«Совок». Жизнь в преддверии коммунизма
Том II. СССР 1952—1988 гг.
Эдуард Камоцкий

© Эдуард Камоцкий, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Завоевав власть, большевики, в режиме мобилизационной экономики, когда все трудовые и материальные ресурсы шли на развитие тяжелой (в первую очередь военной) промышленности, содержания зарубежных компартий и только в последнюю очередь на потребление, и на этой основе одержав победу в Великой Отечественной (Второй мировой) войне, утвердились в мире, как Вторая по могуществу держава мира.

Руководители страны, придерживаясь концепции Мировой пролетарской революции, продолжали транжирить ресурсы страны на «победную поступи социализма» в странах Африки, Азии и Латинской Америки, что противопоставило нас капиталистическому миру. Наступил мирный период развития Великого эксперимента в режиме «холодной войны».

Эти непомерные расходы, включая военные и соревнование в космосе, истощили экономику.

Часть IV.
1952—1961 годы
Прекращение и осуждение превентивных репрессий и пыток.
Модернизация промышленности.
Строительство жилья.
Освобождение крестьян.
Начало трудовой деятельности в авиации.
Жизнь в общежитии

География нового места жительства

Кончилась подготовка к жизни и началась жизнь

Загадочная Самара.

По пути из Иваново в Куйбышев, я зашел в Министерство Авиационной промышленности, где мне подробно рассказали, как добраться до завода.

Завод находится не на Красной Глинке, как нам сказали в спец. части института, а рядом – в пяти километрах от нее, в поселке Управленческий – административном центре Красноглинского района. Поселок изолирован от города лесным массивом и как нельзя лучше подходил для изоляции в нем спец. контингента.

Поезд до Куйбышева от Москвы шел 36 часов. В Куйбышев я приехал в 5 часов утра 29-го марта 1952-го года. В министерстве меня предупредили, что первый автобус отправляется в 6 утра и надо часик подождать в вокзале. Город встретил пассажиров сильным морозом (за 20 градусов); автобусы в то время не отапливались, и пока ехали, у меня в моих новых хромовых сапогах, в которые меня одел папа, очень замерзли ноги – я отчаянно стучал ими друг о друга, пытаясь хоть как-то их согреть. Слышу разговор пассажиров с кондуктором о том, что из-за вчерашнего бурана автобус пойдет «через Безымянку», т. к. Новосемейкинское шоссе (теперь Московский проспект) еще не расчищено.

Расположен поселок в лесу почти над Волгой. С южной стороны он примыкает к «Коптевскому» оврагу, с северной стороны к отрогам оврагов, за которыми раскинулась Красная Глинка. От города (от Хлебной площади, где когда-то была почтовая станция, и все расстояния отмерялись от нее, и откуда же отходили автобусы) до поселка по автомобильной дороге 30 км, автобусы ходят раз в час. Летом можно добраться по Волге на водном трамвайчике, от городской пристани до пристани «Коптевский овраг». По Волге это 18 км. Водное сообщение было регулярным, пристанью был небольшой дебаркадер, с кассой, залом ожидания и туалетом.

И на автобусе, и на водном трамвайчике дорога занимала чуть больше шестидесяти минут. От пристани к поселку, который расположен на высоком берегу, вели 400 ступенек лестницы с резными беседками на площадках для отдыха. Лестница от пристани подходила к «здравнице» – санаторию «Красная Глинка». Санаторий располагался в красивом белом здании с колонами и портиками.

Когда я, знакомясь с поселком, на следующий день подошел к здравнице, то на противоположном склоне Коптевского оврага ещё катались на лыжах, выделывая зигзаги, а через день по улицам Безымянки, куда я приехал становиться на военный учет, сплошным потоком текла талая вода.

Кроме лестницы наверх от Волги вела серпантином красивая дорога, сооруженная, судя по вделанной в камень чугунной надписи на подпорной стене, к 1917-м году. Подпорные стены были на четырех поворотах. Эта дорога, рядом с которой в 30-тые годы построили здравницу, наверху шла к лесной просеке, часть которой позже стала центральной улицей городка. Дубы, растущие вдоль центральной улицы – Сергея Лазо, это остатки леса. За пределами городка центральная улица продолжается дорогой по лесной просеке. Эта дорога вблизи Управленческого покрыта бутом – дорога «каменка». В лесу дорога обустроена кюветами и обрывается примерно в четырех, пяти километрах от Управленческого городка. Дорога от Волги прокладывалась в годы Первой Мировой войны к Водинскому месторождению серы, чтобы вывозить серу по Волге баржами. Когда я приехал, еще были на берегу остатки фундаментов складов для хранения серы. С началом Гражданской войны строительство прекратилось.

Подпорную стену строили из местного камня, добываемого в Коптевском овраге. До сих пор видны остатки двух маленьких карьеров и, когда я приехал, на них были остатки металлических конструкции для погрузки камня на подводы.

Дорога в самом овраге вела с Волги в Самару через деревню Сорокины хутора. В Коптевском поселке, на входе в овраг с Волги, в дореволюционные времена формировались обозы из санных повозок, прибывших по льду из Ширяева, Большой Царевщины, Красной Глинки и с Гавриловой поляны, чтобы по Коптевскому оврагу и далее до деревни Сорокины хутора, пройти большой группой, т.к. в Коптевском овраге пошаливали. В Сорокиных хуторах была последняя остановка обозов перед Самарой. Это мне рассказывал лесник Николай Иванович Игошин, который помнил рассказы старожил. До недавнего времени в деревне сохранялась большая коновязь – длинное бревно на метровых стойках. Название оврага «Коптевский» вроде бы произошло от промысла местных жителей по производству дегтя и древесного угля.

Волга в давние времена была и зимой, и летом основной транспортной магистралью. Летом грузы и люди по Волге доходили до самого города.

На берегу рядом с Управленческим городком был до середины пятидесятых годов гипсовый завод. Известняк для него добывали наверху и по металлической трубе спускали вниз к заводу. Гипс вывозили по Волге баржами. Я еще застал два или три сезона вывозкой баржами. Позже завод ликвидировали и в карьере добывали щебенку, которую вывозили автомобилями. Там я детям показывал камнедробильные машины. Сейчас на месте карьера построили коттеджи.

До революции о сохранении красоты не думали. Вдоль всех Жигулей добывали известняк. Экскаваторов тогда не было – вручную рыли штольни или брали то, что выходило наружу из горы, и тут же перерабатывали. В Ширяеве долго сохранялась красивая высокая труба, оставшаяся от завода по переработке известняка. Труба была отнесена к памятникам материальной культуры, но когда критерием духовности стали деньги, какая-то чиновница, ответственная за сохранность этих памятников, или не достаточно умная, или достаточно подлая, разрешила её кому-то уничтожить.

Над Волгой, между Коптевским оврагом и Студеным оврагом стоит миниатюрная печь для обжига известняка. У туристов это место так и называется «Печка».

Волга в районе Управленческого отделена от основного русла островом Зелененький. В протоке организовали затон для разделки плотов, которые приходили с Камы. Лес был нужен для строительства ГЭС. Наверху, рядом с Управленческим построили ДОК – дерево обрабатывающий комбинат. Бревна к нему с берега поднимали брёвнотаской – тележкой на рельсах.

Поселок назван Управленческий, т.к. предполагалось, что в нем будет расположено управление строительством Куйбышевской ГЭС. Один из корпусов завода был построен изогнутым, так, чтобы воспроизвести часть русла Волги для проведения в этом корпусе гидравлических испытаний, на мой взгляд, он имитировал русло от Жигулевских ворот до Студеного оврага. По довоенному проекту Волгу собирались перекрыть у Красной Глинки. К Красной Глинке подвели железную дорогу и для сооружения гидростанции начали строить завод «Электрощит». Под гигантскую высоковольтную мачту для передачи электроэнергии при строительстве ГЭС, с одного берега на другой, до войны успели соорудить громадные железобетонные опоры с торчащими из них крепежными болтами. За время войны их подмыло. При нас одна из них торчала одним краем из воды рядом с Красноглинским пляжем и за несколько лет совсем ушла под воду, бесследно замывшись песком. На снимке видны две опоры.

Волга все время меняет русло. В конце XIX века основное русло шло вдоль нашего берега, а нынешнее судоходное русло называлось Серной Волжкой, потому что в горах в очень небольших количествах местные жители, может быть, речные пираты (по преданию казаки Стеньки Разина, а может быть, Барабашки – это местный атаман) добывали серу для изготовления пороха, чтобы грабить купцов.

В округе размещались окруженные заборами со сторожевыми вышками лагери будущих «строителей» ГЭС. Недалеко от Управленческого, в лесу оборудовали амональный склад, где хранили взрывчатку для производства взрывных работ. Я еще застал остатки пороховых погребов и громадную стальную мачту громоотвода. Потом мачта упала, а территорию, ограниченную по периметру глубокой канавой (рвом), раскопали под картошку.

После войны место для строительства ГЭС изменили, а поселок Управленческий остался. Остались и лагери для заключенных, которые должны были строить ГЭС. Лагерь в самом городке через несколько лет после моего приезда ликвидировали, а лагерь рядом с городком у автобусной остановки «Школа ГУЛАГа», до сих пор функционирует. При Хрущеве политических заключенных отпустили и реабилитировали. В лагерях сидят уголовники. Я как-то проезжаю на «Запорожце» вдоль забора школы ГУЛАГа и вижу: стоит у забора такси, а женщина в длинном платье и платке бросает через забор пачки чая. Увидев меня села в такси, и машина уехала. Там, где дорога «каменка», когда-то прокладываемая к Водино, сворачивает с просеки, являющейся продолжением улицы Сергея Лазо, и поворачивает на отрезок, идущий в северном направлении, расположено кладбище заключенных. На некоторых могилах памятники, установленные родственниками, остальные отмечены только табличками с номерами.

Говорили, что, то ли в лагере, который находился в городке, то ли в «учебных классах» школы ГУЛАГа сразу после войны сидела знаменитая актриса Русланова, которую посадили, обвинив в мародерстве, за то, что она, мол, из поверженной Германии вывезла целый вагон всевозможного добра (это не умаляет её таланта великой русской певицы). Я говорю только о том, что так говорили, а как-то на радио кто-то говорил, что он беседовал с человеком, который сам видел Русланову в заключении на Колыме. Я не биограф Руслановой и не знаю, сидела ли она где-либо.

Но практически все, кому посчастливилось остаться живым и кого демобилизовали прямо в Германии, что-либо везли. Гурченко рассказывает, что ее отец привез аккордеон, наш заводской коллега привез пианино. У нас в студенческом общежитии ходила байка, что самый умный привез из Германии «чемодан» швейных иголок на продажу поштучно. Наша власть и командование не мешали этому. Всё везли в Россию, где ничего не было. Ничего нет греховного в том, что солдат вышедший живым из боя, как вознаграждение, возьмет этот маленький трофей.

Но когда Сталин узнал, ЧТО везли люди известные, он был возмущен до глубины души: Этим-то чего не хватает? Сейчас я прочитал, что ближайший сподвижник Жукова – генерал Телегин – вез целый эшелон, в котором среди прочего были художественные ценности, в том числе изделий из серебра и золота больше пуда. Генерала, как и Русланову, посадили, хотя он предоставил справки, что все это он «купил» по ценам, которые, может быть, сам устанавливал. Телегин был конторский генерал, и его исчезновения ни солдаты, ни народ не заметили (Комсомолка 10.09.04.).

Жуков привез себе, если не врет Комсомолка, «4000метров тканей! 323 шкуры дорогих мехов! 55 ценных картин классической живописи больших размеров! 7 ящиков дорогостоящих сервизов столовой и чайной посуды»! Может быть, в этом не было стяжательства и стремления обеспечить своих потомков средствами через комиссионные магазины. Может быть, он все это собирался раздаривать? Может быть, награждать своих подчиненных за отличную службу? Уж не узнаешь. Сталину лично ничего не было нужно – он владел всей империей, а по оценке объективных историков – сам он был аскет. Он полагал, что и его сподвижникам не должно быть что-то нужно. Их жизнь была обеспечена комфортом, а их дети, как и его, сами должны заработать себе на кусок хлеба с маслом. И так жили все его ближайшие соратники – они были единомышленниками и наследства детям не оставили, может быть, и хотели, да боялись. А Жуков захотел, и не побоялся. Но Жукова Сталин посадить не мог. Это бы бросило тень на нашу победу, ведь с именем Жукова связаны: оборона Ленинграда, разгром немцев под Москвой, разгром немцев под Сталинградом – на его полководческий талант не должна была пасть тень. Взятие Берлина, в конце концов, – жертвы тогда не считали, важна была победа, хоть и любой ценой, а у Жукова потери были особенно велики. Сталин и как личность уважал и ценил Жукова. Жуков рассказал Симонову, а тот редактору «Красной Звезды» Ортенбергу:

«Однажды полушутя – полусерьезно, обратившись к двум присутствующим при нашем разговоре членам Политбюро, Сталин сказал:

– Что с вами говорить? Вам что ни скажешь, вы все: «Да, товарищ Сталин» «Конечно, товарищ Сталин» «Вы приняли мудрое решение, товарищ Сталин». Только один Жуков спорит со мной…»

Когда поутихло победное ликование, убрал он Жукова с глаз долой (вроде бы, в Одессу командующим округом), неприятно ему было разочарование.

После смерти Сталина число заключенных существенно уменьшилось, и большинство лагерей вокруг Управленческого было ликвидировано, осталась «Школа ГУЛАГа». Не исключено, что среди заключенных были солдаты, освобожденные из плена, поведение которых в плену проверяющие органы сочли заслуживающим осуждения. Ненавистники истории России пишут, что чуть ли не все освобожденные из плена, из немецких лагерей были отправлены в наши. Солженицин в «Архипелаге» пишет: «миллионы и миллионы». Юрий Нерсесов, в своей книге «Продажная история» (2012 г.), приводит данные, из которых следует, что было арестовано менее 7% от общего числа освобожденных (272 687 из 4,2млн.), и может быть, кто-то из них сидел в наших лагерях, вокруг которых шумел родной русский лес.

Весь Красноглинский район, состоящий в то время из трех поселков: Красная Глинка, Мехзавод и Управленческий, расположен в лесу. Этот лес от Сока до города разбит на кварталы. Контора лесничества или лесхоза на Управленческом. До 90-х годов осуществлялось грамотное лесопользование, и проводились регулярные поквартальные рубки леса. Крупные стволы на Горелом хуторе разделывали на доски, а из маломерных стволиков вытачивали пробки для деревянных пивных бочек и кругляшки для крепления на оштукатуренных стенах выключателей и розеток. С липовых стволов сдирали кору и мочили ее, чтобы отстал луб, из которого шили мочалки. Озеро недалеко от Управы так и называется «Мочальное». Я еще застал липовую кору, опущенную с берега в воду. Господи, как недавно это еще было: амональный склад, мочальное озеро, липовая кора в воде у берега и мочалки из коры липы, которыми мы мылись. Это был основной вид мочалок. Какое-то время городок был закрытым. У гаража, на ответвлении Красноглинского шоссе в городок, стоял шлагбаум. Это место долго называлось: «у шлагбаума». Во время войны на заводе производили вооружение, вроде бы минометы или мины для них.

Пеленой забвения покрылось военное прошлое городка.

(Писал я это давно, а в 2011 году вышла подробная книга С.А.Ильинского – «Управленческий», написанная по архивным материалам, а я пишу о том, что сам видел или слышал, поэтому возможны разногласия).

Березовую рощу посадили военные курсанты. В лесу недалеко от городка я застал еще следы кладбища военнопленных, куда студенты мединститута – ровесники моих детей, ходили добывать кости (черепа) для изучения анатомии. Могилки были очень мелкие. Небольшой холмик и под ним кости. Крестиков на могилках давно уже не было. Несколько десятилетий тому назад (возможно в 1955 году в связи с визитом в СССР Аденауэра) возник вариант посещения этого кладбища немцами и вокруг него возвели маленький (примерно полметра) заборчик. Позже я уже на него не натыкался, когда ходил по грибы. Сейчас и с той, и с другой стороны идет шум о том, что надо реанимировать старые захоронения. Не надо. Не надо будить шовинизм ни с той, ни с другой стороны. Ни с той, ни с другой!

Наташа Иванова (в замужестве Кутумова) рассказывает, что мимо их огорода пленных немцев под конвоем с собаками водили на работу. Так дети (Наташе в ту пору было 7 лет) дергали на своих огородах морковку и, стараясь быть подальше от собак, давали в руки эту морковку крайним в колоне немцам. Ни родители, ни конвоиры этому не мешали!!! Пленные были живыми людьми. Голодными. Их было жалко. Читал я так же и о расконвоированных немцах, которые на берегу Волги работали без конвоя, а в свободное время на базаре приторговывали сделанными в лагере поделками. Читал я в местной газете воспоминание об том времени, автора, который был тогда мальчишкой, что они с отцом что-то делали на берегу Волги, и у них из-за недостатка сил, что-то не получалось, Идущие мимо работающие на берегу расконвоированные немцы им помогли.

Люди к людям относятся по-людски.

Вся склока, которая идет сейчас по поводу перемещения или сохранения захоронений и памятников, поднимаемая и с той, и с другой стороны, ведет только к отчуждению народов, к реанимации вражды. Кто-то это считает нужным подогревать, чтобы, проявляя заботу о костях, было легче управлять живыми, и посылать людей на новые полигоны смерти.

Нашим друзьям – Ольге Лиоренцевич пришло сообщение, что найдено место гибели её отца. В лесных, заболоченных дебрях смоленского края поисковиком энтузиастом Андреем Мясниковым был обнаружен окопчик с двумя останками. При одном из них был полусгнивший медальончик, по которому определили, что принадлежит он Георгию Николаевичу Лиоренцевичу. Косточки собрали и положили в гробы. Его детям пришло приглашение на торжественное перезахоронение. Теперь, вспоминая отца, его дети представляют себе место его гибели и его могилу.

Более полувека тому назад, там шли жестокие бои, высотки переходили из рук в руки, погибшие оставались на месте гибели на чужой стороне. За прошедшее время на месте боев вырос лес, и в этом лесу Андрей нашел пропавших без вести, но нашелся медальончик Георгия Николаевича, и он, хоть и через 55 лет, вышел из безвестности, а его товарищ так и ушел в неизвестность.

Обуянная чувствами Ольга написала отцу письмо, она рассказала не только о себе, но и о его внуках и даже правнуках, все подробно ей хотелось ему поведать, взрыв эмоций вылился в стихо творение – с её разрешения привожу это письмо целиком.

Отец, прошло так много лет,
                            и вот теперь Твой знаем след…
Ты честно прожил жизнь свою —
                            нас защищая, пал в бою.
И мы хотим держать ответ:
                           тебя достойны, или нет?
Когда тебя на сборы взяли,
                           мы рано утром крепко спали,
Вся голоштанная команда:
                            Евгений, Ольга, Александра.
Была война, но мы в Сибири
                            не сытно, но спокойно жили.
Потом была УРА! Победа,
                            но след твой затерялся где-то.
Мы ждали, верили, писали
                            и в Беларусь переезжали.
Потом нас жизнь поразбросала,
                            хлебнули трудностей немало.
Учились в школе – всем нам дали
                            по окончании медали.
И, жаждой знания влекомы,
                            мы получили все дипломы.
Так, двое старшеньких, к примеру,
                            прошли свой путь, как инженеры:
Коль в космос спутники летели —
                            мы к ним касательство имели,
Взмывали в небо самолеты —
                            мы в этом понимали что-то.
А младшая людей лечила,
                            и в это душу всю вложила.
(Когда Ты на войну ушел,
                            она пешком пошла под стол.)
Мы все имеем, без сомненья,
                            всегда почет и уваженье,
Богатства мы не наживали,
                            мы лишь друзьями обрастали.
Мы жили, веря и любя…
                            Пять внуков, Папка, у тебя.
Марина – внучка, видит Бог,
                            и по призванью педагог,
И, на себе не ставя точек,
                            взрастила сына и двух дочек.
Георгий – внук – другим в пример,
                            сверхэрудит и инженер.
У Гоши руки золотые,
                            такими славится Россия.
И уверяет нас молва:
                            под стать рукам и голова.
Внук Алексей в Москве врачует
                            и трех защитников годует.
Он свой досуг проводит ярко —
                           в порогах водных на байдарке.
Он сам построил себе дом —
                           пусть будет долго счастлив в нем.
Внук Михаил что натворил!
                           В Берлине дочку народил.
Был летчиком, стал бизнесменом.
                           Пусть будет счастлив непременно!
А меж Россией и Германией
                           всегда пусть будет понимание.
Внук Глеб погиб во цвете лет,
                           но он в душе оставил след.
Наверно встретились вы с ним,
                           а мы… вас помним и скорбим.
Давно в Самаре Мама спит,
                           березка сон её хранит…
Но – арифметика такая —
                           сейчас мы правнуков считаем.
Здесь Софья, Анна и Ариша.
                           Здесь Клер – подарочек от Миши.
Никита, Яков и Роман,
                           Данилка – школьник – меломан.
Четыре правнучки уже
                           в своем имеешь багаже.
Четыре правнука – героя,
                           и все нам нравятся не скроем!
Нет у тебя ветвей плохих,
                           спокоен можешь быть за них.
И дерево твое растет,
                           и зеленеет, и цветет!
Пора уже сказать, кажись:
                           спасибо, Папочка, за жизнь!
Мы все дружны. Одна команда:
                            Евгений, Ольга, Александра.

Рассказывая в письме о потомках Георгия Николаевича – о его детях, внуках и правнуках, Ольга рассказывает и о нашей стране, о том, как, приложив старания, дети фронтовой вдовы имели возможность получить образование и достойно продолжить его родословную.

А я только что сказал, что не надо реанимировать старые захоронения, что это будит шовинизм. Жизнь противоречива. В потомках Георгия Николаевича перезахоронение его останков шовинизм не возбудило, а души обласкало и облагородило.

Склоку поднимают, и шовинизм будят руководители государств. Особенно это касается захоронений по горячим следам на площадях освобожденных городов. Конечно, хоронить людей на чужой городской площади – это как поставить веху своего присутствия. Памятники можно ставить где угодно, а вот хоронить следует на кладбище. Но что сделано, то сделано, и это уже не вехи, а памятники истории. Тем более что это сделано по горячим следам, как реакция на только что прошедшие битвы.

Я знаю только три места, где захоронения на городской площади исторически оправданы – это Марсово поле в Петрограде, как веха свержения самодержавия, Красная площадь в Москве, как веха Великого эксперимента, и центр Берлина, как веха конца Мировых войн. Это я знаю только три места.

Завод.
Германский контингент

После войны на территорию городка привезли из Германии конструкторское бюро по разработке авиационных двигателей (ЮМО и БМВ) из города Дессау. Привезли целиком оборудование и персонал с семьями и своей мебелью. Привезли даже парикмахера и школьных преподавателей, т.е. город Дессау, как спец. контингент, перебазировался на Управленческий.

Городок наш был благоустроенный, – он предназначался для работников управленческого аппарата строительства ГЭС. Теперь здесь поселили немцев.

Про завод мне рассказали мои новые друзья в комнате общежития, где я поселился.

В отделе кадров меня определили в ОКБ (опытное конструкторское бюро), т.к. с моей специальностью в цехе делать было нечего. Сказали, что пропуск на завод мне выпишут через три дня, а пока я должен устроиться в общежитии, прописаться и встать на военный учет

Когда меня принимали в отделе кадров, то, извиняясь, сказали, что сейчас на заводе возникли затруднения с жильем, и мне придется поселиться в общежитии. Как потом я узнал, до этого инженерам на заводе действительно давали комнаты. Основной состав завода был немецким, и к инженерам по немецким меркам относились, как к инженерам. В год моего приезда началось комплектование русского состава, и профессия «инженер» стала массовой. После этого комнаты давали только семейным. Так в общежитии я и прожил до тех пор, пока не обзавелся семьей.

Через проходную завода я прошел 1-го апреля.

Главного конструктора полковника Кузнецова не было, и меня принимал его заместитель майор Семенов. Сижу, ожидая приема, у секретаря, а в кабинет постоянно проходят и тут же выходят люди. Наконец, из кабинета выглядывает улыбающийся майор и говорит секретарю: «Евгения Алексеевна, я никого не вызывал» и улыбающийся скрывается за дверью.

1-го апреля – ребята шутят. Отлучившемуся с рабочего места говорят, что сейчас звонил Семенов и просил его зайти. Коллектив был сплошь молодым. «Старыми» были немногие, приехавшие из Рыбинска и из Уфы – им было за 30, а остальные были молодыми специалистами.

Через некоторое время пригласили меня.

– Где вы хотите работать?

– Я хочу быть конструктором.

– В какой мере Вы знакомы с газотурбинным двигателем?

– По популярной литературе, вроде журнала «Техника молодежи».

– Тогда мы Вам советуем пойти в бригаду «Маслосистемы», масло подается во все узлы, и Вы, таким образом, быстрее всего освоите наш двигатель. Согласны?

– Хорошо.

– Вот начальник вашего отдела.

Начальник отдела повел меня на рабочее место. Подходим к двери, и я вижу надпись: «Бригада приводов и агрегатов».

Ребята из комнаты, куда меня поселили в общежитии, работали в ОКБ. Они мне рассказали, что в ОКБ есть бригады редуктора, компрессора, камеры сгорания, турбины, приводов и агрегатов, регулирования, стартера, прочности, испытания и еще какие-то. По диплому мне следовало идти или в бригаду регулирования, или в бригаду прочности; с ребятами я поделился, что согласен в любую, кроме «приводов и агрегатов», и вот попал в «привода и агрегаты». Вот так.

Фактически это был большой отдел. Привел меня начальник отдела – Махнев в маленькую комнатку, в которой размещалась собственно бригада маслосистемы.

Начальник бригады немец Опперман – умный, добрый, порядочный человек. В его подчинении было 6 человек. Два немца и четыре русских молодых специалиста. Нас четверых поставили к чертежным доскам (из четверых двое пришли годом раньше).

Меня восприняли, как мне потом говорили, настороженно – выжидательно. Одет я был не так, как тогда одевались. Послевоенное время прошло, а я был одет в галифе, хромовые сапоги на кожаной подошве и коричневый однобортный пиджак. Галифе цвета хаки (серо-зеленое) не было военным. Оно было из толстой ребристой шерсти, такой плотной, что ниток не разберешь (репс – что ли). Как папа говорил, «английское галифе» – он и купил его у английских моряков. Сапоги мы с ним выбирали на базаре, – чтобы хром был качественным и чтобы подошвы были из хорошей кожи. Кожаная подошва на снегу очень скользила. Сейчас вот подумал – XVIII – XIX века, когда не было микропоры и резиновых подошв со штампованным рисунком, когда сапоги были только на кожаных подошвах, как тогда держали равновесие на утоптанном скользком снегу. Простой народ валенки или лапти носил, а господа?

Я часто падал, но, вероятно, так одевались в папину молодость, и папе нравилось, что и мне хочется так одеваться. Ну, а если добавить к этому еще и усы, которые в то время были очень большой редкостью, даже у людей старшего поколения, то удивленно настороженный взгляд на меня моих будущих сослуживцев становится более чем понятным. Я не помню ни одного усатого в ОКБ и даже на заводе – ни среди русских, ни среди немцев.

Но такой костюм мне, в самом деле, нравился. Я продолжал одеваться, как мне хотелось, а мне хотелось детской романтики, и ничего не имело значения, кроме того, что мне так нравиться одеваться.

Мое поведение не отличалось благоразумием не только в отношении повседневной одежды. Я по комсомольски считал, что все у нас равны, и обращение на «Вы» или на «Ты» среди сослуживцев определяется только возрастом собеседника. Комсомольская гордость претила мне обращаться к равному по возрасту на «Вы» только потому, что он начальник. Молодым начальникам, пришедшим на завод на два – три года раньше меня, это не нравилось, им хотелось почтения. И среди моих коллег были совершенно «взрослые» люди, хотя и моих лет, которые обращения на «Вы» и на «Ты» применяли в зависимости от положения того, к кому они обращались. На «Вы» и по имени отчеству они обращались к начальству любого возраста.

Я к сослуживцам, заметно старшим меня, всегда обращался на «Вы» независимо от их положения.

Но и я, все же, понимал, что в некоторых ситуациях субординация должна соблюдаться независимо от возраста. Во время уборки картошки, в году, наверное, 60-м, я был каким-то старшим, и мне понадобилось позвать на место, где я был, начальника ОКБ Орлова Владимира Николаевича. Я понимал, что в данном-то случае вольность не допустима, но именно в этот момент у меня выскочило из головы, как зовут начальника ОКБ, и на все поле кричу: «Орлов» и машу призывно рукой.

Через некоторое время Владимир Николаевич дал мне почитать книгу Карнеги «Как добиться успеха» – я не помню точного названия, но что-то в этом духе. В книжке карандашиком были подчеркнуты слова, что самым приятным для человека звуком, является звук его имени. Владимир Николаевич не знал, как со мной обращаться, и звал меня: «Пан Эдвард», что накладывало на наши отношения некоторую вредную для меня неловкость.

Сам Орлов обладал колоссальной памятью на имена. Неохватен был круг его знакомых. Достаточно было ему представить человека, и он уже помнил этого человека, а я, пожав руку, тут же забывал, кому я ее пожал.

Рита (жена) меня не однажды предупреждала, чтобы я не обращался к человеку, предварительно не узнав у нее, кто передо мной: «А то такое скажешь…». Однажды я спросил у товарища, как здоровье его тяжело больной жены; он посмотрел на меня: «Эдик, ты что? Уж год как ее нет». И Рита не видела в этом безобидную мою странность, она упрекала меня в пренебрежении к людям, в моем невнимании по отношению к ним. А живем-то мы не в изолированном пенале, а среди людей. Но мне, все же, хочется считать, что с моей стороны это не пренебрежение, а простая физиологическая рассеянность. Очень не хочется считать себя непорядочным.

Работа в бригаде маслосистемы оказалась для меня очень интересной. Немцы еще в Германии разработали принципиально новые шестеренчатые насосы и замкнутую систему смазки. Надо сказать, что немцы и во время войны не прекращали поиск новых научных и конструктивных решений для создания новых видов оружия. Они, в частности, создали и освоили в промышленности жидкостной ракетный двигатель (Фау-2), который стал прообразом современных ЖРД для космических ракет, а к концу войны развили теорию и создали промышленный образец газотурбинного двигателя для авиации. Опперман участвовал в этих разработках самым активным образом. Как он рассказывал, приходит идея, а идет война. Берешь свою пайку хлеба, идешь в цех, и рабочий за этот кусочек хлеба делает ТЕБЕ!!! вновь придуманную деталь! Это не была увлеченность фашизмом, это была увлеченность работой – так же он и у нас работал. Жена Оппермана ругалась: «Забирай и кровать на свой завод».

А на счет фашизма… умные трезвые люди, вроде него, радовались восстановлению экономики и успехам Германии до той поры, пока Гитлер не ввел войска в Чехословакию. После Чехословакии они прикусили губы и стали опасаться, что добром амбиции Гитлера не кончатся, поэтому поражение восприняли, как реальность. Нельзя против всего мира идти.

К нашим рассказам о зверствах фашистов, о «душегубках» относились с недоверием.

– Вы их видели?

Даже свидетельство одного из наших товарищей о том, что кто-то из его родственников, вроде в Краснодаре, погиб в душегубке, не развеяли их сомнения: не спорили, но сомневались.

Как мы о том, как добывалось золото на Колыме, узнали только из публикаций тех, кто пережил этот ад, так и они о том, что было за колючей проволокой Бухенвальда, узнали только после Нюренбергского процесса. По слухам среди тыловых немцев, там были «трудовые» лагеря, а фронтовые немцы, вообще об этом не знали – перед ними был фронт. Об этом мы беседовали с Опперманом, а что по этому поводу могли сказать остальные 70 миллионов немцев, я не знаю.

Когда в разгромленной Германии завод остановился, Опперман перебрался в деревню, где нашел работу трактористом. Как он говорил – трубка в зубах, баранка в руках, и далеко от послевоенных городских забот, тревог и волнений.

Приняв решение о перебазировании немецкого ОКБ из города Дессау на Управленческий, правительство назначило русскую администрацию, которая отправилась в Дессау за документацией, станками и людьми.

Людей приглашали добровольно – принудительно. Тебе о работе говорят оккупационные власти победившей страны, т.е. отказаться невозможно, но предлагают приемлемые условия. Зарплата в два раза выше, чем у русских специалистов, и свобода в пределах загородного района – Волга, лес. Специалистов искали, нашли и Оппермана.

Договор с людьми заключали на 5 лет. Немцы это восприняли буквально – с точностью до месяца. Ну а поскольку были заключены договоры, то и работали они, стараясь не уронить свою марку специалиста. Разрабатывали и доводили новые для нас, да и для мира, двигатели.

Включились в работу и мы. Уходили с завода ко времени закрытия столовой – чтобы успеть поужинать (10 часов вечера). Конечно, не все немцы работали, как Опперман, – с запредельной самоотдачей. Основная масса работала строго по часам. Нас влили в немецкий коллектив набираться опыта, чтобы со временем заменить немцев без заминки в проектировании и доводке двигателей. Мы завидовали им, как специалистам. Мы видели, что такие специалисты везде и всегда нужны. Вот мы их победили и не просто победили, а разбили, но не их, а Германию, а их как специалистов пригласили к нам работать, и платим им больше, чем своим специалистам. Еще перед войной, когда в Германии свирепствовала безработица, некоторые из них поехали работать в Америку, и там они ценились как специалисты.

Как в любом коллективе, так и среди немцев были разные и люди, и работники. Работающий в нашей бригаде немец Бёльке был стрелком в экипаже самолета во время войны. Во время войны он целился в наши самолеты и, может быть, сбивал их, мы, разумеется, об этом не говорили, в душу не лезли, а теперь он каждый день с утра шел на испытательные стенды и выписывал из протоколов испытания двигателей данные, относящиеся к работе маслосистемы. С испытательной станции приходил на свое рабочее место и по данным испытаний строил графики – это был его предел. Это была его работа, и работал он в нашем коллективе, который считал своим. Задавал программы испытания и анализировал графики Опперман.

Немец Зиман вел испытания наших агрегатов в лаборатории. Он не скрывал своего презрительного к нам отношения. Ячейки его памяти были заняты воспоминаниями о блестящих победах немцев в начале войны. Поражение объяснял тем, что на Германию навалились все, забывая о том, что не на Германию все напали, а Германия противопоставила себя всем. Однако, находясь в подчинении немца Оппермана, недобросовестности в работе не допускал, прилежно исполняя заданные работы. Назначенные немцам оклады, в два раза превосходящие оклады наших специалистов, подогревали их чувство превосходства над нами, и некоторые вели себя нагло.

Здоровенный немец, который, противопоставляя себя русской зиме, при любых морозах не носил теплой одежды, а чтобы уверенно чувствовать себя на наших, заваленных по окна первых этажей сугробами, скользких тротуарах (ни дворников, ни бульдозеров для чистки тротуаров не было), привязывал к ботинкам металлические пластины с приваренными к ним ребрами. Войдя в здание, не отвязывал эти пластины, а прямо с улицы, громыхая по паркету, шел на свое рабочее место. Однажды, проходя мимо, это безобразие увидел полковник Кузнецов. Главный конструктор поступил по военному – он посадил этого немца «на губу», велев запереть немца на два часа в кладовке. Немцы восприняли это с юмором и от всей души хохотали по поводу наказания, насмехаясь над соотечественником – по паркету все же в подковах с шипами не ходят.

Николай Дмитриевич вообще нетерпимо относился к нарушениям этики быта. Когда был он уже генералом и летел в рейсовом самолете, в салоне оказался пьяный офицер, который вел себя по-хамски. Кузнецов поставил его перед собой, сорвал с него погоны, и велел доложить в части, что генерал Кузнецов наложил на него взыскание. По этому поводу тогдашний министр обороны написал письмо Николаю Дмитриевичу, что погоны срывать все же не следовало.

Конечно, немцы понимали, в какой стране они живут. Они сами только что жили в стране партийной диктатуры и органов гестапо.

Был характерный случай на испытательной станции.

Русский моторист в присутствии немецкого моториста, находясь на эстакаде, перегнулся через перила и свалился с двухметровой высоты вниз головой. Его увезли в больницу с сотрясением мозга. Немецкий моторист, напугавшись, что его могут обвинить в покушении на здоровье русского моториста, так убедительно старался показать, как это произошло, что сам свалился, и его увезли в ту же больницу. Такой вот смех сквозь слезы.

Бывали и по-настоящему острые моменты. Как-то у Кузнецова разбирали дефект в работе камеры сгорания, связанный с работой маслосистемы, поэтому я в этом совещании участвовал. Дефект никак не поддавался устранению, а о ходе работ Кузнецов был обязан докладывать в министерство. Он только что был назначен Главным конструктором, и в министерстве старались убедиться, что их выбор правилен.

На этом совещании в предвидении неприятного разговора с министерством Кузнецов сорвался. Он стал кричать на начальника отдела камеры сгорания доктора Герлаха, обвиняя его в том, что он занимается саботажем и вредительством. В отношении того разбираемого дефекта я и тогда, и сейчас так не думаю, но через несколько лет после этой сцены, когда Герлах уже в ГДР занимал высокий пост на уровне заместителя министра, его, как мы тогда узнали из газет, обвинили в шпионаже в пользу ФРГ. Нам это было интересно, потому что, возможно, это был наш Герлах, но сам факт, трактуемый, как шпионаж, был для нас «шпионажем» в одной части Германии в пользу другой части той же Германии, т.е. как бы службой одной общей Германии. Это ощущение стало осязаемым после возведения в Берлине каменной стены разделившей Берлин на две части. Разные части не надо разделять – они и так разные, а вот стена свидетельствовала, что на части разделен единый, в сознании жителей, Берлин.

В целом Кузнецов с большим уважением относился к немецким специалистам. Он, как и мы, учился у них. От их работы зависела его карьера, да и послали-то его на завод на первых порах военным надсмотрщиком, но немцы быстро разглядели в нем талант инженера и относились к нему с не меньшим уважением, чем он к ним.

Начальник нашего ОКБ немец Бранднер не был приглашен на работу на наш завод, – он был на него послан. После разгрома Германии его, как ценный интеллектуальный капитал захватили и посадили, может быть, в «шарашку», подобную той, в которой до этого сидели Туполев и Королев. Бранднер, сидя в тюрьме, заявил, что ему нужна чертежная доска. Наша власть за тем его и посадила, чтобы работал, и доску ему дали. Он начертил двигатель и предложил свои знания, чтобы его сделать. Не исключено, что это просто легенда, сочиненная, чтобы возвеличить начальника ОКБ как специалиста, а его не надо было возвеличивать, мы и так видели его величие.

Подписывает он отчет или заказ, вроде бы не глядя, а через некоторое время, иногда продолжительное, спрашивает по существу подписанного им документа. Не целесообразные заказы не подписывал. Я пришел к нему как-то с таким заказом. Он убедил меня, что ради пустяшного эксперимента не стоит загружать, работающее с напряжением производство, а я все время что-то пробовал. Т.е. он держал в уме весь процесс проектирования и доводки. А над этим «вроде не глядя» немцы решили подшутить.

Когда приносишь пачку документов по одной теме, то главный содержательный документ кладешь сверху и по нему докладываешь по существу проблемы или вопроса. Остальные сопровождающие первый лист листы кладешь под первый, чтобы выглядывало только место, где надо поставить подпись.

Немецкие юмористы среди листов, сопровождающих главный, подложили записку, что Бранднер обязуется поставить шутникам ящик пива. Пришлось поставить. Такими были взаимоотношения в немецком коллективе.

Бранднер следил и направлял всю текущую работу. Конечно, согласованно и в соответствии с генеральной линией, заданной Кузнецовым.

Каждое утро он обходил все конструкторские бригады и знал, что творится на каждой чертежной доске, как воплощаются в чертежи задания и мысли Кузнецова.

После того, как немцев отпустили, он назвал местом своего поселения Австрию. Будучи в Австрии, он опубликовал в журнале «Интеравио» статью о своей работе у нас, в которой очень высоко оценил талант Кузнецова как двигателиста. Из Австрии он прислал Кузнецову телеграмму с приглашением на свадьбу дочери. Кузнецов ему не ответил. При наших порядках для него это было просто невозможно при всем его уважении к Бранднеру.

Немцы были исключительно ответственны в своей работе, чрезвычайно дорожили своей репутацией.

В цехах лежали так называемые книги ОКБ, в которых конструктор ОКБ мог сделать запись о необходимом изменении чертежа, которое он увидел непосредственно в цехе в процессе изготовления детали или по результатам испытания узла или двигателя. Эта запись сразу принималась как руководство к действию. Понятна та ответственность, которую брал на себя конструктор, принимая решение зачастую без согласования с начальством. Начальник у немцев организовывал работу, а за работоспособность узла отвечал конструктор. Поэтому он и мог самостоятельно сделать запись в книге ОКБ, чтобы не задерживать производство, не останавливать его на время согласования. Потом это изменение вносилось в чертеж, проходя все стадии согласования, с соблюдением всех требований стандартов, но изменялась деталь еще до соблюдения этих необходимых формальностей, которые являлись дополнительным контролем.

О мере ответственности, которая возлагалась на работника конструкторского бюро, рассказывал немец Фольгайм. Ему довелось работать в Америке на проверке чертежей. Конструктор, пока чертит, настолько привыкает к своему чертежу, настолько он у него примелькался в глазах, что при всем старании он может не заметить своей ошибки. В цех же чертеж должен идти без ошибок. Чтобы достичь этого, в американском конструкторском бюро, где он работал, был организован институт контролеров, проверяющих все выходящие из конструкторского бюро чертежи. Фольгайм рассказывал, что когда контролер первый раз пропустит чертеж с ошибкой, ему дружелюбно скажут, что надо постараться быть более внимательным. Если он еще раз пропустит ошибку, его с этой работы снимут, т.к. он не способен быть достаточно для этой работы внимательным.

У нас, как и у немцев, чертеж подписывает начальник бригады, начальник отдела, ведущий конструктор, Начальник ОКБ, технолог, Главный технолог и Главный конструктор. Помимо них чертеж, как и у немцев, подписывал еще и начальник бригады стандартов (нормалей), который контролировал правильность оформления чертежа, в том числе простановки размеров, и все-таки в цех чертежи поступали с ошибками, но никто никакой ответственности за пропущенные ошибки не нес. Значительную часть нашего рабочего времени отнимал процесс выпуска «листков изменения» с исправлением ошибок конструктора.

Немцы и нам старались привить ответственность. Так, удачно сконструированную нашим конструктором Еличевым центрифугу они называли «центрифуга Еличева». Понятна та гордость и та ответственность, которую испытывал Еличев по отношению к «своему» узлу. Перед войной у немцев были Мессершмитты, Фокке-Вульфы, а у нас И-15, И-16 и только перед самой войной Яки, Лаги.

Когда я пришел в бригаду, я не мог ограничиться чертежной доской и стал интересоваться процессом. По моим вопросам Опперман понял, что я нутром чувствую гидравлику процесса, и привлек меня к испытаниям двигателя на стенде и к испытаниям агрегатов в лаборатории.

Очень скоро Оппермана перестали беспокоить и стали и днем и ночью вызывать по телефону меня. Если днем на работе вызывали Оппермана, то все равно он посылал на стенды меня.

Ночью звонили в общежитие. Телефон стоял в коридоре на тумбочке у вахтерши. Она шла к нам, будила меня, я в трусах садился на ее место и пытался спросонья понять, что же там, на испытательной станции двигателей (цех 14) или в лаборатории (цех 23) случилось. Иногда удавалось дать рекомендацию по телефону, а иногда одеваешься и по пустому ночному городку один идешь на завод. Гордость меня распирала оттого, что меня позвали, что я нужен, что на меня надеются, и полная уверенность, что я решу проблему. Позже ребята говорили, что они завидовали тому, что я только что пришел на завод, а меня уже по ночам вызывают.

Самоуважение, а, следовательно, и ответственность вызывало в нас и отношение к нам немецких начальников цехов.

Я еще только собираюсь выпустить чертеж клапана, а Гер Опперман уже предупредил начальника цеха. Я еще только рассчитываю пружину, а уже звонит начальник цеха Гер Лямме и спрашивает: «Гер Камоцкий, какой диаметр и марка проволоки для пружины? Надо посмотреть, есть ли на складе, чтобы не было задержки».

Почти все немцы освоили русский язык. Я пытался что-то освоить в немецком, но за год, кроме нескольких названий агрегатов, ничего не освоил. Немец Зиман принципиально не говорил по-русски. А может быть, был не способен, как и я, освоить чужой язык. Гер Опперман с улыбкой смотрел на нас, когда мы с Зиманом пытались обсудить программу для испытания в лаборатории. Зиман должен был передавать мне опыт. Мы вперемежку сыпали русские, немецкие и английские слова, кивали друг другу головой и говорили совершенно о разных вещах. Но, так как программу, в конечном счете, писал я, то уже через месяц другой я писал то, что считал нужным и так, как считал нужным, а Гер Опперман мою программу всегда утверждал – он сразу меня отметил.

Был среди немцев инженер в лаборатории, который знал русский язык лучше меня (у меня-то с первого по последний класс были тройки вперемежку с двойками). Он родился и вырос в Астрахани, а перед войной уехал в Германию. И вот опять оказался в России, но уже как гражданин Германии. Звали его Виктор Михайлович. В техбюро лаборатории, где он работал инженером и где я бывал по долгу службы, немцы шутили: «Немец Виктор Михайлович и русский Эдуард Телесфорович».

Когда немцев с нашего завода отпустили, он сразу оказался в Германии, а те немцы Поволжья и Северного Кавказа, которые сохранили верность своей Родине – России и перед войной не уехали в Германию, были во время войны вывезены в Сибирь и в Казахстан. Когда им через много лет после окончания войны встал вопрос о возвращении их на родину (на Кавказ и на Волгу), то их благоустроенные поселки оказались занятыми и запущенными Новые жители их не ждали и им не радовались, Началось длительное «решение вопроса» – согласование административных, правовых, моральных, экономических и эмоциональных проблем.

Многие при этом решили уехать на историческую родину, но и Германия для некоторых из них оказалась чужой – они уже стали русскими.

Типичных судеб нет, но судьбы каждого дает некоторый оттенок общей картине. В нашем доме живет потомок таких немцев – Матис Яков Яковлевич. Жили его предки на Запорожье еще с Екатерининских времен. Перед войной забрали деда, а с началом войны его отца, которому было 17 лет, и троих его старших братьев сначала мобилизовали и уже одели в форму, но тут же передумали, форму заменили на робу и отправили, как врагов, на рудники Ивдельлага на Урале. Три брата там погибли, Выжил только один, после отбытия срока, в 1948 году его отправили на спец поселение в совхоз Новосибирской области, где были вывезенные с Запорожья немецкие семьи, в том числе и его мать. Матери, чтобы ее не расстраивать, он не сказал о гибели остальных ее сыновей, а после XX съезда они узнали, что и деда его расстреляли. В Сибири он обзавелся семьей, и в 50 году у него родился сын Яков, который на действительной служил в наших краях. Ему понравился Управленческий, и он после демобилизации поступил в школу мастеров на нашем заводе. До пенсии работал мастером и живет в нашем доме. После войны отцу вернуться в Запорожье не разрешили, и после налаженных отношений с Германией, отец в Германию репатриировался, но не прижился там – психологически он был уже наш, и когда умерла жена, он вернулся в Россию и поселился в Краснодарском крае у дочери. Ему сейчас 90 лет, и он чувствует себя дома.

Смерть Сталина

Когда умер Сталин, я на работу пришел во всем черном и с черным галстуком. Гер Опперман это оценил и одобрительно отреагировал (жестом).

С моей стороны это было соблюдением этикета на смерть уважаемого Главы Государства. Его смерть не вызвала у меня ни горя, ни радости, умер и умер и возраст за семьдесят, некоторые женщины всплакнули, а что творилось в Москве.… (Три смерти в России ХХ века вызвали искренний массовый отклик горя – Ленина, Кирова и Сталина) У меня же возник только естественный интерес – а что дальше будет, не рядовая это смерть. Умер, можно сказать, символ России, он в продолжение почти трех десятилетий единолично олицетворял Россию, его власть не была менее самодержавна, чем власть любого из предыдущих царей, но только немногих из них можно сравнить с ним по международному возвеличиванию России. Очень интересно.

И Гер Опперман одобрение показал не «горю», а формальному соблюдению этикета по отношению к главе государства, которое продемонстрировал только я. Поднятая Сталиным до могущества бывшая Россия, не могла не вызвать к нему уважения, как к личности, и со стороны немцев. Были при этом жертвы, и не малые. А кто считал, сколько Петр погубил людей, когда он прорубал окно в Европу и при строительстве Петербурга? Увы, для «Великих» современники находят оправдание.

В продолжение всех последующих миллионов лет, пока не исчезнет письменность, и не исчезнут историки, историки будут то осуждать их, то оправдывать.

Надев на себя все черное, я еще не знал, что я оказался на похоронах очередного периода в истории России.

Первой мыслью высшего руководства страной после смерти Сталина был страх, что их накроет вал новых репрессий, вызванный взрывом борьбы за абсолютную власть, детонатором которого должна была стать эта смерть.

Всепоглощающей заботой высшего руководства стало стремление избавиться от постоянного страха за свою жизнь, и поиском решения, как прекратить превентивные репрессии (т.е. репрессии на всякий случай) раз и навсегда. Недаром они, распределив между собой посты, главный пост в партии оставили не занятым, как приз в предстоящей смертельной схватке. На текущей «конторской» работе в аппарате партии постановили сосредоточиться товарищу Хрущеву.

Реальную угрозу несли их товарищи, стоящие во главе вооруженных сил. Главную угрозу нес Берия, стоявший во главе репрессивного аппарата, по своему назначению готового к проведению новых арестов и расстрелов. Был, к тому же, он умен и был выдающимся организатором. Достаточно вспомнить организованные им «шарашки», в которых сохранилась до «лучших» времен научно-техническая элита России, и руководство им «атомного проекта».

Проявив величайшую смелость, Хрущев сосредоточился, организовал заговор и, подготовив на случай сопротивления армию, Берию и еще кого-то из его окружения расстреляли. Это были последние превентивные расстрелы. Берию расстреляли якобы за шпионаж, как Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова и других высших руководителей партии до войны, а после войны по Ленинградскому делу. Во время послевоенных расстрелов мы уже были достаточно взрослыми, чтобы понимать всю абсурдность обвинений. Обычно подсудимый обвинялся в шпионаже в пользу Японии, каких-либо крупных держав и какого-либо крошечного государства, само название которого вызывало смех. Мы и шутили, когда речь заходила о шпионаже, называя какое-либо из этих крошечных государств, вроде Тринидад и Тобаго, подчеркивая неадекватность обвинения действительной причине преследования. Но до войны о действительных причинах мы хотя бы знали из публикуемых сообщений о пленумах ЦК, о Съездах, из статей в Правде. Это были левые или правые уклоны, которые в чем-то отличались от линии Сталина, а вот в отношении Берии никаких «намеков» не было.

Берию расстреляла небольшая группа, которая боялась его как сильной личности, способной подмять их под себя с не предсказуемыми последствиями. Народу, как и раньше, объявили о липовых обвинениях в шпионаже, а вот перед партией надо было как-то оправдаться, и в июне 53 года созывается пленум, на котором Берию, приговаривая к уничтожению, обвиняют в отходе от линии товарища Сталина.

Легко пишется: расстреляли Берию, ведь найдись среди заговорщиков хоть один трус или фанатичный честный коммунист, то стоять бы у стенки не Берии, а Хрущеву. Это был эпохальный политический переворот, в результате которого на смену эпохе личной диктатуры вождя пришла эпоха коллективной диктатуры хунты. И это было сделано, когда вся структура власти была пронизана страхом оказаться за бортом этой власти. В эту историческую паузу Хрущев «сосредоточился», и, проявив величайшую храбрость, осмелился, рискуя жизнью, приступить к формированию группы заговорщиков, которая разработала способ устранения потенциального вождя и слома самого силового стержня старой структуры. Но этого было мало. И хотя все заговорщики были уверены, что абсолютное большинство Центрального Комитета партии вздохнуло с облегчением после разгрома силовиков, подчиненных Берии, не было гарантии, что не найдется инициативной личности, которая обвинит заговорщиков в отходе от сталинской линии. Поэтому заговору надо было придать легитимность, надо было придумать вескую причину смещения Берии. Собрался пленум ЦК.

4 января 1991 года, через 40 лет после пленума, Николай Михаилов опубликовал со своими комментариями в Известиях выдержки из стенограммы этого пленума, состоявшегося в июле 1953 года. В чем же обвиняли Берию, за что его расстреляли?

Берию обвинили в отходе от сталинской линии. Берия, принижая роль товарища Сталина, предлагал из названия учения «Марса, Энгельса, Ленина, Сталина», убрать имя Сталина, превратив четверку в тройку. Мало того, выступая против культа личности, предлагал на демонстрациях и на стенах не помещать портреты руководителей партии, в то время как народ должен знать своих руководителей.

Он (Берия) считает целесообразным не разделение Германии и строительство на части её территории социалистической республики, а создание единого миролюбивого буржуазного государства, а через Ранковича предпринимал шаги к примирению с Югославией – все это предательство дела партии и отход от линии товарища Сталина.

Он присвоил себе инициативу прекращения дела врачей, (т.е. они сами считали дело врачей ложным, но боялись оступиться, а Берия не побоялся, демонстрируя этим, что он в новом руководстве является первой скрипкой).

Обвинялся Берия и в том, что он выступает против репрессивных действий и необоснованных раскулачиваний в отношении Западных украинцев и Литовцев.

Выступающие на пленуме 53 года отмечают, что нет такой национальности – Западные украинцы и особой у неё интеллигенции, о которых говорит Берия, а есть единый украинский народ, который находится в одном строю со всем советским народом. (В 2014 году украинский народ продемонстрировал это единство.)

На пленуме 53 года, конечно, ни слова не было сказано о такой чепухе, как «шпионская деятельность». Какая чехарда аргументов!

Судя по опубликованному содержанию Пленума 53 года, приход Берии к власти был не худшим вариантом для страны, если он действительно отходил от «линии товарища Сталина» и именно в том, в чем его обвиняли, и если при этом и репрессии действительно отходили в прошлое, а намек на это был. Он немедленно прекратил дело врачей, а сейчас стало известно, что и встретился с бывшим в заключении лидером борьбы за независимость Литвы – Жямайтисом, которого через год (в 1954 году) расстрелял Хрущев, как врага советской власти.

Пленум одобрил предание Берии суду, его «товарищи» боялись его – им не нужен был новый «больно умный». Они понимали, что если он придет к власти, то он будет диктатором, который уже запятнан кровью невинных жертв. Все понимали, что живым его, после всего случившегося, оставлять было нельзя.

Позже, на XX Съезде, забыв про шпионаж и про пленум, Берию объявили инициативным исполнителем злодеяний Сталина, а о пленуме мы узнали только через 40 лет.

Хрущев мастерски оформил сообщение народу материалов ХХ съезда. Он как бы объединился с народом в некой нашей тайне, недоступной зарубежным ушам и глазам. Его доклад в печати не был опубликован, но был зачитан во всех производственных коллективах на закрытых общих собраниях, где присутствовали все работники, но только этого коллектива, где все друг друга знали, и посторонний не мог подслушать содержание доклада (!). В печати было опубликовано только постановление. Конечно, это было продолжение игры в 99 и 9 десятых, но для такого инфантила, как я, было приятно, ЧТО НАМ СКАЗАЛИ БОЛЬШЕ, ЧЕМ официально ЗАРУБЕЖЬЮ. Не их это дело в наши дела соваться.

Ничего про пленум 53 года не было в докладе, зачитанном в трудовых коллективах в 56 году, вернее, об этом говорилось, но с противоположным знаком. На XX съезде Сталина обвиняли в насаждении культа личности, в ссоре с братской Югославией, в не обоснованных репрессиях, и, более того, в придании репрессивному аппарату палача Берии, как верному соратнику палача Сталина, более весомой роли, чем аппарату партии. Но в то время – в 53 году, ориентируясь на содержание мозгов того состава ЦК, Берию надо было противопоставить Сталину.

Больше превентивных политических убийств в СССР (с 1953 года по 1993 год) не было, прекращены были и избиения при ведении следствия. На ХХ съезде Хрущев, распахнув двери тюрем и, сбросив Сталина с пьедестала, перевернул её последнюю страницу. Расстрельная глава дочитана и больше «на всякий случай» не сажали.

Всё! Наступила эпоха – с 53 по 88 годы (а может по 93?), заложенная Хрущевым.

Политические судебные процессы и политические преследования, и даже расстрелы после 53 года были и есть, и пытки в виде лишения сна и помещения в карцер, практиковались, но они инициировались по поводу конкретных действий, квалифицируемых властью, как действия отдельны лиц против Советской власти. Массовые выступления, как в 54 году в лагере в Казахстане, а позже в Венгрии, давились танками без всякого суда. Для Хрущева это было подавление открытой контрреволюции, и делалось это кровавое преступление в мирное время с ужасающей жестокостью.

А правозащитные организации рассматривали, и рассматривают эти процессы, как нарушение прав человека на политические свободы, гарантируемые конституцией: свобода шествий, собраний и печати.

Я во всем черном ничего этого еще не предвидел, я демонстрировал только этикет.

Со смертью Сталина кончились превентивные репрессии, кончились аресты за слово, можно было болтать, что тебе угодно, но только в своей компании – без публичной агитации, и тем более какой-либо организации. Для высших руководителей и деятелей культуры исчезла угроза расстрела как врагов народа.

Кремль открыл свои ворота.

Во время одной из моих командировок в Москву со мной связалась Томочка Голдина, которая после окончания школы ехала с подругой в ленинградский институт. Поезд из Куйбышева приходил в Москву утром, а поезд в Ленинград отходил из Москвы вечером. Они просили познакомить их с Москвой.

В моем представлении город познается ногами, и я провел их пешком от Казанского вокзала до университета на Ленинских горах, да еще сделал крюк от вокзала по Садовому Кольцу до Тверской. По пути через Боровицкие ворота свободно зашли в Кремль, побродили по нему и пофотографировались, в частности на галерее колокольни Ивана Великого.

Мы захлебывались от свободы. Наша заводская стенгазета, как орган парткома, беспощадно критиковала, за исключением Кузнецова, всех, вплоть до директора завода. Наша окабэвская стенгазета шутила, было много озорства, и вот мы поместили в ней рисунок из какого-то гэдээровского журнала: «критика сверху и критика снизу». Это была аналогия нашей русской шутки: «критиковать начальство, это все равно, что мочиться против ветра, сам же и будешь в моче». На гэдээровском рисунке два балкона: критикующий снизу бросает вверх кирпич, который не долетает до верхнего, и, падая, бьет по голове критикующего снизу.

Нас с Лычагиным вызвал к себе в кабинет начальник ОКБ Мухин. Среди ругани прозвучало и такое: «Подождите, еще сажать будем»! Мухин не заметил, что поезд уже ушел, и огоньки его последнего вагона уже скрываются за горизонтом. На нас его ругань не произвела никакого впечатления. На выходе из кабинета мы рассмеялись – только озорство подогрел, в том числе и заявлением о том, что еще сажать будут. Между прочим, другого случая повышения голоса при общении со мной за все время работы я не припомню.

Припискаит2015 года. Мухин, наверное, давно помер, а вот его угроза: «еще сажать будем», похоже, не лишена смысла.

Прошло с тех пор 60 лет; в январе 2015 года арестовали женщину – мать семерых детей, младшему из которых всего два с половиной месяца, за то, что она позвонила в посольство Украины и сказала, что из услышанного ею разговора в троллейбусе она узнала об отправлении на Украину нашей воинской части. Её обвиняют в предательстве. Но она не работает в Главном штабе, и даже к воинской части не имеет отношения, т.е. не является носителем секретной информации. В посольство она передала троллейбусную болтовню. Арестовали за звонок в иностранное посольство? Это страшно. Даже грудного ребенка не пощадили! Это черный осколок из того мрачного, что было в нашем светлом прошлом.

Венгерские события. Новочеркасск

Вслед за ХХ съездом новая власть показала зубы. Когда к нам в комнату поселили демобилизованного солдата Колю Воробьева, я подробней узнал о венгерских событиях, в которых ему в качестве шофера у какого-то начальника довелось участвовать. Наш ХХ съезд венгры восприняли, как шанс к самостоятельности. Руководить движением в направлении к самостоятельности стал премьер-министр социалист Имре Надь. Вроде бы все законно, но воодушевленные победой противники коммунистов стали последних расстреливать и вешать, и по Венгрии пошли наши танки. Сопротивление было недолгим, наши захватили Имре Надя, убили его и поставили Кадара. Подробностей мы не знали.

Рядовые венгры с рядовым Колей были откровенны, Коля рассказывал, что венгры воодушевились шагами Надя, который открыл перед ними какие-то надежды, и им, естественно, ненавистен был наш назначенец Кадар. С нашей стороны, вне всякого сомнения, это был кровавый беспредел, и он исходил из сути нашей системы – всё должно быть везде и у всех одинаково. Даже оценки в школе, которые в Венгрии ставились по другой шкале балов, заставили сделать, как у нас, чем были очень недовольны родители, выросшие в привычной для них системе. Этот беспредел мы – я и мои товарищи – безусловно, осуждали, но не все. Были и те, кто все воспринимал по трактовке в «Правде». Меня в то время поразило лицемерие Хрущева – перед тем, как по Венгрии пошли наши танки, наше правительство выступило с декларацией о том, что оно не допускает своего вмешательства во внутренние дела стран народной демократии.

Хрущев искренне верил в то, что восторжествовавший в России и навязанный Венгрии строй несет счастье трудовому народу. Это был последний, оставшийся в руководстве, коммунист «из народа», участвовавший в гражданской войне и прошедший путь от пастушонка до генерального секретаря. Но я не могу совместить его светлый образ с лицемерием. Тогда это уже не светлый образ, тогда это уже образец негодного человека. Мне трудно по отношению к нему произнести слово «негодяй» – нет, я не могу так назвать человека, который всей душой хотел дать мне, мне и моим товарищам, а Хрущев полагал, что и трудящимся венграм, «счастье».

Хрущев был одним из немногих за историю России живым руководителем (не разрисованным), и его натура обнажалась со всеми противоречиями. Во время полета в Америку он взял с собой на борт Туполева. Зачем? Продемонстрировать открытость – вот он Туполев – или в качестве заложника, как создателя самолета? К последнему склоняет то, что при пересечении Атлантического океана на теплоходе, когда между ним и корреспондентами в разговоре прозвучало, что судно могут пустить ко дну, он заявил, что тогда много за собой на дно потащит.

Да, в благородстве его тоже не отметишь – это был наш простой, от природы талантливый, однако, не вышколенный, чтобы прятать свои недостатки, трудяга (говорят, он обладал феноменальной памятью).

Может быть, и лицемерия не было?

Когда 23 октября 56 года в Венгрии началось движение к свержению сталинского назначенца Ракоши, Хрущев 30 октября обратился к венграм искренне и чистосердечно с призывом решать вопросы спокойно:

– Мы не будем вмешиваться, но не наломайте дров, – имелось в виду, что Ракоши не только можно, но и следует гнать, но при этом, безусловно, должна быть совершенно незыблема «власть рабочих и крестьян».

Подробности оказались кровавыми. Может быть, из-за нежелания генсека Венгрии – Ракоши – потерять СВОЮ власть, а может быть, из-за опьянения успехом Имре Надя и молодых революционеров, наметилось движение в сторону «буржуазной» демократии и пролилась кровь защитников «пролетарской» власти. Тут уж Никита вспомнил свою молодость беспощадной Гражданской войны, и сомнений в необходимости решительных мер у него уже не было.

Действия властей показывали, что болтать можно, но покушение на устои будет пресекаться самым решительным, а, следовательно, и жестоким образом. События в Новочеркасске, где возникли волнения из-за повышения цен на мясо, подтвердили это. Между прочим, из того, что в Новочеркасске обратили внимание на повышение цен, можно предположить, что там, в шахтерском крае, в магазинах было мясо по государственной цене. Что было в Новочеркасске сейчас трудно узнать. Современные публицисты, стремящиеся очернить прошлое, не вызывают доверия. В печати времен события ничего о событиях не публиковалось. По слухам, толпа, возмущенная повышением цен, пошла к горкому. Обстановка уже до этого была накалена и перед горкомом встали войска, а любопытные мальчишки залезли на деревья. При подходе толпы войска дали залп поверх толпы и пули прошли по деревьям, на которых были дети. Начались беспорядки. Второе, что я слышал, рассказал мне сослуживец. Сам он из Сызрани, и говорит, что через Сызрань прошли, или прошел эшелон с высланными из Новочеркасска. Из всего, что я сказал, достоверно только одно: стрельба была! Это было то черное, что было в светлом

Горячее стремление Хрущева сделать жизнь советских людей нормальной, вошло в противоречие с неспособностью эту нормальную жизнь обеспечить экономически. Освободив руководителей от страха, Хрущев полагал, что теперь они, как и он, самозабвенно бросятся творить коммунизм. А руководителей эта идея, сумасбродность которой для всех, кроме Хрущева, уже была очевидна, не вдохновляла. Руководителей не могла вдохновить вертикальная заинтересованность, т.е. продвижение по карьере, т.к. количество мест наверху ограничено, а горизонтальной заинтересованности в виде неограниченного роста доходов, Хрущев дать не мог – мы же строили коммунизм, где руководители должны были показывать пример бескорыстия – быть нестяжателями. Он не мог отказаться от идеи, которой посвятил всю свою жизнь.

Столовая

Жизнь в Управленческом городке у меня так сложилась, что вопросы быта никогда не создавали каких-либо препятствий работе. Я был от бытовых забот свободен.

Мне, как молодому специалисту, имеющему диплом с отличием, оклад назначили 1000р. (на 50р. больше, чем без отличия), а через год я сдал на категорию, и оклад стал 1250р.

С премиями и доплатами к нашему приезду сложилась трагикомичная ситуация.

До апреля 1952-го года каждый месяц была «премия» 40% к окладу. Я вышел на работу 1-го апреля и с 1-го апреля эту «премию» отменили. Премия тогда не имела никакого отношения к личным успехам, к успехам бригады, отдела, или к успехам завода в целом. Где-то там – в министерстве или в Совете министров – решали: в связи с важностью решаемой задачи, этому коллективу надо подбросить. Наш приход совпал с очередной кампанией борьбы с «разбазариванием средств» и задачей «повышения роли премий в повышении производительности труда». Ну и, как бывает при проведении всяких кампаний, решали эту задачу вне всякой связи с провозглашенной целью.

Оставались еще 20% надбавки к окладу за знание иностранного языка, но, когда мы поступили на курсы подготовки к министерским экзаменам, надбавку отменили и курсы распались. Если для меня это было поводом для шуток, то для семейных это было причиной для печали.

После того, как у меня оклад стал 1250 р., я еще изредка посылал папе по 300 р. и регулярно в течение учебного года 100 р. Толику, а потом послал Павлу в Новосибирск 500 р., опять, между прочим, демонстрируя свою полную людскую несуразность. Я их послал не Павлу, а его двоюродной сестре, по линии отца, Светлане, чтобы она помогла ему, если он попадет в затруднительное положение. Я не помню, что из этого получилось, но помню, что какая-то чепуха. Мысленно я посылал, конечно, не Толику и не Павлу, а дяде Марку, при котором жили мама и бабушка.

Питался я в столовой. Какой была торговля в магазинах, меня не волновало. Но, иногда в выходной возникала идея капусты, или картошки пожарить и я заходил в маленький магазинчик на два торговых места, с одного из них продавались овощи, а на другом продавалось мясо (свободно, без очереди, но это было в первых годах моей жизни на Управе).

Девчата из Рыбинска, которые перед приездом в Куйбышев попали в Запорожье, поразились прекрасному снабжению на Украине, по сравнению с Управой и Рыбинском. В Рыбинске даже с хлебом, особенно белым, были проблемы.

Как-то, по моим наблюдениям складывается у меня впечатление, что самые что ни на есть нашинские области центральной России традиционно хуже снабжаются и живут (за исключением, разумеется, Москвы и Ленинграда), чем окраины. Как будто Политбюро рассуждает – свои потерпят.

Помню, что одно время в продуктовом магазине бакалеи и гастрономии пустые полки гастрономического отдела были сплошь заставлены консервами «снатка». В литературе спорят, что означает это слово, но это было мясо краба в собственном соку. Сейчас такие консервы стоят бешеных денег. Производили мы их для экспорта, а Запад препятствовал их импорту в свои страны, требуя от нас на взаимной основе открыть двери для экспорта в нашу страну товаров потребления, но мы на это денег не хотели тратить, покупая только средства производства. Об этом я узнал из статьи Английского премьера Макмиллана, опубликованной на взаимной основе со статьей какого-то нашего руководителя (Молотова?), но не Сталина. Сталин до сравнения с Макмилланом опуститься не мог.

Чтобы разгрузить магазин от этих консервов, стали их навязывать нам в столовой, чуть ли не щи пытались с ними варить.

Теоретики коммунизма в идеале стремились к освобождению трудящихся от хлопот домашнего хозяйства и всячески развивали систему общественного, коллективного питания. Наряду с ресторанами, которые воспринимались как места развлечения с потреблением спиртного, и где были, соответственно, высокие цены, широкое развитие получила сеть столовых с низкими ценами, доступными для каждодневного питания.

В столовой я себя не ограничивал. Утром – мясное блюдо и чай или кофе – каждый день одно и то же. Когда надоест – булочку с маслом, колбаской, сыром и чай или кофе, и опять пока не надоест. Все бегом, не выбирая и не задумываясь. А уж если опаздываешь, то хватаешь стакан томатного сока и стакан сметаны, смешиваешь, стоя выпиваешь и помчался.

На обед салат или селедочка, затем борщ, а на второе в меню были отбивная, ростбиф, бефстроганов, шницель или гуляш с жареной картошкой, реже лангет, антрекот и т. п. Для любителей – томатный сок, сметана; запить – компот летом, чай зимой. Директор столовой и шеф-повар были наши – управские, т.е. наши знакомые, и им было приятно, что обеды нам нравятся. До сих пор помню Фуфайкина, который 8 лет меня кормил. Командированные на наш завод хвалили нашу столовую, впрочем, столовые московских заводов и ЦИАМ, где мы бывали в командировках, тоже были не плохие.

Обедали мы небольшой компанией 10 – 15 человек. Когда в столовой были официанты, мы после обеда заказывали обед на следующий день. К обеду официанты составляли для нас несколько столов вместе и накрывали их к нашему приходу. Непременной была банка томатного сока. Стоил обед рублей пять, при окладе молодого специалиста 950р, но у нас за счет добавок: сока, селедочки, сметанки – немного дороже.

Обеденный перерыв на нашем заводе длится полтора часа, чтобы люди могли сходить домой и пообедать дома. Мы – наша общежитская компания – летом, придя после обеда на завод, принимали душ. Через два – три года после отъезда немцев, души постепенно один за другим ликвидировали.

На ужин я любил брать рубленый шницель с тушеной капусткой и полстакана сметанки. Шницель величиной с ладонь в столовой умели готовить сочным, как будто он был из двух половинок и между ними сок. Сметаной поливал капусту. Если тушеной капусты не было, в качестве гарнира брал жареную картошечку с винегретом или квашеной капусткой.

Воскресными вечерами часто вдвоем – втроем в столовой посиживали за беседой с бутылочкой рябины на коньяке или перцовочкой. Один раз столовая умудрилась закупить бочку маленьких соленых белых грибочков. Мы этим удовольствием пользовались, пока все грибочки не съели.

Народа по вечерам было мало, официантки всех знали в лицо, обстановка была спокойная и достаточно удобная – беседовать можно было тихонько, не повышая голоса. Была раздевалка; первое время без гардеробщиц, позже у кого-то что-то пропало, и появилась гардеробщица, которая сидела и смотрела, а одежду посетители вешали сами.

Когда обедающих в столовой стало много, обслуживать посетителей стали две гардеробщицы.

Зимой я носил очень тяжелое кожаное пальто с меховой подкладкой. Гардеробщицы взмолились к нашим девчатам: «Девчонки, ну сожгите вы его кожанку, сил нет ее таскать».

Я не помню, чтобы в нашей столовой были пьяные компании – атмосфера была не та. Для тех, кого не устраивала тихая беседа, была через дорогу – на другой стороне улицы, напротив столовой – забегаловка—пивнушка. В народе ее называли: «Голубая даль». Это покрашенное в голубой цвет деревянное сооружение, со стойкой и круглыми столиками на высоких ножках, для посетителей.

За столиками стоя пили пиво и водку, закусывали колбасой, сосисками, принесенной с собой рыбой, курили и галдели – «говорили по душам», а чтобы собеседники слышали друг друга, беседующие были громогласными. Шум, дымище, вонища. Атмосфера!!!

После визита Хрущева в США, где его сводили в заводскую столовую с самообслуживанием, в нашей столовой тоже ввели самообслуживание, и наша компания стала питаться в маленьком ресторанчике, который был на втором этаже столовой. Так же по предварительным заказам, чтобы летом не ждать.

С введением самообслуживания, в столовой прекратилась продажа спиртного, и мы изредка собирались наверху в ресторанчике. Но ресторанчик был маленький, все столы были заполнены, было тесно и оттого шумновато. Большей частью мы стали организовывать воскресный «выпивон с закусоном» в общежитии. Ничто не мешало нам с удовольствием трудиться.

Стратегическая авиация

Работа была срочная и ответственная.

Наша Империя до невероятных размеров расширила свои пределы. Мы стали ВТОРОЙ державой мира. И хотя мы Красную Армию Мировой Пролетарской революции переименовали в Советскую армию Союза Советских республик, и распустили Коммунистический Интернационал – партийную организацию мирового пролетариата, заменив его Комиинформ бюро, все зарубежные страны понимали, что изменились только названия, что угроза экспансии «пролетарской» революции остается.

Мы понимали, что при наличии угрозы должно существовать и стремление избавиться от этой угрозы. Мы опасались этого стремления со стороны стран во главе с ПЕРВОЙ державой мира, а они все скопом боялись ВТОРОЙ державы мира.

Наша политика с курсом на непрерывное увеличение числа стран, вставших на путь построения социализма, противопоставила нас нашим бывшим союзникам. Нам надо было надежно защитить уже завоеванные страны. Нашему громадному количеству танков и фронтовой авиации на западе был противопоставлен объединенный фронт НАТО. Лозунг защиты мира был не пустой фразой. Опасаясь войны, Сталин возможных освободителей присоединенных к нам стран «от коммунистического ига» пугал, что третья мировая приведет к полному крушению капитализма, но сам он понимал, что война для нас немыслима, и когда Мао Дзедун заговорил об «освобождении» Тайваня, он без колебаний заявил: «Нет, уж, ребята, хватит, навоевались». На востоке наше поползновение в Корее было пресечено Америкой. Однако, наши западные соседи, учитывая опыт Корейской войны, представленной, как местный конфликт, опасались таких конфликтов, и на границах даже поставили атомные мины, пока не поняли, какая это глупость. С нашей стороны, нашим политикам очень хотелось, чтобы Америка вынуждена была оглядываться на нас, как мы оглядываемся на Америку, но Америка была для нас недосягаема. У нас была атомная бомба, но она была бесполезна, т.к. не было способов довезти ее до Америки.

Наша довоенная дальняя бомбардировочная авиация была уничтожена в первые же дни войны. Во время войны создавалась фронтовая авиация, и после войны мы оказались без дальней авиации, а у американцев была «летающая крепость», которая свободно пролетала над всей Европой и была недосягаема для тогдашней противовоздушной обороны.

Океанского флота у нас тоже не было.

С одной стороны, мы (впрочем, как и американцы) стали лихорадочно перенимать немецкую ракету ФАУ—2, а с другой стороны, надо было создавать дальнюю авиацию.

Когда в наше распоряжение попала «летающая крепость», мы ее воспроизвели в чертежах. Как рассказывал знакомый конструктор, лежит перед тобой литая деталь и надо выпустить ее чертеж. В детали масса каналов, какой куда идет? Закуришь, говорит, пускаешь в канал дым и смотришь, откуда он появился. И такое было, но, конечно, как редкий вариант.

Туполев в эти чертежи внес изменения улучшающие характеристики самолета, а Сталин на докладной записке наложил резолюцию: «Все улучшения убрать и запустить в серию», чтобы не рисковать и сделать копию наверняка. Одновременно с этим был запущен проект своего самолета, для которого мы и должны были сделать двигатель. Этот самолет был похож на «Летающую крепость», т.е. самолет времен прошедшей войны, но не с поршневыми двигателями, а с турбовинтовыми.

Я не знаю, где и до какой стадии был исполнен проект двигателя ТВ—1, я пришел, когда мы делали по немецкому проекту форсированный вариант их двигателя ТВ—2 – двигатель ТВ—2Ф. Это был первый в Союзе турбовинтовой двигатель колоссальной мощности – 5000 л.с. с громадным четырех лопастным винтом диаметром 5 метров. На этом двигателе уже были некоторые узлы, спроектированные нашими конструкторами, в частности упомянутая центрифуга Еличева.

По какому-то дефекту, эту центрифугу я предложил доработать, и выпуск чертежей на доработку поручили мне, я даже не помню, какой был дефект, так что сейчас я не о себе, а о том разговоре в связи с этим, который мне запомнился. Ведущий конструктор, одобряя доработку, говорит: «Это надо срочно, старик очень просил». «Старик» – это Туполев.

Туполев был «драгоценной» для страны личностью. Ему не разрешалось летать на самолетах, даже пассажирских – опасно! Министрам можно, а ему нельзя. Ему, как и Сталину, только поездом. Страна не имеет права рисковать таким человеком. А ведь фронтовой бомбардировщик ТУ—2 он создал в тюрьме – в так называемой «шарашке». Это была потрясающая воображение тюрьма. В ней было конструкторское бюро, в котором работали и Туполев, и Королев, и многие другие, значимые в науке и технике люди, в полной изоляции от внешнего мира. Туполев посажен туда был на 25 лет, а когда на аэродроме взлетел первый экземпляр ТУ—2, он похлопал по плечу полковника, который был его личным конвоиром, и сказал: «Вон полетели мои 25 лет». Прошло более полувека со времени «шарашки», но до сих пор гадают историки: зачем была создана эта тюрьма, где заключенные работали над секретными проектами и создавали оружие. Зачем посадили туда людей, которым доверяли такие работы. Много загадок оставили историкам Берия и Сталин. И есть и будет много историков, которые будут знать на эти загадки точный ответ, который будет зависеть от политической конъюнктуры.

Приезжал Туполев и на Управленческий. Доводка двигателя шла с большим трудом.

Однажды ему в нашем ОКБ приспичило по большому. Пришел он из туалета и велит позвать Попова – директора завода. Попов бежит – Туполев позвал!!! А Туполев, похлопывая его по лысине, спрашивает, что это, мол, за туалет у Кузнецова, что я, как курица на насесте, должен корячиться.

Попов сам был примечательной личностью. По специальности он был металлург. Еще до войны им был разработан сплав и технология литья траков для танков. Политбюро ЦК ВКП (б) наградило его оригинальным способом – ему дали право первоочередного бесплатного проезда на любом виде гражданского транспорта Ему раньше, чем генералам и министрам выделялось любое купе т.е. для всей семьи в любом поезде и на любом пароходе. (По служебным делам министры и генералы ездили на ведомственном транспорте). Такая вот байка ходила среди нас. Так ли было на самом деле, я не знаю, но байка такая ходила. Мы осваивали новую газотурбинную технику и Попова направили к нам. Когда в Куйбышеве развернули металлургический завод по производству алюминиевого проката, Попова направили туда.

На нашем заводе директор завода подчинялся Кузнецову, который был «Ответственным руководителем». Отблеск этого верховенства Конструктора освещал и нас, когда мы приходили в цех.

Повозившись с аналогом американской летающей крепости, Туполев заложил самолет ТУ—95, принципиально отличающийся от всех прототипов. Это был самолет со стреловидным крылом и воздушными винтами в качестве движителей. Для этого самолета потребовались двигатели мощностью в 12 000 л.с.

Таких двигателей еще не было, но был двигатель ТВ—2Ф, и в качестве временного выхода из положения было решено сделать «спарку» – двигатель 2ТВ—2Ф. Это были два двигателя ТВ—2Ф с общим редуктором, который приводил два соосных винта противоположного вращения. Для этого двигателя надо было сделать новый редуктор.

Время держалось под напряжением. Каждый день Кузнецов докладывал в министерство о том, какие двигатели на стендах, какие испытания идут, какая максимальная наработка двигателя на стенде. А требовалась-то наработка всего 100 часов. Считалось, что самолет за 100 часов все равно собьют, а не собьют, так двигатели можно поменять или отремонтировать. В мирное же время военные самолеты так быстро стареют морально, что на один, два полета в год 100 часов тоже хватит. Самолеты Первой Мировой устарели к тридцатым годам, а созданные в начале тридцатых, к началу войны устарели. Самолеты Второй Мировой войны устарели сразу после войны.

Рев работающих на стендах испытательной станции двигателей стоял непрерывно. Мы знали, какой двигатель, и на каком стенде работает, сколько уже наработал и если вдруг шум прекращался, нас охватывала тревога: что случилось? Когда на профсоюзном собрании выступивший сказал, что ночные испытания мешают спать, и на работу идешь не выспавшись, то Кузнецов сказал: «А мы только и спим спокойно, когда двигатель работает».

И двигатель довели до летных испытаний.

Одновременно был заложен новый двигатель НК—12, в котором были воплощены смелые, по мнению немцев, идеи Кузнецова (степень сжатия в компрессоре в два раза больше принятых в практике того времени). И хотя проектирование многих узлов выполнили немцы, Бранднер в упомянутой статье в «Интеравио», автором проекта двигателя назвал Кузнецова.

Мы в нашем отделе в основном занимались деталировкой, т.е. вычерчиванием деталей, и разработкой отдельных узлов. Занимались расчетами шестерен, расчетом допустимых отклонений размеров детали при ее изготовлении, расчетом размерных цепочек. Обстановка в отделе была дружеская, раскованная. Однажды громадный Фольгайм поднес снизу вентилятор к очень миниатюрной девушке копировщице. Юбочка задралась, и Любушка со смехом присела, обхватив руками полы:

– Гер Фольгайм, ну что Вы делаете…

Такая маленькая, а все есть, – созорничал добродушный немец.

Но когда Бранднеру при обходе досок понравилось, как работает Володя Талалов, и он поощрительно похлопал его по плечу, Володя отдернул плечо – для него Бранднер был уважаемый специалист, но без панибратства с фашистом:

– Гер Бранднер!

– Ооо, – с уважением отреагировал начальник ОКБ.

Со стороны Володи это была принципиальность.

А некоторым война нанесла такую травму, которая не сотрется никаким временем. Присел я в парке на скамеечку, из-за разболевшейся пораженной атеросклерозом ноги, и услышал рассказ женщины своему собеседнику, как я понял, как и я, ей незнакомому, о жизни, о работе с немцами на нашем заводе и в связи с этим о военном прошлом.

В 42 году их деревня в Смоленщине оказалась на линии фронта, который проходил по речке – деревня на стороне немцев, а наши войска на другом берегу, деревня сгорела. Жители прятались в окопах – землянках. Наша артиллерия удачно стреляла по немцам, уничтожила их кухню и немцы решили, что по наводке жителей деревни. Приказали они мужчинам вылезти из окопов, и всех расстреляли (один парень спасся, надев женскую юбку). В какое-то время велели немцы выйти из окопов всем без исключения и махнули рукой, чтобы бежали, а сами прошли очередью по бегущим. Девочка упала, а маму и двух её сестер убили. Потом прошли по рядам, достреливая живых. Пуля прошла по подкладке пальто, подкладку порвала, а тело не задела.

Девочка (не расспрашивал я, каким путем) поселилась у тети, для которой лишний рот был в тягость, а когда с войны пришел отец, поселились они в Куйбышеве, и она оказалась на одном заводе с немцами. Приехавшие на Управленческий «вольнонаемные» немцы для неё были не «Гансы» и «Отты», а немцы, которые убили ее маму и двух её сестер.

Промелькнуло в её рассказе, как немцы там, у её деревни, своих хоронили: небольшую ямку выроют, потом небольшой холмик насыплют, а дожди начнутся, земля осядет и сапоги торчат.

Вспомнил я, как пленные немцы на Управе своих, умерших в плену товарищей, хоронили, где студенты кости добывали – тоже под небольшим холмиком. Это частности, и ради бога, не надо нам обобщать, изучают и обобщают пусть ученые этнографы.

Уж, к слову сказать, о взаимоотношениях: когда в цехе какой-то начальник немец, выражая свое неудовольствие работой уборщицы, позволил себе совершить неприличное движение коленом, уборщица огрела его мокрой тряпкой:

– Ты у нас здесь брось свои буржуйские штучки.

И немцы, в которых глубоки были традиции социалдемократии, с одобрением отнеслись к поступку уборщицы.

Для нового двигателя проектировался и строился новый громадный стенд с элементом шумоглушения перед винтами. Стенд строился в сотне метров от жилых домов, винтами к этим домам. Я рисовал и согласовывал схему маслосистемы стенда и двигателя. Системы я видел изнутри. Примерно в то время, поздно вечером я рисовал в цвете, прямо «из головы» какую-то схему. Присутствовавший при этом циамовец удивился: «Здорово у Вас получается». По поводу схемы маслосистемы двигателя, Опперман говорил: «Схема Камоцкого», но в основе была, конечно, уже отработанная немецкая схема применительно к новому двигателю, а маслосистемы стендов я знал досконально. Как-то, еще при испытании двигателя 2ТВ—2Ф на стенде, в системе пропало давление. Вызвали меня. Не найдя причины в двигателе, я спустился в подвал стенда и стал внимательно осматривать магистрали и вижу, что подрагивает труба, по которой ничего не должно идти. Взялся за трубу – точно, горячая. Позвал начальника цеха – он знал стенд не хуже меня.

Над новым двигателем с напряжением работают все цеха, отрабатывается технология, оперативно вносятся изменения в чертежи, начинаются испытания отдельных узлов и агрегатов. Уже начались испытания газогенератора, т.е. двигателя без редуктора и винтов. Нагрузку от редуктора и винтов воспроизводил гидротормоз. В это время двигатель 2ТВ—2Ф прекратил свое существование. Во время очередного летного испытания двигатель вырвало из крыла и самолет вместе с экипажем погиб. Другого применения этому двигателю не было.

Работа стала еще более целеустремленной, и, наконец, в ночь на 7-е ноября 1953-го красавец двигатель с редуктором привезли на новый стенд.

Для решения оперативных вопросов по маслосистеме на первый пуск назначили меня.

Когда поставят громадные винты и смонтируют двигатель на стенде? Стенд новый, двигатель новый.

Вечер-то праздничный и все, кто должен присутствовать при запуске, оставляют на стенде номера телефонов, по которым их можно будет вызвать, и расходятся (у кого не было телефона остались на стенде). Оставил телефон и я. Пригласили меня в компанию воспитательниц детского сада. Народ отмечал праздники или в день праздника или накануне, кто как, в зависимости от обстановки, наличия помещения и от настроения. Мы собрались в помещении детского садика. Пьем, едим, поем, танцуем и вот уже за полночь звонок: Камоцкого на стенд. Присутствуют Кузнецов с Семеновым и по одному человеку от маслосистемы, регулирования, термодинамики, запуска, испытатель и проектировщик стенда.

Стартер начинает крутить ротор двигателя и не может его раскрутить, двигатель не запускается, а виновата в этом маслосистема. Редуктор залило маслом, семь ведер слили.

Что делать?

Сообразил. Двигатель запустили и разошлись продолжать праздновать и веселиться. Главное к 7-му Ноября запустили! Отрапортовали – очень тогда с почтением, почти суеверно, относились к датам праздников. Главное – отрапортовать. А после праздников началась доводка двигателя как полноразмерного, так и на стенде с гидротормозом. Постоянные звонки и вызовы на стенд и в лабораторию.

Немцы собрались в дорогу и не принимали уже участия в доводке. Как они говорили, исходя из наших принципов секретности, зачем лишние знания иметь. Немцам нравилась работа, нравилась природа, климат, лыжи, Волга с ее необъятными чистыми пляжами, прекрасный вид на Жигули. Один из молодых немцев для полного наслаждения Волгой сделал себе деревянную байдарку, которую при отъезде наш товарищ у него с радостью купил.

Привожу несколько фотографий, сделанных немцами и размещенных в интернете. Люди на снимках естественно немцы – они на память фотографировались. На большой фотографии вдали лестница и дорога от здравницы к берегу. Мы в эту здравницу иногда ходили на танцы, там был прекрасный паркет.

У поселка Коптевский авраг была пристань. Регулярно ходили теплоходы «Москвич», а по какому-то маршруту была остановка у этой пристани и колесных пароходов.

Жизнь немцев в пределах района ничем не ограничивалась, и они в полной мере пользовались возможностью, которую предоставляла им наша природа.

Было бы грех, живя на Волге, не порыбачить, и, естественно, любители посидеть с удочкой среди немцев были.

Немецкие дети помогают тащить невод

ГЭС еще не было, и у нас еще водились осетры

Родители, конечно, в первую очередь фотографируют детей. Девочки идут с Управленческого базара (сейчас там 161 школа).

Возвращение с покупками

Очень высокого мнения были немцы о нашем симфоническом оркестре филармонии, который каждый месяц приезжал на Управленческий. С почтением произносили: «Чайковский Эрсте концерт». Сами они по выходным собирались музицировать и пели, иногда устраивая концерты в столовой, где была небольшая эстрада. Слушатели сидели за столиками – обслуживали их официанты. Я слышал от немцев, что они с удовольствием работали бы у нас, если бы им в отпуск разрешали ездить в Германию, но это по определению было невозможно в режиме нашей глобальной секретности. Многие немцы, преимущественно молодые, с восхищением смотрели на неожиданную для них Россию, и верили в наше, а некоторые и их, светлое будущее, но в высказываниях некоторых старших по возрасту слышалось откровенное неприятие нашей страны.

В самарском издательстве «Ас Горд» не так давно, мизерным тиражом вышла книга о пребывании немцев на нашем заводе. Привожу из этой книги некоторые высказывания немцев по поводу подписки на заем.

Д-р Анеспах Г.: «Коммунизм и фашизм в принципе одно и то же (я думаю, он имел в виду диктаторский характер режима), идейных сторонников подписки среди нас вы не найдете. Лично я не хочу быть в противоположном вам лагере, и вполне доказываю свою лояльность 50% подпиской на заем».

Слесарь Фостер: «Я социалист с 1929 года, но никогда не подписывался ни на какой заем в Германии, и здесь не буду».

Инженер Векворт: «Лояльность к Советскому государству я доказываю свое добросовестной работой. Дружеских чувств к Советскому государству у меня быть не может».

Некоторые специалисты на подписных листах сделали приписки: «Моя подписка не означает, что я согласен с моим насильственным приездом в СССР», комиссия отказалась принять от них подписку, мотивируя это тем, что подписка у нас добровольная. Это потрясающее лицемерие, а нас 30 лет заставляли добровольно подписываться на заем и 50 лет заставляли добровольно брать социалистические обязательства.

А немцы так и уехали – не перевоспитанные.

Недавно я читал воспоминание одного из немцев о жизни на Управе. Поселили его в 35ти квартирном доме, и он с изумлением пишет, что двери в подъездах не закрываются, что дверные петли на гвоздях висят, батареи в подъездах холодные. Что у русских принято оконные рамы зимой обклеивать бумагой, и это считается нормой, что щели в стыках оконных рам это нормально – обычно, и холодные батареи в подъезде обычны и болтающиеся двери в подъезде обычны.

Другой возмущается, что с ними не был заключен официальный договор, что они не знают, сколько их здесь будут держать. Меня эта запись удивила. Я сам видел, как немцы в календарях отмечали дни, оставшиеся до обещанного отъезда, а потом, прекратив активное участие в работе, отмечали, на сколько дней это обещание уже нарушено, т.е. какой-то договор был.

Происходила эта разница пониманий у нас с тем немцем, от принципиальной разницы нашего и немецкого экономического уклада. Немцы работали у кого-то и с хозяином производства заключали договор, в котором оговаривались и зарплата, и сроки найма на работу.

Мы работали на «своем» заводе (так же как и директор завода работал на нашем заводе). Нам не с кем было заключать индивидуальный договор (заключался коллективный договор).

Так же и немцам, сколько им будут в принципе платить и на какой срок их вывозят в Россию, сказала официальная администрация, полагая это достаточным, т.е. равносильным договору. И они этому обещанию свято поверили, отмечая ожидание отъезда и задержку на своих календарях. Впрочем, из слов Оппермана я понял, что некоторое подобие договора на бумаге, было, может быть, не со всеми.

Конкретная зарплата устанавливалась руководством завода (о зарплате подробно в книжке издательства Ас Горд).

Помогать в отъезде выделили наших ребят, в команду попал Гена Корнеев. Отмечая отъезд, немцы наливали по «наперстку», но т.к. провожал он не одну семью, то в общагу он явился очень «уставшим», еле на ногах стоял.

При отъезде немцы все, что было можно, распродали. В первую очередь, конечно, мебель, а наши ее с удовольствием покупали. Мебели в магазинах не было. Вывезли немцев в «глушь» на Валдай и продержали там три месяца, чтобы забыли? То, что сделал сам, не забывается.

Мои зигзаги

С отъездом немцев, назначили русских начальников в основном из бывших сослуживцев Кузнецова.

С новым начальником у меня случались недоразумения.

Какое-то очередное испытание двигателя – и опять дефект по маслосистеме. Устранять дефекты надо было оперативно – по возможности не снимая двигатель со стенда.

На стенде Кузнецов, Семенов, мой начальник бригады Жуков, заменивший Оппермана, и я. Я предлагаю временно, как выход из положения, чтобы продолжить испытание, поставить выше редуктора под коробкой «самодельный» поплавковый клапан. «Самодельный» – т.е. изготовленный по указанию конструктора, без согласования чертежей с технологами и без присвоения номера этому клапану. Потом мы решим проблему кардинально, а клапан этот позволит уже сейчас продолжить испытания.

Кузнецов соглашается, и мы расходимся. Когда пришли в бригаду, я Жукову говорю: «Рисовать надо?», а он говорит: «Да занимайся тем, что делал». Имеется в виду до вызова на стенд. Я работаю и после конца рабочего дня ухожу домой.

Утром на стенд приходит Кузнецов. Семенов уже там. Он должен прийти раньше и доложить Кузнецову. Двигатель стоит. Кузнецов спрашивает про клапан и Семенов, как мне потом рассказали, говорит, что Вы, мол, прямо Камоцкому сказали поставить клапан. Уж не знаю, что там дальше было, но приходит Жуков и говорит мне, как будто он ни при чем: «Давай рисуй быстро клапан». Только сейчас я задумался: ну зачем он мне вчера сказал: Занимайся тем, что делал», я не мог скандалить, даже и мысли такой не приходило. Жуков же на вопрос Кузнецова о клапане мог только одно сказать: «Я вышел в отдел, прихожу, а Камоцкий уже ушел». А для Кузнецова инженер, который ушел с работы, не закончив дело, уже не инженер.

Я пробыл на заводе непрерывно 36 часов, сам перетаскивая детали со станка на станок. Может быть, кто-то подумает, что я боялся, да нет, совершенно нет, я старался, мне хотелось поставить мой клапан. Приношу на стенд клапан, а он сразу не ставится. Чтобы его поставить, надо снять коробку приводов. Мудрый и добрый начальник бригады испытаний Баженов (по нашим понятиям старик) понял, чем это пахнет, если на разговор попаду я, и сказал: «Эдуард, иди домой спи», а на вопрос Кузнецова ответил: «Да, клапан на стенде, начинаем монтаж» и дал команду на частичную разборку двигателя. Если бы вместо Баженова, был кто-нибудь другой, то он не взял бы на себя ответственность и сказал бы, что клапан-то есть, но поставить его невозможно. «Чтобы его поставить, надо коробку снимать», и такой бы шум поднялся: «Камоцкий ошибся!» А то, что он придумал клапан, уже не в счет. Клапан поставили, и испытания двигателя продолжили.

Стремление к совершенству порой кончалось досадным просчетом. Для какой-то цели я предложил сделать отвод от масляной магистрали и выпустил чертеж тройника.

Тройник я сделал таким легким, что он сломался при первом же испытании.

Каждое утро в сборочном цехе Кузнецов проводил «оперативки», на которых от нашей бригады присутствовал я. Кузнецов на оперативке спросил: «Кто выпустил чертеж?» «Я». Умный конструктор сделал бы с запасом, чтобы ни в коем случае не сломался, а если потом при облегчении детали она бы сломалась, так это лишний бы раз подтвердило квалифицированность конструктора. Конструктором я так и не стал, Я был фантазером, схемщиком, исследователем.

При остановке двигателя из задней опоры струйкой вытекало и загоралось масло. На работоспособности двигателя это не сказывалось, но это было некрасиво, и струйка могла попасть на взлетную полосу, что уже было недопустимо. На клочке бумаги размером с пол-ладошки я нарисовал клапан. Жуков прямо эту бумажку подписал и по этому «чертежу» сделали клапан. Уже 50 лет летает двигатель с этим клапаном. Разумеется, потом были на него выпущены чертежи с соблюдением всех формальностей.

Спустя какое-то время (недель или месяцев) на двигателе опять появился дефект: «Течь масла из задней опоры». Я стал после испытания и разборки двигателя внимательно исследовать каждую опору и нашел следы нагара. Я понял, в чем дело.

Чтобы на переходных режимах гасить колебания ротора турбины, задний вал сделали двойным, и между валами образовалась полость. При работе двигателя в эту полость попадает масло и удерживается центробежной силой. При остановке вала центробежная сила исчезает, и масло падает, а затем вытекает через лабиринты. Когда я Кузнецову это показывал, он довольный ткнул меня пальцем в живот, потому что нет большей радости для конструктора, чем радость от разгаданной причины дефекта. Конструкцию вала изменили, и дефект пропал.

После одного из испытаний на гидротормозном стенде друзья в 14-м цехе меня назвали миллионером – это стоимость двигателя.

Мы искали пути уменьшения теплоотдачи в масло, чтобы уменьшить размер самолетного радиатора для охлаждения масла и, тем самым, хотя бы немного увеличить дальность полета. Работа проводилась по просьбе, или по требованию Туполева, но что значит «по просьбе», просьба Туполева в любом случае означала и требование.

В данном случае планировалось во время работы двигателя уменьшать расход масла на охлаждение картера камеры сгорания и следить при этом за температурой масла на выходе из картера. Испытание проводили мы с Семеновым. Монтаж двигателя, как всегда затягивался. Уже наступил вечер, а Семенов собирался с женой сходить в клуб на новый фильм. Перед началом последнего сеанса он, глядя на меня, говорит: «Посмотрите?» Ответ был предопределен, мне он доверял и убежал.

Датчики поставлены, приборы проверены, идут остальные работы, я сижу за пультом стенда и в полудреме скучаю. Раздается звонок, я беру трубку:

– Алло;

– Кто говорит?

– Кого надо?

– Кто говорит?

– Кого надо? – и тут раздается львиный рык:

– Кто говорит?

– Камоцкий;

– Это Кузнецов. Что делается?

– Идет монтаж – и я рассказал что делается.

Ближе к полуночи запустили двигатель, вышли на режим, прогрели, провели замер – все параметры на уровне обычных при таких испытаниях. Начали эксперимент.

Подаю команду прикрыть клапан – температура не изменилась. Подаю команду еще прикрыть клапан, а температура осталась прежней. По моей многолетней практике работы я знал, что первоначальное прикрытие клапана практически не уменьшает расхода, расход чутко реагирует на положение регулирующего элемента на стадии близкой к закрытию, и я подаю команду еще прикрыть клапан. Уменьшили немного расход масла, а температура не изменилась. Я даю команду еще уменьшить расход, а температура опять держится на прежнем уровне. И я не забеспокоился. Я подумал, что расход еще практически не уменьшился.

После очередного уменьшения расхода раздается страшный визг и двигатель заклинивает. Оказывается, на пульте перепутали приборы и следили за температурой другой магистрали, а я при запуске двигателя этого не заметил, т.к. исходные температуры в этих магистралях совпадали. Всё равно виноват я – надо было после первого же замера перепроверить замеры. Позвонили в клуб, но раньше Семенова прибегает Кузнецов. Он дома услышал визг. Когда на стенд вбежал Семенов, Кузнецов глянул на него: «Пошел отсюда». Можно понять досаду Кузнецова – пропал двигатель, сорвался темп доводки, ведь доводились более сложные узлы, чем система маслопитания. После этого мне и начальнику цеха потребовалось дать подробное изложение события сотруднику КГБ. Не вредительство ли.

Еще эпизод.

В конструкции центробежного суфлера я предусмотрел регулировочную иглу, но влияние этой регулировки оказалось неуловимым и иногда получалось, что проходное сечение закрывалось полностью. Иглу аннулировали, но на некоторых режимах из редуктора стало выбивать в компрессор масло.

Руководил испытаниями Семенов. Я предлагаю вместо снятой регулировочной иглы поставить жиклер. Экспериментируя в лаборатории, я по наитию пришел к выводу, что удовлетворительный результат должен получиться при диаметре жиклера 8 мм. Но где взять жиклер? На испытательной станции есть станочный участок металлообработки, но он в другом корпусе и надо ждать пока освободится токарный станок, а это все время, время. Я достал из кармана 15-тикопеечную монету, она по наружному диаметру как раз подошла, а сверлильный станок на стенде был. После этого 8-мимиллиметровый жиклер ввели в конструкцию и поставили на всех двигателях.

На летных испытаниях был двигатель еще без жиклера и дефект проявился. Испытатель от нашего завода, зная, как я вышел из положения, проделал ту же операцию с 15-тикопеечной монетой. За это его лишили премии. Он возмутился.

– Как же так? Я же сделал то же самое, что и Камоцкий.

– Тоже мне Камоцкий. Ты представитель, и здесь не цех 14, а ЛИИ (летно-испытательный институт). Не хватало еще, чтобы говорили, что на двигателях Кузнецова 15-ти копеечные монеты стоят.

Вот я рассказываю о своей работе. Работать было очень интересно, маслосистема обеспечивала работу двигателя. Но сам-то двигатель состоит из редуктора, компрессора, камеры сгорания, турбины, и работоспособность именно этих узлов определяла работоспособность и экономичность всего двигателя. Там решались главные проблемы, и там были и ночи бессонные, и волнения, и мучительные поиски решения серьезнейших проблем. И были люди, которым работа была интересна.

После завершения Госиспытаний НК—12, группу инженеров ОКБ командировали в Москву, к Микулину и к Люльке «для обмена опытом».

Параллельно с Туполевым тяжелый бомбардировщик делал и Мясищев, а двигатели для него делал Микулин. Четыре ТРД по два с каждой стороны располагались прямо в крыле, непосредственно у фюзеляжа. Мы оказались на заводе Микулина перед Первым Мая, когда проводились репетиции парада. По счастью, как раз над заводом пролетела та часть воздушного парада, в которой демонстрировались наши тяжелые дальние бомбовозы. По счастью, мы вышли покурить в это время на дворе завода. (Я вот сейчас подумал об этом удивительном совпадении – вот и суди тут о «судьбе» и «вероятности совпадения» – четыре совпадения никак не связанных между собой событий).

Низко над заводом пролетела волна мясищевских самолетов, а следом за ними с той же скоростью пролетели наши. У ребят из ОКБ Микулина, с которыми мы стояли в это время во дворе, при виде наших самолетов, летящих с той же скоростью, что и их, но при меньшем расходе топлива, вырвалось: «Зачем же наши?» Они и не пошли, а наши до сих пор летают. А картина дух захватывала: летит над головой в одном самолете 50 000 л.с., как атомный ледокол «Ленин».

Первый отпуск

В первый свой отпуск я поехал домой. Мне очень хотелось проехаться на пароходе. Это самый медленный транспорт, но поездка на пароходе это отдых, это созерцание, умиротворение, это как прогулка по картинной галерее, где экспонированы картины великих пейзажистов. Я всегда старался и стараюсь поездки превращать в путешествия. На этот раз мне хотелось до Ростова плыть пароходом по Волго-Дону. Пароход был проходящий из Москвы, поэтому билет можно было взять только по прибытии судна в Куйбышев. Билет был только в третий класс – это на носу большой зал с плацкартными местами. Стоимость билета 37р. На свою зарплату я мог купить 30 таких билетов. Желание ехать пароходом было так велико, что я плацкарт в третьем классе предпочел всем другим видам транспорта (кстати, это было существенно комфортней, чем плацкарт в поезде).

Пароход был колесный, дореволюционной постройки, и порядки на пароходе были еще старые – дореволюционные: пассажирам нижней палубы, т.е. третьего и четвертого класса, вход на верхнюю палубу, где размещались господа, был запрещен. В теплую погоду нижним пассажирам можно весь день торчать на своей узкой палубе, а если команда попадется «ничего», то можно пристроиться где-нибудь и на носу среди лебедок и других приспособлений, которые служат для швартовки к пристани, или стоянки на якоре.

Большая каюта третьего класса в носовой части парохода разгорожена на «купе». «Купе» в общий проход – коридор, дверей не имеет, в купе восемь мест. Четыре полки – две верхних и две нижних. Каждая полка по длине небольшой перегородкой поделена надвое, т.е. на каждой полке по два места в торец друг к другу. В нашем купе у самого окна ехала семья: бабка и мать с грудным ребеночком. Бабка что-то говорила, у нее видно был богатый набор разных «случаев» с соседями, со знакомыми, с родными, двоюродными и троюродными. Есть говоруны, хранящие в своей памяти такое количество сюжетов, что хватит на всех романистов. Я ничего не помню, но иногда записываю, вот и рассказ бабки я восстановил по «путевому дневнику». Не рассказ интересен, а интересна атмосфера общего вагона, общей большой каюты и интересы ее обитателей.

Сейчас бабка рассказывала про веселую, хозяйственную женщину, которая с рублем в кармане пианино покупала, расплачивалась и опять что-то покупала. Сама в конторе служила, муж инженер. И вот захотелось им второго ребеночка, а врачи, когда уж срок подходит стучаться, заявили «нельзя». Значит, уж и отказаться поздно. Туда – сюда, покрутились и решили послушаться врачей.

Бедные врачи.

Слушал рассказ мужчина средних лет, которому, видно было, не нравилось, что рассказчица сейчас, наверное, будет «поливать» врачей, но воспитанный в нем такт и природная скромность заставляли его кивать головой и проявлять внимание к рассказчику. В купе по другому борту, в торец к нашему через проход, шестеро играли в карты. Мальчишка, солдат, двое мужчин, женщина и девушка, которую интересовала не игра, а участие в игре ее самой с любой компанией, лишь бы не быть одинокой в долгой дороге. Самое живое участие в игре принимал мальчишка, который кричал, спорил, на него цыкали, он доказывал, оправдывался, нападал.

В купе, наискосок от нашего, трое пили и тихонько разговаривали. Я сдал чемодан в камеру хранения и пошел обследовать свои владения, т.е. нижнюю палубу.

Много народа стояло вдоль бортов на нашей узкой рабочей палубе. На солнечной стороне встать было некуда, а на теневой стороне было неуютно. Пошел на корму. Вдоль машинного отделения шел узкий коридор. В коридоре вдоль стены машинного отделения, где нет дверей, наложены ящики. В одном месте ящики были сложены в один ряд, и на них кто-то спал. На мешках сидел и ел хозяин мешков. Люди ехали по делу, они не торчали на палубе, они поездку совмещали с отдыхом – хоть отоспаться вволю. На корме – в общем зале четвертого класса места только для сидения, многие едут на короткие расстояния, народа много, проходы забиты мешками, у кого-то ребенок расплакался, пассажиры каждый сам по себе – обстановка к разговорам не располагала.

Завершив осмотр, пошел в свою каюту читать. В карты играли уже другие, а из тех, кто раньше играл, двое ели, бабка спала на верхней полке – не такая уж и бабка. Женщина, полу отвернувшись, кормила грудью ребеночка. Те, кто раньше пили, теперь довольно громко, перебивая друг друга, комментировали сообщение о том, что Берия после смерти Сталина стал врагом. В соседнем купе оказалась группа студентов. Раньше их не было видно, наверное, на верхней палубе были. Студентов с верхней палубы не гонят, у верхних пассажиров дети в основном студенты, так что эти пассажиры как бы заочные товарищи их детей. Верхние пассажиры заступаются за студентов, если они едут группой и ведут себя не нахально. А проводнице тоже неудобно их гнать – внизу они едут временно, через некоторое время это будут ее пассажиры. Я с книгой пошел на нос, надеясь, что команда «ничего», но там вообще никого не было.

Закрыл за собой дверь с надписью: «вход запрещен», и сразу вся эта нижняя палуба осталась сзади, а я как бы вышел к Волге один, а она бежит мне навстречу: широкая, открытая. Ветер рвет страницы, а вода все бежит, бежит под борта. Я сел так, что бурунов не видно, видна только водная гладь, и нет впечатления, что пароход погружен в воду и плывет в воде. Может, там, где-то сзади и есть пароход, а тебя нос парохода над водной гладью несет, как Господь на своей ладони. Вот он самый, что ни на есть, «первый класс».

Носовая палуба парохода несколько выше нижней палубы, и верхняя палуба оказывается рядом, так что рукой можно дотянуться. На верхней палубе тоже пассажиры. Их немного – палуба большая, а в каютах по 2 или по 4 человека, да музыкальный салон, да ресторан.

В 1956-м году я на таком же пароходе плыл из Уфы пассажиром второго класса. Я по второй палубе подошел к носу, когда пароход подходил к какой-то пристани. Носовая рабочая палуба на этом пароходе была заполнена людьми. Люди от пристани к пристани менялись, и я имел возможность наблюдать, как по разному разные люди себя ведут, когда матрос при подходе к пристани просит освободить рабочую палубу.

Один идет сразу за пределы рабочей палубы. Уходит он так, чтобы уж не мешать людям работать, и не нарываться на то, чтобы еще раз просили. Уйдет матрос – он, если желание появится, подойдет к рабочей палубе и посмотрит: нет ли местечка, а если нет, ну так что же. Другой норовит только перейти с места на место. Этот выгадывает. А вдруг уйдешь, а потом места хорошего не будет. Может, матрос его не прогонит. Ведь матрос сказал всем уйти, все и ушли, а одному, может, и не будет говорить.

Тут уж зависит от матроса. Который подумает «нахал», да ничего не скажет, а будет работать так, что «нахал» сам уйдет, другой матом покроет, а который наоборот, если уж такой пассажир ему помешает, вежливо попросит перейти на другое место, да еще и извинится.

И уходят пассажиры по-разному: один молча, другой что-то пробубнит, а третий переругнется с матросом, как со своим. А одного видел, который ну прямо весь унизился, когда матрос попросил освободить рабочую палубу. Все на себя принял, будто и нет вокруг таких же, которых тоже прогнали. Молодой такой, сумочка с картинкой через плечо.

Рита рассказывала про трагедию, которая разыгралась на пароходе, когда она после майских праздников плыла из Саратова в Куйбышев. Молодой человек из четвертого класса никак не мог найти место, где бы он мог пристроиться на ночь. И на этом пароходе для пассажиров четвертого класса был зал на корме со скамейками без обозначенного места и нижняя палуба, где размещались пассажиры с мешками, корзинами, с другим большим грузом, но так, чтобы не мешать экипажу работать. Присел парень на ступеньке лестницы на вторую палубу – его прогнали, хотел присесть на скамейку в каюте четвертого класса – говорят занято. В проходе прогнали – мешает ходить, и даже на открытой кормовой палубе умудрился сесть так, что кому-то помешал. Очевидцы потом рассказывали: прокричал он что-то и прыгнул с кормы за борт. Сообщили на мостик, пароход прогудел сигнал: «Человек за бортом», застопорил машину и стал шарить прожектором по воде. Ночь, волна, вода ледяная – по берегам еще кое-где лед лежит не растаявший, пошарил, пошарил, дал круг и пошел дальше.

Я световой день так и проводил на «баке» – носовой рабочей палубе, куда, согласно надписи, вход был запрещен. Сидел там один, смотрел на берега, читал, но когда подходили к пристани, я заранее уходил в каюту, чтобы не мешать палубной команде, так что меня никто не гнал.

Читал я «Анти Дюринг» – я еще искал истину, дома прочитал «Материализм и эмпириокритицизм» и учился в университете Марксизма-Ленинизма. Для себя истину я нашел, когда женился; историческую истину я нашел через 50 лет.

Погода была настоящая летняя, жара была настоящая сталинградская, но мне на открытой палубе было не жарко, плеск и шуршание воды умиротворяли, пейзажи для меня были новые, и настроение у меня было отпускное.

Волго-Донскому каналу присвоили имя Ленина, но на входе в канал со стороны Волги стояла колоссальная бронзовая статуя Сталина.

Интересно смотреть, как «катится» колесный пароход по каналу. Колеса выхватывают воду из-под носа парохода, так что уровень воды в канале, судя по изменению мокрого следа у бетонного берега, понижается, пожалуй, на метр, и выбрасывают эту воду к корме, так что там уровень повышается. Создается впечатление, что пароход все время катится как бы с водяной горки. В Грозном навестил директрису заочной школы.

Отпуск в совхозе прошел как обычно. Тетя Люся и бабушка весь день на кухне. Павел и Генка – еще школьники.

В Куйбышев вернулся через Харьков. В Харькове зашел в институт и навестил живущих в Харькове друзей. Из Харькова на маршрутном такси съездил в Днепропетровск, чтобы навестить Толю Сокологорского, который в нашем драмкружке играл актера в «На дне».

Толя познакомил с женой, сводил на свой завод. Удивил он меня тем, что, он – выходец из нашей компании нестяжателей, бессребреников – похвалился купленными золотыми вещичками. Я еще был не от мира сего.

«Прекрасно отдохнув и развеявшись, я с нетерпением бросился в объятия трудовых будней» это не штамп, это мое ощущение.

Исследовательская работа

Кроме текущей работы на испытательной станции, в лаборатории и на рабочем месте за чертежной доской и за построением графиков, кроме написания отчетов по проведенным испытаниям под аккомпанемент телефонных звонков, вызывающих меня на испытания, я сразу начал исследовательскую работу. В институте нас убедили, что все считается, а здесь все базировалось на опыте Оппермана. Я был уверен, что должен быть способ расчета высотных характеристик.

Приступив к работе в бригаде маслосистемы, я, естественно, стал искать литературу о шестеренчатых (шестеренных) насосах и о приводных центробежных воздухоотделителях. Проработал немецкие отчеты и запросил из ЦИАМа список литературы. По этому списку запросил из куйбышевских и московских библиотек литературу.

По шестеренным насосам были многочисленные работы по уточнению расчетов их производительности с привлечением данных об эвольвенте профиля зуба. Эти расчеты были абсолютно не нужны, т.к. все насосы имели перепускные редукционные клапаны. Эти уточнения разрабатывались исходя не из потребностей практики, а только для того, чтобы себя занять псевдонаучной работой. По проблеме кавитации была только одна фраза в книге Башта о том, что окружная скорость шестерни не должна превышать 5 м/сек. С такой скоростью стекает масло с шестеренки, независимо от её диаметра, а объем нагнетаемого масла определяется шириной шестерни (длиной зуба), ну и, разумеется, модулем. Пытаясь описать процесс заполнения впадины между зубьями шестерни традиционных насосов с входом масла против центробежных сил, я получал неинтегрируемые уравнения, и понял, почему Башта ограничился экспериментально полученной рекомендацией.

В наших немецких насосах жидкость во впадину между зубьями входила не по радиусу против центробежной силы, а с торца. Я начал исследовать. В моем распоряжении были неограниченные возможности для экспериментов в лаборатории. В конечном счете, я вывел формулу для расчета производительности этих насосов при неполном заполнении впадины в зависимости от давления на входе, т.е. от высоты полета. Я ликовал; до этого мы с Опперманом с интересом ожидали очередного испытания в лаборатории – какой будет высотная производительность? Он, конечно, предполагал, но подогревал мой интерес. И вот я нашел, нашел как это можно, хотя бы примерно, посчитать.

Кроме того, я показал, как протекают высотные характеристики при изменении скорости вращения шестерен для традиционных насосов с радиальным входом, немецких насосов с входом с торца шестерни и импеллерных – торцевых насосов с крыльчаткой, установленной прямо на шестеренках.

И самое главное, я показал, что для торцевых насосов есть однозначная зависимость между диаметром шестерни и максимально достижимой производительностью насоса. Меньше максимальной она может быть по многим причинам, но больше максимальной при любой ширине шестерни, при любом модуле и при любой скорости вращения производительность быть не может. По теории шестеренных насосов больше делать было нечего. Я написал отчет, и в отчете привел график максимальной производительности в зависимости от квадрата диаметра шестерни для уровня земли (взлет) и для полета на высоте 18 км.

Сперва Жуков откладывал подписание отчета: «Вот подожди, сдадим госиспытания», а после госиспытаний выронил фразу: «Ну откуда я знаю, правильно ты написал, или нет». Он даже, не веря мне, предложил доработать насос, превратив его из торцевого в радиальный, и снять еще раз характеристики до доработки и после доработки. Сделал. Все равно так и не подписал. Не знаю, чего он боялся (а зачем он в истории с клапаном сказал: «да делай то, что делал» Между прочим, эта ассоциация у меня возник только сейчас, а тогда я был доверчив безгранично). Обойти Жукова и, тем самым, как бы, пожаловаться на него, я считал неудобным. Когда меня через несколько лет перевели на работу в другой отдел, я, чтобы сдать отчет в архив, принес его на подпись к первому заместителю Кузнецова. Он, подписывая, проговорил: «Ну, Жучок, так и не подписал». Не желая подводить Жукова, я не пошел подписывать отчет к Кузнецову. Жуков ко мне во всех отношениях относился хорошо и позволял делать любые эксперименты.

Я написал статью о насосах и отправил ее в ЦИАМ, но сопроводительное письмо подписал не у Кузнецова, а уж не помню у кого. Когда я поинтересовался ее судьбой, мне сообщили, что она потерялась где-то у начальника ЦИАМа. Я опубликовал статью в секретном журнале и тем самым запретил, или разрешил на нее не ссылаться. Я надеялся, что Главный увидит статью – он все журналы просматривал и ставил на них свою подпись, фиксируя просмотр, но на этом номере его подписи не было. Так он и не узнал о моей «эпохальной» работе (не сложной, инженерной, но совершенно новой, не уточняющей предыдущие знания, а закладывающей основу для уточнения, если кому-либо это захочется сделать от нечего делать). В ЦИАМе на какой-то конференции после моего доклада о насосах в перерыве меня спросили, защитился ли я, когда я сказал, что нет, ко мне потеряли интерес, а я считал, что мне диплом должны преподнести на «тарелочке с голубой каемочкой» – ведь я же работу сделал, работа – вот она. Своим докладом я оповестил о ней мир, но никто не побежал ко мне благодарить меня за это.

В этой истории я об одном жалею – жалею, что не показал расчеты и формулу Опперману. Во-первых, ему было бы приятно, что его насосы нашли теоретическое описание. Во-вторых, было бы приятно мне от него услышать похвалу, в которой я не сомневаюсь. И, в-третьих, он, может быть, поднял бы это на щит и тогда, может быть, не возникла бы сама дилемма – ставить ли Жукова в неудобное положение.

Почему же не показал я работу Опперману? Ну, как же, зачем же отдам я ее немцам – не Опперману, а тем каким-то абстрактным немцам, ну хотя бы Зиману. Паатриооот я был ух какой!!!

Исследовал я и приводные центробежные отделители. По моему проекту в лаборатории соорудили стенд для экспериментов с суфлерами. Стенд для испытаний центрифуг привезли с собой немцы. Результаты и этой работы я не показал Кузнецову, хотя он как-то выразил свою заинтересованность в том, чтобы проектировать их не вслепую. Отчет я подписал у зама, который проблемы не видел и подписал формально. Мало ли отчетов всяких пишут эти расчетчики.

Мне хотелось, чтобы Кузнецов услышал обо мне как бы со стороны. Дурь в моей голове была несусветная.

Поздно вечером мы с Непопаловым в сборочном цехе разбираемся с каким-то дефектом по редуктору, связанным с работой маслосистемы. Наконец я понял, в чем дело и говорю Непопалову: «Иди, расскажи Фролову» – это его начальник. «Ну да, Фролову; я расскажу Кузнецову».

Я чувствовал себя настолько талантливым, что считал ниже своего достоинства «мелочиться», даже, когда Жуков не подписывал отчет. «Талант, он всегда дорогу пробьет». Между тем, Жуков не только не подписывал отчет, но и «заморозил» меня. Когда начальником был Опперман, а ведущим, с которым я работал, был Овчаров, мне и одному из испытателей первым дали Ш категорию. Потом Овчарова командировали на серийный завод, немцы уехали, а Жуков перестал меня выдвигать на категорию.

На мой вопрос Жукову при Махневе, который стал начальником ОКБ, о причине «замораживания» и о моей квалификации, за Жукова ответил Махнев: «Поведение надо изменить». Тогда я подумал, что Махнев ставит мне в вину то, что я спорю с Жуковым, но сейчас, повзрослев, я думаю, он имел ввиду, что я высовываюсь и Жуков меня подстригал до общего уровня. Видно, моя самооценка накладывала не вполне красивые особенности на мое поведение. Потом мне намекнули, что я Жукову постоянно старался демонстрировать свое кажущееся мне превосходство. В первый (!) год работы, на совещании у Кузнецова о причине дефекта догадался Ведущий Конструктор Мухин, и я произнес слова досады, что кто-то, а не я об этой причине догадался. Кузнецов усмехнулся: «Что уж Вы считаете нас неспособными?» Видно, меня считали выскочкой, а выскочек интересно осадить.

Я играл в жизнь.

Дорогие мои внуки, потомки. К своим работам привлекайте начальство, чтобы ему казалось, что вы считаете его своим учителем, чтобы ему казалось, что вы его уважаете. А узнав о вашей работе со стороны, начальство будет обижено за невнимание.

Изменение обстановки на заводе

После отъезда немцев обстановка на заводе постепенно кардинально изменилась. Что-то, видно, в характере нашего строя было такое, что толкало Главного опираться на вертикаль, в которую он сам был вписан. Над ним довлела боязнь гнева министра и возможных последствий, а над министром висела боязнь гнева Генсека и возможных последствий, и рабочим и рядовым инженерам гнев своего начальства тоже был неприятен, однако за ним не следовало последствий – безработицы в стране Советов не было, но мелкие пакости были возможны.

Заводская структура копировала государственную – из цехов исчезли «книги ОКБ». Все изменения должны были производиться за подписью Главного конструктора или его заместителя – это, разумеется, снизило оперативность и темп доводки. Конструктор потерял право самостоятельно решать, пропустить или не пропустить на сборку деталь, изготовленную с отклонением от чертежа. Впрочем, может быть, в то время это было оправдано. Кто должен был решать? Бывшие школьники, просидевшие дополнительно 6 лет за партой института? Не имея жизненного опыта, они зачастую подходили к решению вопроса с позиции престижа, и не пропускали деталь с мелким браком или наоборот демонстрировали решительность без исчерпывающего анализа.

Однажды мы с Володей Талаловым хотели из-за отклонений от чертежа забраковать деталь, предназначенную для запуска двигателя аэродромным пускачом в случае, если не сработает стартер двигателя. Мы знали, что пока этот храповик на двигателе просто так висит. Да и вообще, постановка этого храповика была данью старым представлениям, и впоследствии его из конструкции двигателя убрали. Мы проявили «строгость» в отношении детали, которая не участвовала в работе двигателя, а деталь дорогая, трудоемкая.

Позвонили Жукову. Жуков, чтобы не изготавливать новый храповик, нашу глупость пресек. Одно дело, когда в коллектив приходит новенький – он притирается, принимает традиции и набирается опыта, т.е. обучается. И другое дело, когда коллектив создается вновь, и к нему приставляют более опытного начальника. Тут уж не до обучения, осуществить бы контроль.

Мы, конечно, все это горячо обсуждали на рабочих местах.

Руководство государства, освоившее «революционные» методы переустройства экономики, революционным путем решало проблему нехватки квалифицированных кадров при быстрой, почти мгновенной индустриализации страны Советов. Организовали ликбезы, рабфаки и широкую сеть институтов с заочным и вечерним способом обучения. Инженеров стало так много, что инженерными стали именоваться должности, где достаточно было хорошего слесаря или бригадира из рабочих. Для такой работы творческого склада ума или инженерной грамотности на уровне программ института не требовалось.

Непомерно большое количество инженеров, суживая сектор приложения сил, вызывало в среде самих инженеров неудовольствие. Наши рассуждения базировались на тех – докомпьютерных – методах проектирования, и по нашим представлениям инженеров требовалось в два – три раза меньше. Нужны были техники и, как это было до революции, чертежники. Государство планировало выпуск техников, но прибывающие на завод техники шли в вечерний институт, и становились инженерами по званию, и, так же, как и выпускники дневных отделений институтов, выполняли работу техников и чертежников. Для выполнения рутинной работы не нужно было образование, но кому не дать возможность получить это самое образование, а с ним хоть небольшую прибавку к зарплате? Учебные заведения не несли ответственности за качество выпускаемых специалистов: им надо было обеспечить формальное выполнение учебной программы, что давало им право сохранить себя как учебное заведение.

Стало много поденщиков, но каждый из них считал, что именно он нужен, как инженер, а ему нужны бессловесные помощники.

Строгая вертикаль, предполагающая ступенчатую подотчетность, отвергала работу спонтанную, по вдохновению, на интерес. Многих исполнительность устраивала, они предпочитали работу, организованную по правилам.

Мне было очень легко работать в лаборатории, когда начальником группы был Витя Кривопалов. Любая моя фантазия по изменению программы испытания Виктором понималась и тут же реализовывалась. Потом Витя ушел в техбюро, а начальником стал молодой специалист Арсен. Умный, работящий, доброжелательный парень. Он не хуже Виктора понимал полезность предлагаемых мною изменений в программе, которые возникали в ходе испытания, но на каждое изменение он просил написать маленькую уточняющую программку, и получалось, что при том же объеме испытаний он выполнял больше программ. Мне проводить исследования стало трудней, зато группа слесарей – испытателей постоянно стала числиться передовой, и ребята постоянно стали получать премии.

В общем, все стало по правилам, и уходить с работы в основном стали вовремя, т.е. после звонка, но не все. Кузнецов каждый день работал до 11-ти, и в любой момент ему мог потребоваться для информации или обсуждения любой начальник. После звонка в конце рабочего дня во многих отделах, если не в большинстве, начальники собирались вокруг шахматной доски, и разгорался жаркий бой: все начальники были на своих местах, и все они трудились, как мы шутили, «не прикладая рук». Нам такая работа была ни к чему, и мы по звонку расходились по домам А однажды в каком-то отделе я был свидетелем, как начальник отдела, оторвавшись от шахматной доски, оглядел зал: «Э… Работы невпроворот, а все смотались», т.е. он за шахматной доской, а мы должны быть за чертежной.

Но в целом, в нашем ОКБ творческий настрой сохранился. Строгая вертикаль не смогла его задавить, закваска «на интерес» осталась. В отличие от известных мне конструкторских бюро, у нас конструктор узла следил за изготовлением деталей, вместе с технологами стремился к технологичности производства и обеспечению точности исполнения. Конструктор сам следил за испытаниями и активно участвовал в доводке двигателя. Обстановка в отделах и бригадах была дружеская. Я не знаю случаев подсидки или оговоров. Дружеская атмосфера допускала некоторые вольности. С утра на рабочем месте обсуждались наши и мировые проблемы, но если того требовало дело, вечером и после звонка работали.

.Говорили о том, что в ЦИАМе и в московских ОКБ Микулина и Люлька с утра газеты читают и вечером не задерживаются. В то же время, когда я был в командировке у Микулина, мне говорили о строгостях у него. Вообще-то меня удивляло то, что москвичи по дороге на работу покупают газеты. Транспорт забит битком, газету даже не развернешь, значит, на работе собирается читать?

Быт

При большом количестве размазанных по трудовому коллективу инженеров, их стали широко использовать на «общественных» работах в качестве неквалифицированных подсобных рабочих на стройках, на благоустройстве городка, на сельхозработах в колхозах и совхозах.

Недавно Валерия Николаевна Леонтьева (в девичестве Сементовская) выпускница физмата Ростовского Госуниверситета рассказала, как они с Ритой (моей будущей женой) выпускницей физмата Саратовского Госуниверситета работали на ремонте старого двухэтажного дома.

Рабочий, к которому они были приставлены, кричит:

– Девки, раствор.

Девчата заполняют носилки раствором и несут на второй этаж. Лера вспоминает, что Рита удачно копировала интонацию – «Девкиии».

Кроме малых десантов «шефской помощи», на некоторые сельхозработы выезжали всем составом ОКБ. Я к этому относился очень одобрительно, как к акциям, пробуждающим некоторую коллективизацию мышления, сплочению людей вокруг общей цели на трудовом созидательном фундаменте, а не на разрушительном патриотизме клыкастого хищника.

Со временем, по мере «старения» коллектива, появился один весьма специфический вид «общественной» работы – это похороны сослуживца. Из здоровых мужчин формировалась команда копателей могилы – 8 человек, а из женщин команда, обслуживающая копателей могилы и в дальнейшем организующая поминки. Все делалось силами отдела, где работал умерший, но иногда, если в отделе было мало здоровых мужчин, начальник ОКБ давал помощь из других отделов. За два десятилетия, пока был молодым, я раза три копал могилы – не помню, помню только два; одно из них запомнил особенно. Дело было зимой. Кладбищенский сторож показал нам приготовленное для могилы, т.е. уже расчищенное от снега, место, и мы начали копать. Для похорон зимой, когда верхний слой земли проморожен, в заводской кузнице отковали стальные клинья, которые в мерзлую землю вгонялись кувалдой. Кирка мерзлую, как бы вязкую, землю не брала. Мы клинья получили и начали работу. Прошли, весело махая кувалдой, первый слой на глубину полштыка лопаты, прошли второй слой, а земля все мерзлая и мерзлая. По очереди меняясь, бьем кувалдой и всё выбрасываем отбитые куски твердой мерзлой земли, и это было уже не весело.

И надо так случиться, что, когда мы уже начали работать, пришла другая похоронная команда, и ей досталось место под громадным полутораметровым сугробом. Мы по глупости посочувствовали им, но они убрали снег и, сколов мерзлый верхний слой земли толщиной на штык, уже почти кончают копку, а мы все машем кувалдой.

Пришло время обеда, женщины принесли по неполному стакану водки, соленые огурчики, по миске наваристого борща с мясом и по тарелке гуляша с картофельным пюре. Пообедав, мы опять по очереди полезли в могилу.

Соседям тоже принесли обед, но они сначала закончили могилу, а потом по стаканчику «хряпнули», закусили, плотно пообедали и шумной толпой ушли.

А мы все грызем и грызем мерзлую землю. Почти на всю глубину могилы земля промерзла.

Но что я об этом пишу? Изменился общественный строй и вопрос об инженерах, поденщиках и общественных работах лежит уже совсем в другой плоскости. Но я ведь рассказываю о своем времени, и время это было особенное, нынешними властелинами и их журналистами проклинаемое.

Приписка 2012 г. Перечитывая давно написанное, мне пришла мысль, что заводы были, по сути, островками, ячейками воплощения фантазий Марксистов о будущей структуре коммунистического общества, в котором не будет государств, партий и политического руководства, а будут производственные коллективы и планирующий орган, согласовывающий их деятельность. До коммунизма мы не добрались, но наш завод фактически оказался как бы прообразом этих коммунистических трудовых коллективов. При заводе были свои детские ясли, свои детские сады, где дошкольники содержались за мизерную, символическую плату. Своя вечерняя школа, вечерний техникум и институт. Прямо на заводе медпункт, где можно было подлечить и протезировать зуб (разумеется, бесплатно). Своя поликлиника и своя больница. При заводе имелся дневной санаторий – профилакторий с лечением, питанием и спальными палатами. Своя база отдыха, где можно было провести отпуск на берегу Волги (за мизерную плату). Для детей был свой оздоровительный (пионерский) лагерь в сосновом бору на берегу Куйбышевского моря. Ну, и при заводе была хорошая дешёвая столовая, прекрасный дом культуры и кинотеатр, и свой жилищный фонд, и даже своя теплица, где выращивалась рассада для цветников в парке, который тоже был как бы заводским. Всё для работы, здоровья, отдыха и выращивания детей – самодостаточная, с полным жизненным циклом община. Кроме этого, коллективная помощь колхозам, совхозам, строителям.

Это был великий эксперимент.

Когда я после института приехал в Куйбышев, я был еще комсомольцем. На комсомольских собраниях был активен и, как мне напомнили несколько десятилетий спустя, критиковал Кузнецова. На того, кто мне об этом напомнил, это произвело такое впечатление, что, вот, запомнил. А я забыл, как о рядовом собрании. Кузнецов, не Кузнецов – какая разница, если я считаю что-то не правильным; я считал необходимым об этом сказать, для меня это были еще собрания комсомольцев – сознательных участников стройки нового государства. Но и на меня через некоторое время комсомольские собрания в ОКБ стали производить впечатление ненормальности. Сидели взрослые люди, некоторым из них было за тридцать. А как выйти из комсомола? Ты что, не согласен с целями и программой комсомола? Через 34 года после создания комсомола, в Политбюро поняли абсурдность такого положения и ограничили пребывание в комсомоле возрастом, насколько я помню, до 27-ми лет, но сейчас я прочитал, что до 26-ти.

Но и по выходе из комсомола я не вышел из активной общественной работы. Меня выбрали в цехком и поставили на жилищный сектор.

Я ходил по квартирам и проверял, сколько людей действительно живет в квартире, в другой квартире проверял, правда ли, что течет крыша, правда ли, что мокнет стена. Все это учитывалось при построении «цепочки». Дают семье, которая жила в комнате площадью 20 квадратных, комнату в 28 метров, потому что давно стоит в очереди. Их комнату дают тому, кто до этого жил в комнате 12 метров, но в кирпичном доме с паровым отоплением. Освободившуюся комнату отдают тому, кто жил в бараке с печным отоплением, а в барак поселяют семейную пару из общежития.

После обследования одной из квартир, где текла крыша, я в акте написал, что в нашей стране, где главной целью государства является «всемерное повышение благосостояния народа», задержка с ремонтом это преступление. Председатель цехкома – Виктор Головкин, который должен был подписать этот акт, удивленно поднял глаза: «Эдуард, главной целью является развитие производства!» Я показал ему работу Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР», которая вышла уже после того, как предцехкома пришел на завод. Сталин понял, что нужна обновленная идея. К сожалению, или к счастью, человечество уже не узнает, как он намеривался эту идею реализовать.

При очередных перевыборах цехкома, я заявил, что отказываюсь быть членом цехкома, т.к. не вижу никакого толка от своей работы. Зал встрепенулся. Это был не обычный самоотвод по причине здоровья или учебы, или скромно, но не менее лживо, заявленной неспособности к такой важной работе. Это была публичная негативная оценка самой профсоюзной организации.

Присутствующий на собрании представитель в одном лице парткома завода и профкома завода, не мог оставить такую выходку без внимания, и он прореагировал самым жестким и единственно доступным ему способом. Председатель завкома заявил, что хорошо, мол, не будем выбирать Камоцкого, и вообще, больше никуда и никогда не будем выдвигать Камоцкого. Председатель завкома одновременно был и членом парткома, а партком активно участвовал в формировании кадровой политики на заводе. Кстати сказать, мне кажется, что это заявление не имело последствий. С этими руководителями у меня были нормальные дружелюбные отношения.

От активной общественной работы я не отказался и был политинформатором в нашем архиве, а затем в медсанчасти. Я с увлечением разъяснял свое понимание внутренних и внешних проблем, решаемых правительством.

Вопросы, решаемые правительством, были насущными, правительство обещало их решить, жизнь действительно становилась лучше.

Я был холост, жил в общежитии, и это было в нашей стране закономерно, мне некому было завидовать.

В общежитии жили по четыре человека в комнате, четыре тумбочки, четыре стула, стол, небольшой платяной шкаф и репродуктор к проводной радиотрансляции, который мы никогда не выключали. На этаже были две кухни с газовыми плитами и два туалета. В туалетах мокро, так что штукатурка наружных стен дома по углам, где были туалеты, частично обвалилась и всегда была сырая (фотография-то уже третьего тысячелетия, а стена все мокрая).

В подвале душ, который иногда работал, но им не пользовались, ходили в баню. То, что надо было постирать, выкладывали стопочкой на кровати, а уборщица брала и стирала по рублю за штуку. Постельное белье меняли каждую неделю, – это входило в плату за общежитие. Платили рублей по 30 в месяц. Полноразмерная буханка белого хлеба стоила 2р.60коп.

Каждое воскресение в общежитии были танцы, когда на танцы стали ходить местные, вахтерша вход ограничивала. Я танцевать очень любил. Летом танцы были в парке.

В парке вдоль всей центральной аллеи был разбит роскошный благоухающий цветник, с преобладанием астр, душистого табака и душистого горошка. Вдоль цветника по одной стороне в одну сторону, по другой стороне в другую – сплошным потоком дефилировала молодежь. Танцплощадка была маленькая с деревянным полом. Над танцующими свешивались кроны деревьев. Было тесно и уютно. Потом сделали большую танцплощадку с бетонным полом – раза в три больше предыдущей, стало неуютно, и народ перестал на нее ходить. На бетонном полу в центре площадки сделали небольшой деревянный настил, но уюта это не добавило, и танцы перестали быть желаемыми. Сейчас на месте старой танцплощадки детская крепость острова «Буян», а на месте новой, площадка для игры в «Городки».

Летний кинотеатр был всегда переполнен, а однажды на его сцене выступил, гастролирующий в Куйбышеве ансамбль «Березка». Когда они буквально «плыли» по сцене, у меня «мороз пробежал по коже». Сейчас на месте летнего кинотеатра построили церковь.

Собираясь на праздники с девчатами, пили, ели, танцевали, пели. Заводилой всех песен был Володя Талалов. Из его мандолины мелодии исходили без перерыва, а мы подхватывали. Постепенно сложилось трио: Володя, Игорь Поздняков на домре, и я тремя аккордами для всех мелодий аккомпанировал на гитаре.

К праздникам приурочивались вечера художественной самодеятельности. На одном из таких вечеров выступило с большим успехом наше трио, исполняя «Поезд оставил дымок…». На этом же вечере выступило с не меньшим успехом трио девчат, исполняя «Ах Таня, Таня, Танечка; с ней случай был такой…». В составе этого трио была моя будущая жена – Рита Кузьмичева.

В продолжение почти двух лет после моего приезда, на Управленческий каждый месяц приезжал симфонический оркестр филармонии. Перед концертом лектор говорил о произведении и об авторе, как и в Харькове в институте. Такие концерты давали все филармонии по всему Союзу. Государство несло культуру в народ.

Для нас это было бесплатно – платил за концерты профсоюз. Бесплатного ничего не бывает, шло, на мой взгляд, очень разумное перераспределение средств. Из зарплат всех без исключения «трудящихся» какая-то часть изымалась и направлялась на оплату этих концертов, хотя посещали эти концерты не все трудящиеся, а только те, кому это нравилось. Зарплата артистов была, пожалуй, не выше, а, может быть, и ниже нашей.

Немцы смеялись по поводу того, что у нас конвейерные модельные полуботинки, состоящие из нескольких деталей, стоят 450р., и трех диапазонный радиоприемник Ш класса, состоящий из тысяч деталей, стоит 350р.; т.е. производилось сознательное перераспределение средств, а я считаю это мудрым по отношению к народу. «Модельные» – это не предмет первой необходимости, а радиоприемник должен быть в каждой семье, и пусть тот, кто имеет средства на «модельные», частично оплатит простейший приемник для того, кто может купить только простейший. Когда началось первое мое лето на Управе, я снял сапоги и купил полуботинки за 50р, при зарплате 1000р.

Идеологи надеялись, что любителей прекрасного среди трудящихся будет, благодаря филармоническим концертам для этих трудящихся, все больше и больше. Пока на Управе жили немцы, зал всегда был полон. После отъезда трудящихся немцев, на первый концерт пришло человек пятнадцать. Еще несколько концертов состоялось, и опять с таким же примерно количеством слушателей, а ведь на завод прибыло большое количество людей с Высшим! образованием. Да причем здесь образование? Звучит и такое словосочетание: «понимать музыку». Можно понимать, какую мелодию выражают ноты, а музыку можно только любить и чувствовать. Оркестр не мог играть при пустом зале, и концерты прекратились. В то время культурный уровень университетского Харькова и купеческой Самары отличались разительно.

Я стал ездить в город в филармонию, зал был полупустым. Между прочим, я по порядку прослушал, надеясь найти прекрасное, все симфонии Шостаковича. Не нашел.

Только на симфонии Шостаковича при полупустом зале городской филармонии я ходил, чтобы что-то узнать, понять, за что его называют гениальным. За что его любил (????? – 5 премий) Сталин?, т. е. с целью познания. Во всех остальных случаях я ходил и хожу музыку слушать. Между прочим, 40 лет спустя, на одном из концертов в филармонии (теперь, при полном зале) исполнялась музыка Сен-Санса и Шостаковича, так, к моему изумлению, моему внуку одиннадцатилетнему Захару больше понравился Шостакович. Выходит, я отстал от времени? Давно отстал. А недавно я еще раз послушал 7 (ленинградскую) его симфонию, над которой мы в студенчестве смеялись, и прослушал её с большим удовольствием – вот так.

Кроме филармонии, я прослушал весь репертуар оперного. Мне несказанно повезло, мне удалось попасть на спектакль, в котором Ленским был Лемешев – один из немногих, кто не играет на сцене, а живет, и не поет, а разговаривает пением.

Бывая в командировках, я не упускал возможности посетить художественные выставки и побывать на каком-либо концерте.

В эти годы в изобразительном искусстве совершался быстрый, я бы сказал галопирующий, переход от передачи содержания через «фотографически» точную форму, к передаче содержания путем искажения формы, на абстрактных полотнах, не имеющих ни формы, ни содержания. К отходу от ЖИВОписи, и к нисхождению до примитива живоПИСИ.

На смену добропорядочным академикам пришла молодежь, которая решила, что с приходом Хрущева стало ВСЁ можно, и бросилась догонять запад, сметая всё, до того приобретенное, как лопнувшая пружина, находящаяся 40 лет в перекрученном состоянии. Хрущев отчаянно сопротивлялся, вплоть до применения бульдозеров для сноса «модернистского» искусства, но тут уж одно из двух: провозгласил свободу, так пожинай ее плоды.

В части сценического искусства, я старался в первую очередь попасть в Большой зал консерватории. Удалось попасть даже на Ван Клиберна во второй его приезд. Сейчас, когда я увидел, как дороги билеты на концерты знаменитостей, мне очень хотелось бы узнать, за счет чего билеты на его концерт стоили так дешево, что были доступны по цене всем, в том числе и мне. Получал ли он гонорар, соответствующий мировым стандартам капиталистического мира, а разницу между стоимостью проданных билетов и размером гонорара доплачивала филармония, или Ван Клиберн, исходя из наших реалий, чтобы его могли послушать любители музыки с обыкновенной для нашего общества толщиной кошелька, удовлетворился нашим обычным гонораром трудящегося музыканта.

Как-то, при намерении попасть на концерт в консерватории, я узнал, что в Малый зал билетов уже нет, а в Большом дает концерт Зара Долуханова. Я бы предпочел инструментальную музыку, и купил билеты на вокал без особого восторга, но концерт был великолепен и прошел на одном дыхании. Я был в восторге.

Однажды попал в Большой театр. Билеты везде были недорогие, чтобы высоким искусством могли насладиться все трудящиеся, но купить билеты было трудно. Чтобы провинциалы, попавшие в Москву, могли побывать в Большом, в кассе выделялась часть билетов для продажи по командировочным удостоверениям; и я побывал.

Любопытна мне была новая эстрада, и я сходил в сад Эрмитаж, где на одной площадке выступал коллектив из Южной Америки, а на другой – из Чехословакии.

Билет я купил на Южную Америку. Солистка раз за разом поворачивалась к зрителям спиной и отчаянно трясла ягодицами, полагая, вероятно, что это её главное артистическое достоинство. Так оно и было, раз от пения никаких впечатлений не осталось. Впрочем, виноват, во время пения вдруг певица замолчала. Видно, что она открывает рот, жестикулирует, а слышны только звуки оркестра. Я решил, что нарушилась работа усилителей, а теперь думаю: не было ли это выступление под фонограмму (для нас тогда совершенно неизвестное), на этот раз трансляция певицы отключилась, и осталась одна фонограмма.

Во время антракта я нашел слушателя Чехословацких артистов, который, как и я, был на концерте ради любопытства. Мы с ним обменялись местами. Он пошел на Южную Америку, а я на Чехословакию. Из выступления чехов мне запомнилось, что солистка то и дело кокетливо поднимала на плечо спадающую бретельку её легкого платья. Все это было страшно далеко от Большого зала филармонии.

На своей Управе в будние вечера читали, учились, ходили в кружки художественной самодеятельности, строили суда для водного туризма. Ребята, с которыми я жил, окончили техникум и посчитали, что они отучились. Когда они увидели, что я и после института листаю учебники, поразились, задумались и поступили на заочный. Игорь впоследствии защитил кандидатскую и как-то сказал мне, что считает меня своим учителем.

Как только начинается сезон купания, весь Управленческий отправляется на Волгу. 400 ступенек вниз, а на берегу самодельные лодки местных перевозчиков. Лодка заполняется и отходит, заполняется следующая. Ни очереди, ни ожидания, непрерывный конвейер. Лодки деревянные, мотор Л—3 или Л—5, в лодку помещалось до 20-ти человек. Перевоз рубль (после 61 года – 20 коп). Скорость 5км в час и через «пару минут» пляж. На берегах Волги еще не было частных владений, и вся Волга была доступна для всех.

Часть переправившихся остается на пляже затона, а многие переходят Зелененький и выходят на берег Волги. И там, и там пляжи чистые, раздольные, широкие, километровые. Чистые они по двум причинам: первое – это то, что они громадные, а второе – то, что тогда пластика не было, а бумагу сжигали. Костры жгли, и для них места хватало. Люди идут на целый день и с собой берут еду, а некоторые и питье.

Мы пили прямо из Волги. По Волге нефтяных пятен плыло больше, чем сейчас, но вода была чистая – нырнешь и пей себе на здоровье, хотя все пристани на Волге были дебаркадерными с туалетами над водой, как видно на фотографии на стр.6 нашего коптевского дебаркадера. В городах дебаркадеры были двухэтажные с залами ожидания, ресторанами и гостиницами, и на каждом дебаркадере, точно не помню, но примерно по 8 туалетных кабинок, свисающих с кормы над водой. На судах, и пассажирских и грузовых, туалеты тоже были «в воду». Но Волга успевала самоочищаться, и вода была питьевая.

Из Волги сырую воду перестали пить после постройки ВАЗа и сброса канализации ниже плотины. Впрочем, многие волжане пьют и сейчас.

И мы в то время были дикарями. Как-то, я не помню зачем, мы с Юрой Федоровым с утра в воскресение были в городе. Из города поехали водным трамвайчиком до Коптева оврага, пересели в лодку, и мы на пляже. В городе, озорничая, мы для еды на пляже купили не традиционных пирожков и колбасы, а сырую курицу. На пляже нашли свою компанию и бросили эту курицу в костер. Съели, очистив от гари и золы. Ну что уж нас осуждать – веселились мы.

Когда выходными стали и субботы, отдыхать мы стали с ночевкой «в поле» – или в лесу, или на Волге. В походе – прогулке по Жигулям – после ночевки неожиданно стал непомерно тяжелым рюкзак Володи Сударушкина. Открывает он клапан, а в рюкзаке два кирпича лежат. Группа веселится – кто положил? Группу вел я. Велел всем, кроме Володи, встать в шеренгу и нагнуться.

– Вон видишь, у кого спина выше всех, – Наташка Иванова дерг спиной, – видишь?

Веселая девчонка. Уже, будучи невестой, везет на мотороллере своего жениха Володю Кутумова. Перед шлагбаумом на переезде остановились. Он поставил ноги на землю, а когда шлагбаум открылся, Наташа так лихо рванула с места, что Володя остался на месте.

Волга, пляж, Жигули – не удивительно, что немцам у нас нравилось, у нас даже свой сфинкс есть. Вот бывают же такие чудеса в природе. Тысячелетия текли воды, сменялись жара и морозы, дули ветры и сотворили «сфинкса», вот и посчитайте по теории вероятности, какова вероятность этого события. А «сфинкс» – вот он: «Смотри человек и не заблуждайся в своем высокомерии». А на другом берегу гора «Верблюд», правда, теперь без головы – шалопаи сбросили.

Выходы жителей Управленческого на пляж были столь массовыми, что руководство поговаривало о планах сооружения фуникулера на берег или канатной дороги прямо на остров, но не успели, кончилась наша власть.

Лестницу регулярно ремонтировали и обновляли, при этом исчезали беседки с резными деревянными украшениями, но это никого не волновало – главное, чтобы ступеньки и перила были целыми. При задержке с ремонтом были осуждающие выступления на профсоюзных собраниях и конференциях, администрация оправдывалась, обещала и ремонтировала. Уж лестница никак не могла быть заводской, но для обеспечения отдыха заводских работников, ее ремонтировал завод.

Зиму начинали на коньках. В будние дни зимой ходили на каток. Под каток заливали весь стадион, и весь стадион заполнялся народом.

Первые семь лет на 7 ноября каждый год замерзал Коптевский затон. Гладкий прозрачный лед – идеальный каток громадных размеров. Интересно, что после 60-го года Коптевский затон на 7-е ноября не замерзал ни разу.

Кир Бернадский, который курировал какую-то детскую секцию, с детьми построили буер. Правительство (Политбюро!) всемерно способствовало развитию физической культуры, всемерно способствовало самодеятельности своих граждан. Ринат Бикмухамметов организовал молодежь и на склоне Коптевского оврага соорудил тридцати метровый трамплин. Потом расчистили лес и проложили слаломную трассу от ДОКа вниз к Волге. Я уж не помню кто, организовал водно-моторную секцию и собрал молодежь на строительство скутеров. Завод, в соответствии с линией партии должен был содействовать развитию спорта и снабжал строителей материалом, механизмами, а иногда и рабочей силой (сварка, например). Действовали детские спортивные школы. Разумеется, все это было бесплатно.

Зимой так же дружно, как летом на Волгу, Управленческий выходил на лыжах в лес. Конечно, на лыжи становилось меньше людей, чем нежилось на пляже. Но по всем просекам были проложены лыжни, и на всех лыжнях были лыжники – как те, кто бежал, так и те, кто шел не спеша. Излюбленным местом массового катания был Коптевский овраг за больницей. Больницы там еще не было и дороги по оврагу зимой не было. Много людей было у соснового бора. На лыжи становились сразу у подъезда. Лыжня была и вдоль центральной улицы (С. Лазо). Мы по лесу катались, не придерживаясь лыжни, а шли туда, куда захочется. Часто в лесу встречались лоси, как одиночные, так и группами и следы зайцев. Много было лосей и зайцев.

Во время одной из прогулок мы решили с Сокольих гор спуститься к Соку. Наткнулись на дорогу, пройденную бульдозером, и решили спуститься по ней верхом на палках или ветвях, вывороченных бульдозером. Я решил: «была, не была», и вниз. На одном из поворотов лыжи задевают за твердый край бульдозерного следа, я падаю и слышу треск. В голове пронеслось: «все».

Прогулка для меня кончилась. Не только лыжа сломалась, но и сильно потянулись связки в больном (правом) колене. Компания довела меня до железнодорожного полустанка на берегу Сока и покатила обратно, а я пошел вдоль железной дороги до шоссе. Там меня подхватил грузовик и довез до Управы. На следующий день встать на ногу я не мог и провалялся в постели несколько дней.

Туризм. 3000 км под парусом

На заводе оказался очень энергичный молодой человек, который во время учебы в техникуме занимался в военно-морском клубе, ходил в походы под парусом, и теперь задался целью организовать нечто подобное у нас. Начал он с организации постройки байдарок.

Я еще в институте загорелся желанием стать участником походов на байдарках. О байдарках и о походе по Дону с выходом в Черное море нам рассказал институтский преподаватель. Так что здесь меня не надо было уговаривать – я сразу включился в работу. Организаторские способности и энергия Михаила Оборина были колоссальные. Он договаривался с мастером ДОКа, с завкомом, с начальниками цехов завода, чтобы сделали заготовки и детали, дали брезент и краски. Чтобы дали помещение для стройки и инструмент для работы…. А мы демонстративно были только исполнителями. Нашим лозунгом был: «Дай гвоздь (шуруп) и покажи, куда его вогнать». Но это была именно демонстрация, на самом деле, конечно, мы старались – мы очень спешили построить байдарки до отъезда немцев, которые не верили, что мы затею осуществим, и к концу лета 53 года четыре байдарки были построены.

Деревянный каркас, обтянутый прокрашенным брезентом, сделали по чертежу, а мачта с парусом и боковые «шверцы» – по воплощенной мысли Михаила.

Работать приходилось каждый день – начали строительство более 20 человек, а работали до конца около 10.

Кузнецов по поводу этой стройки выразился в том духе, что пусть лучше строят, чем пьянствуют, хотя те, кто строил, потому и были способны строить, что «свободное» время не пропивали. «Свободного» времени не бывает. Время всегда занято, в донном случае оно у нас было выкроено для стройки.

Дальше Мишка добился, что нас отпустили на неделю с работы, продолжая ставить нам в табель восьмерки, как будто мы на работе, и мы пошли в первый байдарочный поход по Волге. Как все первое, он не забываем.

К себе в байдарку Михаил взял меня. Мы вышли на Волгу и остановились на берегу Зелененького в ожидании каравана, идущего вверх. Караван шел методом толкания. Мишка шутливо дал удалой бандитский клич казаков: «Сарынь, на кичку» и мы пошли наперерез каравану.

Я должен был первым зацепиться за руль баржи рядом с теплоходом – толкачом. Чтобы не пропустить баржу, мы подошли к ее борту слишком близко и спохватились, когда увидели стремительно приближающийся, укрепленный на барже привод откачивающего насоса, свешивающийся с борта, но не опущенный в воду. Байдарку с нами не опрокинуло только потому, что мы успели нагнуться и руками отвести байдарку. А дальше опять за весла и к рулю. Зацепился, а к нам и остальные байдарки. И так, вверх.

Плотины еще не было, но русло уже было частично перегорожено котлованом для ГЭС. Течение в створе было сильное, и караваны перед будущей плотиной расформировывали, чтобы проводить их по частям. На этом участке баржи не толкали, а буксировали. Мы зацепились за первую и стали ждать. Теплоход чуть дал гудок и потащил, а за баржой мгновенно образовалась стоячая волна, на таком расстоянии от кормы, что наша байдарка оказалась под ее гребнем и пошла под воду. Мишка закричал: «Руби конец!» и тыкает мне в спину ножом, но я попробовал потравить буксирный конец и байдарка выскочила из под гребня. Затем я чуть выбрал конец, и байдарка забралась на гребень, не слишком много хлебнув, пока мы были под гребнем.

К барже была прицеплена лодка, и мы ее использовали «по назначению».

Уже в темноте, когда мы были в районе Усолья, Михаил подал команду отчаливать от баржи. Окликнул всех по очереди, убедился, что всё в порядке, и мы пошли к берегу. Обратно по течению мы шли своим ходом, в основном под парусами.

А Михаил уже задумал следующее строительство. Это был двухмачтовый парусный шестивесельный вельбот. И опять все добывал, выбивал, изобретал.

Достаточно сказать, что для дубовой основы корабля он нашел в дубовой роще подходящий по диаметру и длине дуб, уговорил лесничего считать его сухим и добился разрешения его спилить. В заводских структурах «пробил» разделку этого дуба на заводской лесопилке с изготовлением заготовок для шпангоутов, кильсона, швертового колодца, привальных брусьев, ахтерштевня, форштевня и еще множества других деталей. Мачты, обшивку и весла сделали из сосны. На заводе изготовили металлические детали для такелажа, уключины, шверт из стального листа и руль из алюминия и сделали разъемную форму, с помощью которой мы изготовили 3000 медных заклепок. Оборин выбил из завода брезент для каюты и ткань для парусов. Паруса и для байдарок, и для вельбота ему сшили в яхт-клубе, где его знали по членству в военно-морском клубе. Нам все это не стоило ни копейки, платил профсоюз.

Быть членами военно-морского клуба мы отказались, и в 1954м году отправились в поход до Ростова-на-Дону, как спортсмены секции водного туризма.

В Ростов-на-Дону

Для похода наш капитан поставил на вельбот еще и мотор. Для судового мотора он нашел на заводской свалке старую немецкую пожарную помпу и снял с нее тридцати сильный двигатель. Все делалось, конечно, с разрешения руководства завода, но некоторые условия жизни завода не могло нарушать и начальство. Никто не мог вывезти с завода без полного оформления документов материальную ценность.

Как вывести с завода этот мотор?

Был оформлен пропуск на вывоз с завода «двигателя внутреннего сгорания, сделанного из отходов материала в нерабочее время»!!!!!!!! Все друг другу сочувствовали и старались друг другу помочь.

Вал от мотора вывели через киль, винт Михаил сконструировал по своей задумке.

На веслах отошли от Коптева оврага, дойдя до тальника, сделали из прутьев дуги и соорудили между мачтами «каюту», На банки (скамейки) уложили весла и на них постелили ватные матрасы. Предусмотренная Михаилом дополнительная (четвертая) пара весел перед каютой, осталась на случай необходимости.

Первое испытание обрушилось на нас сразу же за Куйбышевым. Ни с того, ни с сего, при легком ветре налетел такой шквал, что он сорвал с якоря баржу, а вельбот оказался, как в ножницах, между разворачиваемой ветром баржой и буксирным тросом идущего вверх каравана. Мы мгновенно «срубили» большие паруса, оставив только стаксель, На одном стакселе развернулись и выскочили из «ножниц». (В очках – Оборин).

Унимая волнение, сварили ужин, и выпили по 111гр. Во всех походах у нас была норма: 100 плюс-минус 20гр. (на 6 человек бутылка, на 8 – две).

Постоянные дожди и встречный ветер испытывали нашу выдержку до самого Вольска. Напротив Вольска на пляже вытащили все из вельбота и просушили.

Мы шли день и ночь, останавливаясь три раза в сутки: на завтрак, на обед и на ужин. Днем на вахты не разбивались, а ночью были две вахты: одна начиналась после ужина и продолжалась до шести утра, а вторая с шести утра и до завтрака.

Ночью на вахте стояли двое: один – рулевой – кроме руля управлял бизанью (задним парусом) и гротом (средним парусом), второй – вперед смотрящий – управлял стакселем, но главной его обязанностью было смотреть и информировать рулевого.

– Вижу белый бакен.

– Судно по левой скуле дает отмашку красным.

– Сзади самоходка, дает отмашку зеленым.

– Где красный бакен?

– Не вижу.

– Ищи красный бакен.

– Красный прямо по курсу.

Семь человек спят под тентом, команда состояла из девяти. Михаил в вахтах не стоял. Самую тяжелую вахту от ужина до утра приходилось стоять раз в четыре дня. Особенно тяжело было после рассвета, когда напряжение управления судном в темноте спадало. Спасал приемник, которым наш опытный капитан снабдил наше судно.

Приемник он увидел в завкоме и выпросил его для похода. Завкому этот приемник был совершенно не нужен, но это была «материальная ценность». Это был громадный довоенный батарейный приемник, примерно 70 на 40 на 30см. с двумя громадными батареями – аккумуляторами, весом по несколько килограмм. Приемник и батареи он разместил под кормовой палубой, на которой сидел рулевой. Приемник иногда замолкал и рулевой стимулировал его деятельность легкими ударами по нему пяткой.

Приемник, настроенный на маяк, сначала передавал последние известия и музыку для Челябинска, потом для Уфы, потом для нас и, наконец, для Москвы.

Перед Саратовом мы проходили мимо летнего лагеря отдыха Саратовского Педагогического института. Девчата приглашали нас в гости, но Оборин сел за руль и повел корабль мимо. Наши уговоры не действовали, капитан был непреклонен, а на любом корабле во время хода командует только один человек, и принимает решение только капитан. Эх, девчата, никогда мы не узнаем, кто нас к себе звал.

И, все же, после Саратова на корабле произошел бунт, но это было на стоянке перед ужином. Подошел бакенщик и предложил громадного осетра за 25р. Мишка сказал дорого и отказался. Мы обалдели – да когда еще мы вволю наедимся осетрины? Решили: «скинемся»; дело было уже в темноте, мы с Яшкой пошли по берегу, нашли бакенщика и завладели рыбиной. Осетра сварили и 9 человек три раза ели деликатесную рыбу «от пуза» и, все-таки, часть на жаре пропала, – очень маленькая часть.

Всю Волгу мы прошли со снятым винтом, чтобы он не тормозил хода, а перед входом в Волго-Донской канал поставили винт и стали ждать подходящий караван, чтобы шлюзы пройти на буксире.

Там, где канал входит в Цимлянское водохранилище, пойма Дона залита на глубину не достаточную для того, чтобы суда могли идти по ней напрямую. Суда идут по фарватеру над руслом Дона, которое обставлено бакенами, а берега Дона скрыты под водой на глубину много большую роста человека. Пойменный лес удалили так небрежно, что иногда пни, уж не пни, а остатки стволов или торчат, или чуть прикрыты водой. Мы шли под парусом по фарватеру, т.к. если налетишь на такой «пень», то борт будет пробит, и окажешься на глубокой воде на таком расстоянии от берега, что его не видно. Уже темнело, когда показался попутный караван. Решили не рисковать, запустили мотор и зацепились за последнюю баржу. Михаил забрался на баржу улаживать отношения.

Караван уже вышел в открытое море, когда, ударившись о набежавшую сбоку волну, вельбот порвал буксирный трос. Караван стал быстро от нас удаляться.

Михаил рассказывал, что первым порывом у него было намерение прыгнуть в воду и плыть к вельботу. Потом одумался: «ребята запустят мотор и, не заметив меня, проплывут мимо, ведь при работающем моторе крика не услышишь». Так бы оно и было. Мы запустили мотор. Один, по очереди с другими, стоял и держал бак с бензином над двигателем, другой поливал водой раскаленную докрасна выхлопную трубу, третий периодически «подсасывал» карбюратором. Мишка нас дождался на плотине.

В Ростове надо было найти способ отправить вельбот обратно в Куйбышев. Очевидной была отправка его на самоходке, как груз с сопровождающим, но надо было ждать попутную самоходку, а у причала грузового порта, когда мы там наводили справки, стоял и загружался колесный пассажирский пароход «Красная Звезда» – эти пароходы в трюмах возили грузы. Портовики подсказали нам идею отправить лодку на этом пароходе на крыше. Капитана уговаривали долго, но уговорили.

Капитану до выполнения плана не хватало трех тонн груза (планировалась не выручка в деньгах, а вес, перевозимого груза), но если записать, что вельбот весит три тонны, то получится очень большая стоимость перевозки, т.к. он, к тому же, еще и длинней 5ти метров. Все нам сочувствовали. Не только нам сочувствовали, все друг другу сочувствовали, – были благожелательны. Сочувствовали капитану, которому нужны были три тонны до плана, сочувствовали нам, для которых оплата по полной стоимости была разорительна. Весовщица подсказала нам, чтобы мы положили на причал какой-нибудь груз и назвали его грузом весом три тонны, а вельбот назвали грузом весом 80кг. и длиной 4м. 80см. Капитан согласился. Мы поставили на причал приемник, и накрыли его брезентовым плащом – это был груз 3 тонны. Оба груза предъявили этой же весовщице и оформили сопроводительные документы.

Все были довольны, но когда портовый кран вытащил из воды «лодочку» весом 80кг. и капитан увидел винт, он замахал руками: «Куда?… Да вы что? Она же с мотором. Да вы крышу раздавите». Опять стали уговаривать. Все нам сочувствовали. И капитан тоже. Наступили новые времена, ни капитан, ни весовщица уже не боялись, что их посадят за вредительство. В обществе, освободившемся от страха, когда любой служащий мог оказаться подозреваемым, наступила эпоха безалаберной доброжелательности. Все старались не «содрать» с нас как можно больше, а помочь нам, чтобы было как можно дешевле. Капитан подумал – подумал и скомандовал, чтобы вельбот сунули на нижнюю палубу кормы.

Так он и ехал, наполовину свесившись за корму, а мы разместились на палубе. В дороге надо было питаться. Костер на палубе мы разводить не стали, нам разрешили варить гречку с тушенкой и какао на камбузе.

В Куйбышеве пароходу не надо было идти на погрузку в грузовой порт, а вызывать плавучий кран капитан не стал, и велел, привязав к вельботу длинную чалку, просто спихнуть его за борт.

В очередной отпуск, в 1955 году мы на вельботе спустились от Москвы до Куйбышева. Вельбот в Москву отправили опять на «Красной Звезде». Когда пароход шел в Ростов, мы сходили к капитану, показали ему фото прошлого года, и он согласился взять нас при возвращении из Ростова. Мы с Игорем отправились в Москву заранее, чтобы обеспечить поход говяжьей тушенкой и сгущенкой. Остальные продукты можно было купить свободно. Тушенку и сгущенку надо было доставать. Начали мы с посещения ВЦСПС, а закончили городским управлением торговли. Нам повезло, – нужный нам начальник был родом из Куйбышева: «Самарским надо помочь, я сам из Куйбышева», и, позвонив, направил нас на Краснопресненскую оптовую базу.

В Химках, у причала, где стоял вельбот, росла продуктовая гора: картошка, капуста, лук, гречка, какао, тушенка, сгущенка, свекла, макароны, соль, сахар, лаврушка, и все это мешками, ящиками, пакетами.

Погрузились, запустили мотор, и пошли по каналу. Через час другой вельбот внезапно затрясло, и мы выключили мотор. Было не очень жарко, и когда мы ныряли с борта, чтобы выяснить, что случилось, пассажиры с проплывающих мимо пригородных теплоходов нам аплодировали. Оказалось, что у винта отвалилась одна лопасть. Дошли до заливчика и остановились на ночь. Утром сняли винт, и я повел вельбот под парусами. Ветер был благоприятным, и лавировать в узком канале не пришлось.

Перед шлюзами прицепились к каравану, и дошли на буксире до Углича. Дальше пошли под парусами, нормально чередуясь вахтами. Одна из моих вахт чуть не закончилась трагедией.

Очень темной ночью, когда небо закрыто облаками и даже звезды не светят, разыгрался сильнейший шторм. Волга на этом участке извилистая, и вельбот приходилось вести то против ветра, то при сильном боковом ветре. При сильном крене паруса приходилось постоянно «травить» и они оглушительно хлопали, сотрясая судно. Ребята в «каюте» старались заснуть. В это время из-за поворота попутным курсом вышел караван. Я под парусом дал отмашку парусного судна, горизонтально поводив фонариком. Буксир должен дать отмашку, указывающую, каким бортом мы должны разойтись. Я сам не видел за парусом отмашки, ее цвет назвал вперед смотрящий.

В это время мы находились у левого берега, и нам был виден красный огонь буксира, т.е. он шел ближе к правому берегу. Я не знаю, в чем дело. То ли Цапко, с которым я стоял на вахте, назвал мне зеленый, но это маловероятно. То ли он сказал «красный», а я в голове воспринял как зеленый, что более вероятно. То ли я все перепутал, что наиболее вероятно, но я повел вельбот к правому берегу.

Идти почти невозможно, сильный ветер рвет паруса, они болтаются на мачте, и лишь понемногу я их периодически выбираю, чтобы хоть понемногу двигаться. А нам все красный свет буксира виден. Мы идем поперек реки, а нам все красный цвет бортового огня виден. И вот из темноты вырисовывается нос буксира. Он уже рядом, а я все еще не могу пересечь ему курс. Сейчас он подомнет нас под себя и перемолотит нас своими громадными колесами. Буквально за считанные десятки метров я выполз из-под него и сразу оказался в прибрежных камышах. Караван прижимался к правому берегу, уступая нам дорогу, а я упрямо полз под него. Не понятно, почему капитан не повторил отмашку. Ведь я все время светил фонарем.

Ребята взмолились, чтобы я пристал к берегу и переждал бурю, т.к. спать под хлопанье парусов и дрожь судна было не возможно. Они не знали о том, что были на волосок от катастрофы. Убрали паруса, бросили якорь и заснули. В камышах было тихо.

В этом походе в Костроме видели изумительной красоты иконостас – коричневый, резной. Позже я читал, что в Костроме сгорела церковь с ценным иконостасом. Корреспондент сетовал, что это произошло из-за того, что у церкви не было хозяина. Шла тяжба между краеведческим музеем и еще кем-то. Никто не хотел брать на себя заботу об этом историческом памятнике. Я подумал, что это, наверное, о том иконостасе шла речь.

Рыбинское водохранилище прошли ночью. Вошли в него незаметно, уже в темноте. Остались сзади бакены, далеко впереди замигал буй. Володя Талалов сменял меня в открытом море, но уходить под тент не хотелось. Хотелось видеть, как возникнет из-за горизонта плотина, и вообще наслаждаться бескрайними волнами, когда вельбот то опускается между ними, то забирается на волну. Ветер был оптимальным, мы шли, переваливаясь с волны на волну, под полными парусами.

Полные паруса развернул над страной и Хрущев, и они наполнились дуновением новых идей модернизации страны и промышленности. Наш завод был вовлечен в этот процесс.

Хрущевские инициативы модернизации

Хрущев оказался способен на смелые неординарные действия, качественно изменившие страну. Только от Хрущева мы узнали, что наш Великан в нашем, с торчащими из бойниц атомными пушками, Громадном Замке, где мы жили, и выше которого была только башня где-то за морями, океанами, каждый день съедал по 50 человек, но мы этого не знали, его любили и не страшились. Только не болтай лишнего. Можешь анекдоты про чукчу, про еврея, про Чапаева, про Пушкина. Наступила эпоха Хрущева, он взялся за преобразования.

В первую очередь, в политической системе он всенародно осудил жестокость тирании Сталина и прекратил превентивные репрессии, и вновь (после 1861-го года) освободил крестьян от «крепостной зависимости», инициировав выдачу, которая завершилась при Брежневе, колхозникам паспортов граждан СССР. Во вторую, взялся за модернизацию экономики.

Но, при этом, он искренне находился в плену иллюзий построения коммунизма, отвергающего частную собственность, – промышленность и вся земля фактически (в колхозах) остались в руках у государства, и, когда в Венгрии была попытка кровавым путем свергнуть власть коммунистов, он без колебаний на кровь ответил кровью.

Интересно мне, знал ли Сталин, сидя взаперти в Кремле или на даче, как наши люди живут, как живут рабочие зарубежных стран. Рассказывали ли ему об этом разведчики, дипломаты, секретари Обкомов, или они боялись, что он их обвинит в отсутствии классового чутья? В докладе о культе личности Хрущев рассказывает об эпизоде, в котором Сталин, по поводу увеличения поборов с крестьян, мотивируя незначительность этого увеличения, сказал, что это всего-то по одной курице с подворья. Он что, судил о жизни крестьян по фильмам «Кубанские казаки» и «Сказание о земле сибирской»?

Про свою страну Хрущев знал – он не сидел в Кремле, а вот про зарубежье, похоже, и он не знал.

Став Генеральным (Первым) секретарем, он не заперся в Кремле, а поехал мир посмотреть: там-то, как люди живут. Посмотрел и ужаснулся – мы все еще жили «до войны», работали в режиме первых пятилеток: больше стали выплавить, больше угля добыть, больше ситцу наткать. Сталин даже контрольные цифры назвал, сколько надо стали плавить и прочего производить и добывать, чтобы не страшна нам была внешняя угроза. У нас в институте дипломники еще проектировали паровозы.

Побывав в Америке, Хрущев всю нашу страну начал переделывать.

– Что это мы на паровозах ездим? Какой КПД у паровоза? А у тепловоза? – И нет больше на наших дорогах ни одного паровоза.

– А КПД электростанций еще больше. Надо электрифицировать железные дороги, – и через всю страну протянулись над рельсами провода.

– Да и электростанции надо с угля переводить на газ. «Вы попробуйте уголек в шахте колоть», – и исчезли у городских ТЭЦ и заводских котельных громадные кучи угля, заготовленного на зиму. И перестали заводские трубы все вокруг покрывать копотью и сажей. (Громадные бурты угля были у котельной завода им. Тарасова, у ТЭЦ на берегу Волги, у нашего завода).

– Создав самолет ТУ—95, в военной авиации мы встали вровень с остальным миром, если не немного впереди, а вот в гражданской было нетерпимое отставание. Новейшими у нас были ИЛ—14 на 28 пассажиров, а летали и на ЛИ—2 военных лет. В спешном порядке Туполев переделал свой средний бомбовоз в средне магистральный пассажирский самолет ТУ—104, наподобие зарубежной «Каравеллы», а дальний бомбовоз ТУ—95 переделал в громадный пассажирский трансатлантический ТУ—114. Это было затыкание дыр. Хрущев и перед авиаторами поставил цель: сделать такие самолеты, чтобы билеты на них стоили, как в купе железнодорожного вагона. И создали самолеты ИЛ—28 и АН—10, с такой ценой билетов, что на среднюю месячную зарплату рабочего можно было слетать из Питера в Москву несколько раз, и люди стали летать на самолетах.

– Еще Менделеев говорил, что сжигать нефть – это все равно, что топить печку ассигнациями. В Америке из газа рубашки шьют, газ в хлеб превращают, через производство удобрений, не тяпкой на поле машут, а химией сорняки травят. Химию, товарищи, надо развивать, – и надели наши женщины капроновые чулки, а мужчины нейлоновые рубашки.

– Ни одной коммунальной квартиры не увидел Хрущев в Америке, и, понимая, что апартаменты для всех нашей экономике было не одолеть, он запустил конвейерное строительство типового жилья.

Так повлияла на Хрущева поездка в Америку. И междугородные автобусные перевозки он инициировал. Были они и раньше кое-где на обычных городских автобусах, а когда я увидел новый междугородный автобус на дороге между Жигулевском и Сызранью, то было такое впечатление, что новый автобус мчался, обгоняя грузовики и местные автобусы, как будто они стояли.

Генетика и кибернетика перестали быть буржуазными лженауками – они стали науками. Всю страну Никита Сергеевич переделывал.

Конечно, дело не только в Хрущеве, успехи страны в индустриализации подготовили страну к модернизации – Хрущев снимал сливки, и все же недооценивать его не стоит.

Что стоит только одна Хрущевская оттепель: «Тёркин на том свете», «Известия», «Новый мир». Оттепель еще не весна, она чередовалась с заморозками: Берлинская стена, бульдозеры, зачищающие Москву от «буржуазных извращений в культуре». Но это были мелочи – они не входили в материальное понятие – «хлеб», они были по духовной части «зрелищ».

Впрочем, «Берлинскую стену» я зря отнес к категории «Зрелищ», нет, это было вещественным доказательством того, что «успехи социализма» в ГДР были настолько ниже успехов капитализма в ФРГ, что пришлось огородить жителей ГДР крепостной стеной, чтобы они не убежали в ФРГ.

Из этих всех «модернизаций» нас в первую очередь коснулась модернизация авиации. Для многоместных самолетов Илюшина и Антонова, двигатели ТВД на 4000 л.с. поручили создать Кузнецову и Ивченко.

Ивченко подумал, подумал и целиком передрал наш (немецкий) двигатель ТВ—2Ф. Так наши оригинальные насосы попали в другое ОКБ.

Кузнецов опять решил рвануть вперед – в малом числе ступеней компрессора получить большое давление, чтобы двигатель был легким и экономичным. Такой двигатель требовал сложной и кропотливой доводки.

За маленький двигатель, как хвостик, приставленный к большому редуктору с громадным винтом, летчики наш двигатель прозвали «марсианин».

Чтобы не отстать от Ивченко, который взял практически готовый двигатель, Кузнецов параллельно с отработкой двигателя на нашем заводе, запустил его изготовление на серийном заводе им. Фрунзе на Безымянке.

Теперь я кроме наших стендов должен был посещать по вызовам и Безымянку. Одну тему, всплывшую на Безымянке, я помню. На двигателе обнаружилась течь масла из средней опоры. Внимательно осматривая разобранный двигатель, я нашел следы подтекания на стыке корпусов. Вызвал к верстаку, где были разложены детали, начальника цеха и сказал, что виноват не двигатель, а плохое его изготовление, за которым должен следить начальник цеха, а не я. Это интересный момент. Мы многое продолжали делать по немецким образцам. В частности, они в некоторых стыках корпусов, где из-за необходимости выдержать точный размер, нельзя было поставить прокладку, герметичности добивались притиркой корпусов. Какое-то время и мы так делали. Это была ручная работа совершенно неприемлемая в серийном производстве. Т.е. виноват был все-таки двигатель, хотя и не маслосистема.

Впоследствии, когда разработали жаростойкую маслостойкую резину, в таких стыках на этом двигателе и на последующих стали фрезеровать канавку, в которую укладывалось резиновое уплотнительное кольцо.

Для меня доводка двигателя НК—4 уже не была такой напряженной, как доводка НК—12, это, так сказать, было «повторением пройденного – но и в этой доводке были интересные, захватывающие ситуации.

Когда начались летные испытания, обнаружилось, что при крутом снижении самолета (носом вниз), масло уходит в редуктор. Начались поиски причины. Соорудили даже стенд с куском крыла самолета, на который поставили двигатель. После долгих поисков обнаружили, что дефект без видимых причин проявляется не на всех двигателях. Не найдя причины, произвели простой обмер всех полостей и каналов, и обнаружили, что канал слива из редуктора на серийных двигателях заужен.

Слив масла из редуктора был осложнен тем, что маслоагрегат размещался за редуктором, и я, порывшись основательно в литературе и не найдя ничего подходящего, необходимое сечение слива посчитал по методике расчета уличной ливневой канализации. Полученное расчетом сечение я задал конструктору корпуса редуктора, а он выполнил его в чертеже.

На серийном заводе литейщики (модельщики), чтобы подстраховаться, толщины стенок канала увеличили, а сечение, таким образом, заузили в 2 – 3 раза.

Сделали мне шаблон по моему расчету, дали двух слесарей с инструментом, и послали в Киев к Антонову устранять дефект. Там снимали двигатель с самолета и привозили его в цех. Мы его частично разбирали и шарошкой расширяли канал, заботясь о том, чтобы в двигатель не попала стружка, и чтобы съем металла шел равномерно, без недопустимого местного утонения стенок канала. Канал проходил по ребру редуктора, т.е. был силовым элементом.

После доработки двигатель ставили на самолет и поднимали в воздух. Дефект при всех эволюциях самолета не проявлялся, т.е. был доработкой полностью устранен.

Командировка попала под Новый год. Встретить его я решил у Генки, который учился в Одессе. Пошел на междугородный переговорный пункт в Киеве и попросил соединить меня с одесским адресным бюро. По телефону спросил, где живет Генка, и дал ему телеграмму, чтобы встречал и взял в свою компанию.

В Генкиной компании была девушка из балетного училища. Мы обнаружили друг друга, и танцевать было так хорошо, что я танцевал до последнего, а когда выскочил на улицу, то обнаружил, что такси нет. Для прогулок погода была прекрасная – шел легкий снежок, легкий морозец и безветренно, но «левак» на мою просьбу ехать побыстрей, чтобы успеть на поезд, был осторожен на скользкой дороге и невозмутимо бубнил:

– Успеем.

В результате, через закрытую дверь перрона я увидел удаляющиеся огни последнего вагона.

Перекомпостировал билет на утренний поезд и пошел дотанцовывать.

Когда в Киеве дело наладилось, получаю команду: слесарей и инструмент оставить, а самому лететь в Москву на завод к Илюшину.

Прилетел ночью, взял такси и поехал по гостиницам, нашел место за ботаническим садом (Восток, Зоря, Алтай – везде рубль за место на ночь). Поспав несколько часов, утром поехал на завод, а там весь день до полуночи. Когда двигатель доработали, поехал спать. Рано утром звонит радостный Овчаров:

«Слетали, все в порядке». Ограничения на полеты сняли – и для ИЛ—18 и для АН—10.

Овчаров был очень доволен – гора с плеч свалилась.

И на самолете АН—10, и на самолете ИЛ—18 испытывались параллельно двигатели Ивченко и Кузнецова. Кузнецов предлагал на самолет Илюшина поставить свой двигатель, а на самолет Антонова поставить двигатель Ивченко, чтобы самолет был целиком украинским. Министерство на параллельное изготовление двух двигателей не соглашалось. Послали два одинаковых самолета в Ташкент, один с двигателями Ивченко, другой с нашими. Самолет с нашими двигателями показал лучшие результаты, но незначительно. Двигатель Ивченко был освоен в серии, а от нашего руками и ногами отпихивался завод Фрунзе. Такой вот парадокс нашей плановой экономики.

В довершение на одном из наших двигателей сломалось кольцо в компрессоре, и двигатель НК—4 сняли с производства.

Активный отдых

Но в целом дела на заводе шли успешно, закладывались новые проекты, теперь уже двухконтурных двигателей. Этот успех правительство оценивало финансовыми вливаниями, и часть этой струйки оросила и нашу секцию водного туризма.

Секция водного туризма развивалась. Мы активно участвовали в городских слетах и соревнованиях, принося в завком грамоты за призовые места. Завод оценил нашу деятельность и купил для секции 5 яликов и 5 разборных резиновых байдарок. Как только Волга освобождалась ото льда, мы все выходные проводили на реке. Ранней весной ремонтировали флот. На майские праздники уходили в четырех – пятидневные походы по рекам области и по знаменитой жигулевской кругосветке.

В кругосветку отправились на яликах с матрасами, взятыми из общежития и с патефоном, который услаждал нас музыкой под мерные взмахи весел.

Конечно, мы расписались на каменной стене подобия часовни. Эту часовню соорудили на месте убийства купца, а на высоком берегу поставили громадный крест из толстых швеллеров. После революции этот крест свалили, но когда сучилась засуха в 21—22 году, врыли его опять рядом с прежним постаментом. Сейчас о том, почему он не на постаменте, а врыт рядом с ним, не многие знают и помнят.

Летом в выходные дни приглашали друзей и катались с ними на байдарках и на вельботе. В долгие летние дни катались и после работы. На берегу организовали дежурство, ялики выдавали по списку тем, кто участвовал в дежурстве. Дежурить приходилось раз в месяц.

Мы с Володей Талаловым бросались после работы на Волгу в штормовую погоду, когда там никого не было. Нам нравилось в штормовой ветер носиться по волнам под парусом на байдарке, или на вельботе.

Во время одной из вечерних прогулок, руль вельбота зацепился за трос, протянутый поперек затона к плоту, сорвался с гнезд и утонул.

Я к этому времени настолько овладел вельботом, что мог вести его без руля, управляя парусами и распределяя груз (людей).

Самодельные брезентовые байдарки хранились в сарае на берегу. На берегу валялись бревна, проволока, которой связываются плоты, и прочий плотогонный и строительный мусор. Мы заметили, что если оступится строитель байдарки, когда он ее несет, то он сам падает, а байдарку держит над собой, всеми силами сохраняя ее; а тот, кто не строил эти байдарки, бросит байдарку, сохраняя себя. Поэтому самодельными байдарками пользовались только строители.

Во время праздников мы такую несли, усадив в неё малыша, в колоне физкультурников, демонстрируя заботу завкома о досуге трудящихся.

Разборные резиновые байдарки купили для походов.

Первый поход на этих байдарках я организовал по рекам Юрюзань и Уфимка от г. Усть-Катав до Уфы во время очередного отпуска в 1956 году.

В ОКБ было много уфимцев, и они начали нас пугать непрерывными дождями, которые льют на Урале летом. В республиканской уфимской метеостанции мы запросили прогноз возможной погоды. Они прислали сводку за много лет, по которой мы выбрали сроки путешествия. Больше мы никогда прогноза не спрашивали, а сроки выбирали исходя из возможности получить отпуск, сообразуясь с обстановкой на работе, а не на небесах.

В этом походе мы попали на участок молевого сплава. Собственно сплав уже кончился, и мы шли по чистой реке, но недалеко от затона, где формируют плоты, на реке образовался затор. Затор при нас разбирали, и освобожденные бревна мчались по течению к затону, где с глухим стуком останавливались, упираясь в сплошное поле бревен перед воротами затона, иногда выскакивая из воды и скользя по другим.

Я и сейчас не могу смириться с возможностью разобрать этот затор человеческими усилиями. Река на протяжении более сотни метров забита бревнами. Какие-то бревна, зацепившись за берег, друг за друга и за дно остановили поток бревен и они, налезая друг на друга, образовали колышущуюся на воде кучу, которую подпирали задние бревна.

По этой шевелящейся куче ходили три плотогона и баграми выдергивали и освобождали отдельные бревна, стараясь найти то бревно, которое держит несколько других. Ну, а если сорвется сразу вся куча? Наверное, знали; были профессионалами. Про плотогонов рассказывают сказки, что они на одном плывущем бревне могут плыть, удерживая равновесие и удерживая бревно от вращения.

Мы кучу обнесли и опустили байдарки на воду ниже затора. Дальше нам надо было спуститься вместе с плывущими бревнами вниз по реке, пристать к другому берегу и вытащить из воды байдарки в промежутке между плывущими бревнами, чтобы они не раздавили наши байдарки, как яичную скорлупу, или у берега или в затоне.

Вот одна байдарка отчаливает от берега, достигает противоположного берега, ребята выскакивают и поднимают на берег полностью загруженную байдарку. Тогда отчаливает следующая. Это была захватывающая гонка.

Был у нас в этом походе забавный случай. На рассвете, на куст против палаточного окошка села сорока и начала звать друзей, посмотреть на появившуюся здесь палатку, совсем не думая о том, что она мешает нам досматривать утренние сны. Николай Иванович Лощинин возмутился от такой наглости, и, не выходя из палатки, через окошко застрелил нарушительницу утренней благодати.

Боже мой, что тут стряслось…. Со всего Урала слетелись сороки и сначала причитали об невинно убиенной, а потом начали нещадно ругать и поносить злодея. Больше мы уж не заснули.

Наш страстный рыболов и охотник Николай Иванович Лощинин пытался ловить рыбу в Юрюзани, но ничего не получалось, и он обратился к местному жителю с недоуменным вопросом:

– У вас что, рыбы в реке нет?

– Почему же нет, есть рыба.

– А как вы ее ловите?

И местный рассказал, что надо переметом с мальком ловить, а перемет ставить чуть ниже порога. Т.е. каждый водоем имеет свои особенности.

Между прочим, этот страстный охотник сделал и меня охотником, правда, не страстным. Во время утверждения очередного похода в городском совете туризма (а процедура затягивалась, т.к. была очередь) Лощинин вышел. Минут через 40 приходит и требует с меня 45 рублей. «Вот я тебе ружье купил». Тогда ружья и боеприпасы к ним продавались свободно, лишь для охоты требовался охотничий билет. Он по моему отношению к странствованиям понял, что против этой покупки я возражать не буду.

Очень редко я приносил какую-нибудь добычу с охоты – меня увлекал сам процесс охоты. Были приключения.

Поздней осенью мы с Лощининым оказались, на ночь глядя, далеко от машины. Чтобы утром не тратить время на дорогу, решили заночевать на месте утренней охоты. Я вспомнил, как заночевали у озера Ханко Арсеньев и Дерсу Узала. Объединив запас одежды из моего рюкзака с запасом одежды из рюкзака Лощинина, мы соорудили общую постель, чтобы греть друг друга. Под постель и сверху на постель настелили толстый слой травы, Сверху все это укрепили камышом. Спать было тепло. Утром проснулись под десятисантиметровым слоем снега.

На тетеревиной охоте я удобно расположился среди молодых берез и стал ждать, когда на березу сядет тетерев. Черный краснобровый тетерев прилетел, да не один. По веткам ходят, разговаривают. Стал взводить курки и проснулся. Пригревало солнышко, было тепло и уютно.

Я увлекался спортивной стрельбой из малокалиберной винтовки, из спортивного пистолета Макарова и стрельбой из боевой винтовки. Постоянные участники городских и областных соревнований меня знали и в разговорах отмечали особенность моего поведения на соревнованиях. Я перед выходом на рубеж ложился и почти дремал. На рубеж выходил как бы спросонья, вялым. Так я спасался от естественного волнения и дрожи в руках. На областных соревнованиях в стрельбе из боевой винтовки занял второе место и получил в качестве приза электробритву. Это была в то время новинка в нашем быту.

Этот приз пришелся мне очень кстати. До этого брился опасной бритвой, а это: правка бритвы, помазки, мыло, умывание – возня, одним словом. А теперь жик-жик, и готово. Бритву эту я ронял, склеивал, связывал веревочкой, менял износившиеся, или сломавшиеся при очередном падении ножи, и брился этой бритвой лет сорок, пока не оборвался проводок внутри электромагнита.

Последний общий сбор в совхозе

В совхозе я еще раз был в 1957-м году.

Из Куйбышева поехал в Иваново и навестил папу. В Москве навестил Шафрановичей. Я часто ездил в командировки и всегда навещал их. Эта фотография Геннадия Максимовича и Лидии Пантелеймоновны обозначена 57-м годом. Эльвира студентка старшего курса.

В Харькове остановился, т.к. прошло 5 лет после окончания института, раскачал тех, кто был там в это время, и мы блестяще отметили юбилей в ресторане «Динамо». В институте встретился с приятельницей по совместному членству в комитете комсомола института. Она работала на кафедре химии. Когда мы работали в комитете, мы часто с ней беседовали на политические темы. Девчонка была ортодоксальной коммунисткой, а я был в некотором роде диссидентом. Беседы были дружеские, и мне захотелось встретиться с ней после ХХ Съезда и спросить: «Ну, так как?» Нет, она оказалась непоколебимой, и стала мне, как студенту, объяснять, для чего осудили культ личности. Оказывается, для того, чтобы народ не паниковал по поводу отсутствия Сталина.

В совхозе прошли большие изменения: вышло постановление о восстановлении Чечено-Ингушской АССР, и в совхоз стали возвращаться чеченцы. Из республики началось плавное выдавливание русских поселенцев. Местные совхозские по этому поводу смеялись, что воронежские как приехали после войны нищими заселять Чечню, так и уезжают, а чеченцы возвращаются с машинами. Были разговоры, что молодежь прижилась в Средней Азии и не хотела переезжать, да старики настояли. Пережившие выселение чеченцы не питали любви к поселенцам, занявшим их дома, да и тех русских, которые с довоенных времен жили в Чечне, невольно отождествляли с теми, кто их лишил дома, лишил родных гор. В свою очередь и русские встречали чеченцев без радости, предвидя неизбежные конфликты. От Толика мне известен один из таких конфликтов, для подавления которого пришлось применить войска.

Лидия Пантелеймоновна, Эльвира и Геннадий Максимович Шафрановичи

На танцах в Старопромысловском районе парни подрались, и в драке был убит русский парень. В день похорон за гробом собралась многотысячная толпа. Процессия, выражая протест против «засилья чеченцев», направилась в центр города, а это довольно далеко. Страсти по пути накалялись, искали выхода, и в результате толпа разгромила «чеченский» то ли обком, то ли горком партии. Дом этот на набережной Сунжи я представляю, а что там было – не помню. Толпа стала рвать бумаги, выбрасывать из окон документы, пишущие машинки, все, что можно было уничтожить, уничтожалось, с крыши орали античеченские призывы. К городу подошли войска, развернулись в цепь, и с автоматами наперевес пошли цепью через город со словами: «Разойдись, разойдись. Вы где живете?» «Там-то». «Вот и идите домой», и толпа разошлась по домам. Войска прошли через город, и вышли из города. Ходили слухи, что урегулировать проблему поручили Фурцевой. О реакции властей на это «восстание» я слышал, но сейчас уж забыл.

Макар Семенович вышел на пенсию. Две комнаты из четырех отошли новому директору, а Макар Семенович занял бывшую детскую и нашу. Мама с бабушкой переселились в барак с земляным полом в общем коридоре. Бабушка болела и уже не вставала.

Да…. Жизнь бабушки не была устлана розами, печальным контрастом была эта жизнь её свадебной фотографии. После эвакуации из Ленинграда, бабушку, казалось, больше всего волновало: каким будет кладбище, где ее похоронят. На Лахте кладбище было в уютной березовой роще. Сходила, посмотрела кладбище в Беловодовке – оно тоже было среди берез. А вот здесь могилы столпились под жарким солнцем на голом бугре, обдуваемом раскаленным летним суховеем и промозглым зимним ветром. Это было не местом упокоения, а простым местом захоронения.

Впрочем, как посмотреть на бабушкину жизнь – в маминой жизни было еще меньше роз.

Правда завершилась и бабушкина, и мамина жизнь в благополучии.

Бабушка всю жизнь провела в окружении своих детей. По крайней мере, последние более чем десять лет она жила в полной сытости, наравне с директором совхоза. С ней две дочери. К ней с величайшим почтением относятся внуки – только «Бабушка, бабушка, бабушка», а мы для нее всегда «деточки». Я не помню ни одной ссоры с соседями. Были прекрасные хозяева в сибирской эвакуации. За всю жизнь она не слышала ни одного грубого слова! В оградке могилы уважаемой тещи агроном Макар Семенович посадил куст сирени, так что ее могила уж не на совсем голом бугре.

А дедушка? Его ожидала голодная смерть. Ксаверий Иосифович Фастович умер от голода! Но тут уж ничего не поделаешь. Что могла сделать мама…. Он не был обделен любовью детей, он попал под колесо истории на последнем, казалось мне до сих пор, его трагическом повороте.

Дальше мой путь лежал из совхоза в Астрахань и из Астрахани в Куйбышев.

Валентин, окончив Одесскую Высшую мореходку, решил, что море не его стихия, и, переучившись, обосновался в Астрахани в каком-то НИИ.

В Астрахани я смог взять билет в одноместную каюту первого класса. На новом большом теплоходе, где уже не было общих кают и палубных пассажиров с мешками и ящиками, все пассажиры могли гулять по любым палубам. Толик с Валиком ехали на теплоходе только до Волгограда и поэтому взяли билеты в двухместную каюту. Павел остался в Астрахани – он пожелал получить музыкальное образование. Попытка не удалась, и он поехал учиться в Новосибирск, где были родственники, как по линии отца, так и по линии матери. На фотографии пассажиры первого класса.

Пассажиров первого, да и второго официанты знали в лицо. В ту пору навстречу пароходу могла выйти лодка и показать стерлядку. Капитан мог, по просьбе поваров, остановить судно, чтобы повара купили эту стерлядку и приготовили ее для пассажиров. Я соблазнился стерлядкой, но не доел. А, когда я пришел в ресторан на следующий день, официантка спросила меня, подогреть ли оставшуюся после ужина мою стерлядку. Суда пассажирские и сейчас могут останавливаться, но вот могут ли волжане предложить стерлядку, не знаю.

Для пассажиров, которые встречались мне на палубе, поездка на теплоходе была отдыхом. Для меня это было совмещением приятного с полезным, т.е. это была дорога, совмещенная с отдыхом.

Путешествие по Заполярью

В очередной отпуск, в 1958-м году я организовал большой настоящий поход по Заполярью, в районе города Воркуты. Мне очень хотелось побывать в тундре.

Команда состояла из 8 человек, Лощинин, Андреев, Кедровский, Михаилов. В поход пошла вся наша комната: Гена Корнеев, Игорь Поздняков и Юра Федоров.

Путь в Воркуту я выбрал максимально интересным. Из Куйбышева поездом до Омска. От Омска до Салехарда по Иртышу и Оби теплоходом. У Салехарда Обь пересекли на байдарках, что вызвало не малое изумление местных обитателей пристани. В Лабытнанги по договоренности с милицией и железнодорожниками погрузились в пустой грузовой вагон. Милиция просила ни в коем случае в вагон никого не пускать – места каторжные, боялись провоза беглых. Мы еще при подготовке похода были этим обеспокоены и на заводе сделали каждому по большому кинжалу – тридцатилетние глупыши, мы что, могли пустить их в ход?

Два паровоза тащили состав через Полярный Урал. Ехали ночью. Было светло, пейзаж можно было сфотографировать. Урал невысок, но снег на вершинах опускается почти до уровня железной дороги, и кажется, что поезд идет по вершинам, а внизу ущелья заполнены снегом – полная безжизненность, картина величественна своей неприступностью для жизни.

Совершенно потеряв ориентиры во времени этого круглосуточного дня, мы, прибыв в Воркуту, среди ночи зашли в Геологическое управление, и к нам пришел из дома начальник управления. Поговорив с нами, как с людьми, он сказал нам, где геологи, у которых мы сможем уточнить нашу карту. Только увидев, что у него из-под пальто видны кальсоны, я понял, что это ночь, что человек к нам вышел из постели, что мы нарушили его сон. Он нам ничего не сказал, а, ведь, он был очень большим начальником.

У геолога, к которому мы пришли уточнять карту, сын увлекался туризмом, и поэтому он нас встретил самым радушным образом, видя в нас товарищей его сына.

По рекам Воркута и Яней-ты-вис байдарки против течения иногда вели бечевой. По ручью Нясти-шор, пробираясь среди зарослей против течения, гребли и отталкивались от берега половинками весел.

Через водоразделы между ручьем Нясти-шор и озером Лёкямбо-ты; между озерами Хара-хома-ты и Харбей-ты; и между озерами Харбей-ты и Няндо-ты груз и байдарки переносили в два приема. Байдарки не разбирали. От устья Б. Роговой до ж. д. ст. Абезь по Усе опять тащили бечевой.

В конце июня в тундре бурная весна. Уже (или еще) сидят на гнездах птицы, уже цветут цветы, уже реки очистились ото льда, и спало половодье, а стальные колышки для палатки надо забивать в лед, потому что под тонким слоем оттаявшего мха и карликовой березки грунт еще схвачен льдом. Только резиновые сапоги и непромокаемые подстилки спасают от пропитывающей все влаги.

Непромокаемой подстилкой служили плащи, переделанные из противоипритных костюмов. Плащ был прочен и совершенно непромокаем. Противоипритные костюмы и бинокли нам по письму нашего Генерала, продали за копейки со склада списанного военного имущества. На озерах еще частично сохранился лед.

В этом походе надо было особенно точно ориентироваться, чтобы безошибочно выйти на водораздел и не скатиться с водораздела в сторону Ледовитого океана. Особенную заботу у меня вызывала необходимость в этих просторах найти ручей Нясти-шор среди множества ручейков или речушек. Большеземельская тундра это громадный дом, где живут всего «несколько» человек. Каждый элемент рельефа в этом доме имеет свое название, чтобы можно было точно определить местонахождение или место встречи. В названиях дается определение объекта, например, Лёк-ямбо-ты-вис означает речушку вытекающую из озера Лёк-ямбо-ты. Небольшой сруб, где были сложены капканы и лежали соль и спички, имел свое название «изба Сяттей-вис-вом-керки» и был обозначен на десятикилометровой карте всего Советского Союза.

Предполагалось нами, что в безлесой тундре очень далеко все видно. Нас поразило, что уже на расстоянии нескольких сотен метров человек, да и зверь, наверное, полностью сливается с тундрой, настолько разнообразна ее цветовая гамма. Во время ремонта байдарки после небольшого порога на Лёк-ямбо-ты-вис, из тундры, буквально, возникли рядом с нами нарты, которые олени тащили прямо по карликовой березке. Это был передовой отряд оленеводов, перегоняющих оленей на берег океана, где летом было меньше гнуса. Среди этих оленеводов был выпускник Ленинградского института севера.

Мы проскочили тундру до пробуждения комаров.

Встретили в тундре рыбаков, которые заготавливали рыбу для шахтеров. Мы тоже порыбачили.

В заливе еще покрытого льдом озера Харбей-ты на мелководье вода прогрелась, и мы увидели, что среди водной растительности, у самой поверхности воды стоят и греются килограммовые щуки.

Страстный охотник и рыболов не мог на это смотреть равнодушно. Он встал с ружьем в байдарке во весь рост, а второй член экипажа разогнал байдарку, и она поплыла по инерции. Заметив рядом с бортом рыбину, Лощинин выстрелил и рыбину оглушил. Таким образом, несколько штук добыл. Это было 30-го июня. В этот день мы сварили роскошную уху и отметили день рождения нашего товарища. По этому поводу выпили по 125гр. И завалились спать.

Друзья отметили приход баржи с продуктами

Время было около 6-ти вечера. Солнце пекло, у берега кристально чистая вода, мы загорали. Перед сном слегка оделись и, не залезая в палатку, развалились на ватниках. Когда через 8 часов пришло время вставать, оказалось, что у одного из нас волосы примерзли к травке. Солнце было низко и было очень холодно. Утром по озеру Харбей-ты байдарки перевезли на санках, сделанных из плавника.

Режим дня в этом походе регламентировался только ритмом похода, вне зависимости от солнца, т.к. оно светило круглые сутки. Нам не хватало 24-х часов и время отбоя и подъема постепенно смещалось. Были дни, когда мы ложились спать в полдень. От похода осталось впечатление, что солнце нам светило с севера. Каждый день отбой смещался примерно на два часа. Строгим было только одно правило: от отбоя до подъема, т.е. на сон, 8 часов.

Поход мы начали в 19 часов, и, пройдя полтора круга по циферблату, поход заканчивали в нормальном режиме – подъем утром, отбой вечером, к этому времени мы уже пересекли Полярный круг с севера и солнце в полночь уже, хотя бы не надолго, пряталось за горизонт.

Партийная организация и завком, финансируя наши походы, в своих отчетах называли их агитационными. Найдя людей в поселении за полярным кругом, я решил провести беседу о космосе. Раз в год к ним приходит баржа по реке с продуктами и прочими запасами. Баржу только что разгрузили, все были дома и многие навеселе.

На фото два таких весельчака. Раскрутив нож на веревочке, я рассказывал о центробежной силе и о принципе полета спутника, а мне, задавая вопрос, перечисляют веса наших и американских спутников и спрашивают: какое топливо у них и у нас? Благодаря чему наши спутники тяжелей?

Комары нас встретили у полярного круга. Я, чтобы получить полное представление об этой напасти, первый день терпел. Потом я уже ладонями размазывал их по лицу, а они успевали сплошь его покрывать. Вот тогда я подставил ладони ребятам, и ребята налили в них диметилфталата, а я «умылся» этой жидкостью. Такое было у меня впечатление, как будто раздвинулась кисея, закрывающая от меня весь мир. Я открыл глаза и увидел ребят, байдарки, реку, лес и чистое голубое небо, а комары метались вокруг, натыкаясь, как на непреодолимую преграду, на запах этого чудесного друга геологов. Встретившийся нам геолог показал флакончик, который хранился у него в нагрудном кармашке. «Умываться» диметилфталатом не надо, достаточно пальцем чуть намазаться.

Возвратились мы поездом через Москву.

А как другие проводили отпуск? Кузнецов подлечивался в Карловых Варах, Жуков на Зелененьком, многие ездили в Крым, в Ялте телефонистки помнили начальные цифры нашей телефонной станции – 49, и спрашивали: «Что это за городок такой, что так много отдыхающих?» Не потому, в Ялте было много управленческих, что у них были большие заработки, нет, платили нам, как и на других заводах, но было относительно много ИТР, у которых был не регламентированный рабочий день и отпуск, благодаря этому, был 28 рабочих дней.

Вельбот без меня ходил по Волге до Астраханского лимана и по Каме ходил – я в это время в других походах был. Месяц отпуска (28дней) каждый на свой вкус и по своим возможностям проводил. Многие ездили к родителям. У рабочих первое время возможностей было меньше – отпуск у них был 12 рабочих дней, но потом и им увеличили до 28-ми дней, включая и выходные.

Два раза отпуск я брал зимой, и ходил в походы по Среднему Уралу через Таганай и на Ямантау.

Палатка у нас была двойная с печкой. Спальных мешков, надувных матрасов, ковриков еще не было. В палатке под себя клали ватники (в них шли), а накрывались общим одеялом, смётанным из двух одеял, скрепленных вместе, чтобы греть друг друга. Под голову рюкзаки. Литература туристская рекомендовала под палатку настилать толстый слой лапника. Место для ночевки выбирали исходя из возможности заготовить лапник. Приходилось губить прекрасные стройные ели, если не было чего-нибудь менее ценного. Дежурные у печки просушивали за ночь носки и рукавички. Топить надо было непрерывно.

С похода на Ямантау возвращались на узкоколейке, когда-то такие железные дороги пронизывали весь промышленный Урал, обеспечивая и промышленные, и пассажирские перевозки. В миниатюрных «игрушечных» вагонах нормальные спальные места. На паровозе лозунг: «Вперед к коммунизму»!

На субботу с воскресением ходили с ночевками в Курумыче, в Водино, в Старом Буяне. На Крестовой поляне ночевали с возвращением через Подгоры.

Дальше от Управленческого по области на лыжах ходили в том случае, если какой-либо праздник так стыковался с выходными, что получалось дня четыре. А один раз были неделю в агитационном походе.

Нагрудные агитационные транспаранты надели только для фото, чтобы показать в завкоме, в деревне, конечно, не надевали.

Хрущев и деревня

Между тем, в то время как мы творили передовую авиационную технику и ходили в походы, в стране после смерти Сталина происходили потрясающие события.

В 53м году наша палатка стояла на обрыве над Волгой, был поздний вечер. Снизу, вонзаясь в воду плицами гребных колес, буксир, преодолевая течение, тащил караван барж. На буксире работал радиоприемник.

Видно, капитан, как и мы, был поражен тем, что он слышал, и динамик был включен на полную мощность, голос диктора перекрыл шум двигателя и гребных колес.

«Крестьяне ничего не получают на трудодни, задавлены налогами, не имеют паспортов». Мы бросили все дела и ловили на слух каждое слово. Буксир медленно карабкался вверх по Волге, и мы долго слышали ошеломляющую нас речь. Хрущев говорил то, что все знали, но о чем никто не имел права даже заикнуться (впрочем, я в техникуме об этом написал в спец. часть). Формально Совет Министров тогда возглавлял Маленков, и некоторые мои современники освобождение крестьян от рабства связывают с его именем. Увы, Маленков некоторое время продержался, как преемник Сталина, и ошибся, полагаясь на инерцию системы. После смерти Сталина верхушка Политбюро разобрала ключевые должности, а Хрущеву предложили «сосредоточиться» на делах партии – без должности, как бы на канцелярских делах. Умный простоватый мужичок «сосредоточился» и еще при аресте Берия перевел страну на другую колею, а к осени взял полностью вожжи в свои рук. После поразившего нас доклада, он стал Первым секретарем, т.е. возглавил партию, а следовательно и страну, и, в соответствии с докладом, преобразовал деревню.

Заводских постоянно посылали на сельхозработы, так что мы о жизни крестьян знали не из газет. Обычно это были выезды на один день всем подразделением, но бывали и длительные командировки.

Послали нас убирать картошку, на этот раз на целую неделю. Колхоз кормил нас мясом, хлебом, молоком, ну и картошкой с поля. Колхозников на поле не видно, картофелеуборочный комбайн, как и «положено», стоит. Работали не надрываясь, обедали в поле, приезжала «Лавка», иногда покупали бутылочку вермута, в обед отдыхали. На фото лежим в травке на косогоре рядом с полем, светит солнышко, может быть, поет жаворонок – хорошо так. Колхозники, конечно, в поле не лежали – работать, так работать, ведь надо еще и со своим хозяйством управиться.

Разговорились с каким-то уполномоченным райкома и с председателем колхоза. Обещали «выгнать» на картошку колхозников. Именно «выгнать», мы переспросили – нам показался диким такой метод руководства сейчас. Но райкомовец так и заявил, что если так не пойдут, то повесточки пришлем, пару человек в сельсовет вытащим, и пойдут. На мой вопрос о том, где же материальная заинтересованность, ответил, что колхозники не дураки, они знают, что весь хлеб из колхоза уже вывезли, и они ничего не получат, а картошка у них есть. Наш десант был разорителен и для колхоза, и для завода, но картошка будет убрана.

Десант в колхоз был большой. Нас пятерых поместили к вдове с сыном школьником. Мы спали на полу, хозяйка с сыном на кровати. Спали они при нас, не раздеваясь, – так вот прямо, как ходили днем, к кровати подошли, обувку скинули и под одеяло. Мы уже лежим, а хозяйка заставляет сына учить уроки (дело было в сентябре). И надо же так случиться, что учил он стихотворение со словами: «за наше счастливое детство, спасибо, родная страна». Мы, лежа на ватниках, под головы рюкзачки, беседуем с хозяйкой. Спрашиваем, довольны ли они, что нас послали им на помощь? «Да, зачем нам это, только хлопоты вот», кивает она на нас. И действительно, зачем ей в избе эти пять посторонних людей. Изба – четырехстенка обдувается всеми ветрами, хоть бы кустик. Впрочем, как и большинство в деревне. Мы говорим о том, что как было бы хорошо разбить садик у дома; хозяйка вовлеклась в мечту, появилась улыбка, а потом вдруг: «Ну, что вы говорите, за огородом не успеваешь, – улыбка ушла, – ну, что развесил уши, учи, – и после паузы, – может, в люди выйдешь».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.