# Люди зимы

Дженнифер Макмахон

1908 год

В результате несчастного случая Сара и Мартин теряют дочь. Но Сара готова на все, чтобы вернуть ребенка. Она прибегает к загадочному ритуалу, которому еще в детстве ее научила возлюбленная отца, индианка. По слухам, та умела говорить с Людьми зимы – усопшими. Отчаявшаяся Сара решает испытать этот метод.

<empty-line/>Наши дни

Вернувшись домой после долгого отсутствия, Рути обнаруживает, что ее мать бесследно исчезла. Вместе с младшей сестрой она отправляется на поиски, и они приводят ее в подземные пещеры, где обитает таинственная Герти – маленькая девочка, которая, как поговаривают местные жители, много лет назад восстала из мертвых…

Jennifer McMahon

THE WINTER PEOPLE

© Jennifer McMahon, 2014

This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency.


© Гришечкин В., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

> Зелле, которая однажды затеяла страшноватую игру в двух сестер, чьи родители бесследно пропали в лесу. «Иногда такое в самом деле случается…»

> Загадка:

> Что это такое?..

> Закопай глубоко,

> Навали камней.

> Все равно отыщу

> Кладбище костей.

> Ответ: Память.


## Гости с другой стороны. Секретные дневники Сары Харрисон Ши. (Из предисловия редактора Амелии Ларкин)

Моя любимая тетка Сара Харрисон Ши была жестоко убита зимой 1908 года. Тогда ей был тридцать один год.

Вскоре после этого страшного события я собрала разрозненные страницы ее дневника, какие только сумела отыскать в десятках мудреных тайников в самых разных местах ее старого дома. Несомненно, тетя Сара понимала, какая опасность грозит ей из-за этих записей.

Весь последующий год я занималась тем, что приводила тетины записи в порядок, чтобы издать их в виде книги. Эта идея пришла мне в голову, как только я поняла, насколько сильно эти дневники способны изменить наши представления о том, что́ мы знаем о жизни и смерти.

Я убеждена, что последние записи – те, которые, по всей вероятности, содержат самые важные и самые сенсационные сведения и секреты, – тетя сделала за считаные часы до смерти. К сожалению, эти страницы мне так и не удалось обнаружить.

Работая над подготовкой к печати этих дневников, я старалась ничего не менять без крайней необходимости. Даже литературной правкой я старалась не злоупотреблять – мне казалось очень важным, чтобы написанный рукой Сары текст дошел до читателей в своем, так сказать, первозданном виде, и для этого у меня имелась веская причина. Я абсолютно уверена, что, какой бы фантастической ни выглядела рассказанная моей теткой история, это не выдумка и не бред, а подлинные факты.

Хотелось бы особо отметить, что всеобщее убеждение, будто после смерти дочери моя тетка повредилась рассудком, не соответствует истине. Сара Харрисон Ши оставалась в здравом уме и твердой памяти до последнего дня своей жизни, и ее свидетельство заслуживает всяческого доверия.

## 1908

Гости с другой стороны

секретные дневники Сары Харрисон Ши

29 января 1908 г.

Мне было всего девять, когда я впервые увидела «спящего».

Это случилось весной – за несколько месяцев до того, как папа прогнал Тетю и погиб мой брат Джейкоб. Моя старшая сестра Констанс уже не жила с нами: полгода назад она вышла замуж и переехала в Грэнитвиль.

Я гуляла на холме в лесу неподалеку от Чертовых Пальцев, хотя папа строго-настрого запрещал нам с братом ходить туда без взрослых. Листья на деревьях уже распустились, и лес напоминал пронизанный светом зеленый шатер. Солнечные лучи хорошо прогрели землю, и в воздухе густо пахло перегноем и почему-то грибами. Под буками, кленами и березами распускались весенние цветы: триллиумы, кандыки́ и мои любимые ариземы: небольшие и неброские на вид, они, однако, были «с секретом». Причудливо изогнутый верхний лепесток цветка, нависавший над чашечкой, напоминал капюшон, под которым скрывался «монах» – странноватой формы пестик. Этот цветок показала мне Тетя, она же научила меня выкапывать съедобные луковицы аризем, которые можно было есть. По вкусу они напоминали репу. Я как раз обнаружила пробившийся сквозь лесную подстилку цветок и уже протянула руку, чтобы сдвинуть капюшончик и увидеть под ним крошечную, смешную фигурку, когда услышала шаги. Мерные, неторопливые, они направлялись в мою сторону. Кто-то тяжело ступал по прошлогодней листве, шуршал ветвями кустов, спотыкался о корни.

Сначала я хотела броситься наутек, но от страха не могла двинуться с места. Всех моих сил хватило лишь на то, чтобы присесть за торчащим из земли большим камнем.

Вовремя. Невысокая фигура вышла из-за деревьев на поляну.

Я узнала ее сразу. Это была Эстер Джемисон.

Эстер умерла от тифа две недели назад. Мы с папой и Джейкобом ходили на похороны, и я сама видела, как гроб с ее телом закопали за церковью на Земляничном лугу. На кладбище были все школьные друзья Эстер, их родители, да и многие учителя тоже – все надели всё самое лучшее, словно это было воскресенье и они собрались на церковную службу.

Отец Эстер, дядя Эрвин, владел в городке магазином «Овес и Упряжь». На похороны он пришел в черном пальто с обтрепанными рукавами. Нос у него был красный и распухший, и он беспрерывно сморкался. Рядом стояла мама Эстер. Миссис Кора Джемисон, хозяйка городской швейной мастерской, была приземистой, полной женщиной. Она то и дело громко всхлипывала, вытирая слезы белым кружевным платком, и все ее крупное, рыхлое тело сотрясалось от рыданий, как желе.

Я уже несколько раз ходила на похороны, но еще никогда при мне не хоронили никого, кому было бы столько же лет, сколько и мне. Умирали старики – это было обычно и естественно. Чуть реже умирали новорожденные и младенцы, но и это не казалось мне странным, ведь они были такими маленькими и слабыми! Но Эстер… Когда мне сказали, что она умерла, я не поверила, а на похоронах не могла оторвать глаз от гроба, который был как раз такого размера, что в нем вполне могла поместиться девочка моего возраста. Я таращилась на простой деревянный ящик до тех пор, пока у меня не начала кружиться голова. Интересно, спрашивала я себя, каково это – лежать там, внутри?

Должно быть, папа заметил, что со мной творится неладное. Взяв меня за руку, он слегка пожал мои пальцы, а потом привлек к себе, и мне сразу стало легче.

Преподобный Эйерс, который в те годы был совсем молодым человеком, сказал, что Эстер теперь на небесах, с ангелами, и я сразу ему поверила. Наш прежний священник, преподобный Фелпс, был скрюченным, наполовину глухим старикашкой, который изрекал только что-то совершенно непонятное и пугающее насчет греха и «гигиены огненной» (так, во всяком случае, мне послышалось). Речь преподобного Эйерса была намного понятнее. Когда он говорил, сверкая ярко-голубыми глазами, мне казалось, будто каждое его слово обращено только ко мне одной.

«…И до старости вашей Я тот же буду; и до седины вашей Я же буду носить вас; Я создал и буду носить, поддерживать и охранять вас…»[1]

Наверное, впервые в жизни я как следует поняла эти слова Бога, потому что их произнес преподобный Эйерс. Все девочки в школе говорили: с таким голосом он способен обратить самого дьявола.

Из кустов орешника донесся весенний крик трупиала. Встопорщив красные надкрылья, птаха снова и снова выводила свое звонкое «кики-ри-и». Пронзительный крик птицы действовал завораживающе, почти гипнотически; даже преподобный Эйерс ненадолго отвлекся, чтобы посмотреть в ту сторону.

Миссис Джемисон рухнула на колени и зарыдала в голос. Мистер Джемисон попытался ее поднять, но ему не хватило силы.

Я стояла рядом с папой и крепко держала его за руку, пока на гроб бедняжки Эстер со стуком сыпалась земля. Один передний зуб у нее был немного кривым, но это ее совершенно не портило – напротив, многие считали ее на редкость красивой. Эстер была лучшей по математике в классе. На какой-то из моих прошлых дней рождения она подарила мне сложенный вдвое листок плотной бумаги с цветком внутри. Это была засушенная по всем правилам фиалка – совсем как в настоящем гербарии! «Пусть каждый день твоей жизни будет таким же счастливым, как сегодняшний!» – было написано на бумаге четким, сильно наклоненным вправо почерком Эстер. Засушенную фиалку я долго хранила между страницами своей Библии, пока она куда-то не подевалась: то ли выпала, то ли просто рассыпалась в пыль.

И вот, через две недели после похорон Эстер, я увидела ее в лесу – ее саму или ее призрак. Но самое страшное заключалось в том, что она тоже увидела, как я прячусь за большим камнем. Никогда мне не забыть появившегося в глазах Эстер выражения испуганного полуузнавания, какое бывает у человека, внезапно разбуженного от глубокого сна.

Это был, конечно, никакой не дух и не призрак, а самый настоящий «спящий». Кто такие «спящие», я знала довольно хорошо – в школе мы даже играли в такую игру: одна девочка ложилась на землю, как будто она умерла, а остальные клали ей на грудь букетики фиалок и незабудок. Потом кто-то из играющих наклонялся к «покойнице» и шептал ей на ухо волшебные слова, после чего та оживала и, вскочив, начинала гоняться за участниками игры. Тот, кто попадался ей первым, становился следующим покойником.

Кажется (но я не уверена), пару раз Эстер Джемисон тоже играла с нами в эту игру.

А еще я не раз слышала разговоры о том, будто скорбящие родственники могут ненадолго вернуть умершего человека из страны мертвых – нужно только знать правильные слова. Это и называлось «разбудить спящего». Я, впрочем, была почти уверена, что это просто страшные сказки, которые старухи любят рассказывать друг другу за штопкой или шитьем, чтобы скоротать время и заодно припугнуть непослушных детей и заставить их возвращаться домой до наступления темноты. Мне, однако, всегда казалось, что Бог никогда бы не допустил подобной мерзости.

Но сейчас я убедилась в обратном.

Меня и Эстер разделяло не больше десяти футов. Я ясно видела, что ее платье испачкано и порвано, мягкие белокурые волосы спутались, и в них застряли комья глины. Землей – сырой, жирной землей – пахло и от самой Эстер, но за этим запахом я различала что-то еще. Это был резкий, неприятный запах разогретого жира и горелой тряпки – примерно так пахнет сальная свеча, когда ее только что задуешь.

Наши взгляды встретились, и я хотела заговорить, хотела назвать подругу по имени, но из моего сжатого судорогой страха горла вырвалось только невнятное шипение:

«Эх-сс-тер…»

В следующее мгновение Эстер повернулась и, словно испуганный кролик, метнулась обратно в чащу. Я проводила ее беспомощным взглядом, крепко вцепившись в поросший лишайником камень всеми десятью пальцами.

Потом на тропе, ведущей из долины к Чертовым Пальцам, появилась еще одна фигура. Какая-то женщина тяжело поднималась по склону, на ходу выкрикивая имя Эстер. Это была ее мать – миссис Кора Джемисон. Увидев меня, она на мгновение остановилась. Ее лицо было красным от напряжения, его искажала гримаса отчаяния. Миссис Джемисон тяжело дышала, ее руки и подбородок были исцарапаны, платок сбился, а в волосах застряли ветки и листва.

«Никому не говори!.. – прошипела она странным, срывающимся голосом. – Никому, слышишь?!»

«Но почему?» – спросила я, выходя из-за камня.

Миссис Джемисон посмотрела на меня, точнее –сквозь меня, словно я была закопченным оконным стеклом в кухонном окошке.

«Быть может, когда-нибудь ты тоже будешь любить кого-то без памяти, – сказала она. – И тогда ты поймешь…»

И она побежала дальше – туда, где в лесной чаще исчезла ее воскресшая дочь.

В тот же день я рассказала Тете обо всем, что видела.

«Разве это возможно? – спросила я. – То есть я имею в виду – разве можнона самом деле вернуть умершего человека?»

Мы с Тетей гуляли у реки, собирая съедобные завитушки молодого папоротника. Мы делали это каждую весну, и тетина корзина была уже почти полна. Набрав папоротника, мы приносили его домой и варили суп из лесной зелени и трав, которые Тетя собирала по пути. Кроме того, у реки у нас было еще одно дело: мы проверяли бобровые ловушки. Буквально пару дней назад в одну из них попался крупный бобер, и Тетя надеялась поймать еще нескольких. Бобры в наших краях встречались редко, и их шкурки ценились очень высоко. Тетя говорила – когда-то эти зверьки были так же многочисленны, как белки, но трапперы истребили почти всех, а те, кто уцелел, стали очень осторожны.

Патрон тоже был с нами. Низко опустив лобастую голову, он принюхивался к земле, а его настороженные уши ловили каждый шорох. Папа говорил, что Патрон – наполовину волк, но мне часто казалось, что это не так и что он волк на все десять десятых. Тетя нашла его еще щенком, когда он провалился в одну из ее ловчих ям, к тому же он был ранен – кто-то всадил ему в бок хороший заряд дроби (собственно говоря, именно поэтому его и назвали Патроном: мол, кто-то зря потратил на него патрон). Тетя отнесла щенка в свою хижину, выковыряла из-под шкуры дробинки, а потом промыла и зашила раны. Патрон выжил и с тех пор не отходил от Тети ни на шаг.

«Ему повезло, что ты его нашла», – сказала я, когда впервые услышала эту историю.

«Везение тут ни при чем, – серьезно ответила мне Тетя. – Просто мы с ним с самого начала были предназначены друг для друга».

И действительно, я никогда не видела, чтобы какой-нибудь пес – или любой другой зверь, если на то пошло – был настолько предан владельцу. Раны Патрона давно зажили, но одна из дробинок повредила ему правый глаз, который со временем стал беловато-сизым, как брюхо дохлой рыбы. Я считала, что этим глазом Патрон ничего не видит, но Тетя всегда меня поправляла. «Этим глазом он видит духов, – говорила она и уточняла: – Он так близко подошел к границе жизни и смерти, что один его глаз навсегда остался в мире мертвых». Я очень любила Патрона, но его слепой глаз внушал мне какой-то непонятный ужас. Порой мне даже казалось, что им он видит куда больше, чем я – своими двумя.

Тетя не была моей настоящей родственницей, но она любила меня, заботилась обо мне, воспитывала меня с самого рождения, поскольку моя собственная мать умерла через считаные часы после того, как произвела меня на свет. Свою мать я, естественно, не помнила и помнить не могла – единственными доказательствами ее существования были свадебные фотографии родителей, сшитое мамой лоскутное одеяло, под которым я спала, да истории, которые рассказывали мне мои старшие брат и сестра.

Джейкоб утверждал, что я смеюсь точь-в-точь как мама. Констанс говорила, что мама танцевала лучше всех в округе и что остальные девушки ей ужасно завидовали.

Тетины предки были родом откуда-то с севера – кажется, из-под Квебека. Ее отец был белым траппером, а мать – индеанкой. Сама Тетя тоже была похожа на индейца: она носила на поясе большой охотничий нож и одевалась в длинное платье из мягкой оленьей кожи, расшитое яркими бусинами и крашеными иглами дикобраза. Кроме того, она хорошо говорила по-французски, а иногда пела песни еще на каком-то языке, название которого я так никогда и не узнала. На указательном пальце правой руки Тетя носила кольцо из пожелтевшей кости.

«А что на нем написано?» – спросила я однажды, показывая кончиком пальца на странные буквы и символы, вырезанные на поверхности кольца.

«Что жизнь – это кольцо», – загадочно ответила Тетя.

Жители городка Тетю побаивались, однако это не мешало им частенько наведываться к ее хижине, которая стояла в чаще за Чертовыми Пальцами. Они приходили к ее порогу по хорошо всем известной тропе и приносили деньги, мед, ви́ски и многое другое, надеясь выменять за это одно из ее снадобий. У Тети всегда находились и капли от колик, и чай от лихорадки, и многое другое, а в маленькой бутылочке из голубого стекла хранилось средство столь могучее, что – как утверждала сама Тетя – одной его капли хватило бы, чтобы приворожить любого мужчину.

А в том, что́ говорила Тетя, я никогда не сомневалась.

Знала я о Тете и кое-что еще. Несколько раз я видела, как рано утром она тайком выскальзывала из папиной спальни, слышала звуки, доносившиеся из-за запертой двери, когда Тетя навещала его по ночам.

Тетю я старалась не сердить. Она терпеть не могла, когда ей возражают, вспыхивая буквально от малейшей искры. Если кто-то вдруг не хотел платить ей за лекарства, наговоры или другие услуги, она сама отправлялась в городок и, бормоча заклинания, рассыпа́ла вокруг жилища должника странный черный порошок, который доставала из подвешенной к поясу замшевой сумки. После этого на упрямца и членов его семьи обрушивались самые разнообразные несчастья: болезни, пожары, неурожай и прочее. Некоторые даже умирали.

Я опустила в корзину очередную порцию папоротниковых завитушек.

«Скажи, Тетя, а мертвые правда могут возвращаться?»

Слегка наклонив голову, она долго смотрела на меня маленькими темными глазами.

«Да, – проговорила она наконец. – Мертвыемогут возвращаться. Есть один способ… О нем немногие знают, а кто знает – передает секрет своим детям. У меня детей нет, а поскольку ты – мой самый близкий человек, я передам этот секрет тебе… в свое время. Я запишу все, что знаю… что мне известно о «спящих», потом положу бумаги в конверт и запечатаю пчелиным воском. Ты спрячешь конверт в надежное место, и однажды, когда ты будешь готова, ты вскроешь его и прочтешь…»

«А как я узнаю, что я готова?» – спросила я.

Тетя улыбнулась, обнажив мелкие, слегка заостренные, как у лисы, зубы – белые, но в пятнах от табачной жвачки.

«Узнаешь», – твердо сказала она.

Все это я пишу тайком, спрятавшись под одеялом. Мартин и Лусиус уверены, что я давно сплю. Я слышу, как они ходят внизу, пьют кофе и обсуждают мою «болезнь» (боюсь, что прогноз не слишком благоприятный). Это, однако, не помешало мне мысленно вернуться в прошлое, вспомнить, как все начиналось, и восстановить полную картину буквально по кусочкам – так женщины в наших краях шьют лоскутные одеяла и коврики. Вот только мое одеяло получается на редкость мрачным, если не сказать – жутким.

«Герти…» – слышу я голос Мартина сквозь позвякивание ложки, которой он помешивает кофе в своей любимой жестяной кружке. Я уверена, что сейчас Мартин сильно хмурится, на лбу появляются глубокие морщины, а лицо становится печальным, как бывает каждый раз, когда он произносит ее имя.

Затаив дыхание, я прислушиваюсь изо всех сил.

«Иногда несчастье может сломать человека, – отвечает Лусиус. – И он уже никогда не станет прежним».

А со мной действительно случилось несчастье. Большое несчастье. Даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, я отчетливо вижу перед собой лицо Герти, ощущаю на коже ее теплое, сладкое дыхание, слышу, как она спрашивает:

«Скажи, когда снег становится водой, он помнит, как был снегом?»

Мартин

12 января 1908 г.

– Мартин, проснись! – Тихий шепот, легкое прикосновение к щеке – и он открыл глаза. – Пора!..

Мартин слегка приподнял голову, с сожалением оставляя сон о женщине с длинными темными волосами. Она что-то говорила ему, что-то очень важное – такое, что ему ни в коем случае нельзя было забывать.

Перевернувшись на бок, Мартин увидел, что лежит в постели один. Та половина простыни, где лежала Сара, была холодной. Сев на кровати, он натянул на плечи одеяло и прислушался. Из-за двери дочери на противоположной стороне коридора доносились голоса и приглушенное хихиканье.

Неужели Сара снова проболтала с Герти всю ночь? Нет, он понимал чувства жены, но для девочки это было, скорее всего, не полезно. Больше того, привязанность, которую Сара питала к дочери, часто казалась ему чрезмерной и… нездоровой. Например, буквально на прошлой неделе она три дня подряд не пускала Герти в школу под предлогом того, что у девочки, дескать, начинается простуда (какая там простуда – легкий кашель!). И все три дня Сара буквально из кожи вон лезла, чтобы угодить дочери. Она и волосы-то ей заплетала, и новое платье сшила, и пекла ее любимое печенье, и в прятки с ней играла. А когда племянница Сары, Амелия, пригласила Герти к себе на выходные, она привела не меньше десятка очень веских причин, чтобы не отпустить дочь. «Она такая слабенькая и будет так сильно скучать по дому…» – увещевала Сара, но Мартин отлично понимал, что на самом деле именно его жена не в силах расстаться с дочерью даже на несколько дней. Да, Лусиус был прав: Сара сильно изменилась, а если Герти не было рядом, она и вовсе становилась сама на себя не похожа.

В спальне было свежо. Огонь в очаге на первом этаже, скорее всего, погас еще ночью, и Мартин, поеживаясь от холода, стал одеваться. Как и всегда по утрам, больная нога плохо слушалась, и он поскорее сунул ее в специальный башмак, который несколько лет назад сшил ему сапожник в Монпелье. Подошвы давно прохудились, и Мартин натолкал в башмаки сухую траву и пух рогоза, проложив полосками кожи, надеясь таким образом хоть немного защитить ноги от сырости и холода. На то, чтобы пошить новые башмаки, денег не было.

Осенью они собрали совсем мало картофеля. Черная гниль погубила почти весь урожай, поэтому они могли рассчитывать только на деньги, которые выручили, продав остатки картофеля на крахмальную фабрику. Чтобы пережить зиму, этого было недостаточно: январь только начался, а погреб был уже почти пуст. В нем оставалось буквально несколько сморщенных картофелин, полмешка моркови, с дюжину кабачков да несколько банок с фасолью и помидорами, которые Сара заготовила еще летом. Правда, в ноябре они закололи свинью, но бо́льшую часть мяса пришлось обменять в городе на продукты и мануфактуру, так что теперь у них остался всего один кусок солонины и немного сала. Жалкие крохи, если разобраться… До весны с такими припасами было никак не дотянуть, а значит, ему придется отправиться на охоту, если он не хочет, чтобы его семья голодала. Хорошо бы застрелить оленя, подумал Мартин. Подобная удача сразу решила бы большинство проблем. Правда, у Сары был настоящий талант экономить запасы (например, ей вполне удавалось превратить горстку муки, ломтик солонины и стакан молока в полноценный завтрак или обед), но даже она не могла приготовить что-то из ничего.

«Съешь еще немного, Марти, – приговаривала она, с улыбкой наблюдая, как он обмакивает испеченную ею лепешку в молочный соус. – Этого добра у нас еще много!»

В этих случаях Мартин обычно кивал и накладывал себе еще одну порцию, стараясь показать, что верит в ее сказки об изобилии.

«Я очень люблю лепешки и молочный соус!» – поддакивала и Герти.

«Вот почему я так часто их готовлю, дорогая», – улыбалась Сара.

Примерно раз в месяц Сара и Герти запрягали в фургон лошадей и отправлялись в город, чтобы купить в универмаге все необходимое. Ничего лишнего, разумеется – только сахар, кофе, муку, рис и чай и другие вещи, которых не могло дать натуральное хозяйство. Обычно Эйб Кашинг отпускал им продукты в кредит, но на прошлой неделе он отозвал Мартина в сторонку и сообщил, что их долг слишком вырос и им придется оплатить хотя бы часть, прежде чем покупать еще что-то.

Услышав эти слова, Мартин почувствовал, как волна желчи поднимается откуда-то из его пустого желудка и во рту становится горько. Наличных денег у него не было. Нет, он еще не готов был признать себя побежденным, но что делать дальше, Мартин не знал.

Сейчас, вспоминая об этом случае, он резко потянул шнурки башмаков, но быстро взял себя в руки. И все же, завязывая шнурки аккуратным узлом, Мартин не мог не думать о том, что вот, он еще не встал с постели, а нога уже болит. Он, впрочем, знал, что это означает. Похоже, будет буран.

Сунув руку в карман латаных-перелатаных рабочих штанов, он нащупал там кольцо и с облегчением вздохнул, убедившись, что оно на месте. Мартин носил его с собой постоянно, считая, что кольцо непременно принесет ему удачу. Вот и сейчас оно согрело ему пальцы, словно от него исходило какое-то особое тепло. Иногда, когда Мартин работал в поле или в лесу, где Сара не могла его видеть, он доставал кольцо и надевал его на мизинец.

Каждую весну, когда Мартин распахивал свои поля, лемех его плуга выворачивал из земли столько камней, что из них можно было запросто построить еще один дом или силосную башню. Но на северном, ближайшем к Чертовым Пальцам, поле он находил не только камни. В борозде часто попадались странные, непонятные вещи, происхождение которых Мартин не взялся бы объяснить. Разбитые чайные чашки. Осколки обеденных тарелок. Детская тряпичная кукла. Обгоревшие обрывки одежды. Человеческие зубы.

«Разве там когда-то был поселок? – спросил он как-то у Сары, показывая ей найденные предметы. – Или, может быть, что-то вроде свалки?..»

В ответ Сара только отрицательно покачала головой, но лицо ее стало мрачным.

«Там никогда ничего не было, Мартин», – решительно ответила она, а потом велела снова закопать в землю все, что он нашел.

«И вообще, – сказала она, – давай больше не будем ничего сажать на северном поле. Оставим его под па́ром, хорошо?»

Мартин ничего не понял, но подчинился.

Но два месяца назад он случайно забрел на северное поле и наткнулся на кольцо, которое просто лежало на голой земле и сверкало, словно ореол вокруг луны ясной зимней ночью.

Это было очень необычное кольцо, явно вырезанное вручную из прочной, пожелтевшей кости. И оно было очень, очень старым. Всю его поверхность покрывали непонятные символы и письмена на неизвестном Мартину языке. И все же стоило ему взять кольцо в руки, как ему начинало казаться, будто оно разговаривает с ним, нашептывает странные вещи, нагревается и пульсирует, как живое. Поначалу ему было даже немного не по себе, но потом Мартин решил, что кольцо – это что-то вроде знамения, которое означает, что его полоса невезения скоро закончится.

Он принес кольцо домой, как следует отчистил его и положил в красивый бархатный мешочек. В рождественское утро Мартин оставил мешочек на Сариной подушке и стал с нетерпением ждать, как она отреагирует. На настоящие рождественские подарки у них никогда не было денег, но Мартину всегда хотелось преподнести жене что-нибудь особенное – что-то такое, что могло бы ее по-настоящему обрадовать. В том, что кольцо ей понравится, он не сомневался, ведь оно было такое красивое, такое изящное, почти… волшебное. А Сара, по его глубокому убеждению, давно заслуживала именно такого подарка.

И действительно, когда Сара увидела на подушке мешочек, ее глаза засверкали от радости, но стоило ей заглянуть внутрь, как выражение ее лица резко изменилось, а руки затряслись. В следующее мгновение она отшвырнула от себя мешочек, словно там лежал отрезанный человеческий палец.

«Где… где ты взял это кольцо?» – спросила она дрожащим голосом.

«Нашел. Оно лежало на краю поля, почти у самого леса, – ответил Мартин. Он ничего не понимал. – Ради бога, Сара, что случилось?»

«Выброси его немедленно! – велела она. – Отнеси обратно и закопай!»

«Но почему?!»

«Обещай, что сделаешь именно так, как я сказала! – воскликнула Сара, схватив его за воротник рубашки. – Обещай, слышишь?!»

Она выглядела не на шутку напуганной, но в ее глазах Мартин разглядел какое-то странное отчаяние и боль.

«Я… я сделаю, как ты сказала. – Он убрал кольцо обратно в мешочек и сунул в карман. – Обещаю. Ты, главное, успокойся…»

Но кольцо он не закопал и не выбросил. Оно стало его личным талисманом, амулетом, обещавшим удачу.

Убедившись, что кольцо по-прежнему надежно спрятано и не выпадет из кармана даже случайно, Мартин шагнул к окну. В неверном, зыбком свете раннего утра он увидел, что снег, начавшийся вчера вечером, шел всю ночь. Теперь, чтобы по дороге перед домом снова можно было пройти, придется как следует поработать, разгребая снег лопатой и укатывая тяжелым катком, прицепленным к лошадиной упряжи. А ведь если верить его разнывшейся ноге, на носу новый буран! С другой стороны, если сейчас он управится с уборкой двора достаточно быстро, можно будет взять ружье и отправиться на охоту. В лесу свежевыпавший снег ему даже поможет: во-первых, на нем будут видны все следы, а во-вторых, по глубокому снегу преследовать оленей будет проще. Ну а если не повезет с оленем, быть может, ему удастся подстрелить индейку или куропатку. Или зайца… На мгновение Мартин представил, как обрадуется Сара, когда он принесет домой свежее мясо. Она улыбнется ему, поцелует, а потом наточит свой самый лучший нож и примется за работу, пританцовывая и мурлыча себе под нос песенку, которую Мартин хорошо знал. Он слышал ее много раз, и она казалась ему одновременно и веселой, и немного грустной, но что это за песня или мелодия, Мартин сказать не мог. Ни от кого другого он ничего подобного не слышал. Однажды он спросил, откуда Сара знает эту песенку, и она ответила, что выучила ее, еще когда была совсем маленькой девочкой.

По узкой, крутой лестнице Мартин неловко спустился в гостиную, выгреб из камина золу и разжег огонь. Потом он направился в кухню и растопил плиту, стараясь не греметь тяжелой железной заслонкой. Мартин знал – если Сара услышит, что он возится в кухне, она сразу спустится, а ему хотелось, чтобы она еще немного отдохнула, лежа под теплым одеялом рядом с маленькой Герти.

Пустой желудок Мартина скрутило голодным спазмом. Вчерашний ужин состоял из скудной порции картофельного пюре с крошечным кусочком зайчатины. Бо́льшую часть мяса он испортил, выпалив в зайца крупной дробью.

«Ты что, не мог целиться в голову?» – спросила его Сара.

«В следующий раз пойдешь на охоту сама», – отозвался Мартин и подмигнул жене. Он хорошо знал, что Сара стреляет лучше него. Кроме того, Сара умела отлично разделать любую добычу: ей достаточно было сделать всего несколько движений ножом, и шкура сама слезала с убитого зверька. Сам Мартин действовал куда менее ловко и почти всегда ухитрялся испортить шкуру.

Убедившись, что дрова в плите занялись, Мартин натянул теплую зимнюю куртку и кликнул собаку, свернувшуюся в углу на старом половичке.

– Идем, Шеп, – сказал он. – Идем, старина. Вставай.

Шеп приподнял крупную голову, недоуменно посмотрел на хозяина и снова уронил ее на передние лапы. Он был уже стар, и возможность поваляться в свежевыпавшем снегу его отнюдь не прельщала. В последнее время пес и вовсе слушался одну только Сару. Он был последним в длинной череде Шепов – отдаленным потомком самого первого Шепа, охранявшего ферму, когда Сара была еще девочкой. Как и все его предки, нынешний Шеп был крупным, поджарым псом с лобастой головой и мощными челюстями. Сара утверждала, что отцом самого первого Шепа был волк, и Мартин никогда в этом не сомневался: даже сейчас, через несколько поколений, волчья кровь давала о себе знать. Чтобы убедиться в этом, достаточно было посмотреть на пса повнимательнее.

В конце концов Мартин вышел из дома один. Он направился в хлев, решив сначала покормить ту немногую домашнюю живность, которая у них еще осталась: двух ломовых лошадей, худую как смерть корову молочной породы и несколько кур-несушек. Заодно, подумал Мартин, можно будет собрать свежие яйца к завтраку. При условии, конечно, что в гнездах вообще отыщутся яйца – в это время года куры неслись крайне неохотно.

Солнце только-только поднялось над горой. Снег почти прекратился – теперь он падал редкими мохнатыми хлопьями, но Мартин знал, что к вечеру опять разыграется метель.

Стоило ему сделать шаг с крыльца, как его ноги ушли в снег почти по колено. Значит, на охоту придется надеть снегоступы, понял Мартин. Увязая в глубоком снегу, он неловкой походкой пересек двор и, обогнув хлев, зашел с тыльной стороны, где находился пристроенный курятник. Мартин любил кормить кур – ему очень нравилось смотреть, как они с кудахтаньем толпятся у выдолбленной колоды, куда сыплется свежее зерно, нравилось вынимать из гнезд теплые, твердые яйца.

Кроме того, куры давали ему и его семье так много, а взамен требовали так мало!

У каждой курицы было даже собственное имя. Их придумала Герти. В курятнике жили Королева Вильгельмина, Флоренс Великая, Княгиня Реддингтонская и еще восемь других (до прошлого месяца у них была целая дюжина, но потом одну унесла лисица). У каждой курицы была и своя история, которую тоже сочинила Герти, но подробности Мартину запомнить никак не удавалось. Несколько месяцев назад – в ноябре – девочка сделала каждой несушке колпачок из цветной бумаги и даже испекла специальный куриный пирог из кукурузной муки. «У курочек будет званый ужин!» – сообщила она родителям, и Мартин с Сарой смеялись до слез, глядя, как их дочь гоняется за Флоренс и Вильгельминой, пытаясь надеть на них головные уборы.

Обогнув угол хлева, Мартин резко остановился и невольно ахнул. На снегу возле курятника среди разбросанных перьев алело кровавое пятно.

Лисица вернулась.

Тяжело припадая на искалеченную ногу, Мартин шагнул вперед. Для него не составляло труда понять, что здесь произошло. Цепочка лисьих следов вела от леса к курятнику. Второй след, отмеченный крошечными красными капельками, уходил к лесу.

Наклонившись, Мартин снял рукавицу и коснулся алого пятна кончиками пальцев. Кровь была свежей, она даже не успела замерзнуть. Потом он обследовал стену и обнаружил в самом низу подгнившее бревно. Лисица разрыла снег, расширила дыру и пробралась внутрь.

– Проклятье!.. – прошипел Мартин сквозь стиснутые зубы и открыл дверь курятника. Внутри он обнаружил еще двух загрызенных кур. Никаких яиц, конечно, не было и в помине. Уцелевшие несушки, испуганно кудахча, сгрудились в дальнем углу.

Мартин заложил дыру в стене тяжелым обрубком бревна, тщательно запер дверь и поспешил в дом за ружьем.

Герти

12 января 1908 г.

– Скажи, когда снег становится водой, он помнит, как был снегом? – спрашиваю я.

– Не думаю, что у снега есть такое свойство, как память, – отвечает мне мама.

Снег шел всю ночь. Когда утром я выглянула в окно, все вокруг было укрыто им как пушистым толстым одеялом – белым и чистым одеялом, скрывшим следы, и дороги, и любые другие признаки существования людей. Казалось, весь мир только что родился заново и был свежим и юным.

В школу я, конечно, сегодня не пойду. Правда, я люблю мисс Делайлу, но куда больше мне нравится оставаться дома, с мамой.

Мы с мамой лежим в кровати под теплым одеялом, прижавшись друг к другу как две запятые в кавычках. Я уже знаю, что такое кавычки, запятые, точки и вопросительные знаки – всему этому меня научила мисс Делайла. Некоторые книги я читаю уже по-настоящему хорошо и почти все понимаю, но некоторые – такие, как Библия – ставят меня в тупик.

Библию мы читали в классе, а потом мисс Делайла рассказывала, что у каждого человека есть бессмертная душа.

«Душу дает человеку Бог», – сказала она.

Я спросила ее про зверей, но мисс Делайла ответила, что у животных души нет. Я, однако, думаю, что она ошибается. Я думаю – душа и память должны быть у всех: у тигров, у роз и даже у снега. И конечно, душа должна быть у старого Шепа, который целыми днями спит у огня. Глаза его закрыты, но лапы то и дело подергиваются, потому что во сне он по-прежнему молод. А как, скажите на милость, можно видеть сны, если у тебя нет ни души, ни памяти?..

Мы с мамой натянули на головы одеяло, поэтому нам тепло и уютно. Правда, под одеялом довольно темно – совсем как в глубокой пещере под землей или в медвежьей берлоге.

Темноты я не боюсь. Когда мы играем в прятки, мне нравится прятаться под одеялом или под маминой кроватью. Я еще не очень большая и могу втиснуться в самые узкие щели, поэтому маме приходится искать меня довольно долго. Мое самое любимое «прятальное место» – стенной шкаф в комнате мамы и папы. Я люблю чувствовать, как прикасается к моему лицу их одежда; тогда я представляю себе, будто иду сквозь дремучий лес, где ветви мягки, а листва пахнет домом – мылом, дымом очага и розовой водой, которой мама иногда ополаскивает руки. В дальней стенке шкафа есть расшатавшаяся доска, которую можно сдвинуть в сторону. Если проползти в отверстие, окажешься в бельевом шкафу в коридоре – под полками, на которых сложены чистые простыни, полотенца и скатерти. Иногда я совершаю обратное путешествие – забираюсь в бельевой шкаф и вылезаю в родительской спальне. Чаще всего я проделываю это по ночам – мне нравится смотреть на маму и папу, когда они спят. В такие минуты я чувствую себя совершенно по-особенному, как будто я дух или призрак, а не обычная, живая девочка. Кроме того, это очень приятно –не спать, когда все вокруг спят, и только мы с луной тихонько глядим на маму и папу и улыбаемся.

Мама находит в темноте мою ладонь и рисует на ней кончиком указательного пальца невидимые буквы.

«В-с-т-а-е-м?» – читаю я.

– Нет, мамочка, еще немножко! – прошу я и сжимаю ее пальцы. Мама вздыхает и крепче прижимает меня к себе. Ее много раз стиранная ночная рубашка сшита из мягкой фланели, и я, не удержавшись, глажу ее податливые складки.

– Что тебе снилась, моя сладенькая? – спрашивает мама. Голос у нее тоже мягкий и шелковистый, как тонкое льняное полотно.

Я улыбаюсь, потом в свою очередь беру ее за руку и пишу на ладони:

«Голубая собака».

– Вот здорово! И ты снова каталась у нее на спине?

Я несколько раз киваю, стукаясь затылком о твердый подбородок мамы.

– А куда она возила тебя на этот раз? – Мама целует меня сзади в шею, и ее дыхание щекочет короткие волоски на моей коже. Однажды я сказала мисс Делайле, что мы все, наверное, отчасти животные, потому что на коже каждого человека есть что-то вроде меха. В ответ учительница засмеялась и сказала, что это все глупости.

Иногда, когда мисс Делайла смеется над какими-то моими словами, я кажусь самой себе совсем крошечной и глупой, как младенец, который только-только учится говорить.

– Она возила меня посмотреть на леди со спутанными волосами, которая живет в дупле старого толстого дерева, – отвечаю я. – Только на самом деле она не живет, потому что уже давно умерла. Она – одна из Людей зимы.

Я чувствую, как мама настораживается.

– Из Людей зимы?

– Я их так называю, – объясняю я, поворачиваясь к маме лицом. – Это люди, которые застряли между нашим и другим миром и могут только ждать… Они живут в таком месте, где все такое холодное, бледное, как зимой, где ничего нет, и ничего не происходит, и все, что им остается – это ждать весны.

Мама сбрасывает одеяло и как-то странно на меня смотрит. Кажется, она обеспокоена или даже встревожена.

– Все в порядке, мама! – спешу я ее успокоить. – Леди, к которой я ездила, она… В общем, она не из тех – не изплохих…

– А что, бывают и плохие? – спрашивает мама серьезно.

– Они не плохие, а просто… очень сердитые. Им не нравится, что они застряли, вот они и злятся. Многим хотелось бы вернуться, но они не знают как. И чем больше они стараются найти обратную дорогу, тем сильнее сердятся. Ну а некоторым просто одиноко, и единственное, чего они хотят, это с кем-нибудь поговорить.

Мама окончательно отбрасывает одеяло в сторону. В комнате очень холодно, и мое тело мгновенно покрывается пупырышками, словно его колют сотни ледяных игл.

– Пора вставать! – говорит мама чуть громче, чем следовало бы. – Сделаем домашние дела, позавтракаем, а потом попробуем что-нибудь испечь. Как ты на это смотришь?

Она встает и принимается застилать постель, тщательно разглаживая простыню. В эти минуты она очень похожа на большую хлопотливую птицу.

– Что испечь? Может, печенье с патокой? – с надеждой спрашиваю я. Это печенье я люблю больше всего на свете. И Шеп тоже, потому что теперь, когда он состарился, ему дают вылизать миску. Папа говорит, что мы его окончательно избаловали, но мама считает, что Шеп это заслужил.

– Да, печенье с патокой, – кивает мама. – А теперь беги к папе и узнай, не нужно ли ему помочь задать корм лошадям и корове. И принеси яйца, ладно? Они нам понадобятся для печенья. Хоть сколько-то там должно быть… – Она задумчиво смотрит на меня. – И еще, Герти… – Мама берет меня за подбородок и поворачивает к себе так, чтобы я смотрела ей прямо в глаза. Глаза у нее светло-карие и блестят, как рыбы в ручье. – Не рассказывай папе про свой сон, ладно? И о Людях зимы тоже не говори. Он… он тебя просто не поймет.

Я с энтузиазмом киваю и спрыгиваю с кровати на пол. Сегодня я – зверь из джунглей. Лев или, может быть, тигр – хищник с большими клыками и острыми когтями, который живет далеко за морем – в тропическом лесу, где всегда жарко и темно. Мисс Делайла показывала нам книжку, в которой были картинки всех животных, каких благочестивый Ной взял с собой в Ковчег: лошадей и быков, слонов и жирафов. Больше всего мне понравились большие кошки. Я знаю, что они умеют ходить очень тихо и беззвучно крадутся в ночи – совсем как я.

– Р-р-р!.. – рычу я, покидая спальню. – Берегись, папа! Самый большой тигр в джунглях уже близко. Если ты не поостережешься, он проглотит тебя целиком, вместе с костями и ботинками.

Мартин

12 января 1908 г.

Мартин знал Сару с рождения. Ее родные жили на ферме у подножия высокого холма в трех милях от городка. Местные жители называли холм Чертовы Пальцы, потому что на самой его вершине торчали пять высоких голых скал, похожих на воздетую к небесам гигантскую руку. «Про́клятая земля! – говорили об этом месте старожилы. – Место, где обитают призраки». Земля на ферме и в самом деле была не слишком плодородной – сплошная глина и камни, и все же Харрисонам удавалось выращивать на своем участке сколько-то картофеля и репы, которую они обменивали в городе на муку и сахар и таким образом сводили концы с концами. Впрочем, то, что каждый грош достается им нелегко, видно было сразу. Все Харрисоны были болезненно худыми, если не сказать – тощими, с темными волосами и глазами, и только Сара была другой. На солнце ее волосы отливали золотом, а в светло-карих глазах плясали яркие искорки. Мартину она казалась пришелицей из другого мира – не то сиреной, не то русалкой, не то еще каким-то сказочным существом, о каких он только читал в книгах, но не думал, что они могут существовать на самом деле.

Мать Сары умерла через считаные часы после рождения дочери, и старый Джозеф Харрисон растил Сару и двух старших детей один. Правда, в городе ходили слухи, будто одно время у него была какая-то женщина, которая жила с ним как жена. Говорили, что она – настоящая индианка, что она ни с кем не разговаривает и одевается чуть ли не в звериные шкуры. Кто-то утверждал, что она и сама наполовину животное и умеет превращаться в медведя или оленя. От своего отца Мартин, впрочем, знал, что таинственная женщина жила в лесу – в маленькой хижине сразу за Чертовыми Пальцами – и что жители городка обращались к ней, если кто-нибудь в семье серьезно заболевал. «Если врачи не помогали, люди шли к ней», – говорил его отец.

Куда потом исчезла эта женщина, Мартин не знал. Она то ли утонула, то ли погибла на охоте, то ли с ней случилось что-то еще. Единственное, что было известно ему более или менее достоверно, так это то, что несчастный случай с таинственной индеанкой произошел вскоре после того, как повесился старший брат Сары. Как-то раз, когда они были уже женаты, Мартин спросил Сару, что произошло с той женщиной, но в ответ она только покачала головой.

«Ты, наверное, что-то перепутал, – сказала она. – Или просто наслушался, что́ болтали о нас в городе. Местные жители обожают сплетни, и тебе это известно не хуже, чем мне. Нет, – повторила Сара, – нас было только четверо: папа, Констанс, Джейкоб и я. Никакой женщины не было».

Как-то, классе в шестом, Мартин с приятелями играли на школьном дворе в «шарики». В игре принимал участие и его старший брат Лусиус. В тот день Мартину повезло: ему удалось выиграть у брата его любимый шар – оранжевый с желтыми полосками шар из настоящего агата, который Лусиус называл Юпитером. Крепко сжимая в кулаке свой приз, Мартин думал о планетах и их орбитах, когда к ним подошла Сара Харрисон. День был солнечный, и в ее глазах сверкали яркие искорки, которые были почти такого же цвета, что и полоски на только что выигранном им шаре. Мартину, который никогда прежде не обращал на Сару внимания, она вдруг показалась невероятно красивой, и он, на секунду растерявшись, сделал первое, что пришло ему в голову – протянул ей Юпитер.

«Нет!» – выкрикнул Лусиус, но было уже поздно. Сара взяла шар и улыбнулась.

«Я выйду замуж только за тебя, Мартин Ши, – сказала она. – И ни за кого другого. Вот увидишь».

Остальные ребята – Лусиус в том числе – так и покатились со смеху.

«Ты просто спятила, Сара Харрисон!» – выкрикнул кто-то, но она не спятила. Свои слова она произнесла с такой убежденностью, что Мартин ни на секунду не усомнился: все будет именно так, как она сказала. И хотя он смеялся вместе со всеми (ему и в самом деле показалось смешным, что такая красивая девочка, как Сара, вдруг выбрала его), в глубине души Мартин знал, что это не шутка.

В школе Мартина считали странным. Высокий, нескладный, с руками и ногами, торчащими из слишком коротких рукавов и штанин, он обожал чтение и даже на переменах не бегал со всеми, а сидел в уголке, уткнувшись то в «Швейцарского Робинзона»,[2] то в «Остров сокровищ» или «Двадцать тысяч лье под водой». Мартин мечтал о приключениях и твердо верил, что в его груди бьется отважное сердце героя. Увы, в Уэст-Холле не было пиратов, с которыми нужно было сражаться, да и перспектива потерпеть кораблекрушение и быть выброшенным на необитаемый остров выглядела достаточно туманно. Вместо этого Мартину приходилось работать на семейной ферме – косить сено, доить коров, швырять вилами навоз. От этой монотонной, ежедневной рутины можно было сойти с ума, но Мартин продолжал считать, что появился на свет вовсе не для того, чтобы стать простым фермером, и что когда-нибудь он все же отправится навстречу настоящим, головокружительным приключениям. Нужно просто подождать, думал он и… продолжал грезить наяву и хватать плохие оценки в школе. Мартин не успевал почти по всем предметам, тогда как его брат Лусиус считался гордостью школы. Он был не просто старше, но и сильнее, ловчее, храбрее, целеустремленнее и… привлекательнее чисто внешне. Во всяком случае, именно за него мечтали когда-нибудь выйти замуж все девчонки, и только Сара Харрисон почему-то обратила свое внимание на него, на Мартина… Непонятно было только, что она в нем нашла.

Тогда Мартину было невдомек, что одним из талантов Сары было умение видеть будущее. Не постоянно, нет, но иногда с ней случалось что-то вроде коротких прозрений, и тогда она, словно заглянув в какой-то волшебный телескоп, твердо и без тени сомнения предсказывала события, которые сумела в нем разглядеть.

«Ты никогда не уедешь из Уэст-Холла, Мартин», – сказала она на пикнике в честь праздника Четвертого июля, когда ему было двенадцать. В этот день почти весь город собрался на засеянной травой городской площади – перед только что построенной крытой эстрадой для оркестра. Кто-то танцевал, но большинство расстелили на траве одеяла и расставили корзины со снедью. Мартин и Сара тоже собирались перекусить, но сначала они поболтали с Лусиусом, который ради них ненадолго спустился с эстрады (в городском оркестре, состоявшем из полудюжины мужчин, он играл на трубе). Осенью ему предстояло отправиться в Берлингтон – Лусиус только что окончил школу и, благодаря отличным оценкам, получил полную стипендию в университете Вермонта.

«Откуда ты знаешь?» – спросил Мартин, поворачиваясь к Саре, которая опустилась на одеяло рядом с ним.

«А ты никогда не думал о том, что приключения, к которым ты так стремишься, могут ждать тебя здесь?» – ответила она вопросом на вопрос.

Это предположение показалось Мартину настолько нелепым, что он от души расхохотался. Сара тоже улыбнулась – несколько снисходительно, потом сунула руку в кармашек своей вязаной кофты и достала какой-то предмет. Это был тот самый желто-оранжевый шарик – Юпитер. Опустив шарик в карман его рубашки, Сара наклонилась вперед и поцеловала Мартина в щеку.

«С праздником тебя, Мартин Ши!»

Именно тогда Мартин решил, что Сара была права – что именно на такой девчонке он хотел бы когда-нибудь жениться и что она, возможно – тольковозможно! – и была тем самым захватывающим приключением, которое ждало его на жизненном пути.

«Знаешь, Мартин, – шепнула Сара в их первую брачную ночь, легко касаясь губами его уха и запустив пальцы ему в волосы, – когда-нибудь у нас будет девочка».

И, разумеется, это предсказание тоже сбылось.

Семь лет назад, потеряв трех младенцев еще в утробе и похоронив сына Чарли, который прожил всего два месяца, Сара произвела на свет Герти. Девочка родилась совсем крошечной, и Лусиус сказал, что она, скорее всего, не жилец.

К этому времени брат Мартина уже закончил учебу в университете и вернулся из Берлингтона дипломированным врачом. Поначалу он работал вместе со старым доктором Стюартом, но тот вскоре ушел на покой, и Лусиус остался единственным врачом в городе.

«Мне очень жаль, брат», – добавил он, закрывая свой медицинский саквояж, а потом положил руку на плечо Мартину.

Но Лусиус ошибся: умирать Герти не собиралась. Напротив, она с жадностью сосала материнскую грудь и набиралась сил буквально с каждым днем. Герти стала их «чудесным ребенком», и Сара буквально лучилась счастьем. По ночам девочка спала у нее на груди, а Сара смотрела на мужа взглядом, который яснее ясного говорил: «Вот теперь в мире действительно все в порядке!» Мартин испытывал те же чувства. Пожалуй, ни одно приключение, о которых он когда-то мечтал, не могло бы иметь более счастливого исхода.

Материнскую грудь Герти давно уже не сосала, однако ее привязанность к матери с годами только крепла. Они никогда не разлучались больше чем на несколько минут, всюду ходили вместе и все время переписывались своим секретным способом, выводя пальцем какие-то слова друг у друга на ладонях. Мартин, впрочем, был абсолютно уверен: слова были им не особенно нужны, потому что мать и дочь давно научились читать мысли друг друга. Бывало, сидя с ними за обеденным столом, он наблюдал, как они беседуют с помощью улыбок, смеха и легких кивков, и чувствовал, как внутри него разгорается что-то похожее на ревность. Тщетно он пытался разделить с женой и дочерью их секреты и маленькие шутки – смеялся Мартин всегда невпопад, и Герти смотрела на него снисходительно, словно это она была взрослой, а он – маленьким и глупым ребенком. Со временем Мартин смирился, поняв, что между Сарой и Герти существует особого рода связь, которая ему попросту недоступна, и что он никогда не сможет стать полноправным членом их союза. Его, впрочем, это почти не расстроило, поскольку он уже давно считал себя самым счастливым мужем и отцом на свете. Иметь в доме двухтаких женщин было все равно что жить вместе с феями и русалками – сказочно прекрасными, но непостижимыми существами.

Иногда, однако, Мартин задумывался о том, что из-за череды выкидышей и смерти новорожденного сына Сара чрезмерно балует и опекает Герти. Это было понятно и естественно, и все же ему не слишком нравилось, когда жена не пускала дочь в школу только из-за того, что ей казалось, будто у Герти начинается насморк или поднимается температура. Порой же Мартин и вовсе начинал думать, что в глубине души Сара обвиняет его в смерти тех своих детей, которые так и не появились на свет. Каждый выкидыш действительно давался ей тяжело: Сара неделями не вставала с постели, постоянно плакала и почти ничего не ела, но Мартин всегда старался быть с ней рядом, чтобы жена видела: он разделяет ее горе.

Потом появился Чарльз. Он родился здоровым и крепким мальчиком с густыми темными кудряшками на голове и сморщенным личиком маленького, мудрого старичка. Ничто не предвещало беды, но однажды утром они нашли его в колыбельке бездыханным и уже остывшим.

Все дальнейшее Мартин до сих пор вспоминал как кошмар. Крепко прижав к себе тело сына, Сара не выпускала его из рук буквально ни на минуту. Прошел день, прошла ночь, снова наступило утро, но она по-прежнему баюкала на руках мертвое дитя. Когда же Мартин попытался забрать тело, Сара ответила, что Чарльз вовсе не умер.

«Я слышу, как он дышит, – сказала она убежденно. – Слышу, как бьется его маленькое сердечко».

И Мартин в страхе попятился от жены.

«Сара, пожалуйста…» – только и сказал он.

«Не подходи! – прорычала она. – Убирайся! Оставь нас в покое!» – С этими словами Сара еще крепче прижала мертвого ребенка к груди, а в ее глазах сверкнуло пламя безумия.

В конце концов Лусиусу пришлось дать ей сильное снотворное. И только когда Сара заснула, Мартин сумел вырвать мертвого сына из ее судорожно сжатых рук.

Именно после этого Мартину стало казаться, что и в череде выкидышей, и в смерти его первенца виновата земля, на которой они жили – сто двадцать акров, доставшихся Саре по наследству (если не считать ее старшей сестры Констанс, которая давно вышла замуж и уехала в Грэнитвиль, Сара была единственной прямой наследницей своего отца). Да, думал он, во всем виновата эта бесплодная, каменистая глина, на которой неохотно росли даже сорняки, а вода немногочисленных сбегавших с холма ручьев была солоноватой на вкус и припахивала серой даже весной, в пору таяния снега. Выжить здесь было нелегко – для этого требовалось немало сил, поэтому и смерть маленького Чарли, и три предыдущих выкидыша со временем перестали казаться ему чем-то из ряда вон выходящим и необъяснимым.

Сейчас, сжимая в руках ружье, Мартин двигался по следу лисицы на восток. Его путь лежал через заснеженное поле, по которому он ни за что бы не прошел, если бы не снегоступы, сплетенные им из ивовых прутьев и обшитые понизу оленьим камусом. Дыхание клубами вырывалось у него изо рта. Четкая лисья стежка поднималась на склон и вела через заброшенный сад, который много лет назад посадил еще дед Сары. За деревьями никто не ухаживал, и они дичали и болели. Немногочисленные груши и яблоки, которые они давали далеко не каждый сезон, были твердыми, червивыми, изуродованными гнилью и паршой.

Сара и Герти, наверное, уже встали, думал Мартин, машинально переставляя обутые в снегоступы ноги. Встали и гадают, куда он подевался… Кофе, наверное, уже готов, а в духовке поспевают пресные лепешки. На мгновение ему захотелось вернуться, но он знал, что должен довести дело до конца и убить лису, которая в противном случае так и будет наведываться в курятник, пока не передушит последних птиц. Кроме того, Мартину хотелось показать жене и дочери, что он в состоянии их защитить, как и подобает настоящему мужчине. Лиса угрожает их благополучию? Что ж, он убьет лису, снимет с нее шкуру и подарит Саре. То-то она удивится!.. Быть может, она даже сумеет сшить из нее теплую шапку для Герти – Сара на редкость ловко управлялась с иголкой и ниткой, и эта работа была ей вполне по плечу.

В саду Мартин ненадолго остановился, прислонившись плечом к старой скрюченной яблоне. Прежде чем двигаться дальше, ему нужно был перевести дыхание. Снег, который еще недавно падал ленивыми, редкими хлопьями, пошел сильнее; он кружился и танцевал в воздухе, мешая как следует рассмотреть окружающее, и на мгновение Мартину показалось, что он заблудился. Куда идти дальше? В какой стороне его дом?

Позади него послышался шорох, словно сквозь сугробы быстро пробиралось что-то большое. Мартин стремительно обернулся, но там никого не было, и он, до боли прикусив губу, прикоснулся к теплому кольцу в кармане.

В десяти ярдах перед ним сдвинулась с места скрюченная старая яблоня. Присмотревшись, Мартин различил сгорбленную старуху, одетую в одежды из звериных шкур. Ее седые волосы были спутаны и напоминали змеиное гнездо.

– Эй! – крикнул Мартин.

Старуха обернулась и посмотрела на него. Внезапно она улыбнулась, обнажив мелкие острые зубы в коричневых пятнах. Мартин моргнул – и старуха пропала. Перед ним снова была старая яблоня, согнувшаяся под тяжестью налипшего снега. Из-за ее ствола неожиданно выскочила лисица, все еще державшая в зубах недоеденную куриную тушку. На мгновение она замерла, глядя на Мартина своими золотыми глазами, и он, затаив дыхание, вскинул к плечу ружье и прицелился. Лисица продолжала смотреть на него огненными глазами, и на мгновение ему показалось, что вместо обыкновенного зверя он видит перед собой Сару.

«Я выйду замуж только за тебя, Мартин Ши!»

«Когда-нибудь у нас будет девочка».

Мартин снова сморгнул, пытаясь отогнать наваждение. В конце концов, перед ним была не хитрая кумушка-лиса из детских сказок, а мелкий лесной хищник, который повадился таскать его кур. Это все воображение виновато – воображение, да еще книги, которые он так любил в детстве.

И действительно, когда Мартин открыл глаза, перед ним снова была обычная лиса. Выронив курицу, она метнулась в сторону за мгновение до того, как Мартин спустил курок.

– Проклятье! – выругался он, поняв, что промазал.

Но нет – бросившись в погоню, Мартин увидел на снегу капли свежей крови. Похоже, он все-таки ранил воровку. Наклонившись, Мартин коснулся следов на снегу, и его пальцы окрасились красным. Зачем-то он поднес их к губам и лизнул. Кровь имела резкий, солоновато-медный вкус, и его рот наполнился слюной.

Держа ружье наготове, Мартин двинулся по следу, который вел через сад к Чертовым Пальцам, переваливал через каменистый гребень холма и снова спускался в лес. Капли крови попадались теперь реже, и преследовать раненую лисицу стало труднее, к тому же в лесу его со всех сторон обступили буки и клены. Сбросившие листву и одевшиеся в снежные шубы деревья казались незнакомыми, и Мартин снова подумал, что он заблудился. В течение почти целого часа он продирался сквозь чащу, путаясь в засыпанных снегом кустах. Прошлогодние стебли лесной малины и ежевики цеплялись за одежду, царапали руки и, казалось, так и норовили хлестнуть по лицу, но Мартин упрямо шел по следу, старясь не думать о том, что с каждым шагом он уходит от дома все дальше. А снег посыпал еще сильнее, и Мартин несколько раз спросил себя, не отказаться ли ему от погони, пока не началась настоящая метель.

В конце концов Мартин все же решил, что повернуть назад именно сейчас, когда он потратил на преследование столько времени, было бы просто глупо. Стараясь не замечать усилившуюся боль в ноге, Мартин ускорил шаг.

О том, что случилось с его ногой, он старался думать как можно реже, но подробности несчастного случая сами собой всплывали в памяти именно в самые тяжелые минуты, когда Мартину казалось, что весь мир обернулся против него.

Это произошло в конце августа, примерно через год после того, как они с Сарой поженились. В тот злополучный день Мартин с утра отправился в лес, чтобы нарубить дров. Ему повезло – он почти сразу набрел на обширную прогалину, где лежало несколько поваленных ветром деревьев, успевших как следует высохнуть. Ему оставалось только заготовить поленья подходящего размера и погрузить их в фургон.

Он проработал все утро, потом сел на лошадь верхом и съездил домой пообедать, а затем снова вернулся на поляну. Мартин был очень доволен тем, как много он успел сделать – и рассчитывал сделать еще больше. Сару Мартин предупредил, чтобы она держала ужин на огне, поскольку он вернется сразу же, как только наполнит фургон доверху или когда стемнеет.

Услышав эти слова, Сара нахмурилась. Она не любила, когда муж задерживался в лесу после наступления темноты.

«Постарайся не слишком задерживаться, ладно?» – попросила она.

Но работа шла так хорошо, что Мартин увлекся и сам не заметил, как пали сумерки, как настал и закончился вечер. Он пилил и пилил, и хотя натруженные плечи и руки давно ныли, это была приятная боль. Наконец настал момент, когда в фургон нельзя было больше впихнуть и самое маленькое поленце. Только тогда Мартин отложил пилу, снова впряг лошадь в фургон и начал медленно спускаться по извилистой, каменистой тропе. К этому времени стало уже совсем темно, и он вел лошадь под уздцы, направляя фургон в обход канав, корней и валявшихся прямо на тропе камней. Они уже миновали Чертовы Пальцы, когда лошадь внезапно встала как вкопанная.

«Ну, давай, пошла!» – прикрикнул на нее Мартин и, потянув поводья, слегка подстегнул лошадь подобранной по пути хворостиной, но она только фыркнула и продолжала упираться. Беспокойно прядая ушами, лошадь уставилась в темноту впереди, словно почуяв на тропе зверя, и рука Мартина потянулась к рукоятке заткнутого за пояс топора.

«Но-о!» – Он сильнее потянул повод, но лошадь мотнула головой, захрапела и попятилась – и в тот же миг где-то впереди громко хрустнул во мраке сухой сучок.

«Ну-ну, не бойся! – проговорил Мартин и попытался успокоить испуганную лошадь, ласково похлопывая ее по шее. – Постой-ка здесь, а я пойду посмотрю, что там такое». И, выпустив поводья, он достал топор и шагнул вперед.

Он так и не узнал, что так напугало лошадь в ту ночь – зверь или, может быть, человек. Впоследствии, когда Лусиус расспрашивал его о подробностях, Мартин ответил, что ничего не видел. Быть может, предположил он, лошадь напугал резкий звук или запах какого-то хищного зверя.

«Вообще-то мне не очень верится, что твоя старая кобыла могла напугаться звука сломавшейся ветки, – покачал головой Лусиус. – Она ведь у тебя спокойная, как… как я не знаю что. Должно быть, она и в самом деле почуяла медведя или рысь. В противном случае она бы не испугалась неизвестно чего».

Мартин только кивнул. Он так и не признался ни брату, ни даже Саре, что́ он разглядел в темноте. Белесоватое пятно, похожее по цвету на брюшко совы, только намного больше. И оно двигалось. На его глазах оно сорвалось с нижних ветвей дерева и спикировало на тропу, издавая на лету чуть слышное шипение. Это пятно… оно чем-то напоминало очертания человеческой фигуры, вот только ни один человек не мог двигаться так быстро и проворно. И от него пахло – пахло чем-то вроде сгоревшего на сковородке сала или горелых тряпок.

Для лошади это было уже слишком. Тоненько, тревожно заржав, она сорвалась с места и ринулась вперед, увлекая за собой тяжелый фургон. Мартин услышал за спиной топот копыт и грохот колес, но страх, который он испытал при виде серого пятна, буквально парализовал его, поэтому отскочить с дороги он не успел. В последний момент Мартин все же рванулся в сторону, но опоздал. Прямо над ним сверкнули вылезшие из орбит глаза лошади, потом она толкнула его плечом, и он полетел на землю. Удар копытом пришелся в бедро, и Мартин услышал, как с хрустом сломалась кость. Еще через миг он с силой ударился виском о камень, но сознания не потерял и успел почувствовать, как колесо фургона наехало на его и без того пострадавшую ногу, раздробив лодыжку и ступню. Он буквально ощущал, как со скрежетом трутся друг о друга осколки костей. Боль была невероятной, но она существовала как бы отдельно, словно все это происходило не с ним. Потом в лесу снова хрустнул сучок, Мартин обернулся на звук и успел увидеть, как белесая фигура быстро отступает в лес и тает между деревьями.

Только после этого мир перед его глазами окончательно померк.

На половине спуска с холма фургон налетел на большой камень и развалился, а взмыленная лошадь приволокла к стойлам то, что от него осталось: дышло и переднюю ось. Даже окованные железом колеса – и те разлетелись вдребезги, усыпав склон обломками ободьев и спиц.

Как только Сара увидела, что осталось от фургона, она схватила фонарь и отправилась на поиски.

«Я была уверена, что найду только твое изуродованное тело, – призналась она ему много позднее. – Я… я едва заставила себя подняться по тропе – настолько мне не хотелось видеть то, что могла сделать с тобой взбесившаяся лошадь».

Но она нашла его живым, хотя и без сознания. Подобрав валявшийся рядом топор, Сара сумела смастерить из двух молодых деревьев и мужниной куртки что-то вроде волокуши. Взвалив на нее неподвижное тело, она потащила его вниз.

Лечение заняло несколько недель. Лусиус, как мог, вправил раздробленные кости и наложил лубки. Сара, стараясь ускорить выздоровление, прикладывала к больной ноге припарки и компрессы из целебных трав, но дело шло медленно. И все это время Мартин снова и снова спрашивал жену, как она, такая хрупкая и слабая, сумела в одиночку дотащить его с холма домой.

«Наверное, это Бог мне помог, – отвечала она. – Иначе я, конечно, не смогла бы этого сделать».

Сейчас Мартин продолжал быстро ковылять по следу лисицы. Где он находится и сколько времени прошло с тех пор, как он отправился в погоню, Мартин сказать не мог. По привычке он поднял голову, чтобы взглянуть на солнце, но небо было затянуто такими плотными облаками, что определить положение светила на небосводе было невозможно даже приблизительно. Похоже, он и в самом деле ухитрился заплутать, хотя леса вокруг фермы, где Мартин на протяжении многих лет охотился, рубил дрова или добывал сладкий кленовый сок, были ему хорошо знакомы. Увы, сейчас он не видел ни одного ориентира, который помог бы ему определить свое местоположение. Сбросившие листву деревья казались незнакомыми, а их скрюченные, узловатые стволы наводили на мысли о неведомых лесных тварях. В довершение всего снег повалил гуще, засыпав или изменив до неузнаваемости даже самые приметные камни. Лисьи следы на снегу были единственной реальностью – единственным, в чем он мог быть уверен, поэтому, когда они повернули назад к гребню холма, Мартин вздохнул с облегчением, хотя подниматься в гору было еще труднее, чем спускаться. Он устал, проголодался и продрог, нога болела, а во рту пересохло. Несколько раз Мартин наклонялся, чтобы зачерпнуть пригоршню снега и отправить ее в рот, но талая вода почти не утоляла жажду.

Вскоре он пересек свои собственные, уже наполовину занесенные снегом следы, и стал карабкаться на самую вершину холма. Эта часть подъема была особенно крутой; несколько раз он оскальзывался и не падал только потому, что успевал вовремя схватиться за торчащие из-под снега стволы молодых буков. Пот струился по его спине рекой, однако Мартин продолжал подъем. Еще одно усилие – и вот он уже вступил на верхушку холма, где высились Чертовы Пальцы – пять черных гранитных обелисков, одетых в перчатку из свежего снега. Снег покрывал ровным слоем и все пространство между ними, и только у подножия центральной скалы он был слегка сдвинут в сторону. Присмотревшись, Мартин разглядел под камнем что-то вроде лаза, которого раньше здесь не было, хотя, возможно, он его просто не замечал.

Лаз вел в небольшую пещеру.

Стараясь ступать как можно осторожнее, Мартин подкрался ближе. Вход в пещеру был очень узким – таким, что взрослый человек едва мог в него протиснуться, зато сама пещера оказалась достаточно просторной, хотя не слишком глубокой. Скорее это было просто небольшое уютное углубление под скалой.

Лисица прижалась к дальней стене пещеры. Она тяжело дышала, но не двигалась с места: вероятно, ей казалось, что в полутьме враг не сможет ее разглядеть, но Мартин увидел ее почти сразу. Выпущенный им в яблоневом саду заряд дроби попал лисице в бок, вырвав изрядный кусок меха. Теперь там виднелась кровавая рана величиной с пол-ладони; кровью пахло и в пещере, и Мартин с удовольствием втянул носом этот густой, медный запах.

Лисица искоса наблюдала за ним и, дрожа всем телом, ожидала, что он предпримет.

Мартин поднял ружье и, направив его на зверя, тщательно прицелился. Он метил в голову, не желая еще больше испортить шкурку.

Грянул выстрел – и лисица замертво упала на каменный пол.

Прислонив ружье к скале, Мартин опустился на четвереньки и стал протискиваться в пещеру, чтобы забрать добычу.

* * *

– Где Герти?! Ты ее не видел? – выкрикнула Сара, когда Мартин вышел из хлева. Он только что снял с лисицы шкуру и прибил гвоздями к стене, чтобы она просохла. Мартин очень старался сделать все как следует и все же подрезал мездру в нескольких местах – слава богу, обошлось без сквозных дырок! Сара справилась бы с этой работой гораздо быстрее и аккуратнее, но он по-прежнему хотел сделать ей сюрприз.

После полутьмы хлева свежевыпавший снег едва не ослепил его, поэтому, прежде чем ответить на вопрос, Мартин несколько раз моргнул.

– Ее здесь нет, – сказал он наконец и вздохнул. Мартин устал, продрог до костей, и теперь ему не терпелось оказаться за столом в теплой кухне. Да, он прикончил лисицу, но вместо ожидаемой гордости и удовлетворения им неожиданно овладело какое-то странное беспокойство. Возможно, дело было в том, что финал его утренней охоты слишком напоминал обыкновенное убийство – убийство напуганного, загнанного в угол зверя. Запертая в пещере лиса ничего не могла сделать, и это казалось ему… нечестным.

Только потом Мартин обратил внимание на выражение лица Сары. Она была бледна и напугана, в глазах плескалась подступающая паника. Несмотря на холод, она даже не надела куртку и сейчас крупно дрожала в тонкой кофте, наброшенной поверх домашнего платья. Крупные хлопья снега ложились ей на плечи и застревали в волосах, но Сара этого не замечала.

– Где ты был? – Она окинула взглядом его ссутулившуюся фигуру, промокшие башмаки и свежие пятна крови на коленях и по́лах куртки. – Где ты был, Мартин?!

– Лиса вернулась, – пояснил он. – Она задушила трех наших несушек. К счастью, мне удалось выследить ее и убить… – Произнося эти слова, Мартин с гордостью выпрямился. Посмотри, словно хотел он сказать, я еще на что-то способен, не так ли?.. Я защитил то, что принадлежит нам, нашей семье. Разве я не молодец, а?..

– Я принес лисицу домой и освежевал, – добавил он. – Из шкуры получится отличная теплая шапка для нашей Герти.

Сара вскинула руку и с неожиданной силой вцепилась в рукав его куртки.

– Значит, Герти не с тобой?

– Разумеется нет, – покачал головой Мартин. – Когда я уходил, вы обе были еще в постели, – нетерпеливо добавил он. Ему хотелось поскорее переодеться в сухое, позавтракать и выпить чашку горячего кофе, поэтому стремление жены постоянно держать Герти в поле зрения раздражало его больше обычного.

– Я думал, что она с тобой, – добавил он.

– Герти убежала, когда увидела в окно, что ты вышел во двор. Она хотела помочь тебе собрать яйца и… – Сара неожиданно всхлипнула. – Накинула пальто – и была такова. Ты ее правда не видел?

Мартин покачал головой:

– Нет.

– Но ведь это было несколько часов назад!.. – Сара бросила испуганный взгляд в сторону заснеженного поля, но там никого не было. Снег и поднявшийся сильный ветер давно уничтожили все утренние следы.

Мартин тоже посмотрел в сторону поля, потом обвел взглядом пустой двор. Только сейчас он встревожился.

Даже более искусный следопыт, чем он, не мог бы сказать, куда направилась девочка.

Мартин

12 января 1908 г.

Они обыскивали поля и лес на протяжении еще нескольких часов. Ближе к вечеру снегопад прекратился, но холод с каждым часом усиливался. Снег был сухим, сыпучим, и ветер намета́л сугроб за сугробом, отчего и двор, и поля стали похожи на волнующееся море, в одно мгновение схваченное жестоким морозом в лед.

# Сноски

1

Исайя, 46:4.(Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Книга Йоханна Дэвида Висса.