это было его единственным вкладом во всеобщее веселье, хотя меня беспокоило совсем не это. Дело в том, что с его мордой был полный ажур: ни пасты, ни следов поцелуев, да и брови на месте… А кто же тогда был третьим «голубком»?

– Ладно, давайте вылезайте уже! – потребовал, отсмеявшись, один из полицейских после того, как они насгибались и наразгибались больше раз, чем были в состоянии.

– А мы не можем! – заметил Трещотка и опять забился в конвульсиях.

– Ах, не можете… – Жесткость голоса полицейского ничего хорошего нам не сулила, но нашего безмозглого валенка это рассмешило только сильнее.

Второй бобби предложил выкурить нас из машины огнем. Я зажмурился как можно сильнее, но в этот раз уснуть у меня не получилось. К счастью, поджигать нас не стали. Внешние ручки дверей были на месте, и все закончилось благополучно: нас выкинули из машины, нацепили наручники и снова затолкали внутрь. После чего мы были отбуксированы к полицейскому участку.

В самом участке народу была прорва. Прям час пик в метро. Все беспорядочно сновали туда-сюда, как стая дерганых насекомых, не останавливаясь ни на секунду.

– Такое ощущение, что по крайней мере половина населения вашего городишки – преступники и у них здесь съезд, – констатировал я.

– Ничего подобного, – огрызнулся констебль Уильямсон, прорубая для нас путь сквозь эти людские заросли. – У нас тут, к вашему сведению, сериал снимают!

Не побоюсь утверждать, что наше появление произвело настоящий фурор, несмотря на присутствие одного очень известного комика. Если бы только фурор фурору не был рознью… Я все еще содрогаюсь всякий раз, как вспоминаю об этой сцене: тыщи, если не мильоны, отвратительно хихикающих, фыркающих, гыкающих морд вокруг… Хихикающих, фыркающих и гыкающих над нами! Я бы не удивился, если бы нас привязали к позорному столбу и закидали вареными яйцами и канцелярскими принадлежностями. Неужели всем этим людям совершенно нечем было заняться, кроме как пялиться на посетителей?

Не смеялся только Начальник Участка.

– Так, так… – У него морда вся была какая-то уставшая и унылая, и к тому же серая от бессонницы. – Так, так…

Слава богу, весь этот фарс не мог продолжаться вечно. Начальник Участка поманил к себе пальцем продюсера сериала и спросил, показывая на нас:

– Ваши люди?

– Вроде, нет. – Продюсер поморщился. – Уж больно грим у них непрофессиональный.

Начальник Участка тоже поморщился и заявил, что не потерпит дураков ни в своих камерах, ни среди своих служащих. Я так думаю, это был намек на действия тех двух бобби, что по глупости своей арестовали нас, вместо того чтобы освободить. Весь балаган сразу же прекратился, и мы были отпущены, я бы даже сказал вытолканы взашей на улицу. И никто при этом не предложил нам ни кофе, ни полотенец!

– Ну, и что нам теперь делать? – Трещотка завыл в темноту. – Кто-нибудь вообще в состоянии хоть что-нибудь придумать?

Я уже приготовился было бить ему в чело, как вдруг наш таинственный четвертый узник автомобиля заговорил. И это без того, чтобы кто-то сначала озадачил его вопросом! Он ткнул рукой в направлении мерцающих вдали огоньков и пролепетал мягким, но при этом каким-то задорным голоском:

– Прошу сюда, джентльмены.

## Глава 4. Рассказ миссис Ватсон, встревоженной супруги мистера Ватсона

Мой бедняжка Джон стареет и лысеет. Старение-то у него вроде как идет естественным путем, а вот лысина – это все из-за невроза и дурной привычки рвать на себе волосы. Свекровь говорит, в детстве он постоянно дергал себя за писюн, когда не мог найти общего языка с другими детьми. То, что корневище писюна прочнее корней волос, хорошо. Плохо то, что даже взрослым найти общий язык с другими людьми сложно. И в этом – весь корень зла, питающий другие проблемы, в том числе и невроз.

Но ведь таким нервным он был не всегда. Это все из-за перемен, обрушившихся на наш городок несколько лет назад. Все вокруг стало неожиданно меняться. И меняться так быстро, что наш разум был просто-напросто не в состоянии поспеть за скачками перемен. Нам всегда был мил и привычен наш местный, британский образ жизни, которому до недавнего времени удавалось сохраняться на окраинах Большого Лондона. Чужестранцы же, которые вдруг повыскакивали буквально из ниоткуда, заполонили наше пространство чуждыми нам обычаями, чуждыми одеждами, чуждыми запахами и, что хуже всего, чуждыми словами.

Теперь дважды подумаешь, прежде чем решишься выйти на улицу вечерком. Не из-за чужеродных запахов и слов, конечно. Беззаботный покой, который царил в нашем местечке, сколько я себя помню, исчез как утренний туман, когда в нашем районе объявились две конкурирующие группировки: банда «Сладкие Молокососы» и банда «Грязные Петушки». Лично я смотрю на все это философически: у жизни есть не только положительные, но и отрицательные моменты. Но вот Джону сложнее. Он сразу заявил, что людям, которые здесь не родились, нечего здесь и командовать.

– У нас в районе какая-то жизнерадостная преступность! – заметил он на днях. – Меня это все чертовски удручает!

Действительно, раньше преступность была более скромной. Взять хотя бы нашего соседа, Картера. Да, он мерзавец со стажем. Но его хоть как-то но можно ублажить. А попробуйте ублажить людей, которые палят по вам без предупреждения…

Хуже всего то, что наши ребята, молодцы местной закваски, пытаются во всем походить на этих чокнутых бандитов и стать еще чокнутее, чем они. Своей-то головы у сорвиголов, как правило, не бывает. Ни муниципалитет, ни школа, ни мы сами ничегошеньки не можем с этим поделать. Если уж дикий английский характер проснулся, то все попытки обуздать его и смешны и печальны одновременно. То, что именно люди постарше – умнее, становится особенно очевидным, когда подросшие дети перестают прислушиваться к твоим словам и усеивают свой жизненный путь глупостями.

Все это быстро довело моего бедняжку Джона до точки кипения.

– А! – Он теперь приходит в ярость от любого звука громче шепота. – Опять петарду взорвали! Теперь хлопушку! Теперь где-то барабанят в дверь! Да что же это такое, Господи ты Боже мой?!

– Не волнуйся, пожалуйста. – Время от времени я решаюсь на то, чтобы попытаться его успокоить. – Чего психовать-то по пустякам?

– Не волнуйся? Не собираюсь я не волноваться! – Стоит мне сказать слово поперек, как он начинает кричать уже на меня. – К твоему сведению, техногенный шум убивает. Животные от него вообще целыми видами вымирают! Эй, пацан! – ревет он в окно. – Сделай-ка потише свою музыку! Что?! Я сейчас разобью этот чертов магнитофон о твою голову, наглый щенок! Что это вообще за музыка? Музыкальные продюсеры и исполнители не понимают, что такой музыкой только усугубляют конфликты между поколениями! Как вам это нравится?

После подобных выпадов он бросает на меня украдкой виноватые взгляды, чешет себе руки в кровь с яростью психопата и пытается выманить у меня прощение окольными извинениями.

– Вот послушай меня. Современным подросткам только кажется, что они развлекаются. – Он пожимает плечами, давая понять, что это не его вина, если он вспылил: его спровоцировали. – На самом деле они лишь пытаются развлечься, но получается у них так себе. Все эти разговоры ни о чем, однообразие музыки, времяпровождения и внушенных мыслей об их исключительности и индивидуальности… Ведь это все пустое. Самая выдающаяся черта современной молодежи – самомнение. Они боятся серьезных дел и мыслей. А ведь такие дела и мысли – самое настоящее развлечение и есть. А вот знаешь, редких счастливчиков из их числа, которые случайно попадают в археологическую группу или берут в руки энциклопедию, потом уже не остановишь. Настоящее развлечение – в том, что кажется скучным. Такой вот парадокс.

Пусть его извинения и поучительны, но мне от этого не легче: я даже свою музыку вынуждена слушать украдкой! Будто я какой воришка, желающий похитить душевное спокойствие своего муженька. Обожаю певицу Дайдо и ее «Белый флаг», хотя, если честно, немного раздражает, что она шесть, а то и семь раз подряд утверждает в песне, что над ее дверью белому флагу не бывать.

– Неужели ей не надоело петь об этом снова и снова? – Джон кричит сквозь дверь, услышав знакомую мелодию в сотый раз за день. – Черт побери! Меня это достало! Если ей так хочется трепать нервы своему любовнику и дальше, это их проблемы, но доставать посторонних своими личными переживаниями – увольте! Как вам вообще это нравится?

А теперь представьте ситуацию, в которой я оказалась: Джон лысеет и звереет; у меня уже мания просто какая-то из-за всех этих белых флагов над дверьми; наше местечко стремительно несется к пропасти – как тут целая банда русских селится прямо напротив нас, в доме с привидениями! По крайней мере, говорят, что они русские. Хотя не вижу причин, почему бы им русскими не быть. И вот это просто доконало Джонни. Более странных существ, чем эти русские, не найти. Дикари. Дикари в квадрате! Какой секте они служат, только Богу известно. Они выбривают брови, а бороду – нет! И морды у них размалеваны, прямо как у индейцев, только безвкусно и неумело. Я слышала, Петр Первый запретил бороды, но теперь в России демократия, и их теперешний Царь, похоже, снова разрешил их отращивать.

Вы даже не осмелитесь вообразить ужас, который мне пришлось пережить, когда моя тележка с продуктами налетела на одного из них в нашем супермаркете. Я забылась на секундочку из-за всех этих переживаний с белым флагом: я как раз искала белой ткани, чтобы сшить флаг и повесить у нас над дверью. А тут этот русский – сидит на корточках и таинственно шевелит губами, читая надписи на товарах.

Я эту полку знаю досконально: сама не раз сидела у нее на корточках, перебирая губами и пытаясь разобраться в ахинее аннотаций. Там выставлены всякие шампуни и бальзамы для мужских волос, от которых, может, иногда и есть толк, но чаще всего – никакого. Во всяком случае, все их обещания остановить облысение моего Джонни – брехня та еще. Самым непонятным было то, что этот безбровый русский ошивался в отделе, где продаются шампуни, бальзамы и кондиционеры для бровей и ресниц. Ну, вы знаете, о чем я: бальзамы для ресниц, секущихся ресниц, длинных ресниц, темных ресниц, светлых ресниц и тому подобное.

Моя тележка застонала от удара, а мужчина этот выпрямился и уставился на меня. Я же завизжала. Знаю, знаю: мне следовало просто упасть в обморок, но я завизжала. А теперь представьте мой ужас, когда этот русский тоже принялся визжать! И ведь у меня-то с лицом все было в порядке. Так чего он визжал? Может, у них там традиция такая в России: у нас требуется два человека, чтобы обменяться рукопожатием, а у них – чтобы повизжать.

В довершение всего этого ужаса двое человек, стоящих неподалеку, резко повернулись в нашу сторону и с удивленным видом подняли – нет, не белые флаги, а свои несуществующие брови! У меня было чувство, будто я оказалась в третьесортном фильме ужасов. Не помню, как я добралась до дома. Помню только, как всю дорогу я всхлипывала низким завывающим голосом, почти теряя сознание и ориентацию в пространстве, и обещала себе, что больше никогда в жизни не буду ходить по магазинам в поисках белых флагов.

Я заперлась и до вечера то рыдала, то пила чай, чтобы успокоиться и не рыдать. В конце концов я достаточно успокоилась и решила ничего Джону не говорить: он и так в последние дни слишком много времени проводил у окна, грозя нашим новым соседям рогаткой и от злобы вырывая у себя волосы целыми клочьями. Во всяком случае, пока об этом говорить не стоило.

Однако на этом неприятные сюрпризы Судьбы для меня не закончились. На прошлой неделе я прогуливалась по улице. Шел снег, а я ловила снежинки в ладонь и наслаждалась недолгими моментами душевного покоя. Так вот, тут, откуда ни возьмись, на меня налетел какой-то тип, сорвал с меня меховую шапку и исчез в одном из темных переулков, которые, похоже, именно для этих целей и планируются. Вы можете в это поверить? Я была настолько потрясена, что застыла на месте, боясь шевельнуться.

«Не все так плохо, – подумалось мне спустя несколько минут. – Шапке этой лет десять, и она уже вся в залысинах. Теперь-то Джон точно купит мне новую!»

И, довольная, как воробей после сытного обеда в ягодных кустах, я уже было припустила домой, как кто-то набросился на меня из темноты переулка и напялил мне на голову мою же меховую шапку! Я глазам своим не верила. Я застыла на месте и стояла, боясь пошевелиться, до тех пор, пока ледяной воздух не вывел меня из оцепенения. Что мне теперь было делать? Что мне еще оставалось делать, кроме как самой сорвать с себя эту рвань и запулить ее в кусты? Разве моя вина, что все, что создал Бог, вечно, а на все, что создал человек, гарантия – максимум три года?

Не скажу со стопроцентной уверенностью, что этот грабитель был русским. Может, и не был. Он же не подумал ни представиться, ни хотя бы поздороваться. И все равно я вздрагиваю по ночам от одной только мысли, что в доме напротив живут русские. Слава богу, есть среди них один одетый более-менее опрятно, и лицо у него более-менее чистое. Иногда даже бреется. Мне прям полегчало, когда я узнала, что он вроде как англичанин. Даже если бы оказалось, что среди русских есть люди, которые не бреют брови, мне так все равно не полегчало бы, ведь всего в нескольких десятках ярдов от нас затаились дикари, не британцы ни на йоту. Они следят за нами из темноты грязных окон и замышляют украсть белый флаг, который я собираюсь сшить из простыни.

Теперь я понимаю, что имеет в виду Джон, когда говорит о чужестранцах, которые заполоняют наше жизненное пространство, отбирают у нас нашу добрую старую Британию и поднимают свои флаги над дверьми, которые когда-то были нашими. Если вы хотите здесь жить и работать как честные люди, приезжайте и работайте. Но если вы приезжаете, чтобы грабить, убивать, взрывать нас, пожалуйста, не приезжайте. Если единственное, на что вы способны по приезду сюда, это ненавидеть нас, зачем вообще сюда приезжать? Почему вы не останетесь там, где вам без нас хорошо?

Знаю, нет такого народа, из которого не вышел бы хоть один преступник. Не буду это отрицать. Я хочу лишь сказать, что есть ли смысл ввозить чужих преступников, когда мы со своими-то не можем сладить? У нас полно своих собственных террористов, продавцов наркотиков, насильников и прочих недочеловеков. Конечно, не все, кто приезжает к нам, – преступники, но когда поздним вечером сталкиваешься с группой молодчиков, вооруженных битами и рыскающих по улицам в поисках одиноких прохожих и их личного имущества, волей-неволей начинаешь сомневаться в природе человека. И волей-неволей складывается впечатление, что природа этих молодчиков недостаточно человечна.

Я слышу, как вы восклицаете:

– Где же ваши христианские ценности? Подставьте вторую щеку…

А я вам сейчас объясню, что вообще происходит: у нас, знаете ли, щеки закончились. Понимаете? Закончились! Теперь дело за кулаками. Христианин должен уметь не только прощать, но и стращать. Тех, кто не в состоянии постоять за себя, съедают. Разве нет? А мы не то что не в состоянии постоять за себя – это у нас жизненная философия такая, делающая из нас легкую добычу. А я вот не хочу быть легкой добычей. Я человек очень религиозный, но по мне, так неверующий атеист лучше религиозного фанатика. Религия хороша тем, что закладывает в человеке добро, высокие моральные принципы, но, может быть, ей стоило бы на этом и остановиться? Фанатизм ради истребления людей, не похожих на тебя, с другим подходом к жизни – это фактически ненависть ради ненависти. И тут уже задумаешься: а не ради ненависти ли эти люди живут, не это ли их истинная природа? А теперь вопрос. Чья вина, если я становлюсь ксенофобкой, хотя раньше я этим не отличалась? Моя вина? Или все-таки этих людей?

– Политкорректность – очередной навязанный нам культ, – талдычит Джон снова и снова. – Вот смотри. Какая польза от закона, если мерзавца нельзя назвать мерзавцем? Закон, понимаешь… К черту закон! Если законы так правильны и хороши, что же их переписывают-то снова и снова?

Выходит, у цивилизации есть и плюсы, и минусы. Можно было бы избежать минусов? Можно, если бы у них не было столько сторонников. Каждый готов гадить ради собственного комфорта, а запрещать ему и трогать его не смей: он же личность! Мы дошли до того, что личность одного человека – будь он хоть законченным негодяем – важнее всего мира… Вот говорят, что эти люди по-своему честны. Ну да, так и есть. Только это какая-то цыганская честность: вы их за руку ловите, а они нагло уверяют вас, что невиновны. У каждого своя шкала честности. Послушать любого обвиняемого, так выходит, все преступления на земле, похоже, совершаются потусторонними силами или инопланетянами, но только не людьми!

Их права? О чем вы? Единственное право, которое у них есть, – это право быть порядочным человеком. Объясните, друзья мира, цивилизации, снисхождения и прочих громких слов, почему на арест преступников требуется санкция суда или прокуратуры, а на совершение ими преступлений – нет? Может, хватит с ними нянчиться?

Из-за всех этих треволнений и тревожных мыслей я уже сама начала дергать себя за волосы. Правда, дергаю я себя за волосы очень осторожно, чтобы, не приведи Господь, не вырвать чего ненароком!

– Либерализмом проблемы преступности не решить, – говорит Джон. – Вот послушай меня. Либерализм преступника не наказывает, черт побери! Он его жалеет, отпускает под залог и на поруки и совершает любое другое антисоциальное и преступное действие, только бы его простить и извинить. Как вам это нравится? Надо работать с душой человека, а не позволять ему творить что в голову придет. Теперь, чтобы избежать наказания, достаточно апеллировать к либеральным ценностям, и вот ты уже неприкасаем! Такой вот, получается, истинный смысл у «торжества закона»: закон взял мерзавцев под свою защиту от правосудия честного человека. Мы зомбированы либерализмом, а на самом деле лучшего лекарства от глупости, чем подзатыльник, и от непослушания, чем пинок, еще не придумано. Вот знаешь, люди со средствами могут позволить купить себе безопасность от уличной преступности. Понатыкали везде заборов и камер наблюдения. Спрятались за толстыми стенами. А улицы от преступности кто будет очищать? Нет, не их забота. Многие политические и общественные деятели любят поучать, сами при этом идеалом не являясь. Как вам это нравится? Те же, кто действительно живут по совести, не поучают. Они подают пример.

Я так думаю, он имеет в виду Премьер-министра и прочих постоянных персонажей теленовостей. Уж эти-то обожают поучать!

– Мы никогда не обещали вам, что будет легко. И мы никогда не обещали вам, что это вообще возможно.

Это именно то, что сказал Премьер-министр в своем последнем интервью, когда его спросили о профилактике и снижении преступности. Облысеть! То есть, это… обалдеть!

– Знаешь, иногда мне кажется, что наш Великий Обещатель – не живое существо, – бормочет Джон, вперившись в экран телевизора, – а говорящий автомат, в который загрузили набор слов, и он теперь их воспроизводит в произвольном порядке.

А лично я думаю, что нет ничего хуже радикальных либералов. Кроме свободных радикалов, конечно.

## Глава 5. Рассказ Бориса Хиллтона, человека, полного разочарованья

Все пошло наперекосяк с самого начала. Во-первых, руль в машине был приделан не с той стороны. Я раньше не придавал этому значения, но, оказывается, в Англии все приделано не с той стороны. Не знаю, что уж они там о себе возомнили, но они намеренно ездят по встречке. На метры и литры им вообще начхать. А как они любят поиздеваться над жителями Континента! Нас заманивают сюда красивыми туристическими брошюрками и хитрющими баснями о британской цивилизации. Мы приезжаем, а смесителей-то нет! Есть только кран с холодной водой и кран с горячей водой. Вот так вот они любят гостей: «Пускай уж лучше гость сидит как бедный родственник, чем как богатый».

Если бы только руль был приделан с той стороны, где сидел я, все было бы по-другому! Я по природе своей прирожденный лидер. До сих пор всем приходилось с этим мириться. Я и этой троице сразу об этом сказал, тем более что они и так сошлись во мнении, что им нужен лидер. Но я ж говорю: в этой стране, Англии, все растет не с той стороны. Как я могу заставить людей видеть вещи в их естественном свете, когда все глядят не в том направлении?

Вот скажите, что мне оставалось делать, когда никто на клич стать лидером не отозвался? Какой у меня был выбор? Только предложить свои услуги! Вот здесь хочу предостеречь вас, други мои. Если вы взваливаете на свои нежные плечи тяжесть руководства всяким быдлом, потрудитесь удостовериться заранее, что они признают ваше право быть их лидером.

Я уже прочистил было горло, чтобы произнести благодарственную речь, как – бац! – эти трое убийц, с которыми я оказался заперт в вонючей колымаге с неправильным рулем, набросились на меня со всех сторон горизонта и принялись молотить меня что есть дури. Бац! Бац! А еще они загодя привязали меня к сиденью ремнем безопасности, чтобы я не мог сопротивляться. Бац! Бабац!

Уф… Убить меня хотели? А вот шиш вам! Большой и твердый. Мне иногда кажется, что я вылит из крепчайшего камня: я своим убийцам из принципа никогда не облегчаю задачу. Когда резня прекратилась – эти головорезы просто-напросто выдохлись, – они решили со мной пока не расправляться, а выбрать председателя демократическим путем. Я, конечно, мог бы внушить себе, что для нас именно так и будет лучше: пусть, мол, лидером будет тот, кто избран, но ведь самообманом заниматься столь же опасно, что и самолечением.

Рефлексы умнее желаний. Рефлексы никогда не подведут: в конце концов, рефлексы – неотъемлемая часть Природы. Рефлексы присущи даже простейшим формам жизни, копирующим поведение своих родителей и сородичей снова и снова. Рефлексы же вашего непокорного слуги просто феноменальны. Мой рефлекс самосохранения намекнул мне, что лучше промолчать и не встревать в эту авантюру с выборами, а не то будут бить. Я молчал целых пять секунд, но бить все равно стали. Они набросились на меня с таким ожесточением, что стало ясно: на этот раз они решили меня прикончить. Слово – это душа. Действие – плоть. Я всегда был против насилия. Но если таков был их выбор, что мне оставалось делать, кроме как ответить насилием на насилие?

Правда, было несколько неудобно отбиваться: у меня были связаны и руки и ноги. Тем не менее я сражался как лев. От моих мощных ударов нормальная машина давно рассыпалась бы на части, но машина, в которой меня держали, была, должно быть, бронированной. Мне оставалось только биться за свою жизнь и честь и надеяться на лучшее.

Наконец несколько полицейских машин окружили поле битвы, и, потеряв немало доблестных бойцов, полицейским удалось отбить меня. После чего меня торжественно препроводили в головное здание Министерства внутренних дел, где все принялись умолять меня возглавить их учреждение. Должен признать, такое предложение было более чем заманчивым. Но, с другой стороны, если бы я согласился, эти три человечка-червячка остались бы без должного внимания и заботы и, скорее всего, плохо кончили. Поэтому мне пришлось отклонить почетное предложение, ограничившись обещанием вернуться при первой же возможности. На беднягах полицейских лица не было. Они обреченно признали, что понимают мой выбор, но не могут обещать, что утешатся раньше, чем я вернусь.

Сожалею ли я о своем благородном жесте? Могу лишь сказать, что неблагодарность трех животных, ради которых я пожертвовал своим благополучием, не имеет прецедентов и иметь никогда не будет. Взять хоть самого Узурпатора, более известного под фамилией Митин. Вот уж кто гордится собой, ничего при этом не сделав, чтобы иметь основания для гордости! Не вижу, чем он может быть горд, кроме как своим самолюбованием. Такой напыщенный все время и довольный: и грудь, и ноги – колесом. Тьфу!

А какой нам прок от его гордости и самодовольства? Ответ: никакой. Ответ всегда будет один: ни-ка-кой! У этого человека слова едва сочатся с губ, когда он вообще снисходит до того, чтобы поговорить с нами. Куда, я спрашиваю вас, куда подобный лидер может вести нас, кроме как никуда?

После того как я столь необдуманно покинул Министерство внутренних дел, где я мог бы сейчас быть их Королем, меня заставили пешком тащиться по улице – километров двадцать заставили пешком тащиться, не меньше – до какого-то мрачного домишки, в котором не то что жить, рядом находиться с которым жутко. В нем не было ничего из того, что делает жилое помещение домом. Ну, мебель, скажем, кое-какая там водилась, если это можно назвать мебелью, но вот электричества или воды и в помине не было.

Судя по всему, нас не ждали, поэтому моим похитителям пришлось выломать заднюю дверь, чтобы я мог попасть внутрь. В доме было только две спальни, и в каждой – лишь по одной кровати. Мое благородство, само собой, не знает границ. Однако делить постель с совершенно незнакомыми мне людьми, которые, в довершение всего, даже умыться не изволят, – это, согласитесь, было бы неоправданно большой жертвой с моей стороны. Не люблю скандалы, но здесь мне пришлось встать в позу и пригрозить, что я намерен сейчас же вернуться в отель МВД и принять предложение гостеприимных констеблей стать их Монархом. Моим похитителям, хоть они и были просто в ярости, не оставалось ничего другого, кроме как признать правоту моих претензий и предоставить одну из спален в мое единоличное пользование. Однако если вы думаете, что утром мне подали в постель ароматный кофе со свежеиспеченными круассанами, вы глубоко заблуждаетесь.

В этой дыре даже такой мелочи не водилось. Правда, в столовой были выложены хлеб и масло и воздух был пропитан ароматом жасминового чая, но проблема заключалась в том, что, чтобы насладиться ими и вновь обрести утраченный было интерес к жизни, мне пришлось вновь терпеть общество трех грубиянов. Я решил на некоторое время занять свой рот исключительно пережевыванием пищи – не забывайте, что я имел дело с опаснейшими людьми с репутацией головорезов, – и помалкивать до тех пор, пока мне не станут ясны их дальнейшие планы в отношении меня. Чтобы усыпить мое внимание, эти хитрецы притворились, когда я вошел в столовую, будто они обсуждают совсем другие вопросы. Они начали лепетать какую-то чушь о том, почему отключен газ да откуда один из них знает так много о дровяных сараях и растопке каминов.

– Нет, в этом надо разобраться, – заявил Узурпатор, пытаясь просверлить своими страшными глазищами дырки в единственном члене этой банды, который не выглядел клоуном, забывшим смыть с себя грим. – Кто ты такой? Жан-Поль Притчард – слишком необычное имя для русского. А ну, отвечай!

– А я никогда и не говорил, что я русский, – ответил подозреваемый, всем своим видом показывая, что обвинения его не пугают.

– Никогда не говорил? Хм… – В дополнение к своим многочисленным изъянам, Узурпатор еще и оказался дилетантом в искусстве вести допрос. – А почему ты этого никогда не говорил?

– Да потому что я не русский.

– А кто же ты тогда?

– Да англичанин я! Я что, не похож на англичанина? – Обвиняемый горестно усмехнулся: судя по всему, ему, так же как и мне, хотелось волком выть от отсутствия более интересных вопросов.

– Вообще-то похож. – Узурпатор уныло кивнул: его самого коробило от несуразности своих вопросов. – Просто ты говоришь не как англичанин.

– А как я говорю?

– У тебя настолько безупречный русский, что ты вряд ли можешь быть англичанином. Что ты задумал?

– Ну… Вы мне вряд ли поверите, – промямлил Жанпуля; и, сказать по правде, лично я не поверил ни единому его слову, – но я работаю на британское Правительство. Мы уже давно ведем наблюдение за преступной группировкой, нелегально подбрасывающей нам в муниципалитетах Бромли и Кройдон своих жертв из числа нелегальных иммигрантов. Я офицер службы контрразведки. Мне поручили внедриться в вашу группу.

– Ты что, работаешь на МИ-5?

– Не совсем… – тут наш подсудимый впервые выказал признаки волнения и даже покраснел. – На кого я работаю, не имеет значения. О нас все равно никто не слышал. Нашу организацию вообще никогда не создавали.

– Никакой ты не офицер контрразведки, уверяю тебя. Тебе, небось, досталась испорченная таблетка. Или по голове тебя неслабо приложили. Вот только не могу понять, почему у тебя и английский такой хороший…

– Да говорю же: англичанин я!

Узурпатор мягко наклонил свою голову, как делают психиатры, когда имеют дело со взрослым ребенком, но ни одному сказанному слову он не поверил. Он даже слову чести не поверил бы. Такой вот у нас лидер, ядрен батон! Скорее всего, наш Жанпуля – просто бессовестный врунишка. Но, с другой стороны, как оказалось позже, у местных нет проблем с тем, чтобы понять его акцент. Это еще не все. Я регулярно проверяю по ночам его карманы на предмет улик и прочих ценных вещей. Так вот, пару раз я слышал, как он во сне бормотал на безупречном французском! Что вы на это скажете? Двойной агент, не меньше – если вообще верить его басням. Не знаю, какую игру он затеял, но эта игра мне совсем не по душе. Все, что я могу сделать, так это быть начеку каждое мгновение – у меня от всего этого бессонница развилась – и проверять его карманы еженощно.

Не знаю, что там эта преступная группировка о себе возомнила, но если они надеялись заручиться моей благодарностью, подбросив меня как какого-нибудь младенца на улицы Бромли, то мне придется их разочаровать. Во-первых, таблетки, которыми они меня напичкали, просто отвратительны. Во-вторых, погода здесь какая-то недружелюбная. Да и местные ужасно негостеприимны. Самое интересное, что оба раза, как я приезжал сюда раньше, британцы были более чем гостеприимны. Короче, если приезжаешь не туристом, а просто гостем, тебе не очень-то здесь и рады.

Хуже всего то, что простым недружелюбием британцы не ограничиваются. Им ничего не стоит взять и наброситься на вас с кулаками. На меня набросились уже на вторую неделю нашего пребывания здесь. Мы как раз подворовывали в одном из местных супермаркетов и искали что-нибудь пооригинальнее да подороже, что можно было бы толкнуть на черном рынке. У нас уже карманы топорщились от всяких «Нивеев для мужчин-дурачин», «Нивеев для мужчин без причин», «Нивеев для мужчин без излучин» и зубной пасты категории «Защита для всей страны», и я как раз рылся на полке, заваленной кондиционерами и шампунями для ресниц и бровей – достаточно любопытный товарчик, но недостаточно дорогой, чтобы иметь желание сгнить из-за него в тюрьме, – как вдруг на меня налетела эта сумасшедшая ведьма на своей гоночной тележке и почти оторвала мне мою единственную правую ногу! Я ее сразу узнал. Она живет в доме напротив, и я частенько вижу, как по утрам она вывешивает несвежее постельное белье над входной дверью. А вечером с работы возвращается ее муж, срывает белье, топчет его и ругается словами, которых я никогда не встречал в своем оксфордском курсе «Английский для взрослых». Где он только таких слов-то понабрался…

Так вот, эта ведьма, его жена, сделала вид, что не узнала меня, и начала визжать как десять тысяч верещащих чертей! Как только мы с почестями были препровождены в головное здание Министерства внутренних дел, моих подчиненных разместили на ночь в отдельных номерах, а Министр внутренних дел – судя по его усталому от забот лицу, это был именно Министр – возобновил попытки убедить меня возглавить его учреждение. Должен сказать, что предложенные нам ужин и завтрак показались мне божественной трапезой по сравнению с теми помоями, которыми нас травит Жанпуля, поэтому не думаю, что в следующий раз я снова отвечу «нет» на увещевания моих друзей констеблей.

Этот Жанпуля вообще держит нас в черном теле и делает все возможное, чтобы жизнь нам не казалась ни медом, ни хотя бы йогуртом. Потихоньку я, конечно, привыкаю к тому, что небрит и немыт. В этом даже есть свои преимущества. Например, многие подумают дважды, прежде чем связываться с нами. Правда, к сожалению, нашим видом отпугнешь не всех. На днях со мной случилось прелюбопытное происшествие, хотя, должен признаться, никакого любопытства во мне оно не вызвало. Я брел по улице в поисках продавцов с черного рынка, чтобы загнать им часы, которые я позаимствовал у Узурпатора, пока он спал. Тут подъезжает классная машинка, на заднем сиденье которой красуется собой какой-то страшный бык, которому совсем не место в такой классной тачке. Этот тип уставился на меня непонятно с чего, как козел на нового барана, и кричит мне:

– Эй, чувак, ты, случаем, не сладкий молокосос?

Да япона мама японского городового! Чтобы со мной так разговаривали! К вашему сведению, до того как я очутился на этом Острове Оскорблений, я был глубокоуважаемым профессором блаблалогии, и толпы самых красивых студенток брали штурмом нашу кафедру, только чтобы посидеть у меня на коленях! Однако в этот раз, рассудил я, мне лучше проглотить оскорбление, тем более что глаза у этого типа не по-доброму блестели, а голос был излишне самоуверенным – и было с чего: на передних сиденьях восседали два его телохранителя с не менее безобразными выражениями лиц. Едва я ответил «да», как они принялись палить по мне, ругаясь при этом словами, которых я никогда не слышал даже от нашего соседа из дома напротив! На меня с тех пор иногда накатывает икота, но это, должен сказать, я еще дешево обделался…

Дома здесь такие же негостеприимные, что и люди, для которых их строили. Как я уже сказал, когда приезжаешь в Англию туристом, к тебе относятся гораздо приветливее. Вы просто не поверите, на что только они не пойдут, лишь бы понравиться вам! Я как-то остановился в Лондоне в отеле, который они назвали в мою честь, хотя впопыхах и написали мою фамилию с ошибкой, поставив меня тем самым в довольно глупое положение: мне целый вечер лично пришлось объяснять всем прохожим, что отель называется «Хиллтон», а не «Хилтон», как гласила вывеска на фасаде. Короче, те еще манипуляторы! Правда, в целом отель был неплох, а мои комнаты – так вообще роскошными, особенно если сравнивать с жильем, которое нам сдает Жанпуля: ворс ковра в моем люксе доходил до колен, а пузырьков с гелем для душа было столько, что мне пришлось мыться двадцать раз на дню, прежде чем я смог избавиться от них. А сейчас? Никто и не подумает предложить мне ни крошки мыла, ни капли воды. Вы думаете, кто-нибудь догадался назвать эту халупу «Шато Хиллтон» или хотя бы «Коттедж Хиллтон», чтобы хоть как-то взбодрить узников этого проклятого места? Да ничегошеньки подобного!

Пусть этот чертов дом и не верещит, как сумасшедший, и не изрыгает проклятья, но уж лучше бы он верещал, чем вздыхал и издавал прочие ужасные звуки, от которых стынет кровь: он то и дело чмокает, всхлипывает, пищит или хрустит. Я так переживаю за душевное спокойствие ребят, что мне уже не раз приходилось проводить бессонные ночи у них в спальне. Как-то за завтраком я устроил Узурпатору допрос. Я сделал так, что тема этих ужасных звуков всплыла в беседе как бы случайно. Если бы я начал задавать вопросы прямо, это могло бы напугать Узурпатора, и он сделал бы все возможное, чтобы потерять лицо перед другими именно тогда, как им нужен был сильный лидер более чем когда-либо!

– Конечно, ты можешь спросить. Почему нет? – Узурпатор захлюпал своим кофе, запивая традиционную утреннюю стопку блинов, которые Жанпуля печет для нас; от этих блинов разит содой, а мука так вообще какая-то не мучнистая, но Жанпуля все равно тешит свое тщеславие грезами, будто его блинули нам милее всего на свете. – Спрашивай, чего ж? Только я тебе все равно не отвечу. Во-первых, не люблю праздное любопытство…

Праздное любопытство! Ядрен Спиридон! Да для нас это, может, вопрос жизни и смерти!

– Во-вторых, сам не знаю ответа.

А!.. Мое праздное любопытство, выходит, здесь совершенно ни при чем!

Тут я заметил, как лицо Жанпули изменилось – он явно хотел нам поведать о чем-то. Но проблема в том, что из Жанпули слова не вытянешь. Его речь – не благородный бурный поток изречений вашего наперекорного слуги. Я бы сравнил его речь с тонкой струйкой односложных междометий, на которую без слез не взглянешь. Чтобы вытянуть из него внятный ответ, приходится немало потрудиться.

– Ну, а ты что по этому поводу скажешь, Жанпуля? – спросил я, осторожно подбирая слова: я опасался, как бы тонкая струйка не прервалась совсем.

Я ожидал любой ответ, но только не такой. Я чуть не поперхнулся кофеем, когда он сказал:

– Может, привидение шалит…

Мы сразу же прекратили хлюпать и чавкать и уставились на него.

– Ка… кое привидение? – спросил я после того, как мне удалось проглотить застрявший в горле комок нехорошего предчувствия.

– Откуда мне знать? Дух какой-нибудь невинной души, убиенной в стародавние времена… – Жанпуля лишь пожал плечами и поинтересовался, есть ли добровольцы выпить еще чашечку его так называемого «кофе», который если и напоминает кофе, то только не цветом, не запахом и не вкусом.

Остальные тоже только пожали плечами и снова принялись хлюпать и чавкать, как ни в чем ни бывало, будто ничего не произошло и их ничуть не пугала перспектива выпить еще по чашке этой отвратительной жижи.

– Почему бы тогда не устроить спиритический сеанс и все не выяснить?

Я был возмущен таким беззаботным отношением к более чем серьезному вопросу со стороны этих трех остолопов. И своим замечанием я лишь хотел показать, что последнее, пусть и полное сарказма, слово останется за мной. Но эти, как я уже сказал, остолопы набросились на мое предложение с такой радостью, словно оно было каким-нибудь шоколадным пирожным, от которого сама собой идет слюна.

И в тот же вечер эта троица попыталась наладить контакт с потусторонним миром! И до сих пор не оставила этих глупых попыток! Им отчего-то кажется, что они разбираются в спиритизме. На самом же деле они разбираются в этом не лучше, чем абстракционисты – эти художники, так и не научившиеся рисовать, – разбираются в вопросах точной передачи жизни на полотне.

При этом они не ограничиваются проведением сеансов. Они еще и меня пытаются заставить заниматься этой ерундой вместе с ними! И что же? Они не в состоянии придумать ничего более оригинального, чем глупые и частенько откровенно хамские розыгрыши. Они тайком дуют на бумажные квадратики с написанными на них буквами, когда думают, что я этого ни вижу. Либо могут запросто взять и огреть меня чем-нибудь тяжелым, когда я отвлекаюсь и в самом деле ничего не замечаю.

Даже если бы они и могли общаться с покойниками, кому это нужно? Кто вообще решил, что души умерших могут, скажем, предсказывать будущее? Откуда вдруг такие способности у душ простых смертных? И ежонку понятно, что не могут. Но есть, знаете ли, тупость наследственная, а есть приобретенная, когда человек стремится быть идиотом. Хотя по мне, так лучше жить без Бога на небе, чем без царя в голове.

## Глава 6. Рассказ Екатерины, кремлевской официантки

У человека, установившего процедуру проведения утренних заседаний Правительства в Кремле, было недоброе чувство юмора. Вы были бы вправе ожидать, что в первую очередь заседающим должны выдаваться толстые стопки государственных документов, преисполненных озабоченностью проблемами страны. В действительности же, если какие бумаги и выдаются, никто себе добавки документов не просит. Зато каждый норовит отхватить себе лишнюю порцию икорки да севрюжки.

Каждый, буквально каждый. Кроме одного человека. Единственного исключения среди этих голодных до потери приличия деревенщин. И я горжусь тем, что служу ему каждый день своей жизни, с утра и до самого ужина. До тех пор, пока меня саму уже не начинает распирать да мутить от вида и вкуса икры. Кому как не Президенту быть выше соблазна? Кто еще подаст этим проголодавшимся волкам пример стоического безразличия к телесным усладам, когда бабушки и дедушки умирают с голоду, потому что размера их пенсий достаточно разве что для поддержания жизни в воробье, но никак не в полноразмерном человеке?

Обслуживаю я эти утренние трапезные заседания Правительства лишь время от времени. Поэтому мне не часто приходится быть свидетелем его стыда. Хотя лично ему стыдиться, конечно, нечего. Да и вообще, он такой человек, что если и будет стыдиться, то только не за себя. Но вот стыдиться за людей, рука об руку с которыми он вынужден управлять страной, за тех, кто когда-то ратовал за реформы, чтобы потом сидеть за этим столом, на месте бывших завсегдатаев кремлевской трапезной, которых они выжили с этих стульев, и самим давиться бесценными деликатесами… Какие же это реформы? Настоящий реформатор не оставил бы неизменным то, против чего выступал. Что вообще эти, с вашего позволения, «реформаторы» изменили? Они перевернули нашу жизнь с ног на голову и уверяют нас, что мы должны ходить на головах и думать ногами. Вот как все обернулось.

Лично мне тяжело жить в сегодняшней России: люди не такие, какими я их помню по 70-м и 80-м. Слишком много бездушности и насилия. Мне кажется, одним ростом ВВП проблем не решишь – слишком много проблем. К тому же нами правят люди или некомпетентные, или если в меру умные – то хитрые, думающие прежде всего о себе. Ведь посмотрите: в Правительстве с места на место кочуют одни и те же лица. Многие из них еще в 90-е начали кочевать…

Пусть в ряде экономических и политических реформ действительно была потребность. Кто я такая, чтобы судить об этом категорично? Во всяком случае, в необходимости реформ нас уверяли долго и настоятельно – не знаю, правда, о нашей или собственной выгоде пеклись эти люди. Но ведь многие были вполне довольны существовавшим порядком вещей. Почему бы тогда не разделить страну на две части? Одну – для тех, кто хочет реформ, вторую – для тех, кто хочет жить, как жил. Но ведь ни один политический гуру до этого не додумался! Кто дал им право пинать наши судьбы словно футбольный мяч, который, в отличие от наших судеб, не помнется и не поломается, как бы сильно его ни пинали? Кто дал им такое право? Насколько я понимаю, никто.

И пока все эти реформаторы давятся икрой и севрюгой – а пожирают они их с такой поспешностью и алчностью, что волей-неволей закрадывается мысль, что являются они на заседания к Кладимиру Кладимировичу Брутину после долгого и изнурительного религиозного поста, – так вот, пока все истребляют содержимое блюд, будто это их последний день на Земле, менее удачливый министр или советник отчитывается перед совершенно несчастным ККБ, который должен выслушивать под аккомпанемент яростного хруста челюстей доклады и выказывать своим видом, что он весь внимание: глаза, уши и рот его раскрыты не для чревоугодия, но для проблем народа, страны и мира. Уверяю вас, этот великий человек выше личных интересов и телесных наслаждений. Не потому, что он – Глава Государства, а потому, что ему не все равно, даже если от всех этих государственных забот у него страшно болит голова. Его широко-широко раскрытые и зоркие глаза медленно обводят комнату, и из его широко-широко раскрытого рта в конце концов выплескивается:

– Вы все – некомпетентные, коррумпированные люди. Все вы! Вам понятно? Некомпетентные и коррумпированные!

После этого приказа даже тому, кто еще не был некомпетентным и коррумпированным, не остается ничего другого, как стать им. Когда ваш командир отдает приказ, вам остается только взять под козырек и выполнить его.

Благодаря подобным всплескам эмоций головная боль на время отступает, и Президент вновь может позволить себе благожелательность, спрашивая спокойным, почти веселым тоном:

– Что обсудим далее? Какие есть предложения?

От вопросов, которые члены Кабинета хотели бы обсудить далее, отступившая было боль быстро возвращается. Каждый принимается лоббировать свои личные и корпоративные интересы, обвиняя других присутствующих в их ущемлении, апеллируя к несчастному ККБ, который не может думать о каких-либо интересах, кроме как интересах страны, и требуя от него беспристрастного, то есть выгодного для себя решения. К сожалению, где есть свет, там есть и тень. Что может быть печальнее, чем участь великих людей, которым приходится трудиться в окружении подобных «соратников»? Но даже если ему и приходится жить и работать бок о бок с ними, поступаться интересами страны ради их интересов он не намерен. И здесь наступает момент, когда он закрывает уши, приспускает на глаза веки и позволяет себе насладиться самой изысканной пищей, которую только может предложить нам Природа.

– Господин Президент, – между тем Глава Росрыболовства делает все от него зависящее, чтобы развеять очарование момента, – нам следует заблокировать резолюцию ООН о моратории на вылов осетровых. Данная резолюция подорвет потенциал нашего рыбного хозяйства и приведет к безработице в рыбной промышленности. Этого нельзя допустить!

Правильно. Давайте убьем последнего осетра, чтобы впредь вы давились сельдью и ветчиной. Большего вы все равно не заслуживаете.

Все эти сложности государственного управления, мешающие выполнению им своего долга перед страной, заставляют ККБ разрываться между желанием стать Царем-батюшкой всея Руси и решением не становиться им. Многие его подданные разделяют его монархические устремления, прочие же восхваляют его за отсутствие таковых. Отсюда в них – культ раздвоения личности. Сама я еще не решила, за что люблю его больше – за первое или за второе; но это не мешает мне любить его. Его обожают все. Его можно лишь обожать, ибо, как говорят, еще не все потеряно, когда среди государственных мужей есть люди, которым не все равно, которые хотят, чтобы им было не все равно, или которые хотели бы, что бы им было не все равно. Я-то знаю: в прошлом я Доктор кретинологии. Почему теперь – просто официантка? Да потому что те, кто несет за нас ответственность, сломали наши жизни, пнув мяч, бить по которому у них не было права. К тому же большую роль здесь играет и то, кому я служу. Единственный минус в моей работе – эти утренние трапезы, которые мне приходится терпеть подобно зрителю, пришедшему на плохую пьесу. Актерам легче: они то появляются из-за кулис, то вновь за ними исчезают, а зритель вынужден терпеть второсортное представление, не сходя с места.

Людям не чуждо тщеславие, даже если они к чему-то и не имеют непосредственного отношения: стоит, скажем, их любимой команде выиграть чемпионат, как они надуваются гордостью, словно лично к этому руку приложили. Ну вот и я, ничтоже сумняшеся, горжусь тем, что за накрытым мной столом творится История.

После того как икра и осетрина съедены без остатка, наиболее выносливые из присутствующих – те, кому не требуется вздремнуть, – наконец соглашаются заняться государственными делами и посмотреть, не получится ли у них довести какую-нибудь проблему до состояния катастрофы. На сегодняшнем заседании первым нанести удар по Мячу Судьбы вызвался товарищ Мозгопудрин, Министр финансового порабощения, бесстыже выделяющийся среди прочих членов Кабинета худобой.

– Нам ни в коем случае нельзя повышать пенсии в ближайшем будущем, – заявил он, облизывая свои лоснящиеся губы. – Лучше на ближайшие несколько лет вообще забыть об их повышении. Повышение пенсий чревато всплеском инфляции. Лучше вообще их сократить. Точно. Так оно было бы гораздо лучше.

Кладимир Кладимирович поблагодарил выступившего за попытку удара по мячу, приютив его взгляд своим.

– У меня вопрос к господину Мозгопудрину, – проговорил ККБ медленно, не отрывая от Министра своих мечтательных глаз, отчего Министр бессовестно сжался в размере, несмотря на всю икру и севрюгу, которых налопался. – Очень любопытно. В то время как специалисты коммерческих предприятий проходят подготовку по тематике «Минимизация налогообложения», какой-то нехороший человек послал специалистов Правительства на курс «Минимизация пенсионного обеспечения». Так что, выходит, если пенсии не повышать, то инфляции и не будет? Значит, вы, господин Министр, считаете, что дети и старики – это люди, мешающие нам жить. Иждивенцы, так сказать. А отдаете ли вы себе отчет, что иждивенцы они только первую и последнюю часть своей жизни, в то время как чиновники – иждивенцы на протяжении всей жизни?

Вообще, мои с ККБ взгляды на жизнь и прочие мелочи разнятся гораздо меньше, чем можно было бы ожидать, принимая во внимание разницу в нашем социальном положении. Я не могу не разделять возмущение Кладимира Кладимировича, когда, отдав приказ о сокращении чиновников на 10 процентов, он узнает спустя год, что их число, наоборот, увеличилось на целых 20. Судя по тому, как исполняются поручения Президента, дает он их не руководителям ведомств, а телевизору. А уж про то, что в лице Министра финансового порабощения чиновники всегда находят верного союзника, выступающего за постоянное увеличение их окладов, я даже и не заикаюсь…

– А что, народ ожидает социальной справедливости? – кипятится товарищ Мозгопудрин. – Какой еще социальной справедливости? Вы что? У нас теперь капитализм. Каждый за себя.

– Выходит, справедливости больше не место в жизни простого человека. Я правильно вас понимаю? Как легко, однако, вы отправили ее в утиль… – замечает с грустью ККБ.

Все-таки нелегко донести до каждого, что то, что воспринимается ими как Прописная Истина, на самом деле – Прописная Ложь.

Мне от этого великого человека порой тоже перепадают комплименты.

– О, я смотрю, вам есть что в бюстгальтер положить… – заметил он третьего дня и предложил мне присоединиться к нему в одном из его «выходов в народ», которые так любят истинные правители.

– Ни в коем случае, – сказал он начальнику службы охраны, занимающемуся разработкой маршрутов его «выходов в народ»; в данном случае это был «выход в народ» в бутиках «Петровского пассажа» и ЦУМа. – Не думаю, что, если я куплю коллекцию «Армани», это хоть как-то поможет делу международной борьбы с бедностью. Что? Если я не куплю «Армани», это все равно не поможет победить бедность? Но ведь это ужасно… Хорошо. Вы меня убедили. Я, пожалуй, возьму пару костюмов… И вот все-все эти платья для Первой Леди, пожалуйста… И полдюжины бюстгальтеров для моей новой заведующей кремлевской столовой.

Но вернемся к поверженному Министру: мне его ничуть не было жаль! Я только надеюсь, что однажды настанет день, когда в нашу повседневную жизнь войдет разработанная мной – еще в мою бытность Доктором наук и истинным ученым – система индивидуального благосостояния на основе черт лица. Система эта позволяет определять по лицу человека, достоин он финансового благополучия или нет. Если лицо порядочное – сделать его миллионером. Если нет – из миллионеров разжаловать.

Поэтому жаль, что соратники Президента придерживаются совершенного отличного от моего и Кладимира Кладимировича мнения. Вот и сегодня утром один из них возобновил попытки навязать свою точку зрения излишне доверчивому и простодушному ККБ, которым эта клика гадюк вертит как ей заблагорассудится.

– Отпущение грехов, господин Президент всея Руси, – зашипела змея-соратник, хитро подмигивая своим приспешникам, – это отличный способ упрочить нашу власть: раз не можешь не грешить, греши, так и быть, только совсем из числа нашей паствы не выходи. Нам выгоднее иметь в пастве преступников, чем они где-то там, со всеми своими богатствами и связями, а мы – ни с чем. Но на этом нам останавливаться не следует: мы должны способствовать процветанию этих людей, этого цвета нации.

Вот, пожалуйста. Действительно, разве можно грабить грабителей? Алчность человека – раковая опухоль Земли, но кто об этом задумывается? Человек разумный, безответственный – точно нет. Эти люди позволяют развращать себя деньгам – заметьте, деньгам, а не доброте и порядочности, – эти человеки, которые фактически гордятся тем, что в них не осталось ничего человеческого. Что за люди? Все хапают и хапают! Тут волей-неволей коммунистом станешь!

Да, мы бедные. Гордиться здесь, может, и нечем, но у нас есть своя гордость. Да и совесть у меня чиста перед людьми. А у «этих» совесть чиста перед своим карманом: они продали все, что смогли. Почему мир устроен так, что лучшее достается не самым достойным, а самым наглым?

А вот любопытно, какого размера была бы яхта у Абрамовича, если бы баррель нефти стоил один доллар?

Что плохого в том, что время от времени Президент предпринимает попытки вытеснить бизнес из политики? Вот, говорят, лоббирование – это благо. Благо для кого? Для семей, чахнущих от того, что они проживают вблизи рудников и промышленных гигантов? Или благо для продажных депутатов, никогда не отказывающих себе в удовольствии потискать грешные тела амбициозных красавиц? Нас заставили принять демократию, подстроенную под бизнес – другой, кстати, и не существует, – демократию, танцующую под мотив оглушающей и одуряющей дроби барабанов Большого Бизнеса.

Минуточку! О какой такой «несправедливости» со стороны ККБ вы вообще ведете речь? А сколько справедливости в том, чтобы давать разграблять природные богатства страны для обогащения нескольких сотен человек? Всего нескольких сотен человек, которые не находят ничего зазорного в том, чтобы хапнуть все, что можно продать?

Вы поймите: этому великому человеку противно, как должно быть противно любому порядочному индивиду, что ему приходится уживаться с подобными советчиками, министрами и олигархами, получившими в свои руки власть над страной и не колеблющимися ни секунды, чтобы воспользоваться ею в своих личных целях. Может, мы и не заслуживаем справедливого отношения к нам со стороны Отцов Нации или мудрости их действий, но ведь кто-то должен вести за собой всех нас – как элиту, так и грязь, хлюпающую у элиты под ногами. А эту ношу может взвалить на себя лишь один человек. И нам следует быть благодарными, если им окажется человек, которому не все равно, который готов на любые жертвы, который не испугается оплатить нижнее белье своих официанток из государственных средств, ежели на то будет его президентская воля.

## Глава 7. Рассказ Александра Митина, командира по принуждению

Я величайшее разочарование своей жизни, если, разумеется, не принимать во внимание сам мир, в котором мы живем, мир, который не устает разочаровывать всех и каждого, включая своего Творца, с самого момента своего создания. Ведь это мир, в котором властвует анархия, в котором крупные галактики пожирают малые созвездия, астероиды бросаются на ничего не подозревающие планеты, старые волки и коты запугивают молодняк, демонстрируя им преимущество кулака, никчемные москиты запугивают все живые существа, а всякое живое существо стремится занять место, которого не заслуживает.

Что касается вашего покорного слуги, у меня никогда не было претензий планетарного масштаба, однако меня не может не разочаровывать тот факт, что распоряжаться своей собственной жизнью монополии у меня нет. Близким другом Счастья я назвать себя не могу. Но и не несчастлив я. Должно быть, я один из тех оптимистически настроенных пессимистов, что верят лишь в освобождающий конец, каким бы плохим тот ни оказался: ведь ничего хорошего от того, что произойдет до его наступления, они не ждут. От пессимиста подобного рода требуется достаточное мужество, чтобы выдержать все, что случится до собственно освобождающего конца. А проявил ли мужество я? Я запаниковал, опасаясь, что вот-вот грядут новый дефолт и финансовый кризис. А были ли у меня основания для подобной трусости? Каждый раз, как случается финансовый кризис, его волна гонит за рубеж экономических беженцев, готовых поступиться честью ради куска более светлого хлеба и серой родиной ради более красивого фасада. А ведь дефолт наших душ страшнее любого финансового коллапса.

Ну… что сделано, то сделано. Мы, Весы, жалеем и о том, что сделали, и о том, что не сделали. Это наше проклятье, но не единственный наш недостаток. И тем не менее есть свое утешение в сознании того, что тысячи лет носители Проклятья пестовали все эти недостатки с особой тщательностью и заботой. Поэтому не могу сказать, что ненавижу себя, если неумение понять и принять свою природу вообще можно приравнивать к ненависти.

От комплексов страдают все. Только, в отличие от нас, Весов, другие способны выражать страдания с необычайной страстью. Взять, к примеру, Борю. Разве он не кричал как резаный: «Я буду славным!» – в ответ на предложение Паши выбрать человека, который принимал бы за нас коллективные решения в одностороннем порядке? Как ему было не закричать в панике, когда он проснулся не в родной кроватке, а в чужой машине? Я сам едва сдерживался, чтобы не закричать. Чтобы хоть как-то успокоить Борю, я сделал единственное, что пришло мне в голову: я похлопал его по плечу, и этого, представьте себе, оказалось достаточно, чтобы он моментально успокоился. Я упоминаю об этом не для того, чтобы похвастаться – боже упаси. Я лишь рекомендую похлопывание по плечу медицинским работникам в качестве действенного и быстрого способа привести пациента в чувство.

Как я уже сказал, о себе и своих скромных талантах мнения я весьма невысокого. Поэтому я надеялся вопреки безнадежности ситуации, что среди нас четверых найдется человек, который предложит взять руководство на себя. Но подобного мужа среди нас не нашлось, если среди нас вообще были люди, достойные называться мужчинами. Я патологически ненавижу брать на себя руководство, принимать ответственные решения, заставлять всех идти в ногу, когда идти в ногу каждый считает ниже своего достоинства. Но, несмотря на все мое нежелание, моим долгом было согласиться принять на себя командование после того, как Боря проголосовал за то, чтобы роль Мужчины досталась мне. Да и в голосах Паши и Жан-Поля отчетливо звучали тревожные нотки отчаяния.

Боря оказался самым слабым среди нас. Он с трудом переносит выпавшие нам лишения, и мне пришлось взять его под свою опеку. Полагаю, Судьба не случайно послала мне испытание в его лице. Судьба отказывает мне в моем единственном желании – жить спокойно – снова и снова, хотя я вот Судьбе не отказываю ни в чем.

Знаю, Бориной вины здесь нет, но мне от этого не легче: нести за него ответственность тяжело. Правду вам говорю: нелегко нести ответственность за человека, оказавшегося на пороге зимы в чужой машине и чужой стране в летних сандалиях на босу ногу!

За Борей вообще нужен глаз да глаз. Слишком уж любит он вовлекать других в свои шумные игры. Вот, к примеру, неделю назад он не поделил что-то с одной мадамой в магазине. Я как раз протирал лицо «Нивеей для суперменов» в надежде, что это поможет укрепить мой авторитет в глазах ребят, как вдруг Боря берет в клинч эту мадаму, которой мы никогда и представлены-то не были, и они начинают кататься по полу в этой совершенно неудобной для катания по полу манере! Все это можно было бы списать на шутку, не разбей они столько баночек и пузырьков. После того как мы выловили Борю из образовавшегося на полу озерца, в которое его начисто отбеленное ужасом лицо нырнуло пару раз после появления службы безопасности магазина, нам сообщили, что на улице нас дожидается полицейская машина. Что было как нельзя кстати: у нас как раз не было при себе ни пенни, чтобы оплатить такси и довезти до дома все диковины, обнаруженные нами в магазине.

Однако по дороге водителю пришлось остановиться. У него оказалось срочное дело в офисе, и он любезно пригласил нас скоротать время у себя за столом. В благодарность мы помогли ему в составлении нескольких рапортов: он то и дело обращался к нам с вопросами, предлагая нам по ходу работы то кофейку, то водички, то сигаретку, кивал головой, улыбался, скалил зубы и вообще производил впечатление человека, которому общение с нами доставляет несказанное удовольствие. Но вот Начальник Отделения полиции, прослышав о том, что мы у него в гостях, в довольно мрачной форме поведал нам о своих преклонных годах, своей печени – отдав приказ немедленно убрать с глаз долой кофе и сигареты – и о покушениях всех кому не лень на его душевное равновесие. Под последним, я так понимаю, он имел в виду наш скандал в сандалях, потому что Борю тотчас убрали с глаз долой и отправили прямо в чем его когда-то мама родила ночевать в подвал.

Что касается меня, то, уверяю вас, я провел самую спокойную ночь со дня нашего появления в Англии и надеялся провести еще немало таких ночей. Но и этой моей надежде не суждено было сбыться. Примерно в 10 утра нам сообщили, что мы свободны. Нам выдали Борю, и вы не представляете, чего мне только стоило не ущипнуть Жан-Поля, встречавшего нас на выходе из участка, когда я узнал, что освобождение нас под залог было его рук делом. При этом сам он, казалось, не замечал ни моего раздражения, ни возмущения Паши. А в ответ на мое «В гробу я видел такое доброе утро!» он лишь вытянул нос, по которому так и хотелось щелкнуть, в направлении уходящей вдаль улицы и с возмутительным спокойствием пригласил нас следовать за ним:

– Прошу сюда, джентльмены.

Непоколебимое спокойствие и благожелательность Жан-Поля невольно наводят на мысль, что с ним явно не все в порядке. А зачем ему держаться от нас особняком, постоянно наблюдая за нами? Он следит за тем, как мы едим, – когда есть чем заморить червячка. Следит за нами, пока готовит нам обед. Следит за тем, как мы чешемся и скребемся, за тем, как мы выясняем отношения. Он следит за нами даже тогда, когда нам кажется, что за нами следить никто не может! Я чувствую себя подопытным кроликом в аквариуме. Это ужасно! Я, бывает, и пытаюсь смутить его своим ответным взглядом, но он лишь отводит глаза и делает вид, что наслаждается едой, или ее приготовлением, или безумством, с которым мы скребемся и чешемся, или тем, что его допускают до участия в выяснении отношений. Короче, сыграть в открытый футбол и проиграть он отказывается. Играть против него – все равно что играть против команды, которая удирает от мяча, унося ворота вместе с собой.

Тут было отчего задуматься: человек, который всегда уверен в том, что он делает и что он знает, более чем подозрителен. Я сразу почувствовал, что этот голубок не так-то прост, как может показаться. Паша это тоже просек. Он предложил было связать Жан-Поля и похлопать его по плечу, но какая от этого могла быть польза, если тот и так был до невозможного спокоен? Искусство вести допрос зиждется на дипломатичности, а не на том, чтобы настраивать допрашиваемого против себя. Есть люди, вроде Паши, которые делают, а потом думают. Есть люди, которые делают и не думают. Есть люди, которые думают и не делают. Мне в помощники никого из них не надо.

Как оказалось, Жан-Полю было что рассказать и без увещеваний, хотя по мне, так лучше б он ни в чем не признавался. Но он признался. Во-первых, он принялся утверждать, что он – англичанин. Пусть он и знает топографию местности и ее обычаи, но никаких других доказательств своих слов он и по сей день не представил. Поскольку Паша спит вместе с Жан-Полем, я поручил ему тайком понюхать ноги нашего псевдо-англичанина. Наутро Паша лишь неуверенно пожал плечами:

– Вряд ли это англичанин: у него ноги пахнут плотью, а не рыбой.

Согласно прочим его признаниям, столь же бездоказательным и подозрительным – подозрительным уже потому, что подобные признания делаются только при непосредственной угрозе жизни или под пыткой, – выходило, что наши похитители еще дадут о себе знать, а сам Жан-Поль работает на какую-то контрразведывательную контору, назвать которую он категорически отказался. Это было даже хуже, чем его первоначальное утверждение о том, что он – англичанин.

Лично мне таких признаний для одного раза было более чем достаточно, но я все-таки решил спросить Жан-Поля, что с нами будет, – в конце концов, для нас это было вопросом жизни и смерти. Но он ничего не смог ответить. Только пообещал, что «позаботится» о нас. Принимая во внимание тот факт, что в разведшколах из людей делают отпетых головорезов, мне от подобного обещания стало сильно не по себе. Поэтому, когда настало время тянуть жребий, кому с кем спать, я сказал, что согласен спать с Борей и без жребия. Разумеется, я предпочел бы Пашу, но в итоге я мог вообще оказаться в одной постели с Жан-Полем!

Спать с Борей – удовольствие не из приятных. Нет, он не оборотень и не лунатик. Он не впивается вам в плечо мертвой хваткой посреди ночи, заставляя вас лежать в холодном поту до рассвета. Его конек не насилие. Однако о спокойной ночи в компании с человеком, кричащим во сне: «Помогите! Убивают!», и речи быть не может. Поэтому моей спальней стала гостиная, которая, к счастью, запирается на ключ, а постелью – одно из кресел-качалок.

Кем бы он ни был в действительности, должен признать, присутствия духа Жан-Полю не занимать. В одной из комнат мы обнаружили коллекцию оружия, пусть и попорченного временем, но в целом вполне годного для применения по прямому назначению. На днях у Жан-Поля случилась шумная перебранка с Борей – перебранки с участием Бори тихими никогда и не бывают – и, прежде чем я успел вмешаться, Боря вызвал своего оппонента на дуэль:

– Вы – мерзавец, сударь! Такое оскорбление можно смыть лишь кровью!

– Как скажете, – ответил Жан-Поль со своей привычной улыбочкой безмятежности, которая уже сама по себе, честно говоря, тянет на полноценное оскорбление собеседника. – Выбирайте: шпага или пистолет?

– Я выбираю шпагу, благородное оружие!

– Хорошо, тогда мне пистолет.

Нужно ли говорить, что Жан-Поль победил в дуэли, которая в итоге, как вы понимаете, даже не состоялась?

Порой он пытается отвлечь мое внимание от своей загадочной персоны всякими несуразными вопросами.

– Вы, русские, такие неулыбчивые… – Он просто поразил меня одним из таких вопросов как раз сегодня утром. – Почему?

– Почему? – У Бори потрясающая способность отвечать на вопрос вопросом, но в этот раз у него нашелся и ответ: – А, так ты никогда не был у нашего зубного!

– Не понял?

– Наши зубные кабинеты – узаконенная комната пыток.

Так что за Жан-Полем тоже нужен глаз да глаз, хоть мы и полностью зависим от его доброй воли и провизии, за которую он платит, мне так представляется, из своего собственного кармана.

Несмотря на все эти неурядицы, наша жизнь была бы вполне сносной, если бы не отсутствие воды, электричества и прочих бесспорных преимуществ цивилизации. Воды в бутылках, которую приносит Жан-Поль, едва хватает на чай с супом. Про то, чтобы цивилизованно справлять нужду, я вообще молчу: мы вынуждены облегчаться в саду, прямо под голыми кустиками и деревцами. Меня как-то не радует, что за мной и моими подчиненными в такие пикантные моменты наблюдают пусть и с несомненным, но при этом назойливым интересом жители соседних коттеджей.

Единственным логическим решением поэтому стало бы возведение «удобств на улице». Не могу понять почему, но мое предложение о строительстве соответствующей конструкции столкнулось с упорным противодействием со стороны моих подчиненных, которые, к слову, были совсем не против отхожего места как такового. Они согласились пересмотреть свое мнение только после моего обещания тоже тянуть жребий. Я победил на пару с Пашей, который принес из сарая лопату и развлекал меня своими рассуждениями на тему истинной природы лидера все то время, что я долбил промерзшую до окаменения землю.

В полуметре от поверхности земля была уже мягкой, и я бы закончил работу за несколько минут, если бы моя лопата не наткнулась на осколки какого-то глиняного изделия. Паша прервал свою лекцию и велел мне копать дальше, но делать это предельно осторожно. Глубже опять была битая посуда, просто осколки битой посуды, и я уже начал было выбираться из ямы, как Паша столкнул меня назад и воскликнул:

– Что это? Вон там, в противоположном углу. Да! Что? На мех похоже? Закопанная шуба, что ли?

Честно говоря, мне этот закопанный гардероб был неинтересен – я брезгую чужими вещами вообще и одеждой особенно, – но Паша был настолько взволнован и настойчив, что не выпустил бы меня из ямы, если бы я ослушался и не стал копать дальше. Представьте, насколько я был поражен, когда шуба оказалась мумифицированной тушкой кота! По идее, такая находка должна была бы охладить Пашин энтузиазм. Но вместо этого он пришел в какой-то нездоровый восторг:

– Вон! Вон слева еще что-то! Тоже мех, да? Копай, черт тебя подери, копай же!

Но я больше не мог бороться с отвращением: новый кусок меха оказался лапой мумифицированной собаки! Я содрогнулся от отвратительного зрелища у моих ног и, бросив лопату, выкарабкался на поверхность. Меня тошнило и било мелкой дрожью.

– Потрясающе! – Паша нырнул в яму и принялся обнюхивать мумии. – Погост домашних животных! Неизвестная историческая традиция! Может быть, даже целый культ поклонения животным: древние жители этих мест хоронили своих домашних любимцев вместе с посудой, а, может, и с драгоценными изделиями, точно так же, как они хоронили своих мертвецов! Феноменально!

Я ушам своим не верил. Но что я мог поделать? Мужчины часто сами оказываются блондинками из анекдотов…

Крики этого сумасшедшего привлекли внимание Жан-Поля, появившегося на краю ямы и начавшего выпытывать у Паши, что тот думает о вероятности того, что животные могли сами изготавливать посуду и сами хоронили своих умерших собратьев – подобные факты были известны, по крайней мере, из сказок и легенд. Я надеялся, что Жан-Поль хоть в этот раз выдаст себя, переменив серьезный тон на шутливый, чтобы стало наконец ясно, что он так же, как и мы, может иногда нести полную чушь, вместо того чтобы изощренно издеваться над нами. Но его голос был по-привычному ровным и спокойным.

Я нервно зашагал к кустам крыжовника, расстегивая ремень. Мне была противна вся эта чушь, которой два шута развлекали друг друга, налившись при этом самомнением, словно два индюка накануне Дня Благодарения.

– Эй! – крикнул мне вслед Паша. – Ты куда? Писать? Какать? Кукарекать?

А что, тут и закукарекаешь от тоски: два часа работы коту под хвост!

В общем, дела наши не очень. Попробуйте поуправлять колонией, две трети жителей которой страдают комплексом полноценности, а одна треть состоит из секретных агентов, не подчиняющихся губернатору.

В сердцах я плюнул и выскочил через заднюю калитку. Мрачные мысли гнали меня вперед и вперед, к близлежащим холмам и лесным чащам. Я потерял чувство времени, а заодно – и все калории, которыми заправился за завтраком. И все же я чувствовал себя не таким уж и несчастным, когда случайно натыкался на горемык, живущих в унылых ямах, выкопанных в сырой земле, или в картонных хижинах, продуваемых ветрами, – в отличие от этих отверженных, у меня была крыша над головой. Настоящая крыша.

Наконец, изнурив себя бесконечной ходьбой, я повернул назад к нашему милому, теплому коттеджу, по которому я успел соскучиться за этот холодный, длинный день. И тут случай свел меня с еще одним бездомным бедолагой. Поначалу в сумерках мне померещилась ветка, погребенная под сугробом метрах в трех от тротуара. Однако по мере приближения ветка как по волшебству превратилась в руку, протянутую ко мне и молящую меня о помощи. Я тотчас же прыгнул в сугроб и принялся выкапывать тело. Мою безутешность, когда я понял, что моя помощь пришла слишком поздно, словами не описать. Тело бедняги уже не уступало в твердости первосортной древесине, а его лицо было таким же белым, что и снег, в котором он нашел свой последний приют. Мне не оставалось ничего другого, как, налюбовавшись умиротворенностью его безжизненного тела, отправиться в ближайший полицейский участок и уведомить власти о своей находке.

Говорят, одна и та же молния дважды в одно и то же место не попадает. Еще как попадает! Мне в этом отделении полиции уже третий раз случилось побывать, а ведь мы в Англии еще не пробыли и пару недель! Если бы только я знал, что сам веду себя на заклание, как какое-нибудь жертвенное животное…

Поначалу я не мог произнести и слова: я выдохся, пока бежал, да и сама моя мрачная находка лишила меня членораздельной речи, поэтому я ограничился сопением и мычанием. Тем не менее мне повезло: один из полицейских, Уильямсон, узнал меня и последовал за мной с парой коллег без лишних расспросов.

Десять минут спустя труп уже оттаивал в вестибюле участка, а ваш взволнованный слуга наслаждался обжигающей чашкой замечательнейшего чая. Вскоре тело бедняги было отправлено в морг, и, по идее, все должны были бы вернуться к своим делам. Но… все были слишком возбуждены и делали все возможное, чтобы всеобщее возбуждение только усилилось. Если бы только они заняли себя чем-то более интересным, например обжигающей чашкой замечательнейшего чая, последующих событий никогда бы не произошло. Вместо этого они возбужденно жужжали, словно не к добру растревоженный улей, и перемещались по и так переполненному залу, сливаясь там и тут в толпы, группы и кучки. Раза три я отчетливо различил, как вполголоса упоминался бромльский маньяк, после чего я уловил на себе несколько свирепых взглядов. Я сразу же потерял интерес к происходящему, поставил чашку на стол и направился к выходу.

Я не прошел и десяти шагов, как двое полицейских, рыжеволосый гигант и чернокожий борец сумо, отделились от одной из групп и швырнули меня на пол, судя по всему, производя мой арест, потому что один из них рявкнул, с невероятной силой откручивая мне ухо:

– Вы имеете право хранить молчание, пока я отрываю вам ухо!

Само собой, хранить молчание я не собирался.

– По мозгам не бить – вытекут! – обратился я ко второму полицейскому, решившему воспользоваться моей головой для отработки футбольных ударов.

– Буду бить до потери памяти, желания пить, есть, мыться и чесаться!

Я собрал в кулак свою быстро угасающую волю и, сбросив с себя полицейских, рванул к выходу. Никто больше не пытался меня остановить. Свобода была всего в нескольких шагах. Мое воображение уже рисовало мне, как я бегу по убаюканной снегом улице мягкими, длинными шагами… как вдруг кто-то совершенно бесцеремонным образом уложил меня на пол. Я сильно ударился головой, но сознания не потерял и был полон решимости непременно, а главное – быстро вновь оказаться на ногах.

Но прежде чем дать волю локтям, я взглянул на нападавшего, чтобы удостовериться, что окончательно я себе локтями отношения с полицией не испорчу. На моем правом бедре восседал грузный мужчина с редкими прядями волос на практически лысом черепе и апоплексической радостью на пунцовом обрюзгшем лице.

– Чертов казак! – представился он и принялся отвешивать мне удар за ударом, довольно неуклюже, но достаточно решительно. – Чертов казак!

Из той злобы, с которой он взялся перелепливать форму моего тела, я понял, что замерзший до смерти бедолага был ему не только близким, но и дорогим родственником. Так как никто и не подумал вступиться за меня, я сделал единственно возможную для человека, оказавшего в логове недружелюбно настроенных разбойников, вещь: я что есть силы вжался в пол, пытаясь просочиться в цокольный этаж.

Внезапно удары прекратились. Я выглянул из своего окопа, чтобы узнать, нужен ли я еще или мне уже можно убираться восвояси: родственник покойника повалил чернокожего полицейского и методично хлестал его по лицу, рыча что было мочи:

– Чертов ниггер! На-ка, получи! Получи!

И тут до меня дошло: это был какой-то сумасшедший, решивший истребить целый участок законности и порядка. Я о таких случаях уже слышал. Судя по всему, другие полицейские тоже об этом слышали, поэтому драчуна моментально повалили и над ним образовалась груда сбившихся в кучу тел прежде, чем я успел крикнуть: «Чтоб тебе повторно облысеть!»

А вот интересно, означает ли выражение «сложил буйну головушку», что оплакиваемый был при жизни буйным психопатом?

Едва Начальник Отделения прослышал о моем присутствии, он тотчас спустился, чтобы поприветствовать меня лично, несмотря на то, что чувствовал он себя неважно: у него было выражение лица человека, переборщившего со слабительным. После чего меня быстренько убрали с глаз долой и отправили в чем мать родила ночевать в одну из комнат цокольного этажа. Сама комната была достаточно милой, несмотря на то, что из мебели там были только входная дверь и забранное решеткой окно, а из убранства – лишь зеленая краска на стенах и потолке. И все-таки я сожалел, что в комнате недоставало двух вещей: стекла в окне и батареи на стене.

Чтобы скоротать время, я присел на корточки и принялся изучать на полу пятно бурого цвета. Вдруг кто-то тихо свистнул мне. Вне себя от изумления, я подпрыгнул и ударился о низкий потолок, чуть было не свихнув себе шею. Я бросил быстрый взгляд себе за плечо, затем – за другое и внимательно осмотрел все углы комнаты. Я был в ней один: она была настолько маленькой, что я заметил бы и сверчка.

– Эй, я здесь! – вновь раздался бестелесный голос. – Посмотрите в окно.

Я поднял глаза к узкой щели под самым потолком. Действительно, по другую сторону решетки я заметил мускулистого мужчину в облегающем трико синего цвета, с облагороженным искренней озабоченностью и так до невозможного благородным лицом.

– Я вызволю вас отсюда, – пообещал он торжественно и замер в ожидании благодарностей.

– Кто? Ты? – У меня на его счет имелись некоторые сомнения.

– Ну да. Работа у меня такая.

– Ты – адвокат?

– Лучше: я Супермен!

– Не смеши меня!

– Как вы узнали? – Я ясно различил нотку тревоги в этом благородном голосе.

Мне никакой пользы от подобных ноток в голосе человека, претендующего на роль моего спасителя, не было, поэтому я призвал все свое самообладание, чтобы сообщить ему неприятное известие как можно осторожнее.

– У тебя на груди написано: «Лузермен», – пояснил я и тут же потребовал разъяснений уже с его стороны: – Что это за суматошное имя такое?

– А… Не обращайте внимания: я вас все равно вызволю!

– Не позволю! – Не знаю почему, но мне вдруг стало не все равно, кто вызволит меня из заточения.

– Зачем вы так, сэр? – лицо Лузермена исказилось гримасой обиды, а голос запнулся.

– В услугах клоунов не нуждаюсь – премного благодарен.

– Вы про мою одежду? Так это у меня форма такая.

– Иди уже, смешной человечек.

– Сэр, одумайтесь! Посмотрите, что эти нелюди сделали с вами!

– Ну хорошо, хорошо…

Я осознавал, что здесь условия диктую я, и поэтому потребовал предварительно узнать, как, собственно, он собирался меня вызволять.

– У меня есть доказательства вашей невиновности.

– Правда? Какие доказательства? – обратился к нему я своим сладчайшим голосом: мне этот милый молодой человек нравился все больше и больше.

– Понимаете, у нас, лузерменов, есть такая традиция: мы наряжаем к Рождеству памятники подобно тому, как обыватель наряжает к Рождеству елку. Только не шарами и гирляндами, а одеждой. Я как раз шел в гости к своей Лузервумен и нес ей в подарок наряженный памятник – я позаимствовал его на время праздников в местном парке, – как вдруг вдалеке раздались крики о помощи. Я спрятал памятник в сугроб и поспешил туда, куда звал меня долг.

– То есть этот замерзший до смерти бедолага – памятник?

– Ну да.

Лузермен скромно улыбнулся и вновь открыл рот, дабы продолжить свое повествование, но никакой необходимости в этом уже не было.

– Помогите! Убивают! Измена! – завопил я, барабаня по двери. – Обман! Наговор!

– Что-нибудь желаете, мисс? – Доброжелательность ночного портье, поприветствовавшего меня по физиономии мокрой половой тряпкой, была почти оскорбительной. – Вам грелку или пару одеял?

– Доложите Начальнику Отделения, что я нашел решение этой абракадавры.

– Вот еще… – Мой собеседник начал исчезать за дверью: судя по всему, у него более важных дел было невпроворот.

– Пожалуйста! Пожалуйста, сообщите господину Начальнику, что я стал жертвой чудовищной ошибки! – Я воззвал к лучшим чувствам этого благородного человека и навалился на дверь, удерживая ее открытой. – Пусть пошлют кого-нибудь в морг. Этот покойник вообще никакой не покойник. Это памятник, разодетый, словно рождественская елка!

– Ну и традиции у вас в России…

– Да какие традиции… – начал было я, но охранник уже захлопнул дверь.

– Значит, это розыгрыш такой, да? – После того как моя версия была подтверждена заключением судмедэксперта, Начальник Отделения лично спустился ко мне в подвал. – Так, так…

Судя по его озаренному радостью лицу, розыгрыш пришелся Начальнику Отделения по душе. Он весь затрясся от смеха и раза три-четыре похлопал меня по плечу. Отсмеявшись, он потребовал ледяной воды, целое ведро которой я с благодарностью принял на себя лично из рук этого благородного человека.

– Прыгай давай, а то замерзнешь! – посоветовал он мне.

Что я с готовностью и принялся исполнять. Я прыгал, скакал и танцевал до самого утра. Это был самый длинный танцевальный вечер на моей памяти. Да и самый малолюдный тоже.

## Глава 8. Рассказ Юнуса, достойного племянника дяди Ахмеда

Когда дядя Ахмед – да одарит его Всевышний долгой и счастливой жизнью – предложил мне прокатиться в Европу, я подумал: «Почему бы и нет? Такой шанс лично увидеть странные существа, населяющие эту Европу…» Я уже давно слышал нехорошие слухи об этой непонятной стране, Европе. Говорили, что жители тех мест не почитают истинного Бога и мужчины у них дарят свою любовь мужчинам, точно так же как мы дарим свою любовь женщинам, – наверное, климат у них такой нездоровый; хотя я слышал, все дело в атмосфере сексуальной. Странные, нет? Но ничего: дядя Ахмед пообещал, что наши достойные воины скоро очистят эту страну от скверны и выправят все, что растет вкривь и вкось.

Дяде Ахмеду можно доверять. Дядя Ахмед – замечательный человек. Разве отец так всегда и не говаривал?

– Юнус, – он говаривал, – всегда держись за дядю Ахмеда. Ты всегда можешь рассчитывать на него. Он никогда никому, кроме своих друзей и родственников, не сделал ничего хорошего – ты можешь во всем полагаться на него.

Так и есть, дядя Ахмед – человек замечательный, но вот насчет того, чтобы полагаться на него во всем… Не уверен. Слишком долго он жил в больших городах и успел забыть наши обычаи и традиции. Разве не он сказал мне, когда, собираясь в наше путешествие, я заткнул свой кинжал за пояс:

– Убери это, Юнус. Он тебе не понадобится.

Дядя Ахмед, дядя Ахмед… Слишком долго ты жил вдали от наших обычаев и традиций. Ты успел позабыть, что мужчина без оружия – не мужчина. Разве я так и не сказал моему двоюродному брату Халиду – да одарит его Всевышний разумом! – когда мы заехали за ним по дороге в аэропорт? За поясом у Халида кинжала не было. Оказалось, этот глупец обменял его на тамагочи!

– Молодец! – Так я Халиду и сказал. – Далеко, наверное, пойдешь в жизни. Но представь на минуточку, что чужак угрожает изнасиловать твою сестру, как проститутку, и убить тебя, как собаку. Что ты ему ответишь на его угрозы? Что? Скажешь: «Сейчас я тебя покормлю, радость моя!»? Молодец!

Когда мы уже летели в самолете, я решил из вежливости поинтересоваться: что мы будем делать в этой стране, Европе? Дядя Ахмед объяснил, что это была наша «рекогносцировка». Точно не знаю, что это, но вроде слышал, рекогносцировка нужна для поиска новых оптовых покупателей для нашего героина. При всем моем уважении к преклонным годам, седой бороде и гнилым зубам дяди Ахмеда, как он собирался заниматься поиском покупателей, если мы не взяли с собой оружия?

– Дядя, – я кивнул в сторону моего двоюродного братца, – как думаешь, не лучше ли было оставить этого недоумка дома?

Нет, он так не думал. В этот момент он уже ни о чем не думал. Он был погружен в сон. Я подоткнул ему сползавшее одеяло и укоротил его бороду своим кинжалом – надо же было преподать ему пусть и недорогой, но бесценный урок.

Наконец самолет приземлился, и мы отправились на осмотр этой страны, населенной странными существами. Существа эти накинулись на нас, едва мы покинули самолет. Один из них, спрятавшись за прилавок, потребовал от нас паспортов и сведений о цели нашего путешествия – как будто это его касалось каким-то боком.

– Ага, – он сказал, когда дядя Ахмед показал ему свой огромный кулак и положил на прилавок какой-то документ, – так вы компьютерные программисты? Замечательно! Нашей стране нужны такие люди. Добро пожаловать!

– Эй, компьютер – это что? – я спросил парня, стоящего за мной в очереди.

– Ты не знаешь, что такое компьютер?

Этот тип осклабился, будто я задал смешной вопрос – разве он не сказал, похлопав свою сумку и доставая из нее какую-то пластмассовую книжку: «Вот это и есть компьютер, приятель!»?

Не хватало только, чтобы всякие проходимцы принимали меня за деревенщину! Поэтому следующим мне пришлось задать вполне нейтральный вопрос:

– Компьютеры уже давно делают?

– Нет, приятель. Компьютеры стали выпускать относительно недавно. Определить, насколько старо изобретение, можно по тому, насколько быстро оно эволюционирует. Взять, к примеру, колесо: у него форма уже давно не менялась.

Я очень боялся, как бы он не лопнул от самодовольства. Поэтому мне пришлось приставить кинжал к тому месту в его груди, где у него бешено затрепетало сердце, и спросить:

– Ты не против, если я ненадолго оставлю компьютер себе?

Он отдал мне компьютер с такой готовностью, что ему явно было все равно, оставлю я его себе или нет. У него таких компьютеров дома десятки, наверное, были. Но после того как он отдал мне компьютер, у него куда-то девалось и самодовольство. Странно все это было…

А что мой братец Халид? Он только с завистью уставился на меня! Ну, что, много тебе пользы от твоего тамагочи, Халид?

Я смерил взглядом продолжавшего пялиться на меня Халида и повернулся несколько раз, чтобы он мог лучше полюбоваться моей новой сумкой и усвоить этот хороший, пусть и недорогой, урок, который я ему преподал. Все это время дядя Ахмед, как главный компьютерный специалист, бился над таможенной декларацией. У него была всклокочена борода, а в глазах прыгали искры безумства – ну вылитый гений на пороге величайшего открытия!

Мне опять стало скучно. Но тут появились три человека в потрясающе красивой форме и позвали меня с собой. Это обещало хоть какое-то развлечение, поэтому я сказал, что пойду с ними. А Халид все так и пялился на меня: он все еще усваивал урок, который я ему преподал.

Мы пришли в маленькую комнату без окон. Там были только стол и несколько стульев. Как они собирались меня развлекать в такой комнате?

– Итак, – один из этих людей сказал после того, как мы предложили друг другу присаживаться. – Какова настоящая цель вашего пребывания в Великобритании?

– Рекогносцировка, – я сказал.

– Рекогносцировка?

Ему тоже был неведом смысл этого странного слова – разве он не выглядел озадаченным, когда спросил меня: «А что именно вы собираетесь делать?»

Я сказал:

– Точно не знаю. Спросите лучше у дяди Ахмеда.

– Дяди Ахмеда?

– Хотя лично я думаю, мы сюда приехали, чтобы расширить рынок сбыта для нашего героина.

Они прервались и шепотом начали сравнивать свое понимание слова «рекогносцировка» с моим. Наконец они снова повернулись ко мне:

– Мы хотим использовать тебя против твоих товарищей. Как тебе такая идея?

– Мне нравится. Думаю, дядя Ахмед и Халид будут в восторге.

Да, я так и сказал и даже подмигнул им. И должен сказать, они поверили мне. А еще они поверили, что они меня провели. Как оказалось позже, эти христианские собаки и в самом деле – странные существа: они лают, когда надо кусать; скулят, когда надо лаять; виляют хвостом, когда надо скулить. И все это время у них такой вид, будто они-то точно знают, что именно надо делать.

– Отлично, отлично! – Эти трое закивали головами и принялись поздравлять друг друга. – Отлично! Нам это нравится, негодник ты этакий. А что ты умеешь?

– Ну… много чего… Могу наладить печать фальшивок. Могу киллером. Любую мужскую работу могу.

– Хорошо. Очень полезные навыки. Ну, а что-нибудь более практичное?

– Я программист.

– Что?!

Не думаю, что у них в Европе так уж нужны эти программисты – разве они не потеряли ко мне интерес, едва я показал им свой компьютер? Двое из них ушли, а третий остался и начал что-то писать. Ну, и кто кого провел? Глупцы. Они думают, человеку можно доверять только потому, что им кажется, что ему можно доверять, или потому, что им хочется, чтобы ему можно было доверять. Принятие желаемого за действительное – их самое бесполезное изобретение.

Чтобы преподать им урок, я приставил кинжал к затрепыхавшему горлу оставшегося развлекать меня в одиночку, чтобы он почувствовал остроту моего клинка, и спросил, не станет ли он возражать, если я ненадолго оставлю его форму себе.

Когда я появился в этой потрясающе красивой форме у прилавка, дядя Ахмед от изумления проглотил шариковую ручку, которую он рассеянно жевал: в таможенной декларации ему достались очень трудные вопросы, и он никак не мог объяснить этой декларации, откуда у него чемодан, набитый огнестрельным оружием и боеприпасами. Он не мог этого объяснить даже мне, своему любимому племяннику! Он только сипел и хватался за грудь.

– Ну, – в углах моих губ заиграла улыбка превосходства, – что бы ты делал без своего достойного племянника, дядя Ахмед?

Мне не очень хотелось и дальше выяснять у него про чемодан при скоплении такого количества людей в потрясающе красивой форме, поэтому я решил воспользоваться своей собственной формой, чтобы покончить уже с этим балаганом. Ничего сложного в этом не было. Я просто направился с уверенным видом к одному из служебных выходов, ведя за собой на буксире дядю Ахмеда, за которым следовал этот недотепа Халид с нашим багажом, и покрикивая:

– Этому человеку срочно требуется помощь! Этому человеку срочно требуется помощь!

То, что я увидел снаружи, поначалу произвело на меня сильное впечатление: все вокруг было покрыто героином! Красотища…

– Куда едем? – я спросил дядю Ахмеда. – В больницу?

– Домой.

Сознание дяди Ахмеда уже находилось под воздействием чернил: он тоже принял снег за героин и решил, что, раз его в Европе так много, нам не стоит здесь задерживаться.

– Домой, – он повторил; в глазах у него была мольба и отражение зрительного обмана, не отпускавшего его сознание. – Домой.

– Рекогносцировка! – я сказал твердым голосом.

И это сработало! Услышав слово «рекогносцировка», дядя Ахмед кивнул головой и сделал несколько неуверенных шагов к веренице такси, но тотчас снова остановился и посмотрел на меня умоляющим взглядом.

– Рекогносцировка! – я крикнул ему в ухо. – Рекогносцировка!

И таким образом мне пришлось приводить дядю Ахмеда в чувство всю дорогу до дяди Омара. Это помогло ему не терять присутствия духа, несмотря на сипение и икоту. Я за него не волновался. Его пищевод может и камень перемолоть. Говорят, раньше он запросто глотал сырыми своих ядовитых врагов. А чтобы переварить авторучку и чернила, ему хватит и пары часов.

Пока мы ехали к дяде Омару, я присматривался к тому, что творилось за окном. Сначала ничего странного в этой Европе я не заметил, но когда я начал приглядываться получше, мне стало не по себе! Мне было не по себе от верениц несчастных созданий, бродящих вдоль дорог с невиданными мною раньше лицами, грязными и лишенными бровей! Мне было не по себе от мужчин в тонких, облегающих трико, разгуливающих с памятниками на плечах – в Рождество так принято, объяснил таксист. Ну и объяснение! Мне было не по себе от вида несвежего постельного белья, развешанного над дверьми их домов. Свиньи! Просто свиньи!

«Хорошо, пусть пока все будет как есть, – я размышлял, с трудом приходя в себя от увиденного. – Пока дядя Ахмед переваривает их ядовитую ручку, пусть будет все как есть. Но потом… берегитесь! Мы пришли, чтобы спасти вас, нравится вам это или нет. Спасти вас всех: глупцов, мерзавцев, англичан, европейцев, белых мужчин и, в особенности, вас, сладкие белые девы, брюнетки, шатенки, блондинки. Мы установим здесь правильные законы и прирежем всех свиней, которые откажутся умыться, надеть пристойную одежду и перестать смущать взгляды посторонних своим постельным бельем. И – да поможет нам Всевышний – мы много чего еще сделаем. Того, что мы считаем правильным, ведь того, что для них хорошо, а что – нет, сами они не знают».

## Глава 9. Рассказ Жан-Поля Притчарда, кормильца по убеждению

На тот момент, как Бромли и Кройдон стали эпицентром скандала, связанного с поставкой в Великобританию накачанных снотворным тушек нелегальных иммигрантов, я отвечал за поливку цветов в кабинете моего Босса, Генри Кугана.

– Притчард, мальчик мой, – старик обратился ко мне, устраивая свое гротескное тело, напоминающее на три четверти пустой мешок с картошкой, в черном кожаном кресле, которое служило для него прибежищем всякий раз, как наше Управление отличалось в невыгодном свете, – мне это будет стоить моего места. На территории России действуют несколько юридических фирм, финансируемых… Ах, я не могу сказать, кто их финансирует; если бы это стало известно общественности, разразился бы международный скандал. Так вот, их задача заключается в том, чтобы очернять и так уже донельзя черный имидж России, донельзя черный имидж. Но нас не это должно беспокоить. Наша задача – перекрыть каналы самовольной поставки иммигрантов, которая превысила все допустимые размеры, все допустимые размеры. Боюсь, мне это будет стоить моего места.

– Могу ли я что-нибудь сделать, сэр? – Я горел желанием сделать что-то действительно полезное для своего начальника: он был для меня как отец родной, а не просто ворчливый старикашка.

– Просто выполняй свой долг, мальчик мой, просто выполняй свой долг. Позавчера мне пришлось выбросить еще один засохший цветок, еще один засохший цветок. Просто выполняй свой долг.

Я пообещал, что буду ревностно выполнять свой долг и ни в коем случае не подведу его. Мое обещание было встречено им с энтузиазмом. Успокоившись, старик сказал, что не имеет ничего против того, чтобы провести пару часов в своей полевой раскладушке, вместо того чтобы кусать себе ногти и досаждать перочинным ножом карандашам.

Той же ночью мы заступили на патрулирование улиц Бромли и Кройдона: Невил и Стивенс в одной из служебных машин и я, прикрывая им тыл в своем неприметном оранжевом «Крайслере» ярдах в пятидесяти позади. Примерно в полночь – у меня как раз почти закончился бензин – мы наткнулись на грузовичок, с которого пара подозрительных типов сгружали прямо в придорожную канаву несколько незаконно ввезенных в страну тел.

Невил со Стивенсом, погнавшиеся за неприлично быстро припустившим вниз по улице грузовичком, вскоре исчезли из виду. Я же поспешил, на последней капле бензина, к придорожной канаве. Там лежали три неподвижных тела, которые остались бы таковыми навсегда, задержись я в машине еще на несколько минут, чтобы ответить на вопрос моей любимой радиовикторины: «Кто виноват в провале следствия по делу о ввозе нелегальных иммигрантов в Бромли и Кройдон? Варианты ответа: 1. Французское правительство. 2. Российское правительство. 3. Британское правительство. 4. Марсианское правительство».

Тащиться с телом взрослого человека вверх по скользкому склону канавы – дело нелегкое, но никто из спасаемых от моих услуг не отказался. Запросить помощи у группы поддержки я не мог, поскольку радиопередатчика у меня с собой не было – только радиоприемник. Мне не оставалось ничего другого, кроме как попытаться внедриться в эту группу и терпеливо ждать дальнейшего развития событий, полагаясь на вдохновение.

Рассадив всех в автомобиле, я выбросил ключи подальше в темноту – если бы их обнаружили на мне, это вызвало бы подозрения – и выломал все дверные кнопки и ручки: теперь я находился в таком же беспомощном положении, что и остальные. И только захлопнув все двери, я понял, что мой план был все-таки не без изъяна: впопыхах я оказался на заднем сиденье, вместо того чтобы занять место водителя. К сожалению, исправить это не представлялось возможным: тело, восседающее на водительском сиденье, было слишком громоздким, а салон «Крайслера» – недостаточно просторным.

Другим моим просчетом с гораздо более серьезными последствиями стало то, что я, не имея запасного плана, запер себя в ловушке в компании трех буйных хулиганов. И если бы не своевременное вмешательство полиции, они бы запросто разнесли на атомы мой «Крайслер», который я приобрел лишь за неделю до этого и который, как вы понимаете, был новее самого Нового года. К счастью, мне не пришлось раскрываться полиции – нас и так отпустили. Похоже, у Начальника Участка притупилось профессиональное чутье. Иначе чем еще можно объяснить тот факт, что он столь безалаберно выпустил из рук ниточку, которая могла привести его к разгадке нашей общей головоломки?

Моим долгом было взять руководство группой на себя. Для начала я решил разместиться со своими клиентами в одном из коттеджей в Бромли, принадлежащем Агентству и используемом нашими сотрудниками как раз для таких случаев.

– Что это? – спросили они, косясь то на меня, то на вывеску «Сдается в аренду». – Не собираемся мы ничего арендовать. У нас при себе ни копейки. Не знаешь, далеко отсюда до посольства России?

– Посольства? – переспросил я, недоумевая от их недалекости. – Вы что, в Сибирь захотели? Или чтобы вас просто шлепнули? Что ж, дерзайте, джентльмены!

Это их немного отрезвило, и минут на пятнадцать контроль над группой был восстановлен. Кроме того, благодаря упоминанию Сибири в ближайшие сутки они не слишком громко возмущались отсутствием воды и электричества – коттеджем, похоже, уже давно никто не пользовался. В целом у меня сложились с ними непростые отношения, прежде всего в силу того, что у меня не было ни сменщиков, ни напарника, а также из-за необходимости держать все под контролем, оставаясь при этом их неформальным лидером. Митин же, человек крайне меланхолических наклонностей, которого они избрали своим официальным руководителем, годится, чтобы вести разве что жизнь неудачника, но только не дикую орду.

Для них, несомненно, было бы лучше, если бы они избрали своим официальным лидером меня. Уверен, они уже неоднократно сожалели, что не сделали этого, но логика выбора русских – когда они вообще снисходят до выборов – пониманию не поддается. Они предпочтут пустые обещания конкретным результатам. Жизнь под моим руководством обещала вполне конкретные результаты. Под руководством Митина – пустые обещания. Именно поэтому они его и выбрали.

Но это не единственная трудность в общении с русскими. Что вы! Трудности – суть их природы. Без них им не жить.

Самым сложным моментом обучения в разведшколе являются выезды в профильную страну, осуществляемые, само собой, без ведома принимающей стороны. Перед курсантом ставится задача смешаться с местным населением, не вызвав подозрений, что в действительности ты – иностранец. Один из недостатков нашей образовательной программы в том, что ею совершенно не учитывается ряд фундаментальных особенностей жизни среднего россиянина. Так, курсантов Отделения стран СНГ никто не готовит к одной из излюбленных тем беседы в России. Стакан в России – больше чем стакан. А собственно потребление алкоголя – это такая форма внутреннего волеизъявления народа. Поэтому любой разговор с русским рано или поздно сводится к выпивке, и уже от одного этого вас начинает мучить похмелье еще до того, как вы пригубили рюмку. Жизнь простого человека в Бухляше – тот еще стресс. Выпивка же – их главное лекарство от стресса.

В связи с вышесказанным меня стали мучить подозрения, когда за первую неделю нашей совместной жизни ни один из трех моих клиентов не предложил мне выпить. Может, это были ненастоящие русские? Или же стресс был слишком силен и от выпивки не было бы никакого проку?

Что касается моей стажировки в России, должен сказать, что мне повезло в первый же день: я познакомился с группой студентов и вечером того же дня выехал с ними на рыбалку с ночевкой. Водка начала течь рекой еще до того, как электричка тронулась с перрона. Очень жаль, что водку можно пить только до тошноты, а не еще и от тошноты. Я так и не уяснил для себя, отличаются ли умеренно пьющие от умеренно гудящих, но уже через час я дал себе слово, что, если выживу, мне дорога одна – в Общество анонимных трезвенников.

Где-то в полночь мы вышли на одиноком полустанке. Дальше наша дорога лежала через лес, куда мы и отправились, ведомые крайне крикливым и неугомонным старостой. Наконец – и это не только мое мнение, но и всех участников того приключения – тропинка вывела нас на берег уютного озерца, таинственно поблескивающего в тусклом свете звезд. Пока я и остальные занялись палатками, староста и его заместитель установили донки и удочки.

Поначалу из звуков, которые разбудили меня следующим утром, я заключил, что нас атакует полк тяжелой авиации. Я вылетел из палатки и рванул прочь в поисках укрытия. Уже лежа в зарослях крапивы, оглушенный ревом строительной техники, я понял, что мы разбили лагерь на каком-то строительном объекте: наши донки и удилища были крепко схвачены затвердевшей бетонной стяжкой, а из палаток за происходящим с изумлением наблюдали всклокоченные головы моих новых друзей.

Несмотря на все их недостатки, трое моих русских – не более чем бедолаги, достойные сочувствия, а не осуждения. Пусть с непривычки их вид и может показаться неприглядным, но в этом нет их вины. За режимом Брутина числятся и не такие жестокости. А зная Брутина – я многое о нем почерпал из британской прессы; а это, к слову, единственная истинно демократическая пресса в мире, поскольку только истинно предвзятая пресса может быть поистине демократической, а истинно благодарным читателем – читатель, безоговорочно верящий всему, что истинно демократическая пресса ему ведает, даже если она знает, что то, о чем она собирается ему поведать, далеко не правда, – меня ничуть не удивило бы, если бы я узнал из газет, что Брутин лично разрисовывает ногти и расцеловывает щеки жертвам своего режима.

Итак, мне выпало в одиночку раскрыть тайну, которая могла стоить нашему Начальнику Управления его мягкого кресла. Поэтому моей задачей было обеспечить русским условия, в которых они протянули бы как можно дольше, и держать ухо востро, чтобы, случаем, не пропустить невидимую неискушенному наблюдателю разгадку к событиям, разворачивающимся в Бромли и Кройдоне. Что касается второго, мне оставалось только молиться и ждать. А вот нужды трех вверенных мне душ были более конкретными и неотложными. Для этого у меня была кредитная карточка. Они могли избирать и переизбирать себе в лидеры кого душе угодно, но именно человек, контролирующий финансы, обладает высшей властью, даже если на первый взгляд это и не столь очевидно.

Митин несколько раз уже пытался перетянуть на себя ту власть и авторитет, что постепенно сосредотачиваются у меня в руках. Однажды он даже закатил мне скандал и потребовал у меня каких-нибудь объяснений. Ничего страшного в том, чтобы предоставить ему какие-нибудь объяснения, не было – на этом и зиждется искусство манипулировать людьми. Естественно, я опустил главную причину, по которой мы поселились именно в этом коттедже. Как я уже упомянул, дом был собственностью Агентства. Но это еще не все. По моим сведениям, он был оборудован телепатическим передатчиком, благодаря которому я мог оставаться на связи с Агентством, ведя при этом непрерывное наблюдение за местностью.

К моему величайшему ужасу, передатчик сам попытался установить со мной связь. И сделал он это столь неуклюже, что мои русские чуть не померли со страху. Он принялся захлопывать им двери прямо в лицо, открывать водопроводные краны, чтобы они могли услышать населяющие пустые трубы сквозняки, трясти кровати и все время пытался что-то сообщить им на ухо неразборчивым шепотом. Скорее всего, у передатчика полетели настройки. Однако настроить его самостоятельно я бы не смог: нас не обучали работе со столь сложным оборудованием. Поэтому, когда русские стали задавать вопросы, мне пришлось выдумать историю о якобы живущем в доме привидении – иначе они попытались бы выяснить причины этого «сверхъестественного», как они выразились, явления самостоятельно.

Я рассчитывал, что, услышав историю о привидении, они угомонятся. Не тут-то было! У них оказался нездоровый интерес к астралу и прочим спецэффектам, и они начали досаждать мне просьбами провести спиритический сеанс. Что мне было терять? В конце концов, мне так или иначе необходимо было выяснить, как пользоваться передатчиком, и фиктивный спиритический сеанс для этого вполне годился. Мы нарезали бумажных квадратиков из чистых страниц старой тетради, которая нашлась в книжном шкафу гостиной, и разметили их буквами. При наступлении темноты, едва передатчик возобновил свои попытки установить со мной связь, мы расселись вокруг залитого светом свечи стола и уставились друг на друга.

– Дух, ты здесь? – спросил самый смелый среди нас или же самый нетерпеливый, после того как мы просидели так минут десять.

Ответом нам был внезапный порыв леденящего ветра. Кто-то закричал – думаю, Хиллтон, – а кто-то спросил:

– Дух, что нам делать?

Я почувствовал щекой дуновение еще одного, правда, менее резкого порыва сквозняка, и вдруг – о, чудеса современных технологий! – наши бумажные квадратики сложились в ответ:

«Понятия не имею».

Так вот, значит, как управлять передатчиком. Ничего сверхсложного. Хиллтон снова закричал и попытался выбежать из комнаты через закрытую дверь. Митин же и Доля, посовещавшись вполголоса, задали следующий вопрос:

– А какая зимой в Сибири средняя температура?

Нашим ребятам в Агентстве, находившимся на другом конце телепатического моста, на это, как и мне, было наплевать. Я их прекрасно понимал: мы не «Гугл» какой-нибудь, а серьезная организация, занимающаяся исключительно серьезными вопросами.

Как видите, ни на один вопрос Доля и Митин ответов так и не получили. Но назойливое любопытство моих клиентов это ничуть не умерило. Им не терпелось узнать о своих перспективах на местном рынке труда или, например, почему Притчардом установлены ограничения по числу полуложек сахара на чашку кофе. Однообразие ответов утомило их лишь минут через двадцать. В какой-то момент Митин выдрал у себя из головы клок волос и простонал:

– Давай спросим, как его зовут. Это-то он может знать!

«Эгберт Бэйдон» – легли буквы на столе.

Спустя мгновение квадратики перемешались, и перед нами предстала новая строка: «Победитель славный Любвимозоля», которая в свою очередь сменилась следующей: «чудища огнерыкающего».

Я едва сдержался, чтобы не прыснуть со смеху: у наших ребят из Управления было отменное чувство юмора.

«Ну что же, – рассудил я. – Мои клиенты достаточно поразвлекались. Теперь моя очередь».

Я наклонился вперед, пытаясь выглядеть как можно естественнее, и спросил:

– Где?

«Везде» – было мне ответом.

Я не знал, что на это сказать, поэтому спросил наугад:

– Когда?

«Зачем?» – еще более непонятный ответ.

Тут до меня дошло, что русские сидят совершенно неподвижно, разглядывая меня с удивлением и явной подозрительностью.

– Давайте теперь вы, – ослепительно улыбнулся я и объяснил, пытаясь рассеять их беспокойство: – Раньше никогда проводить подобные собеседования не доводилось.

Десять минут спустя, когда из-за монотонности ответов у присутствующих уже притупилось внимание, я повторил свой вопрос:

– Когда?

Прочитав ответ, я чуть было не упал со стула:

«Иди к черту!»

Риск выдать наличие в доме секретного оборудования был велик, но я все же решился добиться от Управления инструкций:

– Говорит Притчард, – произнес я как можно внятнее. – Где?

«Везде».

Операторы на противоположном конце телепатического канала либо были не в курсе моего задания, либо, учитывая позднее время, попросту пьяны!

– Пароль и отзыв? – Я грозно треснул кулаком по столу.

Но едва я задал этот вопрос, как что-то невидимое стукнуло меня по лбу. Удар был не очень сильным, однако от неожиданности я свалился на пол.

– Ну все, хватит! – Я поклялся, что операторам такое отношение к службе даром не пройдет, но на текущий момент сеанс связи лучше было отложить.

С тех пор я предпринял еще несколько попыток установить телепатический контакт с Агентством, но на все мои вопросы и удары по столу операторы лишь смеялись мне в лицо.

Как видите, за последние несколько недель мне пришлось пережить множество странных и неоднозначных событий, хотя, если верить гороскопам, как раз сейчас для меня наступило время личного успеха, процветания и прочей шелухи, что обещают нам гороскопы. Все эти события настолько занимают собой мое внимание, что порою я забываю о существовании внешнего мира. Интересно, существую ли еще для внешнего мира я сам?

Я не жалуюсь, нет. Моим русским еще труднее. Поэтому я был приятно удивлен, когда Доля, который обычно держит свои мысли и чувства при себе, то ли нечаянно, то ли умышленно проговорился:

– Кажется, я влюбился…

«Отлично, – сказал я себе. – Судя по всему, они начинают обживаться».

Это была действительно отличная новость.

– Да ты что! – воскликнул я вслух. – Искренне рад за тебя! А в кого влюбился?

– В себя…

А… В принципе, принимая во внимание его чрезмерную сосредоточенность на своей персоне, этого следовало ожидать.

– Надо бы тебе жениться. – Мне действительно хотелось ему помочь хотя бы советом.

– Не могу я жениться: мне противен вид любого человеческого тела, кроме моего собственного.

Хиллтон – еще один очаг противодействия моему скрытому, но уверенному продвижению к переходу руководства группой под мой полный контроль. В первые три дня Хиллтон ограничивался наблюдением за мной, но на четвертый он озвучил сомнения в моих познаниях русской кухни. Я отличаюсь болезненно педантичным подходом к таким вопросам, поэтому я не мог пропустить подобные обвинения мимо ушей: если вовремя не доказать их несостоятельность, в дальнейшем от них так просто не отмахнешься.

Я повернулся к книжному шкафу, чтобы ознакомить Хиллтона со свидетельством известного автора поваренных книг, как неожиданно тот огрел меня по голове стулом! Удивляюсь, как у меня вообще голова не отклеилась от шеи при ударе такой силы. Придя в себя, я обнаружил во рту сильный привкус железа, а в кармане – руку Хиллтона: типичная ошибка неподготовленного гражданского лица при оказании первой помощи.

– Не волнуйся, – сказал я ему. – Я в порядке. Ничего страшного.

Коварства Хиллтону не занимать. С тех пор спиной к нему я больше не поворачивался. Не подумайте, что я боюсь его. Чтобы я испугался его? Да я могу одной левой расправиться с ним в любом поединке – хоть на шпагах, хоть на кочергах, а хоть и на удочках: за время учебы в разведшколе я в совершенстве овладел навыками каратэ, джиу-джитсу, айкидо, стенографии, плоскостопия и азбуки Морзе. Что я ему и доказал, когда несколькими днями позже он попытался вызвать меня на дуэль. Моим долгом было подавить попытки устроить кровопролитие в зародыше, поэтому я предложил Хиллтону просто пристрелить его. Но тот от моего предложения категорически отказался. С того дня он стал тише, но моей повернутой к нему спины ему все равно больше не видать. Но это будет позже. Возвращаясь же к четвертому дню нашего знакомства, я сплюнул кровь, из-за которой у меня во рту и образовался непривычный вкус, и сказал самому себе:

«Ну все… Хватит! Мне нужно отдохнуть, принять ванну и побриться. Еду домой».

И, убедив себя в этом, я направился прямиком к ближайшей автобусной остановке, потому как мой оранжевый «Крайслер» испарился с внутреннего двора полицейского участка без следа и без капли бензина.

Когда я добрался до дома, что-то в нем было не так… Когда и зачем мама перекрасила фасад? Не помню, чтобы мы это с ней обсуждали. Дверной звонок тоже был другим. Странно все это было… Я бы даже сказал, подозрительно. Ну, хоть мама была прежней.

– Куда это вы, молодой человек? – взвизгнула она, когда я прошел мимо нее в дом.

– Мам, ты опять забыла принять таблетки от склероза? – Я расцеловал ее в обе щеки; и тут я заметил, что ее трясло, словно испуганный лист, дрожащий под порывами убийственного урагана. – Давай закроем дверь: ты вся замерзла.

– Вот еще! – Она попыталась вытолкать меня на улицу. – Какие такие таблетки от склероза?

Вот всегда она так. Это возраст сказывается. Да и генетика. У ее матери то же самое было, и у ее бабки. Моей сестре этого избежать не удалось. Остается только надеяться, что болезнь пощадит меня.

– Так, а где же ванная? – спросил я, снимая куртку и ища взглядом знакомую дверь. – Куда ты ее на этот раз перенесла?

Это мама любит: ей все время нужно все перекладывать и переставлять – комнаты, мебель, мои вещи. Но когда я спрашиваю, зачем она это делает, она, разумеется, вспомнить ничего не может. Даже то, что у нее есть сын, она, к сожалению, помнит не всегда.

– Уходите немедленно! – Она все еще стояла у двери, держа ее нараспашку. – Или я вызову полицию!

– Лучше вызови врача. Кстати, мистер Куган в мое отсутствие не звонил? Мам, ты не поверишь, в какой компании я оказался. Нужно что-то сделать, чтобы установить связь с Управлением. Я теряю контроль над ситуацией. Если мистер Куган позвонит, скажи ему, что я в Бромли. Вот адрес.

– Теперь вы уйдете? – Ее голос был полон тревоги.

Вот. У человека может отказать память, но только не материнский инстинкт.

– Не волнуйся, – я еще раз поцеловал ее, – я останусь на несколько часов. Сама видишь: мне нужно принять ванну и побриться.

– Тогда я вызываю полицию.

Никакую полицию она, естественно, вызывать не стала: я всегда оставляю свое удостоверение Особого Гуру в кармане куртки, где она его каждый раз и находит, что, вкупе с материнским инстинктом, творит чудеса. Когда часом позже я появился из ванной комнаты, освеженный, пусть и небритый – за время моего отсутствия из ванной исчез мой бритвенный набор, – мамин голос звучал совершенно по-новому. В нем явно слышалось доверие:

– Как, вы сказали, имя джентльмена, который должен позвонить? Куган?

– Точно. – Я поцеловал ее в лоб: я слышал, что поцелуи – весьма действенное средство для завоевания доверия. – Ты только бумажку эту не потеряй. И еще: купи, пожалуйста, пачку одноразовых бритвенных станков. Это дешевле, чем покупать каждый раз целый бритвенный набор. Так, кажется, ты для меня что-то испекла? Красавица моя!

Память – такая вещь, которая возвращается медленно. Не стоит ее торопить. Я ее и не торопил, появляясь дома только каждые три-четыре дня. К моему четвертому или пятому приезду мамина память полностью восстановилась.

– Вы кто? А, снова вы! – Она поприветствовала меня. – Куда вы запропастились, молодой человек? Я вас ждала вчера к ужину.

Мистер Куган так и не позвонил. И хотя я был полон решимости, порой меня одолевала тоска. В конце концов, разве русским было о чем беспокоиться? У них был кров над головой. У них не было недостатка в еде и развлечениях. Они не обременяли себя уборкой и мытьем посуды. Они просто сидели с утра до вечера в гостиной или на кухне, наблюдая за тем, как я готовлю и убираю. Племя бездельников младых, мне до сей поры незнакомое…

– Слышь, паука не дави, – обратился ко мне как-то утром Доля, лениво ворочая языком: они как раз сидели втроем вокруг кухонного стола, подпирая себе щеки кулаками. – А то денег не будет. Примета такая.

– Если не работать, денег действительно не будет, – заметил я. – Будут одни пауки. Если прятаться от работы, она тебя не найдет – она же не Судьба.

– О, кто, кто бы сделал за меня работу, за которую я получил бы деньги? – завыл Хиллтон, бросая призывные взгляды на Долю, Митина и меня.

Мне это все осточертело. Я причесал паука метлой, после чего он не вылезал из своего угла неделю, вместо того чтобы продолжать нахально прогуливаться по кухне, словно по променаду, и резко повернулся к товарищу Хиллтону, представив под его ясные очи ощетинившиеся прутья метлы и давая ему понять, что следующий в очереди на укладку – он, если только он не разживется здравым смыслом.

– Еда… закан… чивается… – проговорил я, пропуская каждый звук сквозь сомкнутые зубы.

– Что?! Мировые запасы еды заканчиваются?!

Взволнованный этим совершенно нелепым предположением, Хиллтон схватил полбатона хлеба и принялся намазывать на него полфунта масла.

– Не мировые. Только наши.

Мне пришлось отобрать у него хлеб и масло: с Хиллтоном часто случаются приступы безумия, и я боялся, как бы он случайно не покончил с собой, пытаясь разделаться за раз со всеми нашими съестными припасами.

– Может, тебе черного хлеба отрезать? – предложил я.

– Я черный не ем.

– Аристократ… – протянул я, занося нож над половинкой белого. – Горбушку или из середины?

– Я горбушки не ем.

– Беззубый аристократ… – заключил я, протягивая ему ломтик хлеба и кубик масла. – Не стану утверждать, что я отличаюсь излишней щедростью, когда речь заходит о деньгах… – сказал я, ожидая шквал заверений в обратном.

– Это ты точно подметил, – кивнул Хиллтон. – Еды у нас все меньше и меньше. Что стало с твоим гостеприимством, Притчард?

Из-за неуклюжести этого неблагодарного постояльца масло соскользнуло у него с ножа.

– Н-да… – Хилтон переводил взгляд с меня на масло и обратно. – Масло, отшвартовавшееся от бутерброда, всегда падает маслом вниз, знаете ли.

– Когда у нас не бывает ужина, – заметил я, убирая масленку на верхнюю полку кухонного шкафа, – все не так уж и плохо: нет необходимости мыть тарелки, знаете ли.

Хиллтон заерзал, с беспокойством наблюдая за тем, как я убираю масленку, и намеренно выронил свой хлеб со словами:

– Интересно, а вот если бутерброд не мазать маслом, будет ли на него действовать Закон бутерброда?

Я не знаю, замечали ли вы, но на свете, кажется, нет ни единой книги или фильма, в которых не описывались бы обед либо ужин или в которых еда хотя бы не упоминалась. Еда – крайне важная часть нашей жизни. Как можно было рассуждать о еде в столь циничной форме?

Несмотря на свои сорок два года, Хиллтон – лишь подросток, которому наплевать, что согласно Закону всемирного тяготения еда падает только на пол, пачкается, и ее приходится выбрасывать! Я прервал научный эксперимент подзатыльником и сделал объявление:

– У меня для вас новости: нам скоро вообще не на что будет жить.

Мне пришлось сказать им, что, внеся за них залог, я фактически стал банкротом. Услышав о залоге, Хиллтон бросился мне на шею, заверяя, что я буду для него другом до последнего моего дня на Земле. Реакция Митина была несколько иной. Он заверил меня, что день, когда я в следующий раз внесу за них залог, и станет последним моим днем на Земле. А вот реакция Доли была более чем странной: преисполненный восторга, он упал на колени и начал нюхать мои ноги! После чего, задрав голову к Митину, сказал:

– Не, не рыба.

Я сразу догадался, в чем дело: они разработали для себя какой-то кодовый язык. Ну что же, способные ребята… Но для меня это было скверной новостью: теперь мне следовало беспокоиться не только за них, но и, когда я с ними, за себя…

## Глава 10. Рассказ Любвимозоля, чудища огнерыкающего

Нам, огнерыкающим тварям, уединение милее общества других существ. Поэтому всегда мы обитали в краях, где шум пустой большого мира нам неведом, в то время как людишки истребляли друг друга лишь по той единственной причине, что именно для этого, казалось им, они и рождены – причина веская вполне для сих существ неумных.

А убивают как они легко! Неведомы им совести мученья, коль чрез убийство добиваются они того, что жаждут. Всего превыше ценится людьми победа, поэтому всегда стараются они перескочить мучительный для них этап борьбы и прямиком бегут к трофею. Убийство же для них – не более чем инструментик рядовой в их арсенале средств победы. И личного здесь нету ничего.

Своей неотвратимостью, стремленьем добиться своего любой, пусть и ужасною, ценою напоминают люди дождь, остановить который невозможно. Он все равно прольется, будет лить, пока не вымочит насквозь вас, пока вы не познаете беспомощность свою – с водою биться бесполезно. Бежать и прятаться – вот выбор небольшой ваш. Подобно и с людьми. Не стоит заблуждаться, будто, расправившись с их частью, вам теперь покой предписан. Они – все те же капельки дождя: за первыми придут другие. Им несть числа, и будут прибывать они, пока вы не познаете беспомощность свою и униженье.

Само собой, что к крайностям таким, как убиенье, они прибегнут лишь, когда уверены, что с рук сойдет им это. Иначе ж в ход они пускают ухищренья. Простые, сложные, но низкие и недостойные, абсурдные и подлые. То будут ухищрения, уловки, увертки, жульничество, шельмовство.

Мой прадед грозный, Огнезуб, не избежал их низкого обмана. Приручен был им деревенщина один по кличке Джеффри, что приглянулся добродушному прадеду своею кротостью и простотою. Жирна и плодородна почва в тех местах была, и Джеффри Оборванец вдруг задумал, после того как благодарность к Огнезубу сошла на нет, его угодьями и пашнями владеть. На что отважиться пройдоха этот мог? Нет, Огнезуба умертвить паршивцу было не по силам. К тому же храбростью такой не отличался он. И вообще, такого не было еще, чтоб кто-то победил дракона. Во всяком случае, не в сказках – наяву. Нам не страшны ни чудища, ни звери, а из людей боимся разве что ветеринара. Однако следует нам избегать единоборств с наветом. И подтверждение сему – история вот эта.

Итак, на то, чтоб сгинуть в честной драке, пройдохи Джеффри не хватило – он взялся за язык, а не за вилы. Прошелся он по местным пабам, за кружкой эля где поведал всем смешную небылицу, как одолел он Огнезуба, того, что даже из драконов никто не смог бы одолеть! А чтобы верили ему охотней, наш клеветник пил за здоровье прочих пьяниц и подливал им эля, пока те не валились с ног. А Огнезуб не мог и носа показать вне дома: зевак толпа бежала вслед и веселилась злобно.

– Эй, сюда, честной народ! Огнезуб, смотри, идет! – Они друг дружку созывали, и было им смешно уже от собственного смеха. – Уж не его ли Джеффри изрубил в кусочки? Неважно выглядит он после этого, неважно…

Ох, невзлюбили это прочие драконы! И Огнезуба стали попрекать, что был осилен тот тщедушным человечком. Напрасно убеждал их Огнезуб, что вся история – лишь выдумки пустые. И щедрость выпивки, которой ублажал он собеседников своих, не помогла. Ему поверить не желал никто.

С негодником разделаться мой прадед не посмел – месть сделала б его изгоем большим, чем навет. Что ж, Огнезубу оставалось только добровольное изгнанье – на что рассчитывал так Джеффри, когда коварство замышлял свое.

– Вот как оно бывает, – говаривал мне прадед, вспоминая о тех событиях нелепых. – Позволишь чуть себя погладить, а там, глядишь, слагать легенды станут о том, как был изорван ты в клочки.

И отчего-то сразу вспомнился его рассказ, когда мне птицы принесли известье о том, что прибыло ко мне в поместье разбойников посольство. Из тех разбойников, что к рыцарям себя относят. То было нехорошее знаменье: страдаем мы, драконы, от этих рыцарей не меньше, чем все, кого преследуют они мечами, гневом, алчностью своими. Предчувствие меня не подвело: перед пещерою моею я обнаружил дюжину почти сих рыцарей, закованных в броню и восхищающихся доблестью своею. Смутить меня им этим было не дано: ведь каждый волен себя собою восхищать и приводить в восторги. К тому ж себе они пусть рыцари, мне – ужин. Зажариваем их обычно прям своим дыханьем: быстрей готовить так.

– Приветствую тебя, пещерный червь, – приветствовал меня один из этой конной шайки, забрала не подняв: сподручней так ему, наверно, было изъясняться.

– Ну, и тебе привет, кем бы ты ни был, – ответствовал я, расставляя шире как можно лапы и пламень выпуская из ноздрей.

Беседа наша прервалась на этом: послы шептаться тихо принялись, а до меня лишь доносились отдельные слова и их обрывки. Меня то не смущало: поведают они, зачем пришли. Меня и в сон уж начало клонить, но тут достигли меня звуки пояснее:

– Пропало несколько гуртов скота в округе за последние недели.

– Да, так и есть, – ответил я. – Твои слова – не новость.

– Ага! Так признаешь свою вину, выходит! – вскричал один из них, кого они Шерифом величали.

В восторге я и в умиленьи от невиновности презумпции подобной: все, что ни скажете вы, будет так иль иначе истолковано во вред вам. Такая вот презумпция выходит. Вычеркивают вас из списков невиновных, не оставляя никаких иллюзий, чем разбирательство закончится для вас. И, правда, чтобы я не пребывал в плену иллюзий, послами были встречены мои слова угрозами да оскорбленьями лихими. Но недалекость их была забавной – мерещилось им отчего-то, что после этих выкриков нестройных останется мне лишь одно: судить себя судом, признать виновным и самого себя казнить.

– Хотел бы что-нибудь сказать в свою защиту? – мне предложил Шериф, как буря улеглась.

Что ж, показался мне Шериф в сравнении с другими персоной хоть немного непредвзятой. Поэтому решил я, что не будет хуже, коль с ним поговорю.

– Так что, там, где паслись гурты, следы драконьи проявились? – спросил я не без удовольства: настала очередь теперь моя вопросы задавать.

– А? Нет. Следы и не нужны, – ответствовал Шериф. – На что следы? Ведь ты летать умеешь!

– Так аэродинамику вы, значит, познали в совершенстве? – поднялся на дыбы и распластал я крылья.

От моего вопроса несколько коней поднялись также на дыбы, а то и просто прочь рванули.

– Что за динамика еще такая? – Когда с земли его подняли, Шериф немного озадачен был.

– Вы приглядитесь, что за тело у меня, и присмотритесь к крыльям. Чтоб мог летать я, у меня размах крыла быть должен футов семьдесят, не меньше. Каков на самом деле он, по-вашему? Скажите.

У собеседника здесь не нашлось ответа.

– Зачем же сказкам верить всяким, небылицам? – Его подход меня немало удивил. – Вы сами-то хоть раз видали, чтоб, скажем, ведьма вдруг летала?

– Э… А…

– Вопрос мой прост. Видали ль вы хоть раз летающую ведьму вот этими глазами иль не было такого никогда?

– А… Вот… По трезвости ни разу… сэр.

Удачно разрешив подобным образом вопрос отсутствия следов на месте преступленья, а у меня – возможностей летать, я перешел к другим вопросам:

– Исчезло много ли голов скота?

– Да сотен шесть.

– Как много, думаете, съесть могу я за один присест?

– Э… Ну… быка?

Теперь в презумпциях своих Шериф хотел быть беспристрастным – я это видел по его глазам.

– Барана, – я его поправил, – иль бычью ляжку. Это раз. А во-вторых, походим сильно мы на змей: нам нужно дня четыре-пять, чтобы обед усвоить. И что мне делать с сотнями шестью скота чужого? Вообразите только, сколько бы пришлось на зиму мне готовить сена! Да и не нужно мне чужого: я сам владею сотнями тремя голов.

– Ага! – Заслышав это, Шериф, казалось, выскочить готов из лат своих от радости нежданной. – Откуда этот скот?

– Не будьте вы занудою таким, Шериф. – Я только головою покачал: он снова, кажется, подпал под власть самонадеянных предположений. – То гурт мой. Многие драконы разводят скот. Не на оленей же охотиться нам или пилигримов. Ведь у пропавшего скота клеймо, должно быть, было? Что проще, чем послать своих людей мое проверить стадо?

Когда же часом позже посланники Шерифа ни с чем вернулись, тонуло солнце уж за горизонтом.

– Тьма пожирает лес, – своим гостям сказал я. – Останьтесь на ночлег в моей пещере.

Я для гостей разжег огонь в пещеры главном зале и нанизал на вертел парочку баранов. Во время ужина держался в стороне я, надеясь, что поможет это преодолеть им скованность свою. Поэтому устроился в углу я дальнем, и, чтоб заняться делом нужным, я принялся точить об камень свой десятифутовый меч – так легче размышлялось мне о тайне пропавшего скота. Похоже, что гостям баранина не очень приглянулась, хотя возможно, что причина их плохого аппетита в том, что я не смог им предложить по кружке эля, но ели они с явной неохотой и больше все косились на меня.

– А ты-то есть не будешь? – вопросили они с немалым беспокойством наконец.

– Да вот и сам я не могу понять, – ответствовал я, продолжая задумчиво точить свой меч, – проголодался я иль нет? Пожалуй, нет: я лишь вчера поужинал прекрасно.

Когда закончен ужин был, я предложил гостям расположиться у огня на лежаках и теплых шкурах, но те зачем-то заперлись в одной из узких нор пещеры, сославшись, что мучимы они на ящериц ужасной аллергией.

– Как будет вам угодно. – Я лишь пожал плечами.

Возможно, слишком я велик, чтоб тоже хворобой на ящериц был мучим? Что бы там ни было, но, даже удалившись на покой, заснуть им вряд ли получилось: сквозь немоту дремоты их беспокойный шепот я ловил. Возможно, отгоняли ящериц они, а может, обсуждали расследование сего престраннейшего дела. Во всяком случае, уж эскадроном конницы троянской, готовым броситься на вражью цитадель, они себя никак не проявляли.

А поутру я никого не обнаружил. Напрасно щупал свой живот – нет, никого не съел во сне я. Выходит, попросту они сбежали! Лишь посмеялся я над этим приключеньем и к вечеру уж полностью о нем забыл. Поэтому я был немало удивлен, когда неделей позже один из рыцарей вновь объявился у моей пещеры.

– Так, – поприветствовал его я, – где же остальные?

– А… Заняты… Есть много всяких неотложных дел.

– Нашли ль воров?

– Вот именно, что нет… Поэтому я здесь.

– А… Неужели?

– Да, господин дракон. Не выяснили ничего мы, и вновь Шериф склоняется к первоначальной версии печальной.

– А мне-то что? – ответствовал я ему прямо, надеясь, он уедет восвояси, не станет портить вечер мне, что собирался скоротать я в компании костра и одного из жареных барашков.

– Знал я, что скажете вы так, – учуяв аромат баранины поспелой, заметил сей пройдоха, готовый уж на все, чтоб мне в друзья набиться. – Прошу, подумайте: Шериф не будет знать покоя, пока не призовут кого-нибудь к ответу. А время-то идет. Что истинный преступник будет найден, возможность тает. Нельзя ручаться, что миром все закончится для вас: на роль виновного им нужен будет кто-то.

Затрясся я беззвучным смехом, но букашка эта мой смех, представьте, приняла за дрожь!

– Для вас имею предложенье, – он заявил и встал вдруг в позу суверена, бросающего начисто обглоданную кость вассалу.

– Предложенье? – Я рыкнул – это было слишком!

– Осмелюсь ли обеспокоить вас своим соображеньем? – Он стал лицом вдруг чрезвычайно бледен; мне думается, если б не кираса, пройдоха этот совершил бы харакири, лишь бы добиться моего прощенья. – Могу ли предложить пристанище вам в поместье брата моего, где вы найдете тучные луга для вашего скота и нет где надоедливых шерифов?

– Такая, значит, братская у вас любовь?

– Вы просто не упоминайте мое имя. Так вы согласны? Я помогу со сборами и перегнать вам скот.

– Зачем тебе все это? – вопросил я: его речами озадачен был немало.

– Быть может, мне просто хочется помочь вам.

– Иль помочь себе? Как звать тебя, о, рыцарь?

– Эгберт Бэйдон я, победитель Любвимо… – запнулся тут он и густо покраснел.

– Неужели? – Мне первый раз за всю беседу нашу стало интересно; с немалым любопытством я принялся разглядывать сего хамелеона. – Любвимо – это кто?

– Да так… Никто.

– Откуда же у никого есть имя?

Но тот лишь молча на меня смотрел.

– А просто Эгберт Бэйдон подойдет? – сказал он наконец.

– Мне подойдет вполне, – я фыркнул.

Мне снова вспомнилась история прадеда, ведь положение мое с его во многом было схожим. Мне было нелегко покинуть те края, где жизнь моя прошла, но Бэйдон этот прав в одном был: Шерифа свора не уймется, пока не вынудит меня убраться прочь.

Однако после освежающего сна все показалось мне уже не столь трагичным. Я сожаленья с жалостью к себе преодолел. Собрав нехитрые пожитки, я выступил, ведомый Эгбертом Хамелеоном, за солнцем вслед в край сочнейшей травы, а не докучливых проныр.

Скрывать не буду: у меня в глазах стояли слезы, когда в последний раз я проходил через места, что были близки сердцу моему с поры веселой детства. Волнение меня переполняло. Хотелось мне хоть с кем-то поделиться своими чувствами, пусть даже и со столь несовершенным слушателем, был каким мой спутник.

– Сады те видишь через поле? – к нему я обратился. – Когда я был еще ребенком, владел садами этими Том Сливка. В то время ему лет было шестьдесят, но был он бодр и подвижен, что кузнечик. Я с внуками его резвился часто в тех садах, ломая всходы, приминая грядки. Бывало, и озоровали – не без того. Однажды привязали груши мы плоды заместо яблок нескольким деревьям. Старик наш Сливка чуть не тронулся умом, когда на них наткнулся! Садовником он был лет семьдесят, не меньше. А тут – такое… К счастью, безумство длилось только сутки, но выпивать с тех пор зарекся он. Ну, разве не смешно? Ха-ха! Ха-ха!

– И как же целых семь десятков лет садовником он мог быть, когда от роду ему было шестьдесят?

– Послушай, это ведь история смешная, а не научный факт, – одернул его я. – Она смешная ведь? Тебе бы следовало просто посмеяться, а не копаться в ней, неточности ища.

Да, повезло ж со спутником мне, право! Не стал я даже интересоваться, был ли сей персонаж обременен семейными узами – не думаю, что женщина какая смогла бы выдержать столь страшного зануду. Поэтому решение я принял держаться лишь серьезных в разговоре тем: так мог над ним смеяться я втихую, о чем и не догадывался он!

– А знаешь что? – к нему я обратился за трапезой вечернею в тот день: мы развели огонь у озера лесного, что создала Природа для того, чтоб наполнялось сердце каждое спокойствием и негой. – Вот если б только люди не подчиняли, не меняли Мать-Природу, не слыли б вы тогда вредителями мерзкими, которых все боятся, словно моровой чумы. А агрессивность ваша в жизни собою отражает всю вашу эволюцию с момента, как пращур ваш простейшей был амебой: ваш новорожденный сражается с микробом; затем его воинственности жертвой становятся жучки да гусенички, потом – собаки, кошки, звери покрупнее, и наконец другие воплощенья Венца Творения, как любите себя именовать вы.

– Ну что ж… Таков, выходит, путь наш эволюционный, – сей Прыщ Творения ответствовал беспечно, как будто нету ничего естественней пути их. – Судьбу благодарить я должен, родился что я не от семени свиньи, а то меня уже давно б употребили в пищу, да и костей уж от меня бы не осталось. И благодарен должен быть я эволюции всей нашей: ведь человеком, не другим животным, был разум обретен; и это у него бычки, овечки, свинки идут на мясо, а не наоборот.

Не те, однако ж, существа властителями Мира стали. Не те… Уж лучше б были то потомки соловьев или лемуров, но не хищных обезьян.

– Что вам мешает жить, о, люди? Что ж в вас зудит-то так? – в отчаяньи завыл я. – Казалось мне когда-то, люди – мыслящие существа вполне, но вижу, что немыслящие вовсе.

– Мы мыслящие существа вполне, – кивнул мой собеседник, впиваясь жадно в свой кусок баранины горячей. – Да, поступь нашего прогресса тяжела, согласен, но все ж прогресса поступь это.

– Прогресс ваш агрессивен и греховен. Должны вы жить с учетом того вещей порядка, что заведен самой Природой, понять, принять его, не разрушать, не двигаться к плохому от хорошего, а от плохого – к худшему еще. Хоть раз задумывались вы, зачем нам всем дана Земля? Какого черта сотворен был Ад? Что заставляет думать вас? Способно что владеть воображеньем вашим? Жизнь – ведь ответов поиск. А у вас?

– Да, да. Жаль только, не ко всем ответам вопросы можно подобрать. А отчего? Все оттого, что правды нет одной. Она у каждого своя.

– И мне хотелось бы постигнуть вашу, – поморщился я горько. – Как ни пытаюсь, но понять вас, люди, не дано мне.

– Никто не может. Разнимся слишком мы не только с прочими живыми существами, но и друг с другом. Возьми хоть для сравненья муравейник. Кем может муравьишка стать? Не может стать он ни страховщиком, ни стриптизером, ни танцев педагогом. Солдатом только иль рабочим. Но может человек. И замечательно, что каждый человек так уникален, что все мы так разнимся. Интересно. Согласись.

– Да, интересно. Соглашусь. Но только те, кто говорят, что замечательно, не смыслят, что говорят. По мне, так каждый должен думать и чувствовать как я. И только так легко нам будет отличить зло от добра. Вот если б каждый думал, чувствовал как я, все было бы простым. Ведь каждому б известно было, что у другого на уме, и мы могли бы доверять друг другу. Но устремления, амбиции людей разнятся слишком, чтоб жить они могли в гармонии с собой и с миром.

– Да, мы свой мир построили. Поэтому себя ты чувствуешь столь отчужденным. Когда был юным я совсем, я думал, человек рожден для счастья и наслажденья жизнью. Не для борьбы за хлебушка кусок и для страданий. Мне тридцать лет уже, а никогда я не был счастлив. Возможно, и обманываюсь я, но все ж надеюсь, что в нам предложенном сем Мире я найду то, что хотя бы мне подменит счастье.

Что ж, раскусил его я: героем случая был спутник мой.

– Да, так и есть. Когда не хочешь покупать машину иль мобильный, отказываясь приобщиться к благам «цивилизации» никчемной, тебя все почитают идиотом. Вот вам и ваша уникальность, вся ваша индивидуальность. Выходит, быть отличным от других не можешь ты, – внимательно всмотрелся я в ту голову, что на плечах носил мой собеседник: нет, не по силам было стать ему собою. – Выходит, делана вся эта ваша индивидуальность и ненастояща. Жаль, жизнь доходит до конца быстрее, чем мудреет человек. Ты можешь заключить из слов моих, что к людям я питаю лишь презренье. Не так все просто. Уважаю часть их. Не тех, что надо развлекать прогулками верхом, покупками и клубами ночными. Наводят на меня они тоску и скукотищу! И при этом иначе как богами, звездами, бряльянтами себя не ощущают. Эх, как же люди измельчали! Как много стало их поверхностных, ненужных Миру! Хотя… возможно, много было их таких и раньше? Прогресс ведь человечеству всегда был обеспечен одиночками, а не бряльянтами из звездной шелухи.

– Зачем же презирать их так? Ведь есть престиж. И от него не отмахнешься.

– Престиж… Престиж престижу рознь. Здесь все зависит от того, чье уважение тебе дороже. Стремящиеся к ценностям материальным весьма непритязательны к духовной пище. И наоборот. Материального комфорта вы достигли. Но ведь душевный-то комфорт пропал! А человек – душа. Не телефон, компьютер, телевизор, а душа.

– Но разве же не здорово, когда тебе завидуют все-все вокруг?

– Ах ты, безмозглая, материалистическая пустота в пространстве мирозданья! – мне стали так противны его речи, что лоб высокомерный Эгберта Бэйдона я познакомил со своей большою ложкой. – Ведь даже человек, которому завидуют все-все вокруг, завидует кому-нибудь еще! Как было бы неплохо найти и уничтожить ту мозга часть, где самолюбие живет! Чтоб меньше человек кричал: «Я! Я! Я! Я!» Что нужно вам? Что? Власть? Но обладанье властью – грех. И величайший!

– Я думал, в жизни нужно все попробовать. А как иначе? – Эгберт ответствовал фальцетом, вырываясь из кустов объятий, в которые его столовый мой прибор вогнал. – Власть, деньги, красоту.

– А пробовал хоть раз не поддаваться искушенью?

– Не помню за собой такого. Да дело ведь не в этом.

– Неужели?

– Могу ли вас просить убрать подальше ложку? Спасибо. Мешает, понимаете, мне мыслить. Вы, безусловно, правы в чем-то. Но не ищу я счастья такого же как у собаки, когда все, нужно псу что, – это лишь хозяин. И это счастье все, доступное ему. Довольствоваться малым? Не мне и не другим судить меня. Достаточно мне знать, что Всемогущий видит все и знает. Пусть он и делает сужденья.

– Не хочешь же сказать, что, Господа у вас не будь, вы, люди, были бы порочней только? Что, если Бога нет? Тогда что? Религия – вот сладкое лекарство для тех, кто духом слаб и нищ.

– Замолкни прежде, чем такое скажешь, о чем ты пожалеешь рьяно! – Тут рыцарь мой налился гневом, схватил мой меч и принялся рыхлить им землю: вес моего меча велик был слишком для хилых рук его.

– Мы просто разговор ведем, – я молвил примирительно: ведь недостаточно над ним я посмеялся, а потому мне не хотелось ломать Эгберту шею в начале самом нашего знакомства.

– Да это издевательство на тем, что, собственно, есть разговор! – тот пробурчал со злобой, но, поостыв, уселся у огня.

– Ну, ладно тебе, Эгберт… – Меня немало позабавила такая вспышка гнева, и я решил, что буду впредь опять его сердить – коль больше нечем было нам развлечься. – Я просто вольнодумец. Не первый я такой и не последний. Кого винить в конфликте наших взглядов? Того, решил кто первым, что должен быть на свете Бог? Или того, кто первым же решил, что Бога нет? Религия, друг мой, – удобный и надежный самый метод контроля человека: сам человек-то слишком слаб, чтоб окончательно и отрицательно решить вопрос, есть ли над ним какое существо, какой-то высший разум.

– Короче, повезло мне: достался, вижу, мне один из вольнодумцев тех, не верят что ни в Господа, ни в черта, ни в приметы, ни в чудеса, ни в Санта-Клауса, ни в кредит беспроцентный…

– Ну, Санта-то от Бога отличается немногим: он существует лишь настолько, насколько веруешь в него. Откуда все религии берутся? Боишься быть хозяином земли ты, человек. Ответственным и грамотным хозяином. Провозглашаешь либо ты себя царем, властителем Земли, иль жаждешь участи раба абстрактной чьей-то воли. А истинным хозяином ты быть боишься. Как думаешь, откуда при Боге-то одном есть столько ответвлений и течений внутри одной религии любой?

– Ответ?

– Низки настолько люди в преследовании целей своих личных, что даже Господа заставят им служить.

– Так признаешь ты все ж существование Господне!

– А правду знать о Боге не дано. Все, знаешь что о Нем, ты узнаешь от прочих человеков. Не самого Его.

– Благоразумным будь хоть раз. Ведь все создал Господь. Тебя. Меня. Костер вот этот.

– Ну хорошо. Господь создал все. А кто создал Его?

– Так, стой: есть Библия, есть церковь, а Бога нет? Ну, ящерица, погоди же!

Вновь на ноги вскочил мой собеседник, и вновь пришлось мне ложкой в чувство приводить его.

– Отвечу, – молвил я, когда лежал он снова, постанывая, у костра. – Все очень просто. Напоминает это ту же власть мирскую: есть обещанья лучшей жизни, но разум высший правителям мирским все ж не дано иметь.

– И что же делать? – раздался слабый голос далеко внизу.

– Помалкивать – тебе. Мне – говорить.

Ох, слаб он был. Ох, слаб… Слаб был характером мой новый друг, и с нежеланьем, даже отвращеньем встречал он всякий свежий взгляд на мир.

Таким вот образом, свершая переходы днем и предаваясь разговорам ночью, мы прибыли чрез несколько недель в край гор, что в части западной страны лежит. Как выяснилось позже, у моего проводника здесь не было ни братьев, ни поместий. Но это не печалило меня: луга Уэльса травами богаты, а жители сих мест амбициями жителей столичных не больны. Чтят они прошлое свое и уважают что имеют. Драконов чтят и жить хотят трудом.

## Глава 11. Рассказ Павла Доли, человека с не одним рублем

Обнаружение нами кладбища с неизвестными доселе погребальными традициями пришлось как нельзя кстати. Какую сенсацию наша находка произвела в научных кругах Великобритании, да и всего мира, я могу лишь догадываться. Хочу, однако, отметить, что уже за первые несколько дней после того, как новость облетела планету, мы приняли не меньше трехсот археологических экспедиций. Они перемололи и просеяли каждый кубический сантиметр земли в нашем саду, не гнушаясь рыть по ночам подкопы в соседние участки и лишив Командора возможности достроить свой сортир.

– Это излишне, коллега, – мои дорогие археологи сказали ему после того, как я объяснил им, что мы – члены российской археологической экспедиции, оказавшейся из-за кризиса без средств к существованию. – Мы были бы счастливы помочь материально.

Что они и сделали! Тех, кто предложил больше всего денег, мы разместили в наших лучших номерах, на чердаке, лестнице и в подвале, предоставив в их распоряжение нашего английского кока. Собственно, на его мнение мне плевать – я им и не интересовался, – но уверяю вас, те десять дней, что археологи пробыли у нас в гостях, были самыми счастливыми в его жизни. Наши гости были в восторге от его русских блинов и его русского кофе. Блины, как всегда, были прогорклыми и подгорелыми, а кофе ни вкусом, ни запахом собственно кофе не напоминал, но вместе они производили на не привыкших к подобной кухне гурманов небывалое впечатление экзотики.